Kitobni o'qish: «Тайный сад в Париже»

Name: Тайный сад в Париже
Author: Софи Бомон
ISBN: 978-5-389-31645-4

Shrift:

La fleur est courte, mais la joie qu’elle a donnée une minute, n’est pas des ces choses qui ont commencement et fin.
На мгновение расцветает цветок, но радость, которой наполняет он минуту, – не из тех ли вещей, что ни начала, ни конца не имеют?
Поль Клодель

Sophie Beaumont

A SECRET GARDEN IN PARIS

Глава первая

Рассвет только брезжил сквозь шторы, но сна у Эммы Тейлор не было уже ни в одном глазу. Она проснулась час назад и как ни старалась не открывать глаз и ни о чем не думать, сон не возвращался.

Оставив наконец надежду снова заснуть, Эмма встала, набросила на плечи старомодный бархатный халат, который одолжила ей Матти́, босиком подошла к окну и раздвинула шторы.

Окно спальни выходило в раскинувшийся за домом сад, и в розоватом золоте раннего утра его буйно разросшаяся зелень казалась неуловимо волшебной. Сад не был велик, но когда-то и на этой паре сотен квадратных метров умещалось довольно красоты. Мягкая трава, на которой так приятно сидеть, у стены большая глициния – ее было видно еще даже сейчас, – а также кусты роз и гортензии. Тщательно ухоженные клумбы пестрели цветами с ранней весны до поздней осени. В саду были и съедобные растения вроде помидоров и пряных трав. Этот сад был гордостью и радостью деда Эммы, Алена, но деда уже два с половиной года не было, и сад постепенно приходил в запустение, зарастал сорняками и высокой травой. Чтобы снова привести его в порядок, потребовалось бы немало труда. У бабушки Матти на это просто не хватило бы сил.

Открыв окно, Эмма вдохнула свежий утренний воздух.

Через высокую стену сада доносились звуки пробуждающегося Парижа. К этим звукам она уже почти привыкла, хоть и прилетела с другой стороны земного шара всего неделю назад и еще не отошла от смены часовых поясов. Это был целый коктейль из механических шумов: на бульварах начиналось утреннее движение, на ближайшей станции метро рокотали поезда, шуршали шины проносящихся по улице машин, приглушенно стучали двери фургонов, доставляющих товары в магазины, а временами слышался отдаленный вой сирен полиции или скорой. Но в эту ткань вплеталось переливчатое пение птиц – дроздов, камышовок, малиновок, рябинников и крапивников, – сливающееся в рассветном хоре. Их было слышно, но не видно: они прятались в саду и в листве окрестных деревьев. В голове у Эммы возникла картинка из прошлого: ее мать еще маленькой девочкой стоит у этого же окна, слушая пение птиц.

К горлу подкатил ком, и Эмма уже хотела было отвернуться, но тут ее внимание привлекло мелькнувшее внизу яркое рыжее пятно. «Осенью здесь соизволил поселиться мсье Леру, – сказала ей Матти в самый день приезда, – но твердого распорядка у него нет, и когда он покажется, заранее неизвестно».

– Бонжур, мсье Леру, – шепнула Эмма вслед рыжей белке, мелькнувшей в траве и исчезнувшей в кустах.

Мсье Леру – господин Рыжик. Бабушка частенько давала имена мелким зверькам. Что-то в ней было детское, в Матти, что-то умилительное и ясноглазое.

Эмма не помнила их первой встречи: когда французские бабушка и дедушка приехали в Австралию, ей было три года. Это был их единственный приезд. А сама Эмма была в прекрасном старинном доме деда и бабки, приткнувшемся на тихой улочке в седьмом арондисмане Парижа, всего два раза.

Когда ей было семь лет, ее отчим Пэдди убедил мать, Коринну, навестить родителей – так Эмма попала в Париж первый раз. Из трех этих похожих на сон недель Эмма запомнила не так много: уютный дом со множеством лестниц, медленную улыбку и медленную речь деда, экстравагантные манеры и одеяния бабушки, совершенно отличные от строгой элегантности матери, и элегантную мать. Еще Эмма запомнила, как каталась на пони и пускала игрушечные деревянные кораблики в Люксембургском саду, недалеко от дома, как бабушка рассказывала о статуе танцующего фавна – а Эмма слушала ее с восторгом. Помнила божественные пирожные из местной кондитерской – таких шоколадных эклеров она не ела ни до ни после, – помнила катание на метро и маленький зоопарк в Ботаническом саду. Помнила, как играла в домашнем садике, а рядом дедушка выпалывал сорняки.

А потом они вернулись домой, в Австралию. Время шло и шло. Незаметно закончилось детство, а в Европу они так больше и не ездили. У Матти открылась болезнь сердца, и летать ей стало затруднительно, так что в Австралию бабушка с дедом тоже не приезжали. Переписывались – Эмма обязательно писала письмо на Рождество, – и перезванивались на дни рождения, но не более того. В детстве Эмма не особенно интересовалась отношением матери с родителями, а позже, если у нее и возникали вопросы насчет французского прошлого матери, вслух она их не задавала. Так что дед и бабка остались приятными, но не слишком четкими образами в воспоминаниях Эммы о первой поездке в Париж. Она не ощущала особой потребности снова с ними увидеться… А может быть, некоторая отстраненность матери от родителей повлияла на Эмму больше, чем она сама осознавала.

Как бы там ни было, но снова Эмма попала в Париж только два с половиной года назад – на похороны деда Алена. Прилетела вместе с матерью, и они остались в городе на десять дней. Это было тяжело, и не только из-за печального повода.

Пэдди не мог приехать из-за работы, Эмму Коринна тоже не хотела брать с собой, но в этот раз Эмма уперлась. Она не могла точно сказать, почему мать согласилась: то ли неуступчивость дочери застала ее врасплох, то ли она оказалась уязвимей, чем позволяла себе признать. Утрата отца – это серьезное событие, какими бы сложными ни были отношения, и печаль Коринны была искренней. Эмма надеялась, что теперь отношения между матерью и бабушкой переменятся к лучшему, но увы: по приезде во Францию оказалось, что старые стены стоят высоко и прочно. Коринна старалась не огорчать мать, но было видно, что это стоит ей усилий, и Матти наверняка тоже это видела, хотя ни разу не упрекнула дочь.

Иногда казалось, будто жизнь у матери по-настоящему началась только тридцать два года назад, когда она ступила на землю Австралии или когда через несколько месяцев встретила Пэдди. Коринна довольно охотно говорила о своей жизни в Австралии до и после рождения Эммы. Про детство она тоже иногда рассказывала, но годы ее отрочества и период до отъезда из Франции оставались для Эммы закрытой книгой, а ответом на ее вопросы было лишь молчание. Об отце Эммы мать никогда не говорила ничего, кроме того, что с ним у нее не сложилось.

Эмма всегда воспринимала Пэдди как родного отца. Он был с ней с самого ее младенчества – надежный, добрый, веселый, полный любви. Любви к ней и к ее матери, а все остальное было неважно. Но теперь…

Она отвернулась от окна, и взгляд ее упал на фотографию на каминной полке. Черно-белый снимок матери, еще совсем юной, лет семнадцати. Она лежала в высокой траве и смеялась, подпирая подбородок ладошками. Ее голову украшал венок из ромашек. Красивая картинка, но глаза у Эммы наполнились слезами.

– Эмма? – донесся с порога голос бабушки, неожиданно для такой миниатюрной женщины глубокий и сильный. – Не спишь, ma chérie? Я подумала, в такое холодное утро неплохо было бы согреться горячим шоколадом.

Эмма сморгнула слезы.

– Звучит заманчиво, Матти, – сказала она.

На самом деле для майского утра было не так уж и холодно, но Эмма усвоила, что бабушка у нее frileuse – мерзлячка. Сама Эмма предпочла бы кофе, но его она выпьет и потом, а пропускать утренний ритуал не хотелось. Ей нравилось смотреть, как Матти хлопочет возле кастрюльки, предназначенной для горячего шоколада, и болтает о всякой всячине, давая возможность Эмме присоединиться к разговору, когда захочет.

В такие минуты Эмма осознавала, как много упустила. А еще понимала: она правильно поступила, что наконец приехала.

* * *

А на другом берегу Сены бежала по тихим зеленым улицам Шарлотта Мариньи. В наушниках у нее играл специальный парижский плейлист для пробежек: эклектичная смесь классических парижских песен – Пиаф и Брель – и щепотки французского рока старой школы, вроде Джонни Холлидея и Мишеля Полнарева. А еще, просто для смеха, Ça plane pour moi¹, забавная и привязчивая панковская песенка Пластика Бертрана. Шарлотта помнила, как в детстве подпрыгивала от радости, когда старший брат-подросток Николя впустил ее в свой музыкальный мир. Это чудо одного хита имело во Франции культовый статус, но теперь Николя давно перерос и его, и ту выкрашенную в блонд прядь волос, которую носил в то время в честь любимого певца. Теперь у него была какая-то солидная работа в Европейском парламенте в Брюсселе, и он говорил о ней так самодовольно, что Шарлотта о ней и не спрашивала. Сейчас она остановилась у их общей тетки Жюльет в шестнадцатом арондисмане. Сама Жюльет поехала в Прагу повидаться со старым другом – как подозревала Шарлотта, бывшим любовником. Тетка явно поняла, что у Шарлотты что-то произошло, потому что предложила племяннице оставаться у нее сколько понадобится, но допытываться, отчего Шарлотте так внезапно потребовалось уехать из дома, не стала.

Солнце уже взошло, и город пробудился по-настоящему. Вовсю работали булочные, и каждый раз, когда их двери открывались и выходили покупатели со свежим багетом под мышкой или круассанами в руках, на улицу волной выливались теплые аппетитные запахи. Рабочие утренних смен выстраивались в очереди возле окошек кафе – взять с собой чашечку черного кофе и выпить ее по дороге на работу, – а киоски и лавочки еще только готовились к открытию. Свернув в переулок, Шарлотта оказалась у реки, где гуляли с питомцами собачники да пробегал иногда такой же джоггер. У набережных тихо плескалась серебристо-серая вода, да случайный кораблик вдалеке медленно пыхтел куда-то по своим делам. Шарлотта остановилась перевести дух и глотнуть воды из бутылки, висевшей у нее на поясе. Поглядела на другой берег – и на миг снова поддалась очарованию этого города. Когда-то это был ее город, место, где она родилась и выросла.

Но уже много лет ее домом был Лондон. Там она вышла замуж, вырастила детей, основала очень успешное предприятие по ландшафтному дизайну. Этот город она со временем полюбила – совсем иначе, чем Париж, но почти так же сильно.

«Этот парижский плейлист – сплошная ностальгия», – подумала она, делая последний глоток и убирая бутылку. А вот лондонский плейлист – это воплощение деловой жизни и уверенности в своей работе, в своем браке, в своих детях…

Перед ее внутренним взором промелькнуло лицо, и Шарлотта чуть не застонала от слишком знакомой ей боли и замешательства. Сильнее вдавив наушники и добавив громкости, она снова пустилась бежать, еще быстрее, чем раньше, словно стараясь обогнать свои мысли.

Впервые за много-много лет Шарлотта Мариньи понятия не имела, что ей делать.

* * *

В нескольких станциях метро от Шарлотты Ариэль Люнель тоже перешла на бег и успела вскочить в стоявший на платформе поезд. Вагон был уже набит людьми, и Ариэль понадеялась, что пот, стекавший по шее ей на спину, не будет слишком сильно пахнуть. Ouf, зато хоть на работу не опоздает, а детей в школу выпроводит как обычно. А Полина – она переводчица и работает из дома.

Как правило, Ариэль не доводила дело до такой спешки, но почему-то именно сегодня у нее не сработал будильник, и дальше все пошло наперекосяк. Одинокой работающей матери двух энергичных деток и так нелегко организовать повседневную жизнь, да еще, по сути дела, не у себя дома. Сестра никогда и слова не сказала об этом их вторжении в ее тихую и упорядоченную квартиру, но иногда во взгляде у Полины мелькала затаенная усталость, и Ариэль начинали мучить угрызения совести.

Она была от всей души благодарна Полине, ведь ради нее сестра снова отставила в сторону собственную жизнь. Когда не стало родителей, Полине было всего двадцать, но она энергично и самоотверженно заменила тринадцатилетней сестре и отца, и мать. Двадцать пять лет спустя, когда Людовик погиб в автокатастрофе и Ариэль, потрясенная его гибелью, узнала еще и про гору долгов, которые муж втайне от нее наделал, Полина предложила Ариэль с трехлетними близнецами поселиться у нее. Для уплаты долгов Ариэль пришлось продать почти все, что имело хоть какую-то ценность. Больше всего ей было жалко любимую цветочную лавку, которую она открыла еще задолго до замужества. А еще пришлось съехать из большой квартиры, которую они снимали в четвертом арондисмане.

