Kitobni o'qish: «Привет, моя сильная»

– Привет.

– Привет, моя сильная.

Вокруг – пустота и тьма. Холодная комната, в которую не проникает ни один внешний лучик света. Лишь на маленьком, круглом столе стоит плоский подсвечник, блестящий в сиянии пяти длинных свечей.

– Почему ты называешь меня… вот так?

– А я не прав?

Напротив друг друга сидят двое. Красивая, статная женщина и молодой мужчина с приятным голосом. Женщина выглядит очень ухоженно, её светлые локоны завиты в идеальные волны, руки в белоснежных перчатках элегантно сложены на коленях. Свет от огня, горящего спокойно и неназойливо, падает на её красный деловой костюм. Мужчину во тьме комнаты практически не видно – лицо его спрятано во мраке, а чёрный костюм теряется на фоне таких же чёрных стен.  Лишь блестят голубые, проницательные глаза, а руки в белых, будто светящихся перчатках лежат на столе у подсвечника.

Девушка протяжно вздыхает. В её вздохе нет никаких эмоций, но правая нога словно сама ложится на левую. Пальцы рук красавицы тянутся друг к другу и начинают пощипывать кончики. Голова склоняется на бок, взгляд опускается к рукам.

Мужчина молча поднимается из-за стола. Он уходит в тень, совсем скрывшись из виду. Девушка пытается выпрямить спину и расправить плечи, но из-за скривившейся позы выходит плохо и нелепо.

– Расслабься.

Девушка усмехается голосу из темноты. Ещё остаётся едва слышным глухой стук каблуков ботинок, но самого мужчину в комнате не видно. В ответ на свою просьбу он больше ничего не получает. Красавица не поднимает глаз, смотрит вниз – на руки, на стол, на свой яркий, красный пиджак. Ей кажется, что он неопрятно помят, и она пытается красиво выпрямить его. В движениях девушки начинает проглядываться напряжение.

Мужчина выходит из темноты за её спиной. Не спеша выходит к девушке сбоку, ставит перед ней хрустальный бокал без ножки и прозрачный графин.

– Горячая вода, мёд, чёрная смородина, – поясняет он.

– Смородина… – повторяет девушка, – интересное дополнение. Как всегда позитивно с твоей стороны.

– Просто верю в тебя.

Девушка снова усмехается, но на этот раз – тяжело и как-то горько. Она изящно крутит бокал, не отрывая его от стола, и наблюдает за ним так, словно пришла сюда лишь за этим. Когда она, двигаясь как можно медленнее, убирает руки в белых перчатках со стола на колени, мужчина поднимает графин и наливает морс в хрустальный сосуд перед девушкой. Она молча смотрит на то, как бокал наполняется ароматным напитком тёмного цвета.

– Он похож на ночь в стакане… С последними, предрассветными огнями фонарей… – говорит красавица, пока мужчина относит графин обратно во тьму комнаты.

– Верно. Кому, как не тебе, знать, как выглядит самая поздняя ночь. Ты ведь никогда не спишь.

– Это миф.

– Все, кто хотя бы знаком с тобой, признают, что это правда. Правда, не миф.

– Попробуй тут поспать… Когда со всех сторон ловишь неприязненные взгляды, тяжело найти безопасную постель и хоть минуту спокойствия.

Рядом со свечами бокал действительно выглядит так, словно в нём собрались все краски холодной, зимней столичной ночи. На круглый стол от напитка в хрустале падают синие тени и светлые блики. Стук каблуков за спиной девушки на мгновение затихает, а затем вновь становится слышным: мужчина возвращается к своему креслу и садится напротив светловолосой красавицы.

– Откройся мне, Мась, – просит мужчина. Он снимает со своих ладоней белые перчатки и кладёт их на стол. Потом протягивает правую руку к девушке, призывая её к тому же действию.

Она молча сопровождает его движения взглядом. В глазах красавицы затаилась печаль и усталость. Облокотившись на спинку своего кресла, изящная девушка начинает стягивать свои перчатки. Открывая пред собеседником свои ладони, она обещает быть честной и откровенной. Мужчина убирает единственные белоснежные элементы их костюмов в сторону, на край деревянного стола. Свет огня от свечей ещё достаёт до перчаток, и они продолжают отражать его, создавая иллюзию собственного свечения.

– Почему здесь пять свечей? – спрашивает девушка, переключив своё внимание на подсвечник.

Мужчина берёт её за руку.

– Я хотел напомнить тебе о твоих победах.

– Господи, о каких? – красавица невесело смеётся, отводя взгляд к полу. – Я вижу в этих свечах не победы, а нападения. Пять, шесть нападений. И от кого же…

– Нападения были бы на этом столе ножами. А свечи… Свечи – это память. Вечная, историческая. Долгая. Такая же, как твоя жизнь. Нападений ведь было больше?

Девушка на мгновение отводит взгляд.

– Намного.

Её голос становится более хриплым и тихим. Она задумывается, но рук со стола не спускает, по-прежнему держась одной за ладонь мужчины.

Затягивается пауза. Неизвестный, лица которого всё ещё не видно, не торопит красавицу. Он ждёт её слов и едва заметно поглаживает пальцами тыльную сторону её ладони.

– У тебя такие тёплые руки… – говорит девушка.

– Я знаю, что и у тебя они живые.

– Во мне никто не видит жизнь. Я – место. Я – бизнес и деньги. Я – остутствие свежего воздуха, пыльное подземелье, холодный бездушный ветер…

– И ты – вечный трофей. Так?

– Да. Далёкая-далёкая мишень. Цель, к которой стремятся подойти поближе.

– Награда, которую пытаются забрать не первый век.

– Цель, в которой уже немало тренировочных дротиков, ножей и царапин.

– Мечта исследователей и захватчиков.

– Пустое место, завоевание которого подарит остальным неописуемые возможности.

– Мать сильнейших, приют величайших, несверженных.

– О чём ты…?

Мужчина по-доброму смеётся, слегка закидывая голову. Девушка поднимает глаза и наблюдает за ним с неподдельным интересом.

– Милая моя, – он целует её руку и продолжает, –  прошу тебя, не забывай о своих людях. Ты видишь то, как смотрят на тебя чужие и прохожие, ты слышишь их гневные пожелания тебе провалиться и наблюдаешь за тем, как точат ножи очередные недруги. Но если ты посмотришь немного ближе… если ты обратишь наконец внимание на тех, кто любит тебя, то увидишь в их глазах бесконечную веру и признательность. Они говорят с тобой в сумраке, когда зажигаются ночные огни, и просят тебя не сдаваться. Они верят в тебя так же, как верю в тебя я.

– Я не Бог, – отрицает девушка.

– Не Бог, – соглашается мужчина, склоняя голову к плечу. – Но ты – единственное, что у них осталось. И ты – единственное, что у них так и не смогли отнять.

– Я горела. Заживо.

– Они не могли отдать тебя им.

– И поэтому они меня сожгли. И всё равно отдали.

– Но вернулись. И построили заново.

Глаза девушки блестят на скудном свету. Ресницы намокли и почернели, нижняя губа дёрнулась.

– Они не могли отдать тебя им, – повторяет мужчина. – И всё, что им оставалось, это бежать, не оглядываясь. Люди безрассудны, когда прощаются с последней надеждой.

Красавица по-детски шмыгает носом и стирает свободной рукой слезу с щеки.

– И всё же, это было больно… – произносит она сиплым голосом.

Человек в чёрном костюме продолжает держать девушку за руку. Он гладит её руку своей и безотрывно смотрит на красавицу.

– Понимаю, Мась. Понимаю…

Они замолкают. Девушка стирает ещё одну слезу. Тянется к бокалу с морсом. Её тонкие пальцы гуляют по граням бокала, голубые блики переливаются на поверхности стола фиолетовым и золотым.

– Люблю смородину… – говорит мужчина. – И ночь тоже люблю. Тёмную, тихую…

– Я похожа на тихую ночь? – недоверчиво спрашивает светловолосая девушка.

– Ты похожа на крепость, за стенами которой можно найти любую ночь. И тихую, и весёлую. И тёмную, и яркую. Я слышал, как ты баюкала детей своими старыми сказками.

– Они не понимали моих слов. Я разговариваю на другом языке. Совсем на другом.

– Я слышал, как ты звала людей к себе яркими огнями и красками. С тобой хочется гулять под светом ночных фонарей и не останавливаться.

– Но они не понимают того, что я хочу им сказать…

– Потому что ты говоришь с людьми голосом ветра. Ты зовёшь народ шумом железных и автомобильных дорог, смехом молодёжи и запахом сладкого дыма. Язык, на котором ты говоришь, понятен лишь тем, кто всем сердцем хочет тебя понимать.

Они недолго молчат. Красавица больше не плачет, но всё ещё есть слёзы в её глазах. Она открыто посмотрела на мужчину, распахнув глаза в некоем неожиданном осознании. Ещё немного помолчав, она говорит:

– Я помню, как позвала к себе дитя. Там был мальчик… И мальчик долго и внимательно слушал меня, прижавшись к стеклу панорамного окна… Я не помню больше, чтобы кто-либо ещё так меня слушал…

– А я помню, как вовремя тебя услышали однажды люди. Как они освободили тебя от твоих врагов.

– Всё было не так… – мотает она головой и поправляет одну из пяти свечей. – Я молила народ о помощи. О сплочении… И да, меня тогда услышали. Но, наверное, трудно было проигнорировать жалобный крик.

Неизвестный мужчина молчит и задумывается.  Убедившись, что девушка не собирается продолжать, он дополняет её:

– Я знаю лишь то, что они смогли тебе помочь. И я благодарен им за это. Мы все благодарны.

– Никогда не забуду это событие… Наверное, нам суждено жить со своим прошлым вечно, да…? И вечно что-то с дрожью вспоминать… – шёпотом говорит красавица. Она прикрывает глаза и продолжает. – Я тогда почти перестала дышать, понимаешь? Это было громко и страшно. Люди бунтовали, нас всех с головой накрыла тьма смуты. Мной пытались руководить самозванцы и негодяи… Мной пытались играть, как с подожжённой спичкой. И на моих улицах лежали оголодавшие мёртвые.

Она делает глубоких вдох, сдерживая новые слёзы. Немного помолчав, девушка продолжает:

– Это ужасно – оставаться неживой… Кто ты, если ничего не можешь сделать с нападением на тебя? Кто ты, если ты не можешь дать врагам отпор без помощи людей? Что ты, в конце концов, если рискуешь просто пропасть с лица Земли, когда народ, наконец, бросит тебя?

Она начинает плакать, оперевшись лбом о собственный кулак. Мужчина держит её за ладонь, что всё крепче сжимается, и молчит. Он не перебивает её и терпеливо дожидается момента, чтобы что-то сказать.

– Я уже говорил это, кажется… – он целует её руку и продолжает, – но ты как вера. Последняя вера в сильную, непобедимую империю, которую можно любить вечно. Ты помнишь, на пути к чему закончился самый страшный период нашего величайшего, русского братства? На пути к тебе, Мась. Твой народ сберёг тебя и не подпустил к тебе тех живодёров, которые держали в страхе весь мир. Помнишь?

– Прошу, не напоминай… Не напоминай! – разрыдалась Москва. – Мы все страдали там, и эти четыре жесточайших года до сих пор снятся мне в кошмарах. Практически не осталось рядом людей, переживших этот период со мной. Остались лишь города, с которыми мы говорим самолётами. Но я не знаю, завидую ли тем, кто уже ушёл на тот свет. Может, они и там вспоминают эту войну? Да, вспоминают… вспоминают и шепчутся иногда… и каждый праздник Победы приходят посмотреть на своих детей, которые всё напоминают и напоминают…

– На твоих площадях проводят грандиозные парады. И они посвящены не только той войне, о которой здесь не принято забывать. Люди доказывают всему миру то, что не бросят свою родину и тебя ни за что.

– Верь им больше, – немного успокаивается красавица и убирает от своих глаз руку. Рукав красного пиджака промок. – Однажды бросили – бросят ещё раз. Я подожду. Вот грядёт новая смута… Через десять ли лет, двадцать, двести… Люди всё меньше берегут друг друга.

– Верь мне, Мась… – мужчина гладит её руку своей. – Верь мне…

– Мне очень страшно, мой друг, – продолжает она. – Российская земля – она едина, и всё, что знали древние города, познаём со временем и мы. Далёкой, чужой памятью я помню, как освещал путь нам свет Божий… И как сейчас помню ладонь Его небесную, что гладила меня по спине и баюкала, пока я была совсем маленькой… Но что сейчас? Что сейчас, друже…? Бога всё меньше зовут, он всё реже приходит. Никогда не отворачивается, нет…  Но люди… Им словно больше не нужен Его свет.

Огонь свечей всколыхнулся. Тьма в комнате продолжает сгущаться. Мужчина молчит и не двигается, продолжает слушать.

– Однажды Он спел мне колыбельную, – продолжает девушка, вытерев слёзы. – Мне тогда было очень плохо. Здесь было нечем дышать. Воздуха не было – был лишь дым и газ, разруха и разгром. И Господи… тогда Он спел мне самую красивую песнь о надежде.

– Споёшь? – спрашивает мужчина. Он надеется не столько услышать саму песню, сколько дать девушке возможность вспомнить свой самый необычный момент из своей жизни. Но красавица лишь отрицательно кивает головой и говорит:

– Нет. Нет, мой друг, я не могу. Я слышала её лишь раз, в час острой нужды в помощи. И теперь я понимаю, что каждый из нас должен получить однажды свою собственную песнь надежды.

– Каждый человек?

– Каждый человек, каждая страна и держава, каждый город. Всё живое на свете… И цветок, ожидающий момента, когда толща снега сойдёт с поверхности, и верный пёс, что ждёт своего друга и хозяина с холодной войны…

Затягивается недолгое молчание. Красавица не поднимает глаз, но и не плачет больше. Сделав несколько глубоких, медленных вдохов, она продолжает:

– Однажды песнь придёт к каждому верному, сохранившему в душе своей хоть крупицу надежды.

Мужчина едва заметно кивает, поддерживая красивую, благородную мысль. И, пока девушка молчит, он задаёт ещё один вопрос.

– Думаешь, среди твоих людей больше не осталось "верных"?

Свечи вздрагивают, огонь на мгновение затухает. Когда огоньки перестают колебаться, девушка отвечает:

– Здесь в принципе практически не осталось моих людей. Родившиеся здесь быстро покидают своё первое пристанище, и всё больше мне приходится говорить с иноземцами. Но я не против них, нет… Однако, скучающий по своему старому дому никогда не назовёт меня своей. А сейчас, мой дорогой друг… – в комнате начинает медленно светлеть, – мне пора идти. Я уже задерживаюсь.

– Вновь убегаешь? – по-доброму спрашивает историк, отпуская руку красавицы.

Девушка торопливо надевает первую перчатку, осматривает аккуратные золотые часы на запястье. В полумраке становятся видны надписи на стенах: "Минин и Пожарский",  "1812", "1382",  "Хан Батый", "Станислав Жолкевский", "Татаро-монгольское иго", "Даниил Александрович Московский".

– Меня зовут, – улыбается она и переглядывается со своим собеседником. – А это случается не так часто. Постой… – она внезапно становится очень серьёзной. – Что-то случилось. Что-то страшное…

Свет окончательно включается и начинает часто и с перебоями мигать. В дверь начинают очень громко и страшно стучать. Красавица с мужчиной оборачиваются.

– Выбирайтесь оттуда! Тревога! – кричат откуда-то из-за двери.

– Спасите!

– Бежим! – выкрикивает мужчина и хватает девушку за руку. Он тянет её к выходу. Их белые перчатки остаются лежать на круглом столе.

Они выбегают из комнаты и оказываются в окружении паникующих людей. Кричат женщины и плачут дети, молодёжь стремительно покидает здание, мужчины открывают перед ними двери. Взвывает сирена. Раздаётся тревожный женский голос:

– Внимание! Пожарная тревога. Всем немедленно покинуть здание! Внимание! Пожарная тревога…!

Историк смотрит на красавицу в красном костюме. На мгновение она сильно ссутулится и напрягается: её большие глаза напуганно распахнуты, плечи выдвинуты вперёд, руки обхватывают друг друга и туловище. Потом красавица возвращает себе контроль над собой. Она выпрямляется, насколько позволяет напряжённое тело, поднимает голову и выкрикивает:

– Спасайся, мой друг. Уходи.

– Ты хочешь остаться здесь? Ну же, нам надо на выход!

– Там женщина! – выкрикивает девушка и показывает рукой в белой перчатке в сторону лестницы. – И с ней – дитя…

Не говоря больше ничего, они вдвоём добегают до лестницы. Им навстречу вырываются люди. Пробираясь через сумасшедший поток, девушка и историк добегают до верхнего этажа. Помещение застилает густой дым. Орут сирены, и сквозь них становится едва слышен плач маленького ребёнка.

Они бегут на звук. Миновав горящий коридор, девушка с мужчиной достигают двери, заблокированной обвалившейся стеной. Мимо проносятся ещё люди, и кто-то из них кричит:

– Уходите, идиоты! Вы их не достанете!

– Пожа-ар!

Мужчина с красавицей переглядываются.

– Помогите, прошу! – выкрикивает бегущим людям девушка в красном костюме.

– Они не видят тебя, Мась… – говорит историк и кричит сам. – Помогите открыть проход!

– С дороги, придурок! – отталкивает его пробегающий мимо мужик в офисном костюме.

Не сказав больше ни слова, недавние собеседники начинают раскидывать обвалившуюся стену вдвоём. Они пробуют открыть дверь как можно быстрее, расшатывают особенно большие бетонные камни и откатывают их к стенам коридора.

– Так уже было… – бормочет промокшая от усилий девушка. – Так бывает слишком часто… Так будет снова…

– Мась…

Мужчине больше нечего сказать. Он продолжает расчищать проход, пока дверь не поддаётя и не раскрывается на небольшую щёлку. Красавица и историк тянут её на себя.

Навалившись на дверь с той стороны, в коридор вываливается молодая мать с совсем маленьким ребёнком на руках. Её покрасневшие глаза не видят своих спасителей. Поднявшись на трясущиеся ноги, она испуганно осматривает мужчину.

– Там дым… Огонь, жарко! – пытается что-то объяснить женщина.

– Я знаю. На выход, скорее, – историк подводит мать под локоть к лестнице. Звучит грохот и треск пламени.

– Спасибо Вам… спасибо…

Прижав дитя к себе, женщина спускается по лестнице вниз. Ребёнок успокаивается и безотрывно смотрит на девушку в красном костюме, невидимую для всех остальных людей из толпы.

Спасители молча переглядываются. Москва вздыхает и расслабляет плечи. Девушка выглядит всё ещё достаточно опрятной, но очень уставшей.

– Пошли? – спрашивает историк красавицу.

– Бежим, – соглашается она и берёт его за руку.

Миновав горящие этажи здания, они вдвоём выбегают самыми последними.

Тела сковал мороз русской зимней ночи. На небе почти не видно звёзд в свете пожара. Вверх поднимается непроглядный вонючий столб дыма. Люди перестают паниковать, но теперь практически все дети и подростки заливаются слезами пережитого испуга. Издали слышны сирены приближающихся служебных машин.

Историк снимает пиджак и накидывает его на плечи красавице. Она отвлекается от пожара и отворачивается. Не поддаваясь панике, она смотрит на свои часы.

– Нам надо идти, мой друг.  Если, конечно, ты всё ещё хочешь слышать меня. Раз ты ещё слышишь…

– Я с тобой.

Девушка кивает. Поправив упавшую на лицо прядку светлых волос, она разворачивается и идёт к заснеженной тропе неподалёку. Мужчина устремляется за ней.

Они выходят в небольшой парк. Уже несколько часов вместо солнца дорожки освещают фонари и с неба наблюдают за жизнью на земле крохотные звёзды. Изредка подвывает ветер, вестник мороза, и несёт с собой тучку холодных снежинок. Под жёлтым светом ночных фонарей они приобретают сказочный блеск. Вокруг становится тихо и спокойно, и это спокойствие странно противоречит тому событию, что произошло пару минут назад.

Мужчина идёт рядом с девушкой, доверившись и посвящая себя её планам. Ему совсем не известны мотивы красавицы, он не знает, к чему его на этот раз приведёт беседа с красавицей-Москвой. Однако он не отрекается, а продолжает идти в неизвестность, отдавая всего себя этому странному, нематериальному зову сердца.

– Ты всегда чувствуешь, когда тебя кто-то зовёт?

Девушка недолго молчит. Она провожает взглядом проходящих мимо немногочисленных людей. Они все тянутся посмотреть на пожар.

– Зависит от того, почему зовут. Но обычно да.

Вновь затягивается молчание. Красавица замечает, что историк начинает замерзать. Она ускоряет шаг и продолжает вести его за собой.

– Если людям хочется поговорить, они говорят между собой. Или с Богом, такое тоже здесь не редкость. С городом почти никому нет нужды разговаривать. Но я знаю, что кто-то слушает. Просто прислушивается. О-о, в городе можно многое услышать, – улыбается девушка. Её волосы медленно покрываются снежинками. Когда историк вопросительно поворачивает к ней голову, она продолжает говорить. – Я знаю, что ты, например, постоянно прислушиваешься к уличной музыке. Даже самая тихая, она звучит для тебя громче рядом происходящего разговора. А ещё ты слышишь моих птиц. И движение поездов…

Историк улыбается и отводит взгляд. Он достаёт из кармана брюк небольшую записную книжку с коротким карандашом.

– Ты будешь так записывать?

Мужчина кивает и говорит:

– Моя библиотека только что сгорела. Но я помню всё, что ты мне рассказала.

– Хочешь, чтобы мои рассказы услышали другие?

– Это моя работа, Мась. И я, – он выразительно размахивает руками, – люблю свою работу.

Девушка улыбается и отводит взгляд.

– Люди бывают жадными до своих наблюдений. Особенно таких откровенных.

– Я думал, ты знаешь меня, как никто другой, – наигранно обижается мужчина.

– Мне нравится, когда ты вылезаешь из своего образа серьёзного учёного и открываешься. И сейчас ты нравишься мне больше, чем полчаса назад, – смеётся красавица.

– Право, Мась, неужели тебе не жаль той сгоревшей библиотеки, в которой мы были эти самые полчаса назад?

Он поздно понимает, что этого говорить не стоило.

Девушка сникает. Она отворачивается, молча осматривает сугробы вдоль тропы. Когда они выходят к хорошо освещённой дороге, она останавливается и всё же отвечает ему.

– Мне жаль каждый кусочек себя. И чувствую, – подчёркивает она, – каждый кусочек себя.

Она смотрит в глаза виновато смотрящему на неё мужчины. Он кивает, как бы извиняясь.

Девушка отворачивается и идёт дальше.

Они пересекают широкую дорожную полосу, пока нет поблизости машин. Вновь дует ветер, вновь выпадает мелкий снег. Девушка и мужчина выходят на тротуар и идут по абсолютно пустой дороге. Они проходят мимо зданий, происхождение которых напоминает историку о временах Петра, о его полках и грандиозных достижениях. Мужчина задумывается, когда они выходят с дороги во двор. Ему хочется говорить, но он молчит и терпеливо ждёт, пока скажет ему что-нибудь притихшая Москва.

Из распахнутого настежь окна какой-то квартиры становится слышно тихо играющую музыку. Она играет так, словно ставят её не с современного плеера, а со старого радио или даже патефона.

– Мы идём в больницу, мой друг, – говорит вместе с этой музыкой Москва. – Мне кажется, там нас ждут.

Мужчина кивает и ускоряет шаг, чтобы не отставать от призрачной красивой девушки.

– Тебе нравятся эти улицы? – спрашивает он её, оглядываясь по сторонам.

– Нравятся. Но больше люблю называть это место не так, как его называют сейчас. Ты помнишь, что такое Пресбург, мой друг?

– Помню, – вновь кивает историк и что-то записывает у себя в книжке. – Благородное звучание…

– Да. Хотя название не наше.

– Верно. Не русское.

Дальше, до больницы они идут молча. Улицы снова стихают. Нет ни машин, ни людей, ни музыки. Есть лишь тёмная, морозная столичная ночь. Огни фонарей у больницы кажутся слегка приглушёнными. Сделав глубокий вдох, мужчина следует за девушкой и заходит с ней внутрь.

На мгновение он задумывается о том, как давно было отстроено это здание. При входе его приветствует едва заметный запах сырости и пыли. Людей не оказывается и здесь, в коридорах и прихожих. Лампы и люстры все уже давно погашены.

Дежурный при входе крепко связан сном.

Историк теперь идёт за девушкой неторопливо, чтобы быть более тихим. Ворвавшись в сонную больницу, он чувствует себя неуютно, однако продолжает идти.

Когда девушка зашла в палату, пройдя сквозь запертые двери, историк остался в коридоре. Он считает нужным не попадаться на глаза тем, кто так отчаянно хочет поговорить с городом.

На кровати сидит старушка, облачённая в свободную сорочку белого цвета. Её лицо покрывают столетние морщины, руки неподвижно лежат на коленях. В пустых глазах, обращённых к светящемуся окну, застыли блики взошедшей луны.

– Здравствуй, бабушка, – тихо говорит девушка.

Старушка тяжело раздувает лёгкие.

– Здравствуй, моя милая.

Её голос звонок и силён, но говорит она так тихо, как может. Ей вовсе не хочется, чтобы её навещал проснувшийся дежурный.

Девушка в красном костюме поправляет свою белую перчатку. Она стоит позади пациентки и больше не двигается. Лишь слушает тяжёлое, хриплое дыхание и ждёт.

– Они забрали его, ты помнишь…? – голос старушки подрагивает.

– Помню, бабушка. Но это было восемьдесят три года назад.

– Восемьдесят три… – повторяет пациентка и задумчиво кивает головой. – Восемьдесят три… А восемьдесят два… Восемьдесят два года назад ушла я. Мы все ушли туда. В пекло адское…

Она кивает и снова молчит. Затем шмыгает носом и говорит ещё тише:

– Я ушла. Анька моя осталась. Мать осталась. Я ушла. Дура малолетняя.

– Ты винишь себя в патриотизме? – спрашивает красавица, так и не подойдя поближе.

– Дура малолетняя… ушла и не попрощалась. Ну, мать бы не отпустила. И Анька – тоже…

Историк не двигается. Он слушает их, затаив дыхание, боясь лишний раз громко подвинуться.

– А восемьдесят три года назад его забрали дьяволы. И я никогда боле не слышала о нём что-либо. Дьяволы… – голос пациентки становится чуть громче от злости. Она замолкает, переводя дыхание. Слегка трясущаяся ладонь ложится на сердце. Продолжив дышать ртом, старушка говорит дальше. – Что такое патриотизм, милая? Это ведь, в первую очередь, семья… Потому что нет у человека ничего роднее семьи. Родина – это семья.

– Ты пришла на подмогу своей Родине.

– Я потеряла семью.

Мася замолкает. Она делает ещё один шаг вперёд, чуть приблизившись со спины к старушке в сорочке.

– Тебе надо поспать, дорогая, – девушка почти переходит на шёпот.

– Ветераны не спят. Они не умеют. Им страшно. Как и тебе, милая моя. Мы сродни городам, которые пережили бомбёжку, и мы всюду видим взрывы, кровь, огонь… И нам не всегда верят. "Бабушка умом двинулась", – говорят они. Но мы живы. И мы знаем, как это было на самом деле. Мы живы… Мы никогда не бросим Родину. Мы не отдадим, не отдадим Москву… Москва сильная, она выстоит…! Если не выстоит Москва, не выстоим мы. Вот, во что мы тогда верили. Ты тут? Ты ещё здесь?

– Здесь, дорогая.

– Мы живы… Мы живы, а он – нет. Его забрали дьяволы. И не вернули. Оттуда лишь предатели возвращались. Я надеялась, что он станет предателем… Что он сможет вырваться. Но его пытали, наверное. Его там и убили, должно быть… Я надеялась, он сможет… Но он – герой. Я – предатель. Я – настоящий предатель. Я ушла из семьи…

– Твоя семья испугалась, я знаю. Но она всё ещё тебя любит.

– Да. На небесах умеют любить… – улыбается старушка. Она отнимает руку от сердца и стирает с щеки чистую слезу. – Я хочу к ним, милая… И он, наверное, тоже там.

– Конечно там, – улыбается Москва. – Он ждёт тебя.

– Когда-нибудь и я научусь любить. Любить с небес…

Историк чувствует ком в горле, сквозь который становится тяжело дышать. Ещё немного постояв, он прижимает к себе книжку с карандашом, разворачивается и выходит из больницы.

Вырвавшись из душного здания, он уходит в сторону невысоких стареньких квартир.

Прислонившись к стене одной из них, мужчина вскидывает голову и переводит туманный взгляд на небо. Он дождался момента, когда проедет мимо какая-нибудь шумная машина.

– Ветераны навсегда остаются израненными, – хрипло говорит за его спиной Москва.

– Я знал. Но услышать чью-то старую сокровенную историю… Это что-то такое… Колючее…

– Да. Это всегда больно – вспоминать о первой любви, потерявшейся в жестоких событиях войны. Или слушать о потерянной по глупости семье.

– Как ты выдерживаешь наши монологи, Мась?

– Я ведь всё это уже видела, мой дорогой друг. И видела больше…

Мужчина кивает. Он делает глубокий вдох, после чего захлопывает книжку и убирает её в карман брюк.

– Что ты делаешь? Уже уходишь? – удивлённо спрашивает его Москва.

Историк медленно оборачивается. Он смотрит на девушку и вдруг начинает тепло улыбаться.

– Нет. Я не уйду. Может, пойдём дальше? Просто я понял, что никогда не узнаю тебя до конца.

Красавица лишь улыбается ему в ответ. Она молча снимает одинокую белую перчатку, выкидывает её и приглашающе протягивает историку руку.