Kitobni o'qish: «Стены»

Чего только не придумывают в школе обо мне. Впрочем, всё, о чём там говорят вне занятий, меня уже давно перестало интересовать. Тысячи людей – взрослых и взрослеющих. И у всех своё мнение. Вот только ради чего? Зачем им всем обсуждать меня – за спиной и в лицо? Других слухов им не хватает… новых уже хочется.

– Сенсация! Сегодня у Энн не левый, а правый кулак в крови!

– Энн, может быть, расскажешь, что стряслось на этот раз? Снова пришлось выбивать дверь общественного туалета?

– А я слышал, что она деньги у нищего отобрала.

– Где же это?

– У заброшенного дома!

– Да она на голову больная, с такими лучше не водиться!

– А родители хоть раз видели её в этом году?

Нарочно ведь. Чтобы услышала, обернулась, ответила, может, даже заплакала. Я с трёх лет сирота. Давно уже не отвечаю на подобные издёвки. А им всё не надоедает… У самих проблем мало, в чужие лезут. На кой чёрт?!

Вылетает ещё одно грязное слово в мою сторону, и я выбегаю из школы. Под улюлюканья и крики перебегаю через дорогу. Ноги путаются в кучах влажных осенних листьев, словно сама осень пытается меня остановить. А я всё бегу и бегу дальше вдоль шоссе. На какое-то время становится так легко, словно мне удаётся оторваться от проблем. Когда немного легчает, я останавливаюсь. В висках стучит. Чтобы не стоять на месте, я начинаю собирать подсохшие листья. И иду дальше. Через три перекрёстка направо. Семьсот шагов. Вновь направо. И я на месте.

Пятиэтажное заброшенное здание. Леденящие душу просторы внутри и отталкивающие взгляд разбитые стёкла снаружи. Сотни почерневших колонн и строй треснувших вдоль и поперёк бетонных стен, на полу лежит осыпавшаяся штукатурка вперемешку с пылью и щепками. А на душе неподъемная тяжесть. Тот самый груз, который помогает в любой ситуации выдавить всё, что рвётся из глубин души. У каждого должно быть своё «логово». Место, где он сможет выговориться. И пусть логовом станет скамья в безлюдном парке, личная комната, пустой зал в школе, даже лесная опушка или полянка – главное, чтобы ты мог остаться наедине с самим собой.

Таким местом для меня стало здание, сгоревшее незадолго до моего рождения. Я помню, что люди с сожалением говорили, каким прекрасным театром оно было до пожара. Сколько знаменитых артистов и танцоров выступило здесь, сколько картин написали художники, ориентируясь на воспоминания, оставшиеся после великолепных номеров… Порой в этой пустоте эхо шагов звучит так, словно отвечают певучими голосами люди, погибшие во время пожара. И как, должно быть, жутко блуждать по пустым коридорам театра, в котором так весело когда-то люди проводили часы и дни… Я не застала это время. Оттого мне и не казались диким ужасом пустота и мёртвая тишь.

Я по привычке стала подниматься по лестнице. Всё выше и выше. Стороной обошла обвалившийся потолок и упавший бетонный цилиндр. Прошла под громадными колоннами, которые держались в равновесии только потому, что опирались друг на друга. Они же держали хрупкую стену, что тоже норовила упасть. Я остановилась. На этом месте можно было, приглядевшись, увидеть протоптанную к центру зала дорожку.

В этом самом центре одиноко стояло деревянное кресло, потрёпанное временем. Честно, я уже не помню, где удалось его достать. Одно знаю точно: все эти годы оно пределы театра не покидало.

Убежище… Место, где я могу спрятаться ото всех и выговориться, излить душу тем, кто готов с интересом слушать меня бесконечно. Это стены.

– Я ведь просто кому-то не угодила, да?

Громкое эхо, катящееся по пустым комнатам и коридорам. Звуковая волна в здании, где стены давно уже не слышали чужого мнения и посторонних комментариев. И, под конец, оглушительная тишина.

– Я ведь просто решила остаться собой, потому что так захотела…

Казалось, если бы это место не отвечало мне моими же словами, режущими уши, я бы сошла с ума. Если бы оно, эхо, не заставляло сжиматься от страха, что звук сдвинет со своего места очередную щепку и рухнет следующая колонна, я бы решила, что спятила.

– Но я в своём уме. Не стану потакать тем, кому попросту нечего делать. Ведь этому меня учат все остальные? – и снова пауза. – Хотя, казалось бы, кто только не учит меня. Кого слушать? И кем быть? …

Сидя в кресле, лицом к далёкой стене с продуваемым широким окном, смотрела в угол коридора. Чёрная плесень с каждым годом всё разрасталась… А, может, с каждым месяцем. Вместе с пылью оседали на пол старые краски с сожжённых картин – бордовые, зелёные, тёмно-синие. Они смешивались с грязью и пеплом, и мне казалось, что эти стены просто впитывали ту злобу, которую я сюда приносила.

– В жизни бы не поверила, что однажды заговорю с теми, кто не намерен отвечать. Но мне важно, чтобы меня попросту выслушали и дали самостоятельно найти ответ. А у стен, как говорится, есть уши и нет языка. Я благодарна судьбе, что нашла это место… – нос больно защипало, глаза наполнились слезами. – Здесь… Только здесь я могу дать волю эмоциям и смириться с жестокостью мира и отсутствием в нём справедливости.

С колонны поблизости осыпалась штукатурка. Я даже не повернула голову. Начнёт падать – услышу. Не начнёт – значит, не судьба. Со стороны окна повеяло холодом. Я сильнее закуталась в жёсткую куртку с порванным рукавом.

– Только здесь могу быть чиста с собой и вновь убедить себя в том, что однажды весь этот кошмар закончится… – предательски дрогнул голос. Но, кроме меня, в театре никого не было. – Себе же назло или ради себя же обманываю внутреннее «я». Только для того, чтобы найти этому миру оправдание и в очередной раз простить. Но зачем?

Слезы…Горячие, но оставляющие после себя только холод и соль. Как бы я ни вытирала их рукавом куртки, лишь добавляла на щеках ссадины.

– Возможно, ради того, чтобы поверить, что этот мир может стать иным, что изменится он, окружение, я, в конце концов. Потому что, если я не буду верить, всё останется по-прежнему. Пока я уверена в том, что могу быть счастливой, я счастлива. Пока уверена в том, что счастья в жизни нет, – его нет.

После этих слов мне немного полегчало. Кажется, я нашла на один из терзающих душу вопросов ответ. Осталось последнее.

– Я ведь знаю, что справлюсь. Я сильная, и я всё смогу. Кто бы что там ни говорил, у меня всё получится, всё. Я сделаю из себя самого счастливого человека, потому что, если веришь и идёшь мечте навстречу, добиваешься желаемого.

Приветствие. Освобождение. Осознание проблемы. Поиск ответа. Благодарность. Прощание. Шесть пунктов, обязательных для выполнения ради хоть какого-то спокойствия на душе. Вот уж где у меня точно давно не было безмятежности. Искренне надеюсь, что сегодня я сделаю важный шаг к своему потерянному «я». Пусть это не так просто и абсолютно непонятно, с чего начать.

Я понимала: в этой жизни главное – найти то, ради чего ты готова улыбаться. Или снова мириться с несправедливостью. Только мы выбираем, как смотреть на мир: через розовые очки или запрограммированный на несчастья компьютер в мозгу. Кто бы знал, через что смотреть лучше, а через что – приятнее.

Я поднялась со скрипучего кресла, сделала несколько шагов в сторону окошка. Подошла к нему почти вплотную, сжав кулаки до побелевших костяшек. Всё-таки ещё не до конца я освободила свою душу от боли и ран. За окном поднимался сильный ветер. То утихал, то сносил с дорог вихри сухих листьев или волочил мокрые. И вот сейчас был страшный момент затишья. Когда точно знаешь, что вот-вот налетит так, что сам на ногах не удержишься, но пока ещё тихо. Когда где-то внутри уже запускается таймер: пять секунд, и дунет. Четыре… Три… Две…

Дунуло. Протяжно, жалобно завыл за окном ветер; старая рама тоже жалобно заскрипела. Я даже сделала шаг назад от испуга: а если сейчас рухнет?!

Но вскоре ветер снова утих, и я успокоилась. Заставила себя расслабиться. И дать наконец отдохнуть рукам. Они слишком часто принимают в последнее время форму кулака. Следы от острых, обкусанных под корень ногтей уже не пропадали, а так и оставались на ладони. Может, ещё и шрамы останутся…

Я любила аппликации и придумывать сложные фразы, над которыми можно надолго задуматься. И писать эти фразы на плоскостях, а потом наблюдать, как огонь поглощает их быстро, жадно, красиво… И сейчас я достала из карманов все листочки, что собрала по пути сюда. Выбросила их в одну кучу на пол и стала клеить к стене на старый, уже почти засохший клей. Кусочек за кусочком я выкладывала буквы, чтобы потом сжечь их. Чтобы посмотреть на это.

Через некоторое время надпись была готова. «World of thought». С замиранием сердца я зажгла одну из просыревших спичек. Тусклый огонёк кое-как успел ухватиться за один лист, прежде чем погаснуть. Я почти сразу отошла на несколько шагов. Хотелось видеть стену целиком, наблюдать за огнём с безопасного расстояния. Стояла невыносимая тишина, всё тот же запах сырости и пыли. Уголок подпаленного листочка медленно подгорал, а я всё ждала, когда же займётся настоящее пламя.

Пять. Четыре… Три…

Я не успела досчитать. Внезапно огонёк разросся, охватил сначала первую букву, потом вторую, третью… Дошёл до самой последней, и на смену пыли пришёл едкий запах горелых листьев. Повалил дым, подступил кашель и заслезились глаза… Но отводить взгляд от собственного искусства не хотелось ни в какую. Рукам стало теплее; к щекам стала приливать кровь. Старый театр был брошен людьми сразу же, как только он потерял свою прелесть. В последний раз жители маленького города видели красоту в тот день, когда его охватил голодный огонь. Я же вижу её сейчас. «Мир мыслей» безвозвратно горел, пылал, и я смотрела на это с ненормальной, но естественной улыбкой.

Найти то, ради чего я готова улыбаться? … Кажется, на примете уже кое-что есть.

Искусство.