Квартира Полины в восемнадцатом находилась на приличном удалении от теперешней работы Ариэль – она управляла одной из лавочек на цветочном рынке на острове Сите, – зато она хотя бы вносила свой вклад в оплату квартиры и текущие расходы, и даже на угощения еще немножко оставалось. Квартира была разумного размера, с двумя спальнями, плюс маленький кабинет, в котором сделали комнату для Ариэль. Близнецам пришлось жить в одной комнате, но им нравилось, хотя по характеру они были очень разные: Алиса – открытая и порывистая, Луи – помягче и посдержанней.

Медленно прошел год, потом другой, и жизнь вошла в эту новую колею. Три года спустя после смерти Людо Ариэль все еще по нему тосковала, но горе смягчилось, его острота прошла, оставив лишь тупую ноющую боль. Рожденные от него дети освещали ее жизнь. А управление магазином мсье Ренана на цветочном рынке, на которое она согласилась временно и, в общем, за минимальную зарплату, не только превратилось в постоянную работу, но и стало куда лучше оплачиваться и приносить удовлетворение, которого Ариэль поначалу даже не ждала.

Это было не то же самое, что держать собственный цветочный магазин, но и здесь были свои приятные моменты, да и напряжение, надо признать, было меньше, чем в собственном бизнесе. Тем более что мсье Ренан предоставил ей практически полную свободу. Была только одна проблема – и касалась она даже не самого магазина, а…

Двери поезда открылись, люди высыпались на платформу. Но дальше поезд не поехал – видимо, что-то случилось. Ариэль оставалась только одна станция, и она решила выйти здесь. Если прибавить шагу, она все равно успеет до открытия.

К несчастью, толпа оказалась гуще, чем на первый взгляд, и, когда Ариэль наконец добралась до моста на остров и поспешила к рынку, она увидела, что Жак Велла уже на месте и без необходимости хлопочет у своей витрины. Увидев ее, он приподнял брови и многозначительно постучал по циферблату часов.

Она оставила его жест без внимания, небрежно кивнула в знак приветствия и поспешила к своему магазину. Удовольствие от начала дня уже омрачилось раздражением. Ну почему этот человек все время к ней цепляется?

Глава вторая

Накануне смерти Коринны Эмма была на выезде, на съемках для «Торнтонз» – в этой компании по торговле предметами искусства и антиквариата она работала менеджером по цифровым СМИ. В разгар съемки великолепного и очень редкого набора керамики Клариссы Клифф, найденного на чердаке местного дома, Эмме позвонили из сиднейской больницы. Медсестра сообщила, что мать ее зовет, что она сильно возбуждена и хочет сказать дочери нечто важное, и хорошо бы, если бы Эмма поскорее завершила съемку и вернулась в Сидней.

Ехать ей было часа три, но судьба распорядилась иначе. Эмму задержала автомобильная авария на шоссе, и в больницу она попала только через пять часов. Медсестра встретила ее с посеревшим лицом: у Коринны случился обширный инсульт, она была без сознания.

Мать умерла на следующий день. И хотя онкологический диагноз Коринны не оставлял надежды и Эмма была готова к чему-то такому уже не первый месяц, неожиданность произошедшего ошеломила. На фоне глубокого горя ощущалось едва заметное облегчение: наконец-то страдания матери прекратились. Но было и еще одно чувство, которое грызло ее до сих пор. Мать хотела сказать ей что-то важное, а она не дала ей такой возможности. Не твоя вина, твердил ей Пэдди, и разум подсказывал, что он прав. Но в сердце прочно поселилось чувство вины. Если бы она только добралась быстрее! Эмма не сомневалась, что мать хотела сказать ей что-то о прошлом, может быть, даже открыть тайну, что так долго хранила: личность ее биологического отца.

Пэдди понятия не имел, что хотела бы Коринна сказать дочери или кто был ее биологическим отцом – потому что ни того ни другого Коринна ему никогда не рассказывала. «И мне так было лучше», – сказал он ей с грустной честностью.

Единственная зацепка, которая была у Эммы, – та давняя фотография матери в высокой траве. Она в тот день стояла у Коринны на больничной тумбочке, будто приготовленная как реквизит для рассказа.

Этой фотографии Эмма никогда раньше не видела, а Пэдди видел только однажды. «Она сказала, что это снято во Франции, перед ее отъездом сюда, – пояснил он. – Не в Париже, а где-то в деревне, на каникулах».

Его слова определенно подтверждал фон фотографии – луг с церковью или остроконечной башней на заднем плане. И еще надпись на обороте незнакомым почерком – не принадлежащим Коринне. Написано было просто un jour de printemps – весенний день. Кто это написал, Пэдди тоже не знал, да и вообще ничего больше не знал. «Ты же помнишь, какая она была, – добавил он. – Если она не хотела чего-то говорить, то просто не говорила».

Эмма отлично это знала. Как ни любила Коринна свою дочь, человеком она была замкнутым, даже скрытным. Поэтому тот факт, что она была готова открыться, был удивителен вдвойне, и Эмма никак не могла перестать об этом думать.

Через четыре недели после похорон она поехала в Париж погостить у бабушки. На этом настояла сама Матти, инстинктивно понимавшая, что внучке сейчас нужно побыть с нею, в том доме, где выросла Коринна. Пэдди тоже поддержал идею и велел Эмме о нем не волноваться, потому что за ним присмотрят его три энергичные сестры. И они, и их семьи все эти последние месяцы были для Пэдди источником силы.

В Париже, в доме Матти, у Эммы с самого начала возникло ощущение, что все правильно. В прошлый раза Эмма пыталась быть посредницей в непонятной ситуации, из-за чего возникала неловкость, но теперь ее не было: жить у бабушки было и комфортно, и абсолютно естественно. Эмма легко влилась в ее легкий и мирный распорядок дня, и ей казалось, будто она собирает утерянные нити своей первой поездки в Париж, во время которой она начала ткать свои отношения с Матти – еще более драгоценные тем, что продержались так долго. Сегодня после легкого завтрака – кофе и свежий багет с маслом и джемом – Эмма пошла с Матти на местный рынок и по магазинам. Бабушку тут явно хорошо знали и радостно приветствовали в людных лавках и киосках.

В первый их совместный выход Матти с гордостью представляла каждому свою внучку, и через неделю Эмма была уже полноправной местной жительницей – с ней здоровались, называли по имени, спрашивали, как дела.

Это было так похоже на их с Пэдди субботние походы по магазинам – в захолустном городке, где прошло ее детство, он часто останавливался поболтать со встречными. Когда Эмма об этом сказала, Матти улыбнулась и ответила:

– Париж, по сути своей, – это несколько деревень, которые слились в одну. И каждому из нас, как любому сельскому жителю, уютнее всего в своей. Такова человеческая натура.

«Не у всех», – подумала Эмма, вспомнив, как сухо и деловито делала покупки мать. С Эммой и Пэдди она по субботам не ходила – говорила мужу, что эти вечные остановки и пустой треп для нее невыносимы. Она знает, говорила она, что Пэдди, любимый врач этой дружной общины, должен проявлять интерес к делам каждого из своих пациентов, но она, Коринна, работает в системном управлении местного совета и не обязана проявлять интерес, которого не испытывает. Пэдди с улыбкой отвечал, что он не притворяется, но Коринна лишь иронически приподнимала бровь. Интересно, каково же ей было ходить тут с разговорчивой матерью? Наверное, не очень.

С другой стороны, Коринна ведь состояла в браке с человеком, социальный темперамент у которого был точь-в-точь как у ее живущей за полмира от нее матери, и брак был счастливым.

Очень сложными бывают люди.

Еще один парадокс: хотя Коринна уже не считала Францию родиной, она тщательно проследила, чтобы дочь научилась не только говорить, но и читать, и писать по-французски. И слава богу, потому что в общении с Матти французский был необходим – бабушка говорила только на нем. И как же много они в те первые дни разговаривали! Матти любила слушать рассказы Эммы о детстве, а внучка, перебирая фотографии из старого семейного альбома и давние детские рисунки, заслушивалась рассказами о детстве матери. Матти когда-то работала иллюстратором и до сих пор время от времени вела дневник, в котором вместо записей были рисунки. Ее блокноты были заполнены набросками Коринны в детстве – как она играет, читает, спит. Эти бытовые моменты из жизни матери трогали Эмму до глубины души.

Но пока что Матти только вскользь упомянула о случившемся тридцать два года назад отъезде Коринны из Франции. Она уверила Эмму, что никакой крупной размолвки между ними перед этим не было. Родители знали, что Коринну тянет посмотреть мир. Знали, что она едет в Австралию по рабочей визе и пробудет там около двух лет. Но они и понятия не имели, что их дочь беременна.

На самом деле Коринна и сама этого не знала, потому что месячные у нее часто запаздывали и в целом не отличались регулярностью. О своей беременности она узнала только в Австралии, через месяц после приезда, когда сходила к врачу. А родителям сообщила о рождении дочери, только когда Эмме исполнилось три месяца. Почему – Эмма точно не знала. Может быть, Коринна боялась, что они будут убеждать ее сделать аборт. Или уговаривать вернуться. А может, просто была не готова рассказывать.

Шло время. Пэдди взял на себя ее финансовую поддержку, и она осталась в Австралии. Коринна не разорвала связь с родителями: они вели достаточно регулярную переписку, иногда перезванивались, но ясно дала им понять, что живет она теперь в Австралии.

И постепенно такое положение дел стало привычным.

* * *

За простым, но очень вкусным ланчем – жареная рыба с травами, купленными на рынке – разговор вскоре принял интригующий оборот. Матти спросила Эмму о работе в «Торнтонз», и Эмма сказала бабушке, что получила работу случайно: сотрудники фирмы набрели в соцсетях на ее посты о находках, сделанных в антикварных лавках и благотворительных магазинах. А Матти вдруг улыбнулась и сказала:

– Знаешь, Ален когда-то держал магазин, где продавались всякие такие вещи.

Насколько было известно Эмме, дед практически всю жизнь проработал в газетной типографии.

– Впервые слышу. А когда это было?

– За пару лет до нашей свадьбы. Там мы и познакомились, в конце шестидесятых. Мне было двадцать пять. Я в тот день ходила к реке на этюды и набрела на его магазинчик – это недалеко отсюда. – У нее заблестели глаза. – Восхитительное было место. Каждый квадратный миллиметр набит необычной стариной, которую он собирал по всей Франции, а единственным посетителем оказалась я. Мы разговорились, и очень скоро я поняла, что он самый интересный мужчина, какого мне доводилось встречать, а еще – что он не имеет ни малейшего понятия о рекламе. И я предложила ему, что возьму это на себя.

Матти хитро улыбнулась, и Эмма представила себе бабушку такой, какой видела ее на старых фотографиях: жизнерадостная молодая женщина в сапогах и в мини, подведенные темные глаза из-под полуопущенных ресниц разглядывают необычную лавочку и ее владельца. Тогда она еще не знала, что этот красивый и душевный парень станет любовью всей ее жизни. Теперь волосы у Матти из угольно-черных стали серебристо-белыми, но глаза от этих счастливых воспоминаний сверкали не хуже, чем в юности.

– Я сделала ему серию листовок в стиле поп-арт и раздала в тех местах, где часто бывали люди моего возраста. – Она пожала плечами. – Соцсети наших времен, так сказать.

– И помогло? – спросила Эмма, приятно пораженная этим внезапным погружением в бабушкину молодость.

– Привело к нему целую волну новых клиентов, в основном молодежи. Но мало у кого из них были лишние деньги, так что они по большей части ошивались там и вели философские беседы или жаловались на неудачи в бурных любовных делах. Ален не возражал. – На миг ее лицо омрачила грусть. – Он всегда был рад послушать людей и о людях.

Эмма сжала бабушкину ладонь:

– Папи́ всегда был добрым.

Папи́ – так по-французски называют дедушку, и Эмма всегда его так называла. Но женский эквивалент, мамми́, смущал ее созвучием с английским ма́мми – мамочка, так что она стала называть бабушку Матти́ – сокращение от Матильды.

– И это мне о нем лучше всего запомнилось. – Эмма выглянула в окно. – И еще как он работает в саду, а я смотрю.

Матти проследила за ее взглядом.

– Ален всегда любил что-нибудь выращивать. В нашем первом доме сада не было – это была тесная маленькая квартирка. Но когда Коринне исполнилось три года, мой дядя неожиданно оставил мне дом с этим вот тайным садом. Вот так у Алена сбылась сокровенная мечта. – Она посмотрела на Эмму. – Знаешь, во Франции есть пословица: Tout le monde a son jardin secret.

«У каждого есть свой тайный сад», – перевела про себя Эмма. А вслух спросила:

– Как в той книге?

Матти посмотрела недоуменно, и до Эммы с опозданием дошло, что бабушка вряд ли читала «Таинственный сад» Фрэнсис Ходжсон Бернетт. Это же английская классика, а не французская.

– Прости, – сказала она. – Я думала, ты про ту книгу, которую я очень любила в детстве. А что это означает?

– Свое собственное место, – ответила Матти. – Мирное убежище, где можно спрятаться и где на тебя ничто не давит. Оно может быть даже в мыслях, где ты хранишь воспоминания и мечты, или это может быть твое любимое занятие – вроде дневника или моих блокнотов. Это может быть какая-то тайна – запретная любовь или двойная жизнь… А бывает и реальное место, которое для тебя очень много значит. – Матти посмотрела в окно. – Для Алена этот сад был и убежищем, и способом самовыражения. Но вот почему… – Она замолчала, и Эмма увидела неожиданно блеснувшие в ее глазах слезы. – Я не смогла по-прежнему ухаживать за ним после смерти Алена, несмотря на то… на то, что это разбивало мне сердце.

– Матти!

Эмма крепко обняла бабушку.

После ланча Матти всегда уходила в свою комнату отдохнуть, на час или два предоставляя Эмму самой себе. В первый день она, измученная перелетом, свалилась сама. В следующие два дня шел сильный дождь, так что Эмма посвятила время изучению дома и теперь очень хорошо его знала. На первом этаже располагались выходящие в сад кухня и прачечная, гостиная, столовая и еще маленькая комнатка, бывшая когда-то кабинетом, а теперь превращенная в библиотеку. На втором этаже – ванная комната и три просторные спальни, самая маленькая из которых сейчас не использовалась, но была аккуратно обставлена. И наконец, по крутой узкой лестнице, по которой Матти больше не поднималась, можно было взойти на третий этаж, в мансарду, где когда-то располагалась chambre de bonne², или комната прислуги, а сейчас остались только два сундука, набитые переложенным нафталином старьем, да внушительная коллекция паутины самых разнообразных видов. Еще в доме был отдельный чулан. Этот дом, полный картин, книг, полинявших, но все еще прекрасных ковров и сильно потертой мебели, был уютен, как бывают только старые и любимые дома.

Но в последние пару дней погода стояла солнечная и приятная, так что Эмма выходила пройтись – в первый день на бульвар Сен-Жермен и в Люксембургский сад, где, к ее удовольствию, все так же пускали кораблики дети и громоздился на пьедестале счастливый танцующий фавн. Во второй день она направилась в Латинский квартал с его очаровательным хаосом переулков.

Сегодня она решила пройтись по киоскам букинистов на набережных Сены – идти до них было всего ничего.

И именно там, с удовольствием бродя вдоль прилавков, она увидела эту книгу.

Обычный том в твердой обложке с очень простым заглавием: Petit guide pratique du jardinage. «Краткое практическое руководство садовода».

Книга с симпатичными черно-белыми рисунками была издана в Париже в 1897 году и содержала разделы, касающиеся деревьев, кустарников, цветов, овощей и фруктов. Но купила ее Эмма не поэтому: на форзаце был вклеен книжный знак, гласивший: «Памяти нашей любимой сестры Жанны-Мари Мерлен дю Боск, родившейся 2 октября 1895 года и скончавшейся 20 августа 1918 года на двадцать третьем году жизни».

В этом простом, но трогательном посвящении звучала такая любовь и такая скорбь, что Эмма невольно вспомнила о своей недавней утрате. «Наверное, Жанна-Мари была садовницей», – подумалось ей. Родные хотели почтить ее память и напомнить о ее короткой жизни книгой, которую она любила. Именно в этот момент, вспомнив разговор с бабушкой, Эмма поняла, чем она теперь займется.

Она восстановит дедушкин сад. А руководить ею будет эта книга.

Глава третья

Ясная погода вывела на улицы толпы людей, и Шарлотта уже жалела, что не стала возвращаться на метро. Она ездила на другой берег давать интервью для радиопередачи, которую создал ее старый знакомый. Программа называлась Au Vert des Prés, дословно – «К зелени лугов», однако в названии имелась игра слов: фамилия создателя была Овер, а жил он в Сен-Жермен де Пре в шестом арондисмане. Когда-то это была деревушка за стенами средневекового Парижа, втиснувшаяся между тогдашними лугами левого берега.

До отъезда из Лондона Шарлотта слушала предыдущие эпизоды программы, рассказывавшей о садах и садовниках Парижа в разные века. Вводный эпизод был построен вокруг воображаемой прогулки в садах известного с шестого века аббатства Сен-Жермен-де-Пре, увиденной глазами святого покровителя садовников Сен-Фиакра – ирландского монаха седьмого века. Тот переехал в Бри, область к северу от Парижа, и разбил там знаменитые овощные и травяные огороды. Передача оказалась живая и захватывающая, и Шарлотта тут же прослушала следующие два эпизода: один про писателя семнадцатого века Шарля Перро, автора знаменитых «Золушки» и «Спящей красавицы», который добился открытия сада Тюильри – первого общественного сада в Париже, а второй состоял из нескольких историй, подслушанных на цветочном рынке на острове Сите. Поэтому Шарлотта, рассказав в интервью о том, как парижские сады вдохновили ее работу в Лондоне, решила вернуться пешком, потому что этот путь лежал мимо цветочного рынка, где она уже давно не бывала.

Цветочный рынок, недавно переименованный в Le Marché aux Fleurs Reine Elizabeth II в честь покойной королевы, в основном функционировал в двух павильонах из стали и стекла, построенных в девятнадцатом веке. Они находились на правобережной стороне острова, но и вне этих павильонов по набережной было рассыпано множество уличных киосков. Войдя в один из павильонов, Шарлотта нырнула во влажный приглушенный мир – переплетение узких проходов между киосками и прилавками. Каждая из лавочек выглядела так, будто была сверху донизу устлана ковром из цветов и растений. Кроме этого, в них продавался садовый инвентарь и украшения для сада. В это плодородное время года цветы представали во всей красе, и зевак с покупателями здесь было хоть отбавляй.

Петляя в толпе, Шарлотта глядела на сцены рыночного быта под обрывки бормотания на множестве языков: вот пожилая французская пара спорит с кислолицым мужчиной о цене букета нарциссов, группа оживленных американцев рассматривает выставку кактусов к явному удовольствию приветливой владелицы лавки, прилично одетая корейская семья фотографируется на фоне цветущих гортензий, а одна женщина с сильным славянским акцентом никак не может выбрать для себя подходящий вариант садового орнамента, все сильнее испытывая терпение владельца киоска.

Неспешно шагая по рынку и наблюдая все эти сцены, Шарлотта наткнулась на цветочный магазин в конце павильона, который тут же привлек ее взгляд. Ароматные весенние цветы вроде пионов, жонкилей, сирени, душистого горошка и магнолии были размещены на прилавке так умело, что создавали почти идеальную гармонию цвета и формы. Давно уже Шарлотта не видела ничего подобного этой естественной красоте, созданной с таким искусством

Сбоку, разговаривая с покупателем, стояла невысокая женщина в темно-зеленом безрукавном фартуке поверх джинсов и простой белой блузки. К Шарлотте она стояла спиной, и поэтому видна была лишь масса каштановых кудрей. Но когда женщина обернулась, Шарлотта увидела, что фартук эта миловидная круглолицая дама подобрала под цвет глаз. И хотя она не была блондинкой в пышном белом платье и не держала в руках волшебной палочки, чем-то она напомнила Шарлотте ту кукольную фею, что когда-то в лучшие времена украшала верхушку рождественской елки у нее дома, в Лондоне.

– Madame? Je peux vous aider?³

Шарлотта очнулась. Голос у женщины был ясный, ровный, с отчетливо заметным средиземноморским акцентом – вероятно, она была родом из Прованса.

– Я э-э-э… хотела бы узнать, можете ли вы предложить цветы в подарок для любимой тетушки.

Зачем она сказала такую глупость? Любые цветы, купленные сегодня, наверняка завянут к возвращению Жюльет. Но женщина улыбнулась и ответила:

– Как прекрасно, когда у человека есть любимая тетушка! Она присматривала за вами в детстве?

Шарлотта покачала головой:

– Она часто уезжала, весь мир объездила. Но я всегда была рада ее видеть. И она обязательно привозила нам с братом что-нибудь этакое, с ароматом дальних стран.

Ничего такого она говорить не собиралась. И с некоторым смущением заметила, что мужчина, с которым продавщица разговаривала до того, все еще маячит рядом.

Лицо цветочницы озарилось искренней радостью:

– Как вы, наверное, радовались!

В этот момент у Шарлотты в кармане дзынькнул телефон. Сообщение.

Шарлотта не стала бы реагировать, но сейчас это послужило предлогом оборвать этот беспредметный разговор.

– Простите, я должна ответить, – соврала она и поспешила к выходу.

Сообщение было от Эйдана, ее помощника.

Шарлотта, извини за беспокойство. Я по поводу миссис Браунинг.

Шарлотта тяжело вздохнула. Миссис Браунинг – именно так, без фамильярностей! – была мэйферской ведьм… то есть вдовой, помешанной на садоводстве, однако все ее знания о ландшафтном дизайне поместились бы на половине блокнотного листка. У нее всегда была масса идей по переделке сада так, как она прочитала в журнале, пусть даже вопреки всем существующим условиям. Еще она воображала, что у нее природный талант дизайнера, а профессионалам нужно только чуть-чуть подрихтовать ее идеи. У Шарлотты уже был долгий опыт и навык с ней обходиться, но Эйдану еще ни разу не доводилось разбираться с ее капризами самостоятельно.

Шарлотта быстро набрала ответ:

Привет, Эйдан. Что там у тебя?
Она опять хочет все переделать ☹. Вот так. (Прилагалось фото шикарного тропического сада). Боюсь, я тебя подвел.

Шарлотта, встревоженная этими словами, набрала номер Эйдана:

– Что стряслось?

– Я помню, ты говорила: ей надо внушить, что маленький штришок эффективнее крупных перемен. – Пауза. – Но… я сделал ошибку, сказал, что ей надо подобрать что-то такое, что ее вдохновляет, и мы точно могли бы это для нее сделать…

Шарлотта вздрогнула, как от укола.

– Окей, и что она сказала?

Ей представились пальмы, водопады, миниатюрные джунгли с тиграми. С миссис Браунинг вполне станется предложить тигров.

– Н-ну… – Слышно было, что говорить Эйдану не хочется. – Боюсь, она сказала, что на самом деле ей хочется вот эту жуткую птичью купальню, что на картинке. Которая в форме фламинго.

Шарлотта не смогла сдержать смеха – облегчение мешалось с весельем.

– Ох ты господи!

– Прости, Шарлотта, – сказал Эйдан. – Понимаю, что это насмерть загубит все, что ты для нее сделала, но…

– Не бери в голову, Эйдан. Учитывая, что она могла бы захотеть, это еще марципанчик. Давай сделай ей этого фламинго. Он ей очень быстро надоест, а ты нормально все сделал и никак меня не подвел.

– Ты правда так думаешь?

Слышно было, как его отпускает напряжение.

– Абсолютно.

– Ну, спасибо тебе! – радостно ответил он. – Камень с души. Да, хотел спросить, как там твоя тетя?

Шарлотта на секунду зажмурилась. Это она наврала своим работникам – чтобы скрыть причину своего внезапного отъезда.

– Спасибо, получше.

После разговора Шарлотта осталась стоять на месте в полном раздрае. Честно ли она поступила, оставив все на Эйдана? Она уехала и не занимается клиентами и работниками каждый день. Не бросила ли она их на произвол судьбы? Не будет ли ее отсутствие вреднее для дела, чем она себе представляла?

«Прекрати, – велела она сама себе. – Ты ему сказала, что он справился, и это правда. Да, он звонил ради моральной поддержки, но поступил он правильно. Так что не надо лезть в каждую мелочь. Не воображай проблем там, где их нет, только потому, что на самом деле ты не можешь заставить себя думать о той настоящей проблеме, которая…»

– Мадам, у вас все в порядке?

Она обернулась к рыжей цветочнице, которая смотрела на нее с тревогой, и неловкость положения придала ей собранности.

– Мне надо идти, – сказала она жестко и поспешно, не оглядываясь, устремилась к ближайшей станции метро.

Глава четвертая

Когда Ариэль вернулась за прилавок, Даниэль ее ждал.

– Мобильные телефоны – зло, – сказал он, качая головой. – Люди забывают, как себя вести.

Весь прошлый год Даниэль Обан регулярно ходил на рынок покупать цветы. Ариэль познакомилась с ним и прониклась к нему симпатией. Хороший человек, вежливый, сдержанный и в чем-то старомодный, хотя выглядел он ненамного старше ее. Еще он хорошо умел слушать и никогда себя не выпячивал. И вообще, редко говорил о себе прямо.

– Она не хотела грубить, – возразила Ариэль. – Просто была огорчена.

Даниэль глянул на нее. Откуда ты знаешь? – было написано в его глазах, но вслух он этого не сказал, и Ариэль знала, что не скажет. Вместо этого он осторожно спросил:

– Мне стало интересно: что бы вы предложили для ее тети?

Ариэль улыбнулась и обернулась к витрине. Выбрала сперва один цветок, потом другой, третий, пока не набрала семь стеблей.

– Ее тетя путешествовала по всему миру, так что я бы выбрала семь видов цветов – обозначающих семь морей и семь континентов. Но каждый из них должен что-то значить сам по себе, означать что-то важное и для дарящего, и для того, кто получит подарок.

Она стала указывать на каждый цветок по очереди:

– Розовая гвоздика символизирует родственную любовь. Лилия долин – радость. Синий василек – храбрость. Белый пион – благодарность. Красный мак напоминает нам, чтобы ценили каждый миг этой хрупкой жизни. Белый тюльпан – новые путешествия. И космея – ее имя означает космос, весь мир.

Он покачал головой:

– Экстраординарно! Честно говоря, я…

Он запнулся, и тут подошла группа туристов, что-то на ходу обсуждая, и Ариэль пришлось отвлечься. Даниэль помахал ей на прощание рукой и скрылся. Ей было жаль, что он решил уйти, но она не обиделась, зная, что таково его обыкновение. Ему было неуютно среди людей всюду – кроме, как она слышала, музея Клюни, где он работал историком ботаники, специализируясь на Средних веках.

Разобравшись с бормочущими туристами, Ариэль поставила цветы, что показывала Даниэлю, в вазу с водой, которая всегда была у нее наготове. На рынке сегодня выдался хлопотливый день, и это, слава богу, значило, что Жак Велла не придет и не бросит на ее витрину критический взгляд – он никогда этого не делал при покупателях. И уж тем более в присутствии мсье Ренана. На самом деле с хозяином Ариэль Велла был само очарование. И это несмотря на то, что его прошлогоднее предложение купить магазин отверг именно мсье Ренан, а не Ариэль. Может быть, он думал, что завоюет сердце хозяина Ариэль? Шансов на это не было ни единого, но, к несчастью, у этого человека, помимо непривлекательности, было еще одно свойство.

Назойливость.

Глянув на вазу с цветами, Ариэль снова обратилась мыслями к женщине, которую видела утром. Стильная короткая стрижка, неброский макияж и изящная одежда – она казалась истинной парижанкой, элегантной и уверенной в себе, но Ариэль заметила у нее в глазах тень и понимала, что не все у нее так гладко.

Жаль, что эта женщина не пробыла здесь чуть подольше. Не увидела этих цветов. Их простая красота хоть на миг да подняла бы ей настроение, а такой миг дорогого стоит. Ну что ж! Раз так, цветы поедут со мной домой, и я подарю их Полине.

Потому что, если не считать кругосветного путешествия, все остальное в значении цветов сестре вполне подходило.

Через несколько часов, когда она вышла с работы с цветами в руках и, слава богу, без прощальных реплик Велла, мобильник пискнул сообщением от Полины.

Можешь прихватить по дороге домой что-нибудь вкусненькое из трэтьера? И хорошего бордо.

Ариэль улыбнулась:

Легко. У нас праздник?
Если бы! У нас неожиданные гости, а жаркое, которое я для нас приготовила, не резиновое. ☹

Ариэль нахмурилась над телефоном:

И кто это?
Грандье.

У Ариэль засосало под ложечкой. Родители Людо! Они не заглядывали уже почти полгода. Последний раз быстренько заехали за два дня до Рождества, завезли подарки для детей. Со свекрами у Ариэль никогда не ладилось: они не понимали, зачем их сын выбрал ее себе в жены. Сирота, куда более скромного происхождения, чем они, и ни высшего образования, ни даже желания его приобрести. Кроме того, у Ариэль не было une bonne situation⁴ – то есть престижной и хорошо оплачиваемой работы. И акцент, на их вкус, слишком южный. А что совершенно их скандализовало, так это то, что она даже фамилию мужа после свадьбы не взяла!

Ничего из этого, конечно, не говорилось вслух – но все было понятно по покровительственному отношению и брошенным вскользь замечаниям, которые уязвляли Ариэль. Но она терпеть не могла ссор и поэтому никогда не отвечала. И вообще, она хотела ладить с родителями своего любимого Людо. Он лишь небрежно говорил, чтобы она не обращала на их подколки внимания, потому что они ведут себя так со всеми, даже с ним. Это, кстати, была одна из причин, по которым он шел на такие финансовые риски: создать видимость богатства, чтобы приглушить родительскую критику в свой адрес и подладиться под их представление об успехе.

А когда Людо не стало, Ариэль стала значить для своих свекров еще меньше, хотя внуки, родная кровь, в любом случае заслуживали их внимания. Но, как видно, не слишком большого.

Так зачем они сегодня явились? От их великолепного старого деревенского дома в провинции Шампань было два часа езды, и в Париж они выбирались редко. Тем более что Париж стал, по словам Виржини, «не тот, что раньше». Что бы это ни значило.

Ариэль решила позвонить сестре.

– Полина, что там у вас?

– Погоди, – шепнула Полина, потом Ариэль услышала, как сестра говорит: – Извините, это по делу. Я сейчас вернусь. – Потом она снова заговорила в трубку. – Так, я на кухне, тут можно говорить.

– Они сказали, зачем приехали? – спросила Ариэль и быстро метнулась в сторону трэтьера, который должен был быть еще открыт.

– Сказали, что приехали повидаться с тобой и с детьми и, кажется, были недовольны, когда тебя не оказалось дома. Сейчас разговаривают с детьми и ждут тебя.

Ариэль попыталась представить себе, как супруги Грандье ведут разговор с двумя шестилетками, но воображение ей отказало.

Ясно было, что Полина думает о том же.

– Pauvres gamins, – сказала она с чувством. – Бедные дети. – Чуть понизив голос, она добавила: – Мне пришлось пригласить их на ужин. Я ждала, что они как всегда откажутся, а они – вот ужас! – согласились.

– Все нормально. – Ариэль глянула на витрину с закусками. Трэтьеры предлагают множество хороших готовых блюд, которые дома нужно только разогреть. Существуют они с восемнадцатого века, и хотя всякие «замороженные продукты» и «еда навынос» вторглись на их территорию, классические трэтьеры все еще работают.

– Справимся. Я принесу вкусненького.

– А я пока покормлю детей, а потом они сбегут к себе в комнату, – сказала Полина.

– Отличная мысль. Ладно, до скорого.

Через несколько минут Ариэль вышла из лавки, держа в руке пакет с вкусным грузом: на закуску – пирожки со спаржей и тартар из лосося, филе перепелок с соусом из красной смородины и маринованными овощами в качестве основного блюда, а на десерт – фисташковый мусс с белым шоколадом и нежные кружевные бисквиты. «Так, а еще дома есть сыр и хлеб, и я могу на скорую руку состряпать салат», – с оптимизмом подумала Ариэль. Она несколько перебрала с едой, но бог с ним. Тьерри и Виржини – это всего лишь предлог, а угощение будет для Полины и для нее самой. А уж как детям понравится десерт!

Но когда она вошла в квартиру с полными руками еды, вина и цветов, радостное настроение стало быстро испаряться. Лицо у Полины было напряженное, а дети не вышли радостно ее встречать, что было необычно.

– Они все еще у себя в комнате, – сказала Полина, словно читая мысли Ариэль, и взяла у нее пакеты.

Комната детей была ближайшей по коридору, перед гостиной, где обосновалась чета Грандье. Луи и Алиса оба лежали на Алисиной кровати, склонив светловолосые головы над большой книгой с картинками. Это была одна из книжек про слона Бабара, которые дети обожали, когда были еще совсем маленькими. Но в прошлом году они пошли в школу и заявили, что про Бабара – это для самых маленьких, и книжки были сосланы на верхнюю полку. А сейчас они вновь рассматривают такую. В утешение?

При виде Ариэль лица у них засияли.

– Мама! – вскрикнули дети, слезая с кровати и устремляясь к ней.

– Привет, милые. – Она сгребла их в охапку. – Очень рада вас видеть.

– И мы тоже! – ответил Луи, глаза его сияли.

– Мы по тебе скучали, – сказала Алиса, прижимаясь сильнее.

– Как сегодня в школе было?

– Хорошо! – ответили они хором.

И это был искренний ответ – школа им и правда нравилась. На этот счет Ариэль могла не волноваться.

– А знаете что? – спросила она. – Я тут принесла отличный десерт, и мы скоро будем его есть, и…

– Мы не хотим уезжать с гран-маман и гран-папа! – перебила ее Алиса с напряжением в голосе, а Луи кивнул.

Грандье требовали, чтобы дети называли их этими старомодными словами – гран-маман и гран-папа.

– Куда уезжать? – переспросила Ариэль с беспокойством.

Но они не ответили, так что она поцеловала обоих в лоб, сказала, что скоро вернется, и направилась в гостиную, где Тьерри и Виржини пили из бокалов «Чинзано» и закусывали орешками из пакета.

– Ах, Ариэль! Bonsoir⁵, – сказал Тьерри, встал и поцеловал ее в щеку.

– Bonsoir. Вы давно в Париже? – спросила она, а Виржини подставила ей щеку.

– Вчера приехали. Забронировали очень милый отель в третьем арондисмане, – ответила Виржини с легкой самодовольной улыбкой. – Мы подумали, Ариэль, что впереди длинные выходные, и, может быть, детям захочется поехать к нам погостить. – Конечно, и тебе тоже, – добавила она, будто только сейчас сообразила, – если работа тебя отпустит.

Эти слова она произнесла с интонацией, предполагающей, что принимать это дополнение не надо, но опять же – ничего необычного в этом не было.

Необычным было само приглашение. Ариэль редко приглашали в дом Грандье и при жизни Людо, а уж после его смерти – ни разу. И что-то еще во взгляде Виржини ее беспокоило.

Чувствуя, как по коже от неловкости бегут мурашки, она сказала:

– Это очень любезно, но у нас уже есть планы на…

В этот момент вошла Полина:

– Ужин готов, – объявила она.

Но ни Ариэль, ни Грандье ей не ответили.

Виржини произнесла с натянутой улыбкой:

– Тогда прошу тебя пересмотреть эти планы. Нам это будет очень приятно.

Неужели они правда хотят провести время с нею и с детьми?

– Спасибо, – ответила она, чувствуя, что совсем сбита с толку. – Я дам вам знать.

– Вот и хорошо, – быстро сказал Тьерри.

Но Виржини, не обращая на него внимания, с решительным выражением лица продолжала:

– И это будет хорошей возможностью для детей привыкнуть к…

Тьерри бросил на нее предостерегающий взгляд – но было поздно.

Беспокойство Ариэль достигло пика.

– К чему привыкнуть? – спросила она резко.

Виржини подобралась.

– Детям почти семь. Пора подумать об их будущем. О школьном обучении.

На этот раз вмешалась Полина:

– В каком смысле о школьном обучении? У них в школе все идет отлично.

Виржини бросила на нее успокаивающий взгляд.

– Мы знаем, что для тебя, учитывая все обстоятельства, сейчас затруднительно было бы платить за хорошую школу, – обратилась она к Ариэль, – так что мы готовы помочь. И даже оплачивать обучение полностью, если надо – правда, Тьерри?

Тьерри слегка кивнул:

– Правда.

Ариэль нахмурилась:

– Очень щедрое предложение, но нет никакой нужды…

– Еще мы думаем, что детям полезно было бы иметь больше пространства, чем здесь, – перебила ее Виржини. – А рядом с нами есть очень хорошая школа. И вот наше предложение: дети поступают туда и в течение учебного года живут с нами. За все платим мы.

Полина ахнула, но Ариэль была безмолвна.

– И ты тоже можешь приехать и жить с нами, – произнес Тьерри с ноткой тревоги в голосе, бросив взгляд на жену. – Понимаешь, в нашем положении мы можем много предложить, и мы действительно хотим для наших внуков всего самого лучшего. И для тебя, Ариэль, – поспешно добавил он.

Теперь все смотрели на Ариэль.

Она чувствовала, как из нее наружу рвется ярость, но сумела сказать:

– Нет.

– Но почему нет? – не сдавалась Виржини. – Ведь не может же тебя устраивать вот такая… – она презрительно-снисходительным жестом обвела гостиную, – такая ограниченная жизнь с ограниченными перспективами для детей.

– Прекратите, прошу вас.

– Подумай, – сказал Тьерри. – Ведь нет необходимости решать прямо сейчас.

Ариэль хотелось заорать, бросить им прямо в самодовольные рожи не только это мерзкое предложение, но все пережитые ею унижения, их прошлое безразличие к внукам, их представления о правильной жизни, ради которых так изворачивался Людо, – все вместе. Но она сумела овладеть собой и лишь сказала вежливо:

– Извините, но я думаю, что вам лучше будет уйти прямо сейчас.

Глаза у Виржини вспыхнули, руки затряслись.

– Запомни, Ариэль! – прошипела она. – Они дети нашего сына столько же, сколько и твои, и у нас есть полное право…

Ее прервал муж, мягко взявший ее за локоть.

– Перестань, милая. Вернемся к этому разговору, когда все успокоятся. – Он обернулся к Ариэль и Полине: – Что ж, тогда до свидания.

Полина коротко кивнула и проводила их до двери, но Ариэль не сдвинулась с места. У нее в ушах еще звенели слова, сказанные Грандье. Даже при всем их бесконечном эгоцентризме, как могли они вообразить, что она согласится на такое предложение? Будь жив Людо, осмелились бы они предложить подобное? А вот, может, и осмелились бы, мелькнула тусклая мысль, а он, может быть, им бы и уступил. Ариэль сжала кулаки. Нет, она бы никогда такого не допустила!

Полина вернулась и обняла сестру.

– Ты как, нормально?

– Кажется, нет, – сказала Ариэль шепотом. И тут ей стукнула в голову догадка, от которой она в шоке уставилась на сестру. – Я ведь только сейчас сообразила, что дети – боже ты мой, дети! – решили, что их увезут!

Она бросилась в комнату близнецов, распахнула дверь.

– Гран-маман и гран-папа уехали, – сказала она, и от того, как с любимых маленьких лиц сразу исчезла тревога, у нее кольнуло в груди.

Крепко их обнимая, она спросила, стараясь говорить весело:

– Вы голодные?

Они закивали.

– Вот и хорошо, потому что мы с тати́ Полиной накупили и наделали столько еды, что нам нужна в помощь пара голодных детей – особенно если учесть вкуснейший десерт!

Глава пятая

В воскресный полдень по всему Парижу зазвонили колокола, а Эмма и Матти были у мессы в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре. В священном просторе величественного старинного храма под его великолепными синими, красными и золотыми сводами слова священника будто плыли в той выключенной из времени безмятежности, в которую погрузилась Эмма. Потом Матти и Эмма пошли ставить свечки в память о матери и деде Эммы, и в этом действии было больше утешения, чем печали – в отличие от разговора с Пэдди, который состоялся у Эммы накануне.

Он позвонил из сиднейского аэропорта, где вместе с сестрами ждал рейса в Коломбо. Это был исходный пункт его восьмидневного тура по Шри-Ланке – путешествия, которое очень хотела совершить Коринна. Эмма знала, что потому Пэдди туда и поехал – он хотел отдать дань уважения ее желанию. Они поговорили, и Эмма рассказала отчиму о своем плане восстановления сада, который он, как заядлый садовод, горячо одобрил. И говорить с ним было приятно, но, когда разговор закончился, Эмма заметила, что плачет. Это Пэдди вспомнил, как мать листала проспекты турфирм, и в этот момент ему изменил голос.

Но сегодня Эмма была уже спокойнее, и когда они с Матти устроились на обед за уличным столиком соседнего ресторана, она сказала:

– А угадай, Матти, что я сегодня буду делать?

Матти улыбнулась:

– Что-нибудь энергичное, свойственное молодости.

– Помнишь книжку по садоводству, которую я как-то принесла от букиниста?

Матти кивнула. Она тоже предалась сентиментальным воспоминаниям, как Эмма, и сказала, что книга была из тех, которые понравились бы Алену.

– Ну так вот, я стала читать ее и подумала, что можно было бы начать делать то, что там написано. – Она перевела дух. – Я бы хотела начать расчистку сада папи́ и… – увидев выражение лица Матти, она запнулась. – Если ты не против.

– Эмма, я совсем даже не против! И сознаюсь, я задумывалась, зачем тебе эта книга… – Бабушка замялась. – Я знала, что должна была больше сделать для сохранения сада, но меня хватало только на то, чтобы поддерживать порядок в доме… На сад не хватило бы ни здоровья, чтобы возиться самой, ни средств, чтобы кого-нибудь нанять.

– Милая Матти, не надо ничего объяснять. – Эмма сжала ее руку. – Я и так все понимаю. Считай, что я твой личный садовник. Можешь давать мне указания, что и когда надо сделать.

– Этим всегда занимался Ален, – ответила Матти. – И я понятия не имею, что там нужно делать. – Печальное выражение лица вдруг сменилось оживлением. – Так что даю тебе мое благословение делать все, что пожелаешь.

Эмма чмокнула ее в щеку.

– Я буду делать самые простые вещи – все равно ни на что другое у меня не хватит умения. И ничего слишком дорогого, обещаю! Хотя, может, и куплю еще растений. Ты не знаешь, где это лучше всего делать?

– На цветочном рынке на острове Сите, – не задумываясь ответила Матти. – Ален постоянно покупал там у человека по фамилии Ренан, который унаследовал дело от своего отца. – Она оживилась, глаза у нее заискрились. – Не знаю, есть ли он там сейчас, но магазинов там полно и цены вполне разумные.

– Идеально, – сказала Эмма. – Ты со мной поедешь? Мне понадобится совет.

– Мы с тобой как двое слепых, нащупываем в темноте дорогу! – засмеялась Матти. – Но я с удовольствием поеду с тобой куда захочешь.

После восхитительного обеда из спаржи в уксусе, стейков с кровью под соусом мадейра и шоколадного мусса они вернулись домой. Матти, как всегда, ушла к себе, а Эмма сделала чашку кофе, чтобы засесть с ней за планирование своих садовых работ. Но с полным обедом в полуденную жару беда та, что мысль о сиесте манит неотразимо, и даже кофе не в силах ее прогнать. На пять минут, сказала себе Эмма, наконец-то поддаваясь лени и укладываясь на диван. Она закрыла глаза, покой старого дома опустился на нее низким убаюкивающим гулом, и она сама не успела заметить, как заснула.

Разбудил ее внезапный звук, и она резко села.

Шея у нее вспотела, веки саднило. Эмма подняла лежавший на полу телефон. Три часа дня!

Она проспала больше часа.

Послышался скрип открываемой двери, голоса, и она поняла, что ее разбудило: в дверь кто-то позвонил.

Эмма поднялась и стала нашаривать ногами туфли, чтобы успеть скрыться наверху, пока ее не заметили, но Матти уже вводила посетителя в коридор.

Перед Эммой стоял мужчина, высокий и широкоплечий, с карими глазами под копной темно-каштановых, почти черных волос. На вид ему было лет тридцать пять. Он определенно был красив и обладал каким-то небрежным изяществом, напомнившим Эмме молодого Грегори Фитусси – одного из ее любимых французских актеров. Их взгляды встретились, и Эмма первая отвела глаза, смущенная, даже сконфуженная.

– А, Эмма, вот ты где! – сказала Матти. – Это Марк-Антуан. Он недавно вернулся в Париж и заглянул меня проведать. – Она указала на картонную коробочку. – И принес моих любимых пирожных-макарунов.

Эмма понятия не имела, кто такой этот Марк-Антуан, но бабушка говорила так, словно она должна была его знать.

– Матти, – сказал Марк-Антуан, – кажется, твоя внучка с луны свалилась…

Tomber de la lune означает «понятия не иметь, что происходит». И это было правдой. Только вот сам он, судя по всему, явно знал, кто она такая.

Матти зажала себе рот рукой:

– Ой! Марк-Антуан – внук Алена, от его первого брака с Вивьен Фрей, знаешь?

Эмма знала о первом браке деда и даже краем уха слышала фамилию его бывшей жены, но абсолютно не подозревала, что у Алена были от этой самой Вивьен дети и внуки.

Она не успела собраться с мыслями, как Марк-Антуан плавно вступил в беседу:

– На самом деле я ему не внук. Я даже не приемный внук – скорее, почетный. Моя бабушка, когда выходила за Алена, была вдовой с девятилетней дочерью. Эта дочь и есть моя мама Клер. Брак не продлился долго, но расстались они по-дружески, и Ален поддерживал с ними отношения, особенно с моей матерью.

– Ага, – сказала Эмма, просто чтобы что-нибудь сказать.

Может быть, подумала она, отвлекаясь от этого неожиданного поворота событий, мать никогда ей не рассказывала об этом необычном родстве, потому что не была знакома ни с Клер, ни с ее сыном. Но Матти, увидев выражение ее лица, пояснила:

– Клер много лет регулярно нас навещала, и мне она очень нравилась. Чудесная девочка, – добавила она с нежностью, обращаясь к Марку-Антуану.

Он в ответ тронул Матти за плечо.

– И она тоже очень тебя любила. Вы с Аленом украшали нашу жизнь. – Он повернулся к Эмме: – Очень грустно было услышать о смерти твоей матери.

– Спасибо, – ответила Эмма, проглотив подступивший к горлу ком.

– Марк-Антуан не был знаком с Коринной, – пояснила Матти, – но много о ней от меня слышал. И про тебя, и про твоего отчима. Пожалуй, больше, чем хотел бы.

Марк-Антуан издал звук вежливого протеста, но Эмма успела заметить, как понимающе улыбнулись его глаза, и с приступом неожиданной досады подумала, что ему, небось, забавно знать о ней так много, когда она не знает о нем практически ничего. А еще он показался ей каким-то слишком самоуверенным.

– Ладно, – сказала Матти, – давайте уже не будем стоять в коридоре. Чаю, наверное, с пирожными. Да?

Эмма буркнула что-то насчет привести себя в порядок и устремилась в ванную, стараясь на ходу переварить только что услышанное.

Значит, так: пусть с Коринной Марк-Антуан знаком не был, но ясно, что мама была знакома с его матерью. И все-таки Коринна никогда даже мимоходом не упоминала Клер. Может быть, ей не нравилось, что отношения отца с его первой женой продолжаются? Не нравилось молчаливо-мягкое согласие на это ее матери? А может, они с Клер просто не поладили.

Но тут ей пришла в голову еще одна мысль: а почему его не было на похоронах Алена? Будь он там, Эмма бы наверняка его запомнила.

Спустившись вниз и отчаянно стремясь чем-нибудь себя занять, чтобы скрыть волнение, она вызвалась приготовить чай. Матти и Марк-Антуан, не переставая болтать, накрывали на стол. Не связанные узами крови, они говорили как близкие люди, и Эмму внезапно кольнула ревность. Да, чистая ревность, и она это понимала. Точно так же она понимала, насколько неразумно испытывать к нему неприязнь только на том основании, что он знает Матти уже много лет, а она, Эмма, лишь начинает ее узнавать. Но справиться со своими чувствами она не могла. Едва только она начала думать, что стала выстраивать с бабушкой совершенно особые отношения, и вдруг этот чужак тоже предъявляет права на место в сердце Матти. Они даже были похожи друг на друга своей броской смуглой внешностью.

И оба походили на ее родную мать, но совсем не были похожи на саму Эмму с ее серо-голубыми глазами и русыми волосами (которые она однажды выкрасила во все цвета радуги), с веснушками на носу (которые она когда-то пыталась замазать, а сейчас перестала обращать на них внимание). В детстве люди, не знавшие, что Пэдди – ее отчим, говорили, будто она похожа на него – только потому, что цвет глаз и волос у них был немного похож. На самом деле похожа на него она не была – не больше, чем на мать или на ее родителей. Эмма задумывалась, не от биологического ли отца она унаследовала свои черты, но понимала, что спрашивать об этом мать не стоит.

Из хаоса нелегких мыслей ее вывела Матти:

– Эмма, я как раз рассказывала Марку-Антуану, что ты решила восстановить сад, и он думает, что это очень стоящая мысль.

«Можно подумать, мне его резолюция нужна», – мысленно ощетинилась Эмма. Однако ответ ее прозвучал спокойно:

– Я так или иначе постараюсь его восстановить. В садоводстве я разбираюсь не очень хорошо, но помню, какой прекрасный сад был у папи́.

– Он может снова стать прекрасным, но по-другому, – сказал Марк-Антуан, встретив ее вызывающий взгляд с непроницаемым выражением лица. – Более… современным, возможно? Так, чтобы тебе легче было его поддерживать, – обернулся он к Матти, – даже когда у тебя здесь не будет помощников.

– Хорошо было бы, – согласилась Матти, бросив быстрый взгляд на Эмму и Марка-Антуана. – Но решить нам нужно уже сейчас.

«Нам? – подумала Эмма. – В смысле, Марк-Антуан тоже в деле? Ну уж нет. – Она почувствовала, как внутри снова поднимается жар. – В моем проекте его не будет».

– Сперва его надо привести в порядок, и на это уйдет какое-то время, – заметила она сухо, разливая чай по чашкам.

– Да, конечно, но… – начал было он, но Матти тут же его перебила:

– Ты к нам в Париж насовсем? В смысле, на этой своей новой работе?

Он улыбнулся:

– Разъездов все равно будет довольно много, но в основном я буду жить в Париже. И смогу видеться с тобой чаще.

– Марк-Антуан долго работал в одном нью-йоркском банке, – объяснила Матти.

Будто Эмма об этом спрашивала.

Стараясь прикрыть гримасу – могла бы и сама догадаться, что он банкир! – Эмма взяла макарун и надкусила. Ух ты!

Пирожное оказалось восхитительным.

– А у тебя как, Эмма? – спросил он, то ли правда не замечая, то ли делая вид, что не замечает выражения ее лица. – Матти мне сказала, что ты оставила работу, чтобы сюда приехать. Впечатляет.

Эмма пожала плечами:

– Не совсем так. Я накопила вполне приличную сумму, к тому же работаю у моего прежнего работодателя на фрилансе. Давно уже, еще даже до того, как мама… – Она запнулась. – В общем, я на этой работе уже давно, и теперь мне пора двигаться дальше. Мне нужны новые горизонты, новые задачи.

– И ты думаешь найти их здесь?

Он смотрел с такой уверенностью во взгляде, что не сорваться на него казалось Эмме задачей со звездочкой. Ничего, она справится.

– Возможно. Но сейчас для меня важнее всего быть вместе с Матти.

Бабушка просияла и погладила Эмму по руке.

– И для меня это тоже важнее всего, моя милая. Я так рада, что ты приехала и что мы наконец-то можем друг друга узнать. Хотя и…

Глаза ее наполнились слезами.

Эмма взяла ее за руку.

– Я знаю, – сказала она, чувствуя легкий укол вины.

Не стоит тратить время на словесный спарринг с этим человеком; сейчас есть вещи поважнее.

Он взглянул на нее, и в глазах у него она заметила странное, не до конца ей понятное выражение.

И почти в ту же секунду он поднялся, скрипнув по полу стулом.

– Ты не возражаешь, Матти, если я выйду на минутку в сад? Просто освежить себе память.

– Конечно, не возражаю, мальчик мой, – ответила она. – Может быть, Эмма могла бы составить тебе компанию. Наверное, она больше может тебе рассказать, чем я.

– Если ей угодно, – сказал Марк-Антуан, на секунду опередив ответ Эммы:

– С удовольствием.

«Мы оба врем», – мрачно подумала Эмма, выходя первой.

Осматривать сад с Марком-Антуаном оказалось не то что бы приятным занятием. Они обменивались неловкими репликами об обрезке дичающих деревьев, расчистке подроста и срезании неудержимого плюща, а Марк-Антуан все всматривался в сарай, где лежали затянутые паутиной инструменты. Обходя сад, он смотрел вокруг себя оценивающим взглядом, будто измерял его, и это снова заставило Эмму ощетиниться. Но, к ее облегчению, о модернизации он ничего не говорил.

Ей не хотелось вступать с ним в перепалку, потому что было видно: бабушка его ценит. Но ни вмешиваться, ни тем более командовать Эмма ему не позволит.

Наконец, слава богу, он взглянул на часы – элегантные винтажные «пьяже». Ну конечно! Дорогой ретро-шик – именно то, что должен носить такой человек, подумала она, грубо игнорируя тот факт, что и сама бы не стала возражать против таких часов в стиле ретро.

– К сожалению, у меня скоро деловая встреча, – сказал он, но в голосе у него ни капли сожаления не слышалось. – Очень приятно было познакомиться.

Он протянул руку, Эмма ее пожала, пробурчав аналогичную неискреннюю любезность и радуясь, что он не сделал обычный для француза la bise – то есть не расцеловал ее в обе щеки.

Глава шестая

Свой внезапный отъезд в Париж Шарлотта объясняла по-разному. Своим сотрудникам она сказала, что едет пожить у старой тетушки, которая, поясняла она многозначительно, в последнее время не очень хорошо себя чувствует.

Но детям, которые очень любили Жюльет и сильно взволновались бы из-за ее болезни, она такого сказать не могла. Поэтому им она объявила, что едет снова смотреть парижские сады и искать идеи для новых дизайнов. И это даже отчасти была правда.

Например, сейчас она шла в музей Карнавале в Маре. Этот музей, расположенный в двух старинных особняках, был самым старым музеем Парижа и потому был посвящен истории города. Шарлотта знала, что недавно в музее провели радикальную реконструкцию, в том числе омоложение садов, относящихся к регулярному французскому стилю. И теперь музей, как она прочла, мог похвастаться более современной интерпретацией этого классического стиля. Ей было очень любопытно узнать, что же это означает.

Она достаточно долго прожила в Англии, чтобы считать сад французского стиля – с его гравийными дорожками, геометрическими узорами и выстроенными в ряд растениями – несколько негостеприимным, хотя и, несомненно, элегантным. В Англии она сразу переняла традиционное английское представление о саде: уютно разросшаяся зелень, тихие уголки, деревенские скамейки и радостно перемешанные цветы. Еще ее забавляло, что французские карикатуры изображают англичан холодными и чопорными, а английские карикатуры изображают французов разболтанными и отвязными, хотя садоводческие традиции двух стран прямо противоречили этим стереотипам. Но не надо слишком уж сильно обобщать, подумала она, выходя из метро на станции «Сен-Поль». Сады у англичан часто выстроены по линейке, а у французов так же часто встречаются уютные. У ее тети сад как раз из таких, а у свекров – как в прежние времена: жесткий и подтянутый, ни одной травинке не дозволено торчать в сторону. При этом сад совсем не обязательно отражал характер владельцев. Родители Тома всегда относились к ней хорошо, даже с теплотой. Но они, видимо, не замечали, что происходит с их сыном, а она не могла заставить себя открыть им глаза.

На самом деле она и сама не могла бы точно сказать, когда до нее дошло, что у них с Томом что-то не так. В столь долгом браке двух таких разных личностей бывали и взлеты, и провалы, но их глубокая взаимная любовь и наличие трех детей помогали пережить случавшиеся время от времени кризисы. Раньше они умели обсуждать возникающие вопросы, пусть даже требовалось некоторое время и терпение, чтобы разговорить Тома и узнать, что его не устраивает. Так что когда он замолчал, Шарлотта сперва не стала беспокоиться. Еще и на работе как раз образовалась жуткая запарка, и ей было не до того. Когда же она наконец спросила его, в чем дело, он вполне охотно ответил, что дело в очень большой нагрузке на работе – он работал старшим менеджером в преуспевающем кадровом агентстве. И еще, добавил он, слегка улыбнувшись, не сразу удается привыкнуть к тому факту, что теперь, после отъезда их младшего сына Джейми в университет, их гнездо опустело. Том всегда принимал большое участие в жизни детей и на работе тоже выкладывался на совесть, так что Шарлотту его объяснения устроили. Но время шло, а настроение у него все не улучшалось, и она тревожилась день ото дня все сильнее. Наконец она предложила: раз он не хочет говорить с ней, то, может быть, согласится побеседовать с профессионалом? Но Том так энергично отверг эту идею, что Шарлотта сразу перестала настаивать.

После этого он сильно ушел в себя. Ходил каждый день на работу, не пил, приходил вовремя, не срывался на Шарлотту.

Она знала, что он не встречается с другими женщинами – к своему стыду, она установила за ним слежку. Он ходил из дома на работу и обратно, день за днем, день за днем. Но хотя физически он был с ней, на самом деле его не было – ни в каком существенном смысле. Если их навещали дети или его родители, он делал над собой усилие, но как только они уходили, от него оставалась одна пустая оболочка.

Любимый муж превратился в чужого человека, общавшегося с ней лишь в случае крайней необходимости. О сексе остались только далекие воспоминания.

Перспектива идти домой после работы стала вызывать у Шарлотты такой ужас, что она начала задерживаться в офисе. Но прежнее удовольствие от работы как-то вылиняло, усталость пропитала весь ее дневной распорядок, она стала более рассеянной, менее дисциплинированной и…

Хватит!

Остановившись перед витриной маленького одежного магазина, она подумала, что приезд сюда был сродни бегству…

«Сосредоточься на том, что происходит здесь и сейчас, – велела она себе. – Вон с витрины к тебе взывает этот красивый вышитый топ, хотя он и не из той породы, что ты обычно носишь – во всяком случае, сейчас. Ну так и пусть это “сейчас” катится к чертям, – решила она, толкая дверь магазина. – Хочу вернуться в то время, когда все было проще, когда были только я, Париж, молодость и беспечность».

Ее кольнула совесть: неужто она правда хочет перечеркнуть свою жизнь, забыть о любимых детях, работе, приносящей столько радости, о долгих годах любви с Томом? Нет. Но ей нужна была передышка. И еще вот этот топ, прямо сейчас.

Шарлотта примерила его и улыбнулась себе в зеркале. В этом топе она и уйдет, сказала она продавщице, и еще кое в чем, что она успела себе подобрать: в ретро-броши, которая понравилась бы ей лет в девятнадцать. Тогда украшения делали из настоящих камней, и дизайн у них был неброский. Такой была и эта брошка в виде морского конька, утыканная поблескивающими прозрачными и зелеными стразами. Продавщица, пробивая товар на кассе, улыбнулась:

– Новый образ на весну, мадам?

– Почему бы и нет? – небрежно ответила Шарлотта.

Улыбка продавщицы стала шире:

– Ну да. Всем нам такое нужно время от времени, да?

– Да, – ответила Шарлотта, чувствуя какое-то странное, но восхитительное освобождение, будто все ее обязанности, вся ответственность разом с нее свалились. Будь ей девятнадцать, она бы сейчас пошла в кафе с подругами, а не в музей в одиночестве. К горлу у нее вдруг подкатил ком: захотелось зайти к кому-нибудь из этих подруг и повспоминать старые добрые времена.

Но всех их разбросала жизнь.

Как только Шарлотта вышла из магазина, у нее тут же просигналил телефон, возвращая ее к реальности. Пришло сообщение от дочери, Элизы.

Привет, мам, думаю выбраться в Париж на следующие выходные, ты еще там будешь?

Шарлотта задумалась. Может ли она в самом деле так надолго покинуть Лондон? Но потом она вспомнила о том, что ждет ее дома, и сама не заметила, как набрала ответ:

Обязательно. Тут еще много кого и много чего не видела.

Потом добавила:

Тети Жюльет сейчас нет в городе, буду только я.

Элиза ответила:

Знаю. Она мне написала. Поедет в Прагу, оттуда в Краков, может быть, и в Будапешт. Сказала, навестить старых призраков.

Что ж, подумала Шарлотта, развеселившись, Элизе тетя рассказала больше, чем ей самой. Но у этих двоих всегда было некоторое complicité – интуитивное взаимопонимание. Она уже собиралась ответить, когда от Элизы пришло еще одно сообщение.

Еще она сказала, что тебе может быть неуютно одной.

Шарлотта опять почувствовала в горле ком.

Все нормально. Но я очень рада буду тебя видеть.
Я тоже. Тогда до скорого, целую, мам.

На глаза Шарлотте навернулись слезы.

И я тебя.

Еще секунду она постояла, листая эту переписку. И как скрыть от дочери свой душевный раздрай? Ладно, есть еще шесть дней, чтобы пробиться сквозь чащу болезненных мыслей и спутанных чувств и прийти к какому-нибудь решению. В такой ситуации, как сейчас, долго находиться нельзя.

Можно ли еще спасти отношения с Томом или надо начинать думать о разводе, как ни болезненна одна мысль о нем? Шарлотта умела работать в сжатые сроки – от них ее действия становились только эффективнее, а мысли прояснялись. Значит, за шесть дней она решит, стоит спасать ее брак или нет. А тогда она будет знать, что делать дальше.

Решительно проигнорировав злорадный голосок в мыслях, вякнувший: «Ага, как же!» – она снова двинулась в путь и вскоре дошла до музея. Теперь не до пустых мечтаний про беззаботные девчоночьи посиделки в кафе – приходится быть такой, какая она сейчас, то есть зрелой, уверенной в себе женщиной, профессионалом своего дела. Женщиной, которая решила пойти туда, где можно найти новые мысли.

И она их найдет.

Глава седьмая

Мысль посетить «Карнавале» принадлежала Полине. Близнецам в школе дали домашнее задание: узнать побольше о временах, когда Париж назывался Лютецией – в галло-римский период. Можно было бы посмотреть информацию в интернете, но, когда Полина предложила сходить в музей, Ариэль с радостью согласилась. Она знала, что сестра так отвлекает ее от переживаний по поводу стычки с Грандье. Ее всерьез волновало, что они могут снова пойти в атаку, и эта мысль не давала Ариэль спать по ночам. Но прошло несколько дней, свекры никак не проявлялись, и она попыталась задвинуть мысль о них на задворки сознания.

Экскурсия в выходной определенно должна была этому способствовать.

Кроме того, воскресенье – единственный полный выходной Ариэль – выдалось погожим. Сперва они устроили пикник на площади Вогезов, а оттуда уже пошли в «Карнавале», благо он был рядом. Ариэль бывала в этом музее и запомнила его как приятное и тихое старое здание с длинными коридорами и историческими экспозициями в бесчисленных залах.

Сейчас жалюзи были открыты, что, казалось, одновременно подчеркивало красоту здания и облегчало восприятие захватывающих зигзагов истории Парижа. Сад во дворе тоже изменился. Раньше у него был более официальный вид – элегантный, но, возможно, излишне чопорный. Гравийные дорожки, длинные батареи клумб с правильными цветочными рядами и бонсайные кусты, ровные, как солдаты в строю. Центральные клумбы из подстриженных карликовых самшитов, напоминающие ковры с печатным рисунком. Ариэль нравилась эта выпуклость живой ирландской зелени.

Сегодня она все еще была на месте и взрывалась глубиной цвета, глянцевые листья самшита блестели на солнце. Но были и перемены – несколько смягчилась жесткость: гравий уже не доминировал, ковры живой зелени были подстрижены не так строго, и их обрамляли цветущие растения с розовыми, фиолетовыми и белыми лепестками. Им было позволено куститься и разрастаться свободнее, чем раньше. Внутреннюю стену сада оплели ползучие зеленые лианы. Кое-где стояли кофейные столики, и в саду ощущалась атмосфера отдыха. Сад оставался элегантным, но больше не требовал от посетителей непременного восхищения. Скорее, он приглашал гостя помедлить, перевести дыхание, осмотреться.

Вот так, например, как эта женщина в зеленом топе. Она была так поглощена этим занятием, что от топота близнецов по дорожке у себя за спиной даже вздрогнула. «Это же она! – подумала Ариэль. – Та женщина, что хотела цветы для тетушки». Сегодня она выглядела иначе в топе с вышивкой и яркой брошкой, но это точно была она.

– Простите, – сказала Ариэль, пока Полина устремилась за близнецами. – Мы не хотели вас беспокоить. Дети бывают такие непоседливые, и…

– Все в порядке, – прервала ее женщина с вежливой улыбкой. – Какими бывают дети, я знаю… – Она замолчала, присмотрелась к Ариэль, явно узнала ее и едва заметно порозовела. – А, здравствуйте!

– Здравствуйте, – отозвалась Ариэль и обвела рукой сад. – Я первый раз здесь после реконструкции.

Женщина моргнула.

– И я тоже. Я… – Она запнулась, подобрала слова. – Я подумала, что могу почерпнуть здесь какие-то идеи.

– Для своего сада? – улыбнулась Ариэль.

Женщина пожала плечами.

– Может быть. – Она пристально взглянула на Ариэль и добавила: – А каково ваше мнение?

– Я думаю, здесь стало очень красиво, и…

– Нет, я хочу сказать, что вас здесь поражает прежде всего? Какой элемент вы бы хотели воспроизвести?

Захваченная врасплох, Ариэль оглянулась на изящные водопады зелени, что струились вниз по стене, потом посмотрела на зеленые клумбы, на цветущее растения, почти залезающие на гравийные дорожки.

– Первое, что мне бросается в глаза, – это то, что сад обрел равновесие с самим собой. В смысле, – поспешно добавила она, увидев, как изменилось выражение лица собеседницы, и решив, что плохо выразила свою мысль, – он ощущался почти застывшим в своей формальности. Теперь он не то чтобы стал совсем неформальным, потому что такого вообще не может быть, и нельзя ожидать от него, чтобы он избавился от них, – она жестом указала на роскошные живые ковры, – но он нашел точку равновесия между двумя этими состояниями. Или, – добавила она с улыбкой, – ее нашел тот, кто все это проектировал.

Ее собеседница медленно кивнула.

– Я думаю, вы совершенно правы.

– А тот один элемент, который я бы хотела позаимствовать, – продолжала Ариэль, – для моего собственного сада, если бы он у меня был… Это было бы не какое-то конкретное растение или дизайнерское решение. Я бы хотела повторить ощущение, что время остановилось, как… – она сделала рукой неопределенный жест в воздухе, будто ловя образ, – как если бы это был сад Спящей красавицы в первый год ее волшебного сна. Замок спит, а сад пока еще бодрствует.

Женщина вновь посмотрела на нее пристально:

– Какой необычный взгляд!

– Простите, – смутилась Ариэль. – Вы, наверное, ждали от меня какого-то практического указания, а я…

– А вы подарили мне вдохновляющую мысль, – ответила женщина и протянула руку. – Шарлотта Мариньи, ландшафтный дизайнер. В Лондоне.

– Ариэль Люнель, – представилась Ариэль, пожимая протянутую руку. Чтобы скрыть смущение – полезла давать советы профессиональному дизайнеру! – она небрежно добавила: – Я, как вы знаете, продаю цветы. В Париже.

Шарлотта рассмеялась:

– Ну нет, этим ваша работа не ограничивается! – И она быстро добавила: – И простите меня за тот случай. Ну, что я ушла так сразу. У меня возникла проблема на работе.

– Ничего страшного, я понимаю. – Ариэль была уверена, что там была проблема посерьезнее, но это было не ее дело. – А как выглядят сады в Лондоне?

– Там очень много красивых общественных садов вот вроде этого, – ответила Шарлотта. – Но я думаю, частных садов больше, чем в Париже, хотя некоторые из них совсем крошечные. – И вдруг она улыбнулась: – Вряд ли это полезная информация. Вы бывали в Лондоне?

Ариэль покачала головой:

– Хотелось бы когда-нибудь, да вот… – Она кивнула на как раз шедшую к ним Полину, твердой рукой ведшую перед собой близнецов. – Вряд ли удастся в ближайшее время.

– Это ваши дети?

Ариэль представила детей, и ей было приятно, что Шарлотта Мариньи знает, как с ними обходиться. Их зачаровала ее брошка в виде морского конька, и она сняла брошку и дала им с ней повозиться. При этом она совершенно не обращалась с ними свысока. Полина вопросительно глянула на сестру, но вслух ничего не спросила, пока Шарлотта не попрощалась и не ушла, оставив Ариэль свою визитную карточку. Лишь тогда Полина обернулась к сестре:

– Так. Кто это такая и что это вообще было?

Ариэль объяснила и добавила:

– Это было в тот день, когда приезжали Тьерри и Виржини… – Она посмотрела на близнецов, которые, обо всем забыв, отслеживали путь божьей коровки, ползущей по листику.

– Я рада, что сегодня с ней поговорила. Она выглядит как-то повеселее.

Полина выразительно покачала головой:

– Умеешь же ты завязывать дружбу с печальными незнакомками!

Глава восьмая

Воскресным вечером после легкого ужина, пока по телевизору не начался старый эпизод из любимого сериала Матти про инспектора Барнаби, Эмма снова вытащила старый семейный фотоальбом. На сей раз она искала фотографии сада. И нашла несколько – в основном в качестве фона, но была и парочка фото, где сад оказался в фокусе. Кроме того, Матти показала ей несколько чудесных акварелей своей работы, на которых был изображен тот же сад.

Так что теперь, прохладным, но солнечным утром понедельника, Эмма, одетая в самую заношенную футболку и старый комбинезон Алена (к счастью, дед был низеньким и худощавым, так что комбинезон даже почти на ней не болтался), стояла в саду и разглядывала разложенные в ряд инструменты, которые она недавно вынесла из сарая и почистила. Была там ржавая, но прочная тачка, вилы и лопата, секатор, который сперва заедал, но капля масла чудесным образом его преобразила, и пара древних садовых перчаток. Все они принадлежали деду, и пустить их в дело теперь было правильно.

После внимательного чтения нескольких глав Petit guide pratique du jardinage⁶ и поисков на различных сайтах, смутно припомнив пару фраз Пэдди о садоводстве, Эмма набросала план наступления. Она решила, что наилучшим способом воплотить ее проект в жизнь будет разделить сад на участки. И тщательно вычищать каждый участок до конца, а только потом браться за следующий.

Что ж, за работу!

Эмма расправила плечи, взялась за рукоятки тачки и покатила ее к большой старой глицинии, оплетавшей стену, с которой она решила начать. Хотя ствол окружали сорняки, крепость дерева в столь почтенном возрасте означала, что оно выжило. Среди раскидистых ветвей даже повисло несколько гроздьев ароматных фиолетовых цветов.

Выпалывая сорняки, Эмма бросала их в тачку и отвозила на участок, который предназначила для растительных отходов. Она решила действовать поэтапно: начать с того, что казалось самым легким участком, возле глицинии, и продвигаться в порядке возрастания трудностей и по мере приобретения опыта. Тем временем она планировала записывать, какие из растений выжили, а каких может не хватать. Для этой цели она засунула в верхний карман комбинезона блокнот и карандаш. Эмма решила, что потом, в конце, у нее может появиться еще какая-нибудь хорошая идея, что делать дальше.

Если действовать по этому плану, все будет сделано быстро. Меньше всего ей хотелось давать Марку-Антуану повод возникать со своими советами и давить ей на психику.

Увы, природа смотрела на этот вопрос иначе. Эмма полагала, что сорняки будет сравнительно легко выполоть с помощью секатора, вил и лопаты, а может, даже и собственными руками в перчатках. Но густая поросль дала бой покруче, чем Эмма рассчитывала. На первом участке хотя бы не было разросшихся розовых кустов со злобными колючками, как на других. Но Эмма знала, что должна быть пара кустов гортензии. Помнится, дед говорил, что гортензии – растения волшебные, потому что у них цветы могут менять окраску. Освобождать их от сорняков-оккупантов было огромным удовольствием.

Тщательно пройдясь по первому участку, Эмма нашла одну гортензию. Вторая, как ни прискорбно, похоже, не выжила. Очистить пространство вокруг найденного куста, дать этому страдальцу возможность вздохнуть – это для Эммы был истинный триумф.

Кроме того, Эмма обнаружила еще три-четыре растения поменьше, которые тоже выжили. Это была ее вторая победа. На взгляд Эммы (хоть и не слишком профессиональный), они не выглядели как сорняки, хотя точно она этого и не знала. Что ж, у нее еще будет возможность это выяснить.

Но вскоре после первых маленьких побед стало ясно, что работа в саду куда сложнее, чем казалось на первый взгляд. Дело было не только в том, чтобы здесь вырвать из земли стебель, там что-то срубить, а где-то еще что-то выкопать, чтобы выжившие растения снова могли вздохнуть. Да, некоторые сорняки сдавались легко, но другие упорно цеплялись за жизнь. Так было с жесткими стеблями, отдаленно напоминавшими то ли гусиную, то ли дворовую траву (так ее звал Пэдди). Как она называется по-французски, Эмма понятия не имела. «Придется целый новый вокабулярий выучить», – мрачно подумала она. Наконец, в саду было полно остро жалящей крапивы, от которой Эмме уже не раз досталось.

Но хуже всего был этот чертов плющ, что расползся из своих живописных гнезд на задней стене дома по всему саду. Избавиться от него было трудно, потому что стоило обнаружить его крадущуюся, как зеленый вор, плеть и убрать ее, как под ней сразу же обнаруживалась еще одна, и еще, и еще. А при попытке найти, откуда они растут, плети попросту уводили в разные стороны.

Эта зараза даже глицинию пыталась задушить!

Но Эмма продолжала работать: вырывать с корнем, рубить, потеть, ругательски ругать плющ на чем свет стоит, ругать себя за то, что дома не слушала разглагольствования Пэдди о садоводстве, и снова себя – за негативные настроения. А ведь она думала, что готова к этой работе! Ха. Ни черта она не знала.

Матти заглянула к ней через пару часов после начала работы и принесла стакан воды и маленький бокал гренадина со льдом.

– Тебе нужно сделать перерыв и съесть что-нибудь сладкое для восстановления энергии, – ответила она твердо, когда Эмма заявила, что воды ей будет достаточно.

Так что Эмма послушалась и выпила сперва воду, а потом гренадин. И то и другое залпом. После этого ей действительно стало лучше.

– Отлично поработала, выглядит уже почище, – похвалила Матти, оглядев обработанную делянку. «Скорее, как мясник прошел», – подумала про себя Эмма, но вслух сказала:

– По крайней мере, несколько растений я спасла. Но работа займет больше времени, чем я думала.

– Садоводство – оно такое, любил говорить Ален, – улыбнулась Матти. – Оно подчиняет тебя своему собственному счету времени. Эмма, я хотела бы вытащить сюда стул, мой альбом и карандаши – ты не против?

– Конечно нет. Но я же наверняка сейчас выгляжу как перемазанное старое пугало. Ты же не собиралась меня сейчас рисовать?

Матти улыбнулась, в глазах мелькнули искорки.

– Перемазанное старое пугало – чудесная натура, – сказала она и ушла в дом, чтобы почти сразу вернуться с кухонным стулом и блокнотом.

Сперва Эмма все время ощущала на себе бабушкин взгляд, но постепенно это чувство проходило. Матти рассказывала истории о саде, в том числе о том, как пятилетняя Коринна решила, будто под лозой глицинии живет эльф. Она всегда оставляла для него еду, даже по паре своих любимых печенюшек.

– Истинная жертва с ее стороны, – заметила Матти, – но как же рада она была узнать, что эльф исчез! Конечно, мы ей не сказали, что на самом деле это был вовсе не эльф, а молодая крыса, устроившая себе под глицинией гнездо.

В нормальной ситуации такой рассказ растрогал бы Эмму до слез, но сейчас, работая в этом самом саду под жарким солнцем, она чувствовала совсем другое. Эмма представляла себе свою маму в детстве, в саду, представляла, как та выходит, предлагая эльфу печенье, и у нее потеплело на сердце. В этот миг сильнее окрепли ее решимость восстановить сад и ощущение правильности этого поступка.

Вскоре Матти ушла в дом готовить обед, а Эмма тем временем расчистила маленькую полянку, собрала сорняки в тачку и уже была готова отвезти их в кучу к остальным, как вдруг краем глаза заметила рыжий сполох в опавшей листве.

– Мсье Леру! – шепнула она в восторге и замерла, стараясь не шевельнуться, а белка прыгала вокруг, явно не смущаясь ее присутствия. Это было потрясающе красивое создание – рыжий мех блестел, пышный хвост плавно двигался, перетекал, словно ртуть, – так быстро, что у Эммы даже голова закружилась.

Вдруг белка застыла, и ее темные глаза уставились прямо на Эмму. С пронзительным звуком зверек метнулся в траву, только его и видели.

Эмма глубоко вздохнула, и это был вздох радости. Раньше она пожалела бы, что при ней нет телефона, чтобы снять фото или видео, а теперь порадовалась, что оставила его на кухне. Как можно передать эту радостную стремительность? На экране осталось бы только размытое пятно.

Она постояла еще секунду в надежде, что белка появится снова, потом вывалила сорняки в кучу и стала медленно обходить расчищенный участок, делая пометки в блокноте. На голом клочке земли, который был когда-то клумбой, она увидела вылезшую на поверхность луковицу. Стала заталкивать ее обратно в землю и заметила еще несколько. Эмма понятия не имела, что это за луковицы – нарциссы, ирисы, тюльпаны? – но было ясно, что их здесь надо оставить. Она сделала соответствующую пометку в блокноте.

И тут Эмма увидела другую коричневую луковицу. Но когда до нее дотронулась, намереваясь затолкать в почву, как все прочие, то поняла, что это не луковица, а что-то потверже. Поскребла этот предмет с одной стороны и увидела другой цвет – тускло-серебряный. Значит, это металл. Но не монета – слишком выпуклый предмет.

Надо будет его потом отчистить и посмотреть, что это такое.

Опустив металлический предмет в карман, Эмма отвезла тачку и инструменты обратно в сарай. На сегодня ей хватит.

Вернувшись в дом, она увидела, что Матти уже накрывает на стол. Из кухни шел божественный аромат. Эмма знала, что на обед будут жаренные на гриле тулузские колбаски с горчицей, большая миска салата и свежий хлеб – идеальное сочетание.

– Через пять минут будет готово, – улыбнулась Матти.

Эмма тщательно вымыла руки и лицо, а потом отмыла и найденный в саду предмет, насколько смогла. Это оказалась маленькая серебряная подвеска в форме розы, а ушко, когда-то соединявшее ее с цепью, было сломано.

– Смотри, Матти, что я нашла! – Она протянула бабушке подвеску. – Серебряная роза!

Матти при виде этого предмета тихо и сдавленно ахнула.

– Это Кориннина подвеска. Ей тогда было шестнадцать или семнадцать лет. – Бабушка перевела взгляд на Эмму, глаза у нее блестели. – Помню, она купила ее, когда ездила с лучшей подругой на каникулы, и та тоже купила такую же. Когда подвеска потерялась, Коринна повсюду ее искала, такую суматоху устроила! И она, и мы все с ума сходили, пытаясь догадаться, где она может быть. А она все это время лежала в саду! На самом деле это не роза, а пион – тогда это был ее любимый цветок.

– Не знала. – Коринна никогда не говорила дочери о своей любви к этим ароматным махровым красавицам. По опыту Эммы, мать предпочитала европейским цветам местные, австралийские. – А ты не думаешь, что мама купила подвеску тогда же, когда была сделана та фотография?

– Возможно, – ответила Матти, – но не наверняка. На той фотографии она ведь без подвески? А по возвращении Коринна носила ее все время, пока не потеряла.

– Может, она сфотографировалась раньше, чем купила подвеску, – предположила Эмма. – Ты говорила, что подруга та же самая? Помнишь, как ее звали?

– Дай подумать. – Матти нахмурилась, потом лицо ее прояснилось. – Да, вспомнила. Это была Шарлотта, Шарлотта Мариньи. Я ее помню – она пришла к нам, когда случилась Чернобыльская катастрофа, и очень волновалась за свою тетю, которая тогда была в Швеции. Ну, из-за радиоактивного облака. Они с Коринной какое-то время были очень близки и купили одинаковые подвески с пионами, когда ездили отдыхать с родственниками Шарлотты.

– А ты не знаешь, они поддерживали контакт? Хотя бы пока мама не уехала из Франции?

– Не думаю, – пожала плечами Матти, возвращая Эмме подвеску. – Но наверняка не знаю.

Они сели есть, но Эмма все время прокручивала у себя в голове эту историю. Мать никогда не упоминала Шарлотту Мариньи, но об этих последних годах во Франции они вообще не говорили. Может, они с Шарлоттой рассорились или просто постепенно разошлись еще задолго до того, как Коринна уехала? Возможно, это вообще никак не связано с тем, о чем хотела рассказать ей мать. Но если между подругами что-то произошло – что-то настолько серьезное, что Коринна предпочла уехать, – то это может быть первой серьезной зацепкой в разгадке тайны.

Так что надо попытаться найти эту давнюю мамину подругу.

Глава девятая

Жесткий график иногда кажется хорошей идеей. Но если подчинить ему всю жизнь, а не только работу, разум восстает. Каждый раз, когда Шарлотта пыталась что-нибудь запланировать, в голову ей приходили мысли о погоде, вспоминалась какая-то ерунда, увиденная в соцсетях или услышанная в магазине. Шарлотта решила записывать свои мысли, будто для отчета, приводя аргументы за и против, но едва она разделила лист бумаги на две колонки, как в голове зазвучал ласково-насмешливый голос: «До чего же приятно избавляться от эмоций, аккуратно распределяя их по столбикам!» Это был голос ее отца, и Шарлотте стало грустно. Она вдруг почувствовала себя очень глупо, так что разорвала лист и отправилась на пробежку.

Было раннее утро понедельника.

После пробежки Шарлотта приняла душ, переоделась и устроила себе марафон по старым универмагам на бульваре Осман. Раньше она признавала шопинг лишь с какой-то конкретной целью. Купить новые туфли. Новую блузку. Украшения. Косметику. Книги. Подруги всегда шутили, что не стоит брать Шарлотту на воскресный шопинг – если не хочешь закрыть вопрос всего за два часа. И вот теперь она ходила по «Галери Лафайет» и «Прентен» и делала все то, что, видимо, так любят делать другие: перебирала, бродила, лениво осматривала стойки с одеждой. А иногда одного осмотра оказывалось мало, и тогда в дело шла кредитная карта. В результате Шарлотта выбрала себе пару круглых солнечных очков «Миу-Миу» в черепаховой оправе, изящный бежево-кремовый кожаный пояс «Ласель», набор косметики «Кларенс» и шелковую блузку «Макс Мара» идеального темно-апельсинового оттенка. Шарлотта позволила себе следовать собственным порывам, и это было приятно. Обедая в «Брассери» в «Прентене», вытянув ноющие ноги, она испытывала душевный подъем не только из-за нехарактерного для себя спонтанного шопинга: это был знак, что она отбросила осторожность к чертям и теперь перед ней откроется новый путь.

Но продержалось это чувство лишь до тех пор, пока в метро она не проверила телефон и не увидела письмо от Эйдана. Она открыла его со смутной тревогой. Однако никаких проблем вроде бы не было. Миссис Браун успокоилась, рабочие установили это угробище-фламинго, а женщина, заменившая главного бухгалтера Ширин, ушедшую в декрет, пришла и подтвердила даты. И наконец, заканчивал он, «я сегодня в кафе столкнулся с Элизой. Она сказала, что ты остаешься в Париже еще на недельку. Это правда?»

Если они сравнят, что она говорила каждому из них про свой неожиданный отъезд, то поймут, что она соврала обоим.

Закрыв почту, она отправила Эйдану эсэмэску:

Письмо твое получила. Похоже, ты со всем разобрался. Да, я тут задержусь. Ты не против?

Ответ пришел почти сразу:

Конечно. Мы справимся. Но у тебя все в порядке?
Вполне. Спасибо, что спросил.
Без проблем, – ответил он. – Ты там береги себя.

Он явно был не так напряжен, как в прошлый раз, и это было хорошо. Но правда ли все так хорошо? А вдруг он скрывает проблемы, о которых не решился ей сообщить? Если без нее там вообще все разваливается?

«Так, Шарлотта. Прекрати немедленно!» – скомандовала она себе.

* * *

Во вторник утром после бессонной ночи (вызванной в основном избытком выпитого красного вина) Шарлотта решила, что она выбрала неверный подход к этим жестким срокам. Заставлять мозг искать решение – контрпродуктивно.

Однажды на званом ужине, где они были с Томом, один из гостей, успешный романист, поделился своим открытием: всю работу, определяющую, что будут дальше делать персонажи, сказал он, совершает его подсознание, которое он назвал «помощник Гарри».

– Только его нельзя торопить, – добавил он, широко улыбаясь. – Любая попытка подстегнуть его с верхнего этажа приводит к полному радиомолчанию.

«Верхний этаж» – так он называл свой разум, сознание.

Шарлотте это тогда показалось неубедительным выпендрежем, но, видимо, для самого автора теория была рабочая, потому что все его романы становились бестселлерами.

– Слышишь, Гарри? – сказала она вслух. – Я уже дошла до того, что обращаюсь к тебе, понимаешь? Вынуждать или подгонять тебя я не стану, но только помни, ради бога, что живем мы на взятом взаймы времени.

Встряхнув головой в ответ на собственные абсурдные речи и радуясь, что рядом никого не оказалось, Шарлотта допила кофе и направилась к метро – она собиралась в Версаль. Она уже целую вечность не была в его обширных садах, но иногда краем уха слушала популярную радиопередачу Алена Баратона, который работал в этих садах еще с 1981 года.

Сейчас ей вспомнился один из недавних эпизодов передачи, где упоминалось последнее дополнение к садам Версаля: le Jardin du Parfumeur, Сад Парфюмера. Тогда Шарлотта сделала мысленную пометку: в нем я хочу побывать.

В сады, в отличие от дворца, пускали бесплатно, так что у кассы останавливаться не пришлось. Шарлотта сразу прошла по длинной гравийной дорожке, обсаженной подстриженными деревьями – вглубь, мимо зрелищных террас и больших фонтанов, мимо тихих уголков и мягкой зеленой травы. Когда-то, на школьной экскурсии, они с еще одной ученицей сумели отстать от класса и спрятаться здесь.

Сегодня здесь было точно так же пусто. В ветвях пели птицы, и синело небо над головой. Еще чуть-чуть – и можно было бы представить себе, что это загородное имение, что она идет к зданиям Трианона. Когда-то это было тихое и скромное убежище королевской семьи, удаленное от интриг двора. Именно здесь и был разбит Сад Парфюмера. Созданный при сотрудничестве современной парфюмерной фабрики и садовников Версаля, он подчеркивал важность растительных ароматов, напоминал, что профессия парфюмера, веками бывшая жемчужиной в короне нации, зародилась именно в Версале.

Сад был тщательно продуман и разделен на три секции: «сад диковинок», заполненный необычными и пахучими растениями, «под деревьями» – тропинка вдоль японских вишен и пахучих кустов сирени и жасмина, и «тайный сад» – тенистое огороженное убежище, где росли орхидеи, розы, лавр и гигантские лилии.

Особенно Шарлотту тронул участок сада со специально подобранными растениями, чей аромат был известен как «неуловимый». Хотя живые растения имели богатый и насыщенный аромат, выделить его эссенцию было невозможно, и для духов его приходилось воссоздавать искусственно. Среди прочего здесь были фиалки, гвоздики, сирень и пионы. Все эти цветы были очень популярны, и Шарлотта размещала их в садах своих клиентов – и у себя тоже.

Но она до сих пор не смогла раскрыть их тайны: аромат этих цветов разливается в воздухе лишь от живого растения, умирая вместе с ним, и это веками доводило парфюмеров до белого каления. В этом было что-то поразительное, что-то такое, что невозможно было взять в толк. Какой-то жизненно важный урок, быть может?

К концу дня, вымотанная многочасовой и многокилометровой, хотя и очень приятной прогулкой вокруг Версаля, а также поездкой обратно в набитом поезде, где стоять ей пришлось добрую часть пути, Шарлотта наконец вернулась в дом Жюльет. Отперев дверь и войдя, она увидела, что автоответчик стационарного телефона, который Жюльет не разрешила снять – «на всякий случай», – мигает. Подумав, что звонить могла сама Жюльет, Шарлотта нажала кнопку прослушивания и услышала незнакомый молодой голос. Женщина говорила по-французски свободно, хотя и с легким акцентом.

– Бонжур, мадам Мариньи! Простите за неожиданный звонок, но я надеюсь, что вы сможете мне помочь. Меня зовут Эмма Тейлор, я из Австралии и сейчас живу в Париже у бабушки, мадам Матильды Ленуар. Я надеялась, что вы сможете связать меня с вашей племянницей Шарлоттой, которая, как мне кажется, была подругой детства моей матери, Коринны Ленуар. Это очень много для меня значило бы. Со мной можно связаться по телефону…

Шарлотта нажала на паузу и уставилась на аппарат, ощущая, как по коже головы бегут мурашки.

Школьной подругой, с которой она сбежала с экскурсии по Версалю, была как раз Коринна Ленуар.

Перемотав сообщение к началу, Шарлотта снова включила воспроизведение, и память начала разворачивать перед ней картины прошлого.

1.Все складывается круто для меня (фр.).

2.Комната гувернантки (фр.).

3.Мадам, чем могу служить? (фр.).

4.Хорошее положение (фр.).

5.Добрый вечер (фр.).

6.Краткое практическое руководство садовода (фр.).

Bepul matn qismi tugad.