Kitobni o'qish: «Девочка-медведь»

Name: Девочка-медведь
Author: Софи Андерсон
ISBN: 9785002502158

Shrift:

На русском языке публикуется впервые

Original Title: The Girl Who Speaks Bear

First published in the UK in 2023 by Usborne Publishing Limited, Usborne House, 83–85 Saff ron Hill, London EC1N 8RT, England. usborne.com

⁂

Моему мужу Нику и нашей младшенькой мишутке Эрте посвящаю.
За то, что за руку ведёте меня по лесу, не давая заблудиться в дебрях

Пролог

Я помню медведицу, которая растила меня. Помню, как зарывалась лицом в её уютное, тёплое брюхо. Поросшие густой шерстью лапищи надёжно укрывали меня от кусачих зимних ветров. Помню раскаты нутряного храпа в зимней тиши леса, облачка пара от размеренного медвежьего дыхания, отдающего запахами лесных ягод и кедровых орешков.

Моя приёмная мать, Мамочка, говорит, что мне было года два, когда она нашла меня возле берлоги в горной пещере. Говорит, я стояла босиком на снегу, совсем голенькая, но с розовыми щёчками, и улыбалась до ушей. Я поковыляла прямо к ней, протянула ручки и нежно рыкнула. Мамочка подхватила меня на руки, а я положила голову ей на плечо, обвилась ножками вокруг её пояса и тут же заснула. Послушать Мамочку, так она с первой минуты поняла, что нам с ней суждено быть вместе. Но как знать, с кем мне суждено быть вместе, если я даже не знаю, какого я рода-племени?

Мамочка заглянула в пещеру – вдруг там найдутся какие-нибудь подсказки, откуда я взялась и кто мои родители. Но внутри ничего такого не нашлось, только пожилая медведица мирно посапывала в зимней спячке. Не желая потревожить её сон, Мамочка тихонько выбралась из пещеры и понесла меня к себе в дом, стоящий на краю Снежного леса.

Мне очень нравится жить с Мамочкой. По мне, так лучшей мамы на всём свете не найти, но о медведице я тоже частенько вспоминаю. Я гадаю, помнит ли она меня, а может быть, даже скучает по мне. Мысли о ней занимают меня не меньше, чем мысли о моих настоящих родителях. О тех, кто, должно быть, потерял меня в лесу – или нарочно оставил там.

Придёт день, и я разузнаю всё-всё о своём прошлом. Надеюсь, не окажется, что я всего лишь младенец, которого родители бросили за ненадобностью. Вот бы это была сказка с настоящими чудесами, вот бы в ней говорилось, кто я такая и почему так отличаюсь от своих сверстников, почему слышу тихий шёпот деревьев, почему всегда чувствую лес и он так сильно влечёт меня.

Глава 1. Янка-Медведь

Все называют меня Янка-Медведь. Но не потому, что меня нашли возле медвежьей берлоги – об этом знают всего два-три человека. Прозвище Янка-Медведь неспроста приклеилось ко мне – я и правда на удивление крупная, высокая и сильная.

Я каланчой возвышаюсь над такими же, как я, двенадцатилетними ребятами, да и над большинством взрослых тоже. И силы во мне побольше, чем в любом из них. Я сильней даже ледорезчиков, лесорубов и тех немногих охотников-собирателей, которые отваживаются заходить в глубь Снежного леса.

В нашей деревеньке на южной окраине леса проживает с сотню человек. И все они сейчас толкутся на деревенской площади, занятые приготовлениями к завтрашнему празднику.

Снег искрится на солнце, воздух наэлектризован радостным волнением и предпраздничной суматохой. Ещё бы! Зима больше чем по полгода держит нашу деревеньку в плену лютых морозов. И завтра у нас знаменательный день – начнётся Великотаяние снегов. На Большой Заморозице вскроется лёд, Снежный лес сбросит своё белое убранство. И я смогу бродить под пологом нежной молодой листвы. В глубь леса не пойду – не хочу, чтобы Мамочка тревожилась за меня. Но от одной мысли, что я стою под зеленеющими ивами и перешёптывающимися соснами, щёки мне покалывают тоненькие иголочки счастья.

Меня зовут на помощь, и я иду через площадь, останавливаюсь поддержать тяжёлые деревянные балки, пока плотники сооружают сцену для завтрашнего представления. Потом помогаю вбить в мёрзлую землю столбы для состязаний по лазанью. Тащу с берега реки сани, поскрипывающие под тяжестью здоровенных глыб льда – это для ледяной крепости. Она уже и так высотой с наш деревенский дом собраний, но ребятня упорно карабкается по сверкающим на солнце стенкам, чтобы ещё надстроить крепость.

Наконец я выхожу на середину площади, где мой лучший друг Саша складывает дрова шалашом для праздничного костра. Я улыбаюсь и машу ему рукой.

– Привет, Саша.

Саша улыбается в ответ из-под своей огромной меховой шапки.

– Здоро́во, Янка.

Мы с ним закадычные друзья с тех пор, как я вытащила его из зарослей крапивы – мне тогда было три года, а ему – все пять. Я натёрла ему ожоги листьями подорожника и попросила взобраться вместе со мной на дерево. Мамочка утверждает, что именно тогда я первый раз в жизни заговорила.

Саша долговязый, с длиннющими, как у цапли, ногами. До этой зимы мы с ним были почти одного роста, но за последнее время я так вымахала, что теперь запросто смотрю поверх его макушки. Я и представить не могла, что буду такой высокой, и кто знает, привыкну ли я когда-нибудь к своему огромному росту.

– Как думаешь, дотащим? – спрашивает Саша, приподнимая конец здоровенного бревна.

– Я и одна с ним управлюсь.

Я взваливаю бревно себе на плечо, и под его тяжестью мои ноги глубоко проваливаются в снег. Саша хватает бревно поменьше, и мы бок о бок топаем к месту для костра.

Нас обгоняет Иван, двоюродный братишка Саши, с целой охапкой веток. При виде меня он широко распахивает глаза и расплывается в улыбке.

– Ох и силачка ты, Янка, прямо как медведь.

Пристраиваю бревно к другим и улыбаюсь Ване. Я ничуточки не против, чтобы мою силу сравнивали с медвежьей. Совсем. Ну почти. Правда, это лишний раз напоминает мне, что я не такая, как другие, – не только из-за своих роста и силы.

Все местные жители родились здесь, в деревне, – как их родители и бабушки-дедушки. Они ходят в прадедовских шубах, которые передаются в их семьях от поколения к поколению, а ночами укрываются стёгаными одеялами, сшитыми их прабабками. Одна я знать не знаю, кто мои настоящие родители и как я очутилась в берлоге у медведицы. От неведения у меня в душе с каждым годом понемногу расползается прореха.

Я забрасываю на плечо следующее бревно и прогоняю из головы эти постылые мысли. Вскоре шалаш из дров делается высотой с меня, и я улыбаюсь, представляя, как жарко и весело завтра будет гореть костёр.

Невдалеке Саша болтает и смеётся с ребятами, которые уже слезли со стен ледяной крепости. Шапку он снял, и его непослушные вихры торчат во все стороны. Я знаю этих ребят. Что немудрено, ведь на всю деревню нас, детей, не больше двух десятков, и мы ходим в одну школу, так что мне вроде бы нечего их стесняться. Иду к ним, но, как на грех, умудряюсь споткнуться. Хорошо хоть, они не заметили, как я стушевалась. Наверное, слишком увлечённо строят планы на завтрашний праздник. Или я слишком рослая, чтобы они разглядели мою смущённую улыбку. Втягиваю голову в плечи и подгибаю коленки, но всё равно ростом не вписываюсь в их компанию. И чувствую себя кукушонком среди воробышков.

Между тем блёклое небо постепенно темнеет и колючий морозец даёт о себе знать. Зима на исходе, но до весеннего тепла ещё далеко. Днём снег тает на солнце, а к вечеру подмораживает, и пожалуйста – за ночь снова нарастает лёд и острые длинные сосульки.

Мимо летит снегирь, так близко, что легонько чиркает крылом мою щёку. Он взмывает ввысь и уносится в сторону леса. Отсюда мне видны лишь тоненькие голые ветки на верхушках деревьев, но они, как толстые канаты, притягивают меня. Лишь у вершины холма, который возвышается над нашей деревней, я вдруг замечаю, как далеко ушла от остальных.

Меня нагоняет Саша и, подстроившись под мой шаг, пихает кулаком в плечо.

– Ты чего? – Я пихаю друга в ответ, но, как ни стараюсь смягчить удар, едва не сбиваю его с ног. В руках у Саши коньки, которые тесёмками подвязываются к ботинкам.

– Хочу всё-таки обогнать тебя. Давай вперегонки до моего дома?

– Давай! – Сердце радостно подпрыгивает у меня в груди, но тут же падает, когда я вспоминаю, что на мне ботинки не для коньков – за зиму я выросла из целых трёх пар и не могу позволить себе обзавестись четвёртой. Меня здорово пугает, что я так быстро расту – настолько быстрее, чем в прошлые годы, что по ночам у меня ноют ноги. Я для вида хлопаю себя по карманам и вздыхаю: – Тьфу ты, забыла коньки дома.

– Как, опять? – разочарованно бурчит Саша.

– Нисколько не обижусь, если ты прокатишься без меня.

Я останавливаюсь на вершине холма. Отсюда со склона сбегает покрытая ровной ледяной коркой дорожка, ведущая до Сашиного дома и дальше, до нашего с Мамочкой порога. Саша обожает коньки, он скользит по льду легко и изящно, как ласточка в полёте. Но сейчас он не надевает коньков.

– А, ладно, давай лучше вместе прогуляемся по лесу. – Он идёт к старому кривому вязу с шишковатым стволом, по которому мы маленькими любили взбираться. За вязом между деревьями петляет тропинка, обегающая кругом наш и Сашин участки. Саша знает, что это моя любимая дорога с холма к дому. У меня сразу теплеет на душе. Всё-таки не зря Саша мой лучший друг.

Войти в Снежный лес – всё равно что попасть в другой мир. Деревья высятся до самого неба, и рядом с ними я чувствую себя совсем маленькой. В мозгу у меня что-то щёлкает, и все мои чувства разом оживают. Иногда в лесу мне кажется, что я в шаге от своего прошлого и вот-вот расслышу его в звуках ветра.

– Небось тоже праздника ждёшь, а? – спрашивает Саша, и глаза его сияют от предвкушения.

Я киваю. И перебираю в уме развлечения, которые ожидают нас завтра: будут всякие игры, музыка, представления, я буду наперегонки с Сашей скатываться на санках по обледеневшему за ночь склону холма и ещё побегу через огненный лабиринт, а возле выхода меня будут ожидать надёжные объятия Мамочки.

Вообще-то лабиринт никакой не огненный, а просто на широких подмостках развешивают шёлковые полотнища, разрезанные и раскрашенные так, чтобы напоминать трепещущие на ветру языки пламени. Состязания в лабиринте происходят под самый конец вечера: все гуртом забегают внутрь и стараются отыскать дорогу под вопли и смех тех, кто запутался в полотнищах или заблудился, а выигравшие выскакивают наружу с раскрасневшимися, как будто опалёнными огнём, лицами.

В первый раз я бежала через лабиринт года в три или четыре и порядком тру́сила, и тогда Мамочка встала у его противоположного конца и махала мне рукой, показывая, куда бежать. Хотя я давно выросла и уже не боюсь, Мамочка по-прежнему встречает меня у выхода из лабиринта.

– Я больше всего жду осады ледяной крепости, – мечтательно говорит Саша и улыбается во весь рот, – видела, какую в этот раз махину выстроили?

– Ага, повыше дома собраний будет, – рассеянно бормочу я, потому что сейчас меня больше всего занимают звуки леса. Я подныриваю под ветку, и снег с неё просыпается мне за шиворот.

У леса бывают свои настроения. Сейчас, например, он полон беспокойства – с веток тяжело шлёпается подтаявший снег, птицы взволнованно гомонят и хлопают крыльями, мелкое зверьё взбегает вверх по стволам, снуёт по прорытым в снегу ходам.

Саша говорит о завтрашних аттракционах, но я почти не понимаю его, взбудораженная странным чувством: лес пытается что-то сказать мне.

– Янка? – окликает меня Саша.

– А? Что?

– Опять, что ли, лес слушала? – с улыбкой спрашивает Саша. – И как, сказал он тебе, кто ты?

Я вспыхиваю от смущения. Мы с Сашей с малых лет привыкли выкладывать друг другу всё без утайки. Но с некоторых пор мне не хочется до конца раскрываться перед ним. Пусть бы он лучше не знал, что я слышу голоса леса или что я жажду узнать о своём прошлом.

– Мне зайти за тобой завтра? – спрашивает Саша.

– Не-а, я должна помочь Мамочке отвезти её снадобья на ярмарку и ещё установить ей палатку, так что мы выезжаем на рассвете.

– Давай зайду, заодно и пособлю вам.

– Вовсе это не обязательно.

– Я сам так хочу. Родители на заре поедут за бабушкой с дедом, уже и сани приготовили, так что завтра утром я вольная птица, – кричит Саша и бежит через сад, расположенный на задах их дома. – До завтра, Янка!

Я сворачиваю к нашему с Мамочкой саду и останавливаюсь под соснами на его краю, потому что хочу ещё хоть чуть-чуть побыть возле леса.

Наш сад, как и Сашин, подходит к самому лесу и ничем не отгорожен. Сейчас это всего лишь клочок голой, укутанной снежным покрывалом земли, но, как пройдёт Великотаяние снегов, мы с Мамочкой вскопаем его и засеем семенами разных растений. К приходу долгих летних дней наш сад-огород оживёт, зазеленеет буйными травами, запестреет цветами, народит первые плоды-ягоды, над его разнотравьем будут танцевать пчёлы и виться бабочки.

Мамочка – травница и зарабатывает нам на жизнь тем, что собирает целебные травы, высушивает их, измельчает, перемешивает и изготовляет из них снадобья от всех болезней. Если я заболеваю, Мамочка знает, каким настоем поить меня, чтобы мне полегчало. Этой зимой она сделала для меня особое притирание, стоило мне пожаловаться, что по ночам у меня ломит ноги.

У нас говорят, что Мамочка умеет вылечить что угодно – а стоит ей захотеть, так и само небо вылечит, чтоб не кровоточило на закате! А всё потому, что в ней живёт мудрость Снежного леса. Мамочка и сама словно лес – неистовая и яростная, а в то же время кроткая и ласковая. Руки у неё гладкие, но при этом твёрдые, как молодая кора. Волосы тёмные, как тени между соснами. И от неё веет сладостью липового цвета.

Когда Мамочка была помоложе, она ходила собирать травы и ягоды для своих снадобий в самую глубь леса. Там-то она и нашла меня возле медвежьей берлоги. Теперь она в лес ни ногой, потому что все нужные травы произрастают в нашем саду-огороде.

Как и все в деревне, Мамочка твердит, что в лесу опасно, её главное дело в жизни – беречь меня от всех угроз и напастей. Я же только и мечтаю, чтобы она отпускала меня в лес хоть на чуточку дальше и я бы могла поразведать, что там и как. Но она ни в какую – говорит, а вдруг ты заблудишься, замёрзнешь или, того хуже, на тебя набросятся хищники, что водятся в чащах.

Вдруг я замечаю алый всполох на ветке дерева. Смотри-ка, ещё один упитанный, кругленький, как шарик, снегирь. Я улыбаюсь ему и сую руку в карман, где у меня всегда припасены для птиц семечки. Кладу их на раскрытую ладонь и издаю мелодичное печальное «фью-у», подражая его свисту.

Снегирь склоняет чёрную головку, переступает лапками вниз по ветке. Потом слетает ко мне на ладонь и трепещет крылышками.

– Янка!

У меня перехватывает дыхание. Чем угодно клянусь, он произнёс моё имя.

– Янка! – снова зовёт снегирь. – Янка-Медведь! Возвращайся в лес!

Таращусь на него, разинув рот. Я услышала всего лишь «фью-фью-у», но поняла смысл. Наклоняюсь к снегирю в надежде, что он просвистит мне что-нибудь ещё.

Но крохотные лапки уже резво взбегают по спинке моего нагольного тулупчика из шкуры северного оленя, и шустрый Мышеловчик, наша домашняя ласка, бросается с моего плеча прямёхонько на бедную птичку.

Снегирь успевает вспорхнуть с ладони за мгновение до того, как на неё пикирует Мышеловчик, во все стороны размётывая по снегу семечки. Зверёк обвивает своё длинное тельце вокруг моего запястья и, невинно глядя на меня, облизывается.

Я сердито смотрю в его глазки-бусинки и качаю головой:

– Не смей охотиться на птиц, когда я их кормлю. Тебе что, мышей дома мало?

Мышеловчик встряхивается, распушая свой мех, спрыгивает на землю и рыжей стрелкой мчится через заснеженный сад. В отличие от своих сородичей Мышеловчик не меняет на зиму мех с буро-рыжего на белоснежный, потому что зимует дома в тепле.

Мамочка стучит в окно кухни: «Хочешь сбитня?» В руке у неё моя любимая жёлтая кружка. От одного слова «сбитень» у меня теплеет на душе в предвкушении горячей медовой сладости.

Я оглядываюсь в поисках снегиря, но его и след простыл. Говорю себе, что мне только показалось, будто я поняла его свист, но сердцем чую, что нет, не показалось. Голые кроны деревьев перешёптываются, снег соскальзывает с ветвей, в его шорохах слышится что-то таинственное. Я чувствую властный зов леса, сейчас он манит меня куда сильнее, чем прежде. Где-то там, в тени между деревьями, таится правда о моём прошлом.

Моё сердце учащённо бьётся, в ногах нетерпеливый зуд. Топаю ботинками у порога и обмахиваю с тулупчика налипший снег, но дрожь беспокойства в ногах не унимается. Едва захлопнув входную дверь, я снова слышу снегиря, хотя его «фью-у» теперь доносится издалека.

– Янка-Медведь! Вернись в лес! Здесь твоё место!

Глава 2. Анатолий

Ближе к ночи появляется Анатолий. Борода у него заиндевела, в глазах плещется лунный свет. В радостном волнении я наблюдаю в расписанное узорами инея окошко, как он выпрягает из саней ездовых собак, заботливо их оглаживает, осматривает им лапы и даёт корма, называя по именам: Нюся, Баян, Пётр, Зоя. И только устроив их на ночлег в сарае, заходит в дом.

Огромный, как медведь, укутанный в оленьи шкуры и меха, Анатолий протискивается в дверь, пригибаясь под низкой притолокой. Но вот когда он, сбросив ворох зимней одежды, в изношенной рубахе навыпуск присаживается к огню, я вижу, что с нашей прошлой встречи он здорово отощал и постарел. Морщины вокруг серебристо-серых глаз залегли глубже, в клочковатой бороде прибавилось седых нитей – рубцы от давних ожогов на щеках Анатолия не дают бороде расти равномерными прядями. Зато улыбается он совсем как прежде, опуская голову и заливаясь алым, как грудка снегиря, румянцем.

Анатолий уже два месяца не показывал к нам носа, что для него не такой уж долгий срок. Иногда он пропадает по полгода и дольше, а может появиться и несколько раз за считаные недели. Я мечтаю, чтобы он почаще заглядывал к нам. Я сильно скучаю по нему, если он долго не приходит, и целыми днями гадаю, когда же он снова явится.

Анатолий живёт в лесу один, бирюком, как это называет Мамочка, кормится охотой и рыбалкой, а иногда ставит силки на мелкое зверьё. Наши деревенские не подозревали о его существовании, пока лет десять тому назад он не постучался к Мамочке, чтобы попросить мазь от ожогов. Хотя ожоги, полученные за пять лет до того в лесном пожаре, уже зарубцевались, Анатолий жаловался Мамочке, что они до сих пор болезненны и сильно зудят по ночам.

С тех пор Анатолий наведывается к нам хотя бы раз в год, а то и чаще. Иногда он остаётся переночевать и устраивается на полу возле очага, из-за чего наши деревенские сплетники дразнят Мамочку, что она завела себе сердечного дружка. В ответ она только смеётся – мол, где это видано, чтобы сердечный друг месяцами пропадал в лесной глуши. При этом глаза у Мамочки загораются ярче и широкая улыбка не сходит с губ.

– Ты совсем осунулся, можно подумать, с тех пор как мы виделись, у тебя маковой росинки во рту не бывало. – Мамочка наливает Анатолию горячего чаю с лимоном и пододвигает корзинку медовых пряников, покрытых белоснежной, как сугробы за окном, сахарной глазурью.

При своём малом росточке Мамочка умеет заполнить собой всё пространство, вдохнуть в него жизнь и энергию. Она всё время на ногах, снуёт туда-сюда и хлопочет вокруг нас – крепенькая, энергичная, непоседливая, точно стайка голубей.

Анатолий отпивает чай, откусывает пряник, и краски возвращаются на его бледное лицо:

– Да брось, нормально я ел, хотя на Дальнем-то Севере зимой шибко не разгуляешься, вот и усох чуток от тамошних морозов.

– Что разузнал? – спрашиваю я, и в предвкушении новой истории мурашки покалывают мне кожу. Анатолий не приходит из Снежного леса, не имея в запасе какой-нибудь истории.

Маленькой я принимала его байки за чистую монету, рассказывал ли он, как волчья стая охотится среди залитых луной снегов или как из чрева вулкана вылетают огненные драконы. Принесённые из лесной чащи – где нашли и меня! – его рассказы, по моему детскому разумению, содержали ключики к моему прошлому.

Теперь я понимаю, что истории Анатолия – не более чем небылицы. Мамочка достаточно просветила меня на этот счёт. И всё же мне хочется верить, что это правда, пока Анатолий рассказывает их и потом, глубокой ночью, когда ветви деревьев за моим окном серебрятся инеем, а мне не спится от мыслей, сколько секретов таит в себе лес.

Анатолий улыбается своей смущённой улыбкой и достаёт из недр глубокого кармана карту. Он бережно расправляет сгибы ветхой бумаги на низком столике, вокруг которого мы сидим, и я склоняюсь над картой в поисках новых пометок. Они каждый раз появляются на карте Анатолия, обозначая место, где начинается новая история.

– Вот ваша деревня, – Анатолий указывает на россыпь аккуратных домиков на южном краю карты, – а это твой дом. – Он обводит пальцем домик с двумя сердечками внутри.

Анатолий всегда проговаривает каждое обозначение, хотя я уже выучила их и могу по памяти нарисовать всю его карту. Но я совсем не против. Мне нравится, как звучит его мягкий голос на фоне потрескивающих в очаге поленьев, нравится наблюдать, как его заскорузлые пальцы уверенно скользят по изображённому на карте лесу.

К тому же это мой шанс самой отыскать на карте новые пометки. Иногда они обозначают что-то очень большое – например, полуразрушенный замок: он появился в прошлом году с легендой о медведе, который когда-то был человеком. А иногда что-то совсем крошечное – например, волчий коготь к сказке о том, как одна отважная малышка разогнала целую стаю волков. Об этом Анатолий рассказывал мне, когда я была такой же маленькой, как та девочка, и подарил тот самый, как он уверял, коготь. Я до сих пор храню его у себя под подушкой. Иногда от одного прикосновения к нему я чувствую прилив смелости, но бывает, что при виде этого хищно изогнутого чёрного крюка размером с мой большой палец мне хочется ещё плотнее закутаться в одеяла.

Я веду взглядом по карте вдоль узкой тропинки, которая змеится через лес на север. В зарослях деревьев таятся волки и росомахи, барсуки и медведи, змеи и белки. За первой из пяти хижин Анатолия тропа обрывается, и я перевожу взгляд на речку Серебрянку, усеянную плывущими льдинами.

– Избушка Яги опять на новом месте. – Я тыкаю пальцем в нарисованный среди сосняка домик на хлипких курьих ножках.

– Зима в этом году суровая выдалась, – угрюмо кивает Анатолий, – бедолага избушка так промёрзла, что у неё коленки полопались. Вскочила она среди ночи, и треск по округе пошёл, будто раскаты грома. Я хоть за тридевять земель был, и то услышал. А изба на юг как припустит, лапы по бережку речному тум-тум! А как отогрелась, в сосняке глухом схоронилась, где потеплее. Ох и заругалась на неё Яга! Ей-то, Яге, не по нраву соседство с живыми. Она только души мёртвых привечает.

– Ишь, что выдумал, души мёртвых, избы с курьими ногами. – Мамочка складывает на груди руки и укоризненно качает головой. – И зачем ты, Анатолий, забиваешь девочке голову всякими небылицами?

– Если я о чём и рассказываю, так оно и было. Почти всё, – тихо говорит Анатолий и смотрит на меня. Под его ясным взглядом мне хочется сказать ему, что я верю в правдивость его рассказов. Но вместо этого молча встаю из-за столика и беру с каминной полки продолговатую деревянную шкатулку, где храню любимую чернильную ручку и копию карты Анатолия. Я срисовала её, когда он приходил к нам в прошлый раз, и, хотя моя карта не такая точная, как его, всё равно горжусь ею. Разворачиваю карту на столике и старательно пририсовываю новую стоянку избушки.

Мамочка скрывается на кухне, всё ещё ворча про небылицы. Она верит только в те вещи, которые может увидеть собственными глазами. Впрочем, она не всегда принимала в штыки байки Анатолия. Когда я была маленькой, Мамочка сама рассказывала их мне перед сном, правда, в свойственной ей прозаичной манере. Или напевала мне песни своих предков, где говорилось о силе природы и целительной магии леса. Но, похоже, она считает, что в двенадцать лет мне уже не пристало верить в сказки.

В прошлый раз Анатолий засиделся у нас допоздна, и, когда Мамочка отправила меня в постель, я слышала, как она жаловалась Анатолию, что из-за его историй я одержима фантазиями о своём прошлом и это её очень тревожит. Анатолий ответил, что, раз я зачарованная девочка-медведь, эти фантазии меня никогда не оставят. На что Мамочка возразила: ради моего же блага мне было бы полезнее считать себя деревенской, чем блуждать мыслями в его россказнях о лесе. На этом месте я повернулась на другой бок, не желая ничего больше слышать, и велела себе заснуть.

Я дорисовываю избушку Яги и снова склоняюсь над картой Анатолия в поисках чего-нибудь нового. Но взгляд сам собой упирается в Синь-гору, и я никак не могу отвести от неё глаз. На высоком склоне обозначена медвежья пещера, возле которой меня нашли, а в ней нарисована я, свернувшаяся калачиком в лапах Царицы-Медведицы – Анатолий называет так выкормившую меня медведицу, подчёркивая, что она царит в Снежном лесу.

В ногах у меня снова закипает зуд, как недавно от призывов снегиря. За окном сверкает нетронутый снег, и меня захлёстывает неистовое желание оставить на нём свои следы. Но голос Анатолия вовремя отвлекает меня.

– Вот медвежья пещера, – говорит он, поглаживая пальцами знак на склоне горы, – здесь твоя Мамочка нашла самое драгоценное из всех сокровищ Снежного леса.

Мамочка ставит передо мной кружку сбитня и легонько целует меня в макушку. Она улыбается Анатолию, тот улыбается в ответ, не отводя по своей давней привычке взгляда, и на какой-то момент мне кажется, что мы втроём составляем единое целое. Как будто мы настоящая семья.

– Ты к нам надолго? – брякаю я не подумав и тут же жалею, видя, как Анатолий от смущения краснеет до ушей.

Мамочка склоняется долить в заварочный чайник кипятку из самовара. Поворачивает краник в его блестящем медью пузатом боку, и вырвавшийся пар удачно скрывает смущение Анатолия.

– А это что? – Мамочка указывает на малюсенький значок на карте.

Я рассматриваю треугольничек у верхушки ствола стройной берёзы. В нём буква «Н», увенчанная крошечной короной.

– Новый значок! – Возбуждение смывает мимолётный укол досады на то, что не я нашла новую пометку на карте. – И он связан с принцессой Настасьей!

Буковка «Н» с короной – явно её эмблема. Анатолий уже рассказывал мне о Настасье и даже намекал, что я могу быть её дочерью. От мысли, что моя догадка верна и что я могла бы узнать о Настасье побольше, у меня перехватывает дух, как будто я лечу с ледяной горки.

Анатолий достаёт из кармана завёрнутый в тряпицу предмет и протягивает мне. Он увесистый, еле умещается на моей ладони и даже сквозь материю холодит кожу.

Мышеловчик тут же высовывается из своей норки за очагом и, раздувая ноздри, нюхает воздух. Он у нас страстный охотник, и гордость не позволяет ему клянчить подачки, разве что Анатолий притащит нам налима. Но в свёртке что-то совсем другое.

Там плоский треугольник льдисто-голубого цвета, гладкий и прозрачный, как стекло, с острыми гранями и вершинами. В его основании Анатолий провертел дырочку и пропустил через неё кожаный шнурок, так что вещицу можно носить на шее как кулон. От неё веет неестественным холодом, как будто внутри бушует снежная буря.

Так и не унюхав вожделенного налима, Мышеловчик скорбно опускает уголки рта, но всё же чует, что грядёт очередной увлекательный рассказ, и, взбежав мне на плечо, выжидающе глядит на Анатолия.

Я вдыхаю знакомый запах Мышеловчика – пыли с землистыми нотками мускуса – и тянусь погладить его, но он отталкивает мой палец. Мышеловчик обожает сидеть у меня на плече, но нежностей не признаёт.

– Это наконечник стрелы?

Я подношу вещицу к окну, и она мерцает лучистым звёздным светом.

– Да, и это тебе, – говорит Анатолий, – он от последней стрелы принцессы Настасьи.

Его голос срывается, и он спешит отпить чаю.

– Какой красивый! Спасибо.

Я осторожно надеваю шнурок на шею, стараясь не задеть Мышеловчика, потом поворачиваюсь показать Мамочке.

– Чудесно! Очень тебе к лицу, – с улыбкой говорит Мамочка, – но посмотри, какие у него острые края! Так и пораниться недолго.

Мамочка переводит взгляд на Анатолия и вопросительно поднимает брови. Он молчит, сконфуженно потупившись.

– Хочешь послушать историю про эту стрелу? – спрашивает Анатолий.

– Ещё как хочу!

От предвкушения по моему телу разбегаются щекотные мурашки. Про стрелу принцессы Настасьи Анатолий ещё не рассказывал. Мышеловчик, тоненько зевнув, потягивается и живым воротником обвивается вокруг моей шеи.

– Начинается! Принцессы со стрелами в ход пошли, – ворчит себе под нос Мамочка, удаляется на кухню и нарочно гремит мисками, выкладывая в них принесённые Анатолием гостинцы – свежую рыбу и дичь. Но сквозь дверной проём я вижу, что Мамочка тоже навострила уши. Она ни на грош не верит его рассказам, но тоже не в силах устоять против их колдовских чар.

Пускай Анатолий рассказывает небылицы, но стоит мне окунуться в них, когда в камине потрескивает огонь и за окнами искрится снежный ковёр, и я начинаю верить, что однажды узнаю свою историю и она засияет ярче звёзд на ясном ночном небе.

– Мои истории правдивы, – шепчет Анатолий и протягивает мне пряник. Я улыбаюсь и откусываю от его мягкого круглого бочка.

Анатолий, как обычно, начинает рассказ словами: «Давно ль это было, недавно ли…»

ПОСЛЕДНЯЯ СТРЕЛА ПРИНЦЕССЫ НАСТАСЬИ
Давно ль это было, недавно ли, а только пришла однажды в Снежный лес великая воительница, и звали её принцесса Настасья. На плече носила она свой верный лук, за спиной – колчан со стрелами, а глаз у неё был такой намётанный, что попадала она стрелой даже в отблеск далёкой звезды. Защищала принцесса Настасья обитателей Снежного леса, от бед да напастей уберегала, от злобных водяных да лесных духов.
Однажды повстречала она на берегах Зелёной бухты рыбака. Полюбили они друг друга, и родилась у них чудесная дочурка. Не исполнилось ей и месяца, как извергся в северных краях Огнепылкий вулкан. Из его жерла вырвался в небо Змей Горыныч, изрыгающий пламя дракон о трёх головах, и на свою беду муж Настасьи угодил в лапы огненному чудовищу.
Разъярилась Настасья, повесила на плечо верный лук, прижала к груди дочку-малютку и давай карабкаться по склону Синь-горы к медвежьей пещере. Как ни разрывалось её сердце от горя-печали, отдала она любимую дочурку Царице-Медведице, единственному на всём свете существу, которое, как знала Настасья, сбережёт-сохранит её малютку.
Потом взобралась Настасья на самую вершину Синь-горы, древние льды которой синевой с небесами спорили, и вырезала из тех льдов наконечники для шести стрел, припорошила их звёздной пылