Kitobni o'qish: «Аспид на мою голову: Я (не) буду твоей Истинной 1»

ГЛАВА 1

ВАСИЛИСА

– Ну, хотя бы не взорвалось, – пробормотала я, с философским смирением глядя на ошалевший хоровод, который устроили мои собственные носки посреди комнаты. – А это уже, знаете ли, прогресс.

Дюжина разномастных, одиноких и, казалось, давно потерянных для общества чулочно-носочных изделий самозабвенно отплясывала разухабистую джигу под скрипучей кроватью. Мой старенький серый носок с протёртой пяткой, который я считала без вести пропавшим ещё с прошлой зимы, теперь лихо выделывал коленца с ярким полосатым гольфом, явно принадлежавшим кому-то более жизнерадостному. Говорят, у каждой порядочной ведьмы в шкафу припрятан скелет. Врут, как сивый кикимор. У меня в шкафу была целая братская могила неудачных магических экспериментов, а под кроватью в данный момент проходил кастинг в балетную труппу для потерянных вещей.

Воздух в моей крохотной, заваленной гербариями и книгами комнатушке в общежитии Лесной Академии был таким густым, что его можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо джема. Пахло так, будто единорог, объевшись радуги, опрометчиво запил её валериановым отваром, а после его слегка стошнило на клумбу с цветущим папоротником – приторно, пряно и с отчётливой, звенящей ноткой приближающегося вселенского провала. На столе, среди россыпи полузасохших мандрагоровых слёз и перьев грифона, обиженно булькал и пузырился чугунный котёл с варевом цвета детской неожиданности, причём явно после тарелки горохового супа. Зелье «Лёгкая симпатия», – гласил заголовок в потрёпанной тетрадке в кожаном переплёте, – должно было благоухать луговыми травами и вызывать у объекта мимолётное, но тёплое расположение духа. Моё же гениальное творение источало аромат концентрированного отчаяния и, как выяснилось опытным путём, обладало побочным эффектом, приводящим в неистовый, экстатический пляс любую непарную шерстяную вещь в радиусе пяти метров.

– Ну почему у всех ведьм любовь-морковь до гроба, а у меня – носки-плясуны до утра? – пробормотала я в пустоту, с невыразимой тоской наблюдая за танцевальным марафоном.

Впрочем, я лукавила. Я прекрасно знала, почему.

Ответ, к слову, маячил в раме распахнутого окна, безжалостно посыпая солью моё и без того израненное в клочья сердце. Там, на изумрудной, идеально подстриженной лужайке перед главным корпусом, залитый предзакатным солнцем, стоял он. Илья Мудрый. Мой друг детства, моя тихая, занозистая боль и самая заветная мечта, завёрнутая в атлетическое телосложение и увенчанная копной волос цвета выбеленного солнцем льна. И смеялся он, красиво запрокинув голову и демонстрируя ямочку на щеке, увы, не мне.

Рядом с ним, изящно изогнувшись, словно лоза ядовитого плюща, готовая в любой момент обвиться и задушить, ворковала Марья Искусница, моя заклятая соперница по всем фронтам – от оценок по травологии до места в сердце этого златовласого, непроходимого идиота. Она что-то прошептала ему на ухо, коснувшись его сильного предплечья кончиками своих идеальных, покрытых нежно-розовым лаком ногтей, и Илья, мой Илья, склонился к ней так близко, что их волосы смешались в золотисто-шоколадное облако, отвечая на её шёпот своей самой обаятельной, самой сокрушительной улыбкой. Той самой, от которой у меня внутри предательски распускались ромашки и начинали порхать бабочки-однодневки, обречённые сгореть в пламени моей неразделённой любви.

Память услужливо подбросила картинку десятилетней давности: тот же Илья, только на голову ниже и с ободранными коленками, протягивает мне, зареванной и перепачканной в грязи, единственную уцелевшую ромашку с оборванными лепестками. «Не реви, Васёк, – басит он, стараясь казаться взрослым. – Я тебе новую поляну выращу, ещё лучше!» Он не вырастил. Он нашёл себе новый, идеальный, ухоженный цветник в лице Марьи.

Вот именно в этот момент, глядя на них, я, поддавшись минутному порыву и вселенской несправедливости, вместо щепотки сушёной вербены, отвечающей за душевную гармонию, швырнула в кипящий котёл целую горсть плясовой травы, которую припасла для поднятия настроения своему комнатному лишайнику-предсказателю. Это был не просто промах. Это был акт отчаяния, маленький бунт против её идеальных локонов и его слепоты. Результат теперь исполнял зажигательный фольклорный танец у меня под ногами. Логично? Вполне. По-моему.

– Капец, – выдохнула я, запуская пятерню в свою рыжую гриву, которая жила по собственным, неведомым науке законам гравитации и логики. – Просто полный и безоговорочный капец. Завтра экзамен по избостроению, самый важный на курсе, а я тут хореографический кружок для чулочно-носочных изделий организовала.

С досады я пнула несчастный котёл, который жалобно звякнул и выпустил очередную порцию ароматического отчаяния. Нужно было срочно сбежать. Сбежать от запаха своего провала, от вида чужого счастья за окном, от самой себя. Я накинула мантию и отправилась в единственное место в Академии, где можно было спрятаться от собственного фиаско, – в библиотеку. Среди миллионов пыльных фолиантов, в тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц и скрипом половиц, моя личная катастрофа всегда казалась чуточку менее вселенской.

Академическая библиотека встретила меня сонной, гулкой тишиной и божественным запахом старой бумаги, пергамента и капельки магии. Я прошмыгнула между гигантскими стеллажами, уставленными трактатами о «Высших сферах бытия» и «Низших сущностях небытия», и забилась в самый дальний, самый пыльный угол, где обычно никто не сидел. Прямо под огромным, во всю стену, витражом, изображавшим какое-то пафосное сражение бородатых колдунов с многоголовой гидрой, которая, судя по её выражению, была не в восторге от происходящего.

Именно здесь, на широком подоконнике, заваленном стопками зачётных книжек прошлых поколений, любил дремать декан нашего факультета Народоведения и Сказочных практик. Кот Баюн. Огромный, вальяжный, с шерстью цвета топлёного молока и умными, чуть насмешливыми янтарными глазами. На его широком кошачьем носу покоилось изящное пенсне в золотой оправе, а на шее, под подбородком, красовалась безупречная бархатная бабочка тёмно-вишнёвого цвета.

Он лениво приоткрыл один глаз, когда я с тяжёлым вздохом плюхнулась на пол рядом с подоконником, обняв колени и спрятав в них лицо.

– О, какое трагическое явление юной девы народу, – пророкотал его бархатный баритон, от которого, по слухам, даже самые злобные мандрагоры засыпали с безмятежной улыбкой на своих узловатых корневищах. – Душевные терзания, юная ведьма? Или вы снова пытались улучшить рецепт, руководствуясь принципом «а что, если?..» Судя по весьма специфическому амбре, исходящему от вашей мантии, вы пытались скрестить купидона с ирландским лепреконом. Весьма амбициозно, хоть и обречено на провал.

– Хуже, Ясновельможный декан, – пробубнила я, не поднимая головы. – Я пыталась сварить «Лёгкую симпатию». А получился… музыкальный руководитель для потерянных носков.

Кот издал глубокий, вибрирующий звук, похожий на сдавленный смешок, который тут же умело замаскировал под солидное покашливание, поправив лапой съехавшее пенсне.

– Классическая ошибка начинающего алхимика, дитя моё. Вы вкладываете в зелье не магию, а отчаяние. А оно, знаете ли, ингредиент крайне нестабильный. Взрывоопасный. Или, как в вашем случае, танцевально-ориентированный. Вы смотрите в окно, видите там нечто, что вам не по нраву, и выплёскиваете эту досаду в котёл. Зельеварение – это наука точная, а не сеанс психотерапии.

Он лениво потянулся, выгнув спину и выпустив длинные, острые когти, которые тут же спрятал обратно, и его янтарные глаза стали неожиданно серьёзными, пронзительными.

– Экзамен на носу, Василиса. Строительство избы – это не просто тест на знание заклинаний формовки и укрепления. Это отражение вашей души. Вашей сути. Какую избу вы явите миру, такова и вы сами. И если вы продолжите строить свою жизнь на фундаменте обид и разочарований, то и дом ваш будет таким же – жалким, скособоченным и готовым развалиться от первого же сквозняка.

– Боюсь, моя изба получится кособокой, кривоногой, с вечно протекающей крышей, и сбежит в лес при первой же грозе, ворча и проклиная свою создательницу, – безрадостно хмыкнула я, всё же подняв на него взгляд.

Кот Баюн посмотрел на меня долгим, глубоким взглядом, от которого по спине пробежали мурашки. Казалось, он видит не просто студентку-недотёпу, а всю мою рыжую, веснушчатую душу со всеми её трещинками, заплатками и неумело заштопанными дырами.

– Запомните, дитя моё, одну простую истину, – его голос снова стал бархатным и обволакивающим, как тёплый плед в дождливый вечер. – Кривой фундамент иногда держит крепче самого прямого и выверенного. Ибо в нём есть не только холодный расчёт, но и характер. Душа. Перестаньте пытаться быть «правильной». Это скучно, предсказуемо и, откровенно говоря, вам совершенно не идёт. А теперь ступайте. И постарайтесь, чтобы ваша комната перестала быть филиалом танцевальной студии. От вибраций у меня пенсне съезжает с переносицы, а это нервирует.

С этими словами он картинно закрыл глаза, снова превратившись в вальяжный, пушистый элемент библиотечного интерьера. А я осталась сидеть на холодном каменном полу, переваривая его слова. «Кривой фундамент…» «Перестаньте пытаться быть правильной…» Что он имел в виду? Что моя хаотичная, стихийная, неправильная магия – это не недостаток, а… особенность? Что моё неумение следовать правилам – это не баг, а фича?

Я медленно поднялась на ноги, чувствуя, как внутри, под слоем унижения и досады, зарождается не отчаяние, а злая, упрямая решимость. Ну да, я не Марья Искусница с её выверенными до миллиметра пассами и идеальными, как из учебника, заклинаниями. Моя магия – это буря в стакане, дикий танец стихий, который я едва могу контролировать. Так может, и не надо? Может, стоит просто отпустить поводья и посмотреть, что из этого выйдет? Может, нужно не пытаться уложить ураган в спичечный коробок, а дать ему волю?

Обратно в свою комнату я не шла – я летела на крыльях этого безумного, освобождающего озарения. Пляшущие носки были безжалостно, но с уважением к их таланту, пойманы и водворены в старый сундук, где их зажигательный топот стал глуше. Котёл с остатками экспериментального варева я, недолго думая, вылила в горшок к лишайнику-предсказателю – тот тут же окрасился во все цвета радуги, запульсировал психоделическими узорами и начал подёргиваться в такт какой-то неслышной космической музыке. Ладно, с ним разберусь позже. Возможно.

Сейчас – только экзамен.

Мой взгляд снова невольно метнулся к окну. Илья и Марья всё ещё были там. Теперь они сидели на скамейке под старой плакучей ивой, и он что-то увлечённо ей рассказывал, а она смотрела на него так, словно он был не просто студентом, а как минимум наследным принцем всея магического мира, который прямо сейчас предлагает ей руку, сердце и половину зачарованного королевства. В какой-то момент, словно почувствовав мой взгляд, Илья поднял голову. Наши глаза встретились на долю секунды. Это было похоже на удар тока. Короткий, обжигающий разряд, от которого перехватило дыхание. Марья, проследив за его взглядом, презрительно скривила свои идеальные губы. А Илья… он замер, и в его голубых, как летнее небо, глазах промелькнуло что-то странное. Не насмешка. Не равнодушие. А какая-то тень… боли? Стыда? Или мне просто отчаянно хотелось это видеть? Он тут же отвёл взгляд, снова сосредотачиваясь на Марье, словно обжёгся о моё окно.

Сердце сделало болезненный кульбит и рухнуло куда-то в район пяток. Показалось. Конечно, показалось.

– Ну, держись, Искусница, – прошептала я, решительно отворачиваясь от окна и задергивая штору. – Ты построишь себе идеальный, вылизанный пряничный домик. А я… я построю себе характер. С фундаментом. Кривым, но моим.

Внезапно в дверь робко поскреблись. Я удивлённо нахмурилась. Кого это ещё принесло в мою обитель хаоса? Открыв дверь, я увидела на пороге взъерошенного, как воробей, первокурсника с факультета некромантии, который дрожащей рукой протягивал мне небольшой, но увесистый, туго перевязанный мешочек из грубой холстины.

– Василиса? Это вам, – пролепетал он, краснея до самых кончиков ушей и боясь поднять на меня глаза. – Тут… записка.

Он сунул мне мешок, развернулся и удрал так, словно за ним гналась целая армия разгневанных упырей. Я с недоумением развязала тесёмку. Внутри, переливаясь в тусклом свете комнаты, лежали редчайшие магические камни-светляки, которые обычно использовали для освещения самых глубоких подземелий и для укрепления особо мощных магических конструкций. Каждый такой камушек стоил целое состояние. А под ними лежал крошечный, туго скрученный свиток пергамента. Развернув его, я прочла всего два слова, выведенные до боли знакомым, размашистым почерком Ильи: «Для фундамента».

Я замерла, сжимая в руке драгоценные камни, которые начали мягко пульсировать теплом, отзываясь на мою магию. В голове взорвался фейерверк из противоречивых чувств, и каждый залп оставлял после себя лишь дым и пепел недоумения. Что это? Злая, изощрённая шутка? Попытка извиниться за тот болезненный взгляд? Зачем? Чтобы что? Чтобы я не чувствовала себя такой жалкой и раздавленной? Или чтобы у меня было меньше поводов ненавидеть его идеальную пассию, которая наверняка получит на экзамене высший балл? Это была подачка? Или… тайное послание, шифр, который могли понять только мы двое, как в детстве?

Вопросов было больше, чем ответов, и каждый из них колол сердце острой иголкой. Я посмотрела на сияющие камни, потом на сваленные в углу «строительные материалы» для моей будущей избы, которые я собирала всё лето: самоходный Камень-Перекатиполе, вечно недовольная Ветка-Говорунья, меланхоличный Задумчивый Гриб… и эти сияющие, могущественные самоцветы. Сочетание было абсолютно диким. Нелогичным. Кривым.

И я почему-то улыбнулась. Впервые за весь этот дурацкий, выматывающий день. Улыбнулась сквозь подступающие слёзы, которые так и не решились пролиться. Тепло от камней разливалось по ладони, и на мгновение мне показалось, что это тепло его руки. Глупость. Но такая сладкая.

– Кривой фундамент, говоришь, Ясновельможный? – прошептала я в гулкую тишину комнаты, подбрасывая на ладони один из тёплых, пульсирующих светом камней. – Ну что ж… Будет тебе кривой фундамент. Такой кривой, что сама директриса Яга ахнет.

Завтрашний экзамен обещал быть не просто интересным. Он обещал стать легендой. Или грандиозным провалом. С моей-то удачей – скорее всего, и то и другое одновременно. Но одно я знала точно: скучно не будет никому. Особенно мне. И в этом была вся я. Василиса. Ведьма-недоучка с пляшущими носками, неразделённым сердцем и целым мешком сияющих неприятностей, которые только-только начинали стучаться в мою дверь. И я, сама того не ведая, была готова распахнуть её настежь.

ГЛАВА 2

ВАСИЛИСА

– Так, все собрались, успокоились, вдохнули-выдохнули, – прошипела я, раскладывая свои сокровища на подстеленной рогожке и чувствуя себя генералом перед заведомо провальным сражением. – Сейчас будет магия. Всем стоять смирно, делать умные, одухотворённые лица и не отсвечивать. Особенно ты, – я строго посмотрела на Камень-Перекатиполе, который как раз предпринял очередную попытку к бегству под ноги проходящему мимо профессору по бестиарию. – Ещё один рывок на свободу, и я тебя в фундамент так закатаю, что не один век не выкатишься, понял меня, Сизиф недоделанный?

Камень обиженно замер, кажется, даже немного побледнев.

Экзаменационная поляна гудела, словно растревоженный улей в разгар медосбора. Воздух, густой и тягучий, пропитанный до предела нервным возбуждением и терпким запахом озона от сотен творимых заклинаний, буквально дрожал и переливался в лучах полуденного солнца. Выпускники, бледные и сосредоточенные, будто алхимики на пороге создания философского камня, возводили свои магические избы, вкладывая в них всю свою академическую выучку. Вокруг меня, как грибы после дождя, росли идеальные, словно сошедшие с глянцевых картинок учебника по избостроению, домики: бревенчатые срубы, сами собой укладывающиеся в ровные венцы с математической точностью; изящные глинобитные мазанки, украшенные затейливой резьбой, которая расцветала под пальцами их создателей; даже одна нелепая хрустальная хижина, сверкающая на солнце так, что без слёз и не взглянешь. Всё было выверенным, правильным, каноничным и… скучным до зубовного скрежета.

А потом был мой угол. Мой персональный, любовно взращённый филиал первозданного хаоса.

Вместо аккуратно сложенных по ранжиру материалов у меня была куча, больше похожая на гнездо обезумевшего лешего после недельного запоя. Ворчливая Ветка-Говорунья, которую я вчера полвечера уговаривала стать стропилом, обещая ей вид на восход, теперь демонстративно дулась, издавая тихие скрипучие ругательства в адрес Камня-Перекатиполя. Задумчивый Гриб, которому была уготована почётная роль дымохода, казалось, погрузился в глубокую медитацию о тщетности бытия и вообще не реагировал на внешние раздражители. Это был не набор для строительства. Это была группа незнакомцев на сеансе у очень плохого психотерапевта, и этим психотерапевтом, по совместительству, была я.

В самом центре поляны, окружённая свитой подхалимок, священнодействовала Марья Искусница. Её рабочее место напоминало операционную в элитной магической клинике: стерильная чистота, все ингредиенты разложены по размеру и цвету в хрустальных баночках с гравированными этикетками. Сама она, в безупречно белоснежной мантии, без единой пылинки, плавными, отточенными до совершенства движениями вплетала тончайшие нити магии в каркас своей будущей избушки. Это было так безупречно, так выверено и так безжизненно, что отчаянно хотелось подойти и чихнуть на всё это великолепие. Просто из вредности.

Она, конечно же, меня заметила. Не могла не заметить. Её холодный взгляд скользнул по моей куче-мале, задержался на мгновение, и на идеальных, словно нарисованных, губах расцвела ядовитая, медленная усмешка.

– О, Василиса, дорогая! – пропела она так громко, чтобы слышали все вокруг, и в её голосе звенел фальшивый мёд. – Решила построить шалаш? Какое… фольклорное решение! Очень в твоём деревенском стиле.

Её подружки захихикали, как стайка голодных гиен, обнаруживших лёгкую добычу. Горячая краска стыда и злости бросилась мне в лицо, но я заставила себя выпрямить спину, вспомнив ночной подарок Ильи, его тёплые камни, которые сейчас лежали в самом центре моих строительных материалов, и слова Кота Баюна про кривой фундамент. Пусть будет кривой. Зато мой.

– Зато мой шалаш будет с душой, Марья, – бросила я через плечо, намеренно не удостоив её взглядом и перебирая пучки мха. – А твой стерильный дворец, боюсь, так и останется красивой безделушкой для кукол. Смотри, не задохнись там от собственной идеальности.

Марья поперхнулась воздухом, и её фарфоровые щеки залил некрасивый, пятнистый румянец. Кажется, попала в самое больное место – в её отчаянное стремление к безупречности. Она что-то злобно прошипела своим прихвостням, и те тут же, как дрессированные собачки, взялись за дело.

Одна из них, писклявая блондинка по имени Светка, «совершенно случайно» споткнулась рядом с моей рогожкой, картинно взмахнув руками и рассыпав целую банку сушёных болотных пиявок. Пока я, чертыхаясь на чём свет стоит, собирала эту скользкую, извивающуюся мерзость, вторая, вертлявая брюнетка Ларка, подскочила с другой стороны с лицемерным сочувствием на лице.

– Ой, Вась, какой ужас! Давай помогу! У тебя тут такой беспорядок, немудрено, что всё падает!

И её руки запорхали над моими ингредиентами. Я краем глаза заметила какое-то лишнее движение, быстрый, неуловимый жест, когда она якобы поправляла пучок лугового мха. Что-то неуловимо изменилось. Тот самый мох, который я вчера полночи поила собранной вручную росой, чтобы он стал живым и пушистым, вдруг показался… тусклым. Безжизненным. Словно из него высосали всю силу. Мелкая, грязная магическая пакость, которую почти невозможно доказать. Но в суматохе, пытаясь одновременно отогнать Ларку и не наступить на пиявку, я не придала этому должного значения.

Когда я, наконец, отогнала непрошенных помощниц, мой взгляд случайно метнулся через поляну и поймал взгляд Ильи. Он стоял поодаль, рядом с другими студентами, и смотрел прямо на меня. Не отрываясь. Он всё видел. Весь этот дешёвый, унизительный спектакль. И на его лице была не насмешка, не злорадство, как я ожидала, а что-то другое, что-то страшное. Сложная, мучительная смесь вины, бессилия и такой отчаянной, вселенской тоски, что у меня на миг перехватило дыхание. Его губы болезненно скривились, словно он проглотил раскалённый уголь, и он тут же отвёл глаза, спрятавшись за широкой спиной однокурсника. На его запястье, на долю секунды выглянувшем из-под рукава мантии, мне почудился какой-то тёмный, вьющийся узор, похожий на клеймо или живую татуировку, но видение тут же пропало.

И в этот момент моё сердце, только-только согретое его ночным подарком и робкой надеждой, снова покрылось толстой ледяной коркой. Значит, вот как. Подарить дорогие магические камни из жалости, а потом стоять и молча смотреть, как его драгоценная Марья со своей свитой устраивает мне мелкие, грязные пакости. Молчание иногда ранит сильнее самого злого слова. Его молчание было оглушительным. Оно кричало о его выборе. И этот выбор был не в мою пользу.

Ну, спасибо тебе, Илья. Оценила по достоинству.

Внутри меня что-то щёлкнуло, сломалось, а потом взорвалось. Злость на Марью, горькая обида на Илью, упрямство, вбитое с молоком матери, и капелька той самой отчаянной, сумасшедшей магии, от которой плясали носки, – всё это смешалось в один гремучий, бурлящий коктейль.

– Плевать, – прорычала я себе под нос, с силой расставляя на земле камни-светляки, подаренные Ильёй. Их мягкое тепло обожгло пальцы. – Плевать на вас всех. Будет вам изба. Будет вам характер. Получите и распишитесь.

Я закрыла глаза, отрезая себя от внешнего мира. От шепотков за спиной, от самодовольного лица Марьи, от призрака Ильи с его полными муки глазами. Я перестала думать о правилах, о заклинаниях из учебников, о том, «как надо». Я просто… почувствовала.

Я вспомнила скрип старой калитки в доме моей бабушки, который всегда приветствовал меня, как живой. Вспомнила обволакивающее тепло печки, в которой пеклись самые вкусные в мире пироги с капустой. Вспомнила упрямство старого пня на краю нашего огорода, который каждую весну пускал новые зелёные побеги, назло всем, кто считал его мёртвым. Я вложила в ритуал свою жгучую обиду на Илью, свою холодную ярость на Марью, свою тоску по чему-то настоящему, живому, несовершенному. Я влила в него всю свою стихийную, необузданную, неправильную силу, не жалея ни капли, вычерпывая себя до самого дна.

Мои руки двигались сами по себе, сплетая потоки энергии, грубые и мощные, как канаты. Я не шептала заклинания – я рычала их, выплёвывала, выдыхала вместе с воздухом. Земля под моими ладонями загудела, нагреваясь. Я почувствовала, как подаренные Ильёй камни вспыхнули ярким, пульсирующим светом, становясь раскалённым сердцем моего творения. Я схватила Ветку-Говорунью, и та даже не пикнула, покорно становясь частью каркаса. Я швырнула в центр ритуала Камень-Перекатиполе, и он с глухим стуком, словно пушечное ядро, лёг в основание. Мох, даже подменённый, безжизненный, вдруг заискрился, напитанный моей силой до отказа.

Вокруг воцарилась оглушительная тишина. Все студенты и преподаватели, включая саму директрису Ядвигу Станиславовну, замерли, глядя на магический вихрь, который я подняла. Это было не изящное, тонкое плетение, как у Марьи. Это был первобытный, яростный шторм.

И тут земля застонала.

Не просто задрожала – она издала низкий, утробный стон, от которого волосы на затылке встали дыбом, а по спине пробежал ледяной холодок. Поляна под моими ногами вспучилась, словно под ней просыпалось нечто огромное и очень недовольное. Глубокие трещины побежали по земле, и из них пахнуло древней сыростью, жирной глиной и… отчётливым ароматом куриного помёта.

А потом из недр, с треском рваной почвы и скрипом, похожим на стон вековых деревьев, начали подниматься ОНИ. Две гигантские, когтистые, покрытые ороговевшей жёлтой кожей куриные лапы. Они были размером с небольшие деревья, и каждая чешуйка на них была прорисована с пугающей, кошмарной достоверностью. Они неуверенно потоптались на месте, разминая затёкшие за века суставы, а затем с оглушительным стуком утвердились на земле, вздымая облака пыли.

На этих могучих, чешуйчатых ногах, покачиваясь, вознеслось и само строение. Кособокое, кривоглазое, сляпанное из всего, что было под рукой. Стены из замшелых, перекрученных брёвен были перекошены, единственное оконце подслеповато косилось на мир, а из крыши, покрытой моим ожившим, ярко-зелёным мхом, торчал Задумчивый Гриб, который, кажется, наконец-то очнулся от своей нирваны и теперь удивлённо попыхивал сизым дымком.

Это была не просто изба. Это был архитектурный кошмар. Чудовищная, гротескная пародия на дом.

Но она была живой.

Я чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Она дышала. Она скрипела не от ветхости, а как живое существо, разминающее затёкшие суставы. В моей голове этот скрип отозвался невнятным ворчанием, чем-то вроде: «Ну и темень тут у вас под землёй, чуть плесенью не покрылась». Она была уродливой, несуразной, абсолютно, вопиюще неправильной.

И она была моей.

По поляне пронёсся коллективный вздох, состоящий из равных частей ужаса, изумления и сдавленного, истерического смеха. Марья Искусница, чья идеальная избушка теперь казалась рядом с моим монстром кукольным домиком, смотрела на моё творение с отвращением и нескрываемым, злорадным триумфом.

– Ха-ха-ха! – не выдержала она и залилась громким, презрительным смехом. – Что это за чучело огородное? Идиотка, ты сотворила сарай на ножках! Тебя не то что отчислят, тебя в лечебницу для умалишённых отправят!

И в тот самый момент, когда её смех достиг наивысшей, самой оскорбительной точки, моя Избушка медленно, с величественной грацией тяжелоатлета, повернула своё «лицо»-стену в её сторону. Подслеповатое оконце нехорошо сощурилось. Печная труба-гриб угрожающе накренилась. Её недовольный скрип прозвучал в моей голове чётким вопросом: «Хозяйка, эта крашеная кукла тебя обижает?»

А затем, издав звук, похожий на боевой клич птеродактиля и скрип несмазанной телеги, она сделала шаг. Земля содрогнулась. И, нагнув свою бревенчатую «голову», она со всей дури попыталась клюнуть захихикавшую Марью своей качающейся печной трубой.

Марья взвизгнула, как поросенок, и отскочила в последний момент. Но не учла, что за её спиной находится её же идеальная клумба с анютиными глазками. Споткнувшись, она позорно плюхнулась на пятую точку прямо в жирную, влажную землю. Её белоснежная мантия мгновенно превратилась в тряпку цвета… ну, вы поняли.

На поляне воцарилась мёртвая, звенящая тишина. Все смотрели то на побагровевшую от унижения и ярости Марью, то на мою Избушку, которая, исполнив свой священный долг, выпрямилась, издала удовлетворённый скрип, который я поняла как «Так-то лучше», и потрясла своими гигантскими ногами, стряхивая с них комья земли.

– Она… живая? – пролепетала директриса Ядвига Станиславовна, стараясь одной рукой удержать на носу съехавшее пенсне, а другой – сохранить невозмутимое директорское выражение лица. Её грозовые глаза, однако, горели неподдельным, почти детским интересом.

– Она, скорее, хамка, – проворчала я, уворачиваясь от дружеского тычка качающейся ставни. – Вся в хозяйку.

Избушка в ответ согласно скрипнула и ласково, как котёнок, потёрлась об моё плечо косяком двери. Я чуть не упала от такой нежности.

– Нестандартно, – наконец вынес вердикт Кот Баюн, который всё это время невозмутимо наблюдал за происходящим со своего преподавательского кресла-качалки. Он поправил на шее бабочку и блеснул стёклами пенсне. – Весьма фольклорно. Я бы даже сказал, аутентично. Высвобождение архетипа в чистом виде. Хотя и с некоторыми, кхм, поведенческими проблемами.

Он перевёл взгляд на всё ещё сидящую в грязи Марью и неодобрительно качнул своей огромной головой.

– Агрессия по отношению к другим экзаменующимся, конечно, не приветствуется. Но, с другой стороны, это доказывает наличие сильной эмпатической связи с создателем. Василиса, подойдите к столу комиссии.

Я, пошатываясь от пережитого шока, подошла к столу, чувствуя на себе сотни любопытных, испуганных и насмешливых взглядов. Моя Избушка, недолго думая, проковыляла следом, встала за моей спиной, как гигантский, скрипучий телохранитель, и в упор уставилась на преподавателей своим единственным глазом-окном. Один из профессоров, маленький и пугливый специалист по травологии, нервно сглотнул и отодвинул свой стул подальше.

Яга долго и внимательно смотрела на меня, потом на моё творение, и в уголках её тонких губ заиграла едва заметная, хитрая, почти лисья улыбка.

– Что ж, Василиса… Задание было – создать магическую избу, отражающую суть своего хозяина. Судя по… результату, ваша суть – это нечто непредсказуемое, упрямое и с ярко выраженным защитным инстинктом.

Она взяла перо, обмакнула в чернильницу и, скрипнув им, вывела что-то в моей зачётной книжке.

– Что вы собираетесь с ней делать дальше? – её вопрос прозвучал буднично, словно она спрашивала о судьбе комнатного фикуса, а не о двухэтажном ходячем недоразумении, которое только что пыталось совершить покушение на лучшую студентку курса.

– Как что? – растерялась я, не ожидая подвоха. – Ну… оставлю здесь. На поляне. Как и все остальные…

Не успела я договорить, как за моей спиной раздался такой возмущённый, полный оскорблённого достоинства скрип, что у меня заложило уши. Эта какофония звуков – скрип половиц, стон стропил, стук ставни – сложилась в моей голове в одну кристально ясную, паническую мысль: «Как это оставишь?! Ты меня создала! Ты меня позвала! А теперь бросишь?!» Избушка топнула ногой так, что у экзаменационной комиссии подпрыгнули чернильницы, и решительно ткнула меня своей дверью в спину, подталкивая вперёд и недвусмысленно давая понять, что «оставаться здесь» в её планы не входит.

– Кажется, – медленно, с нескрываемым весельем в голосе проговорила Яга, наблюдая за этой сценой, – у неё на этот счёт совершенно другое мнение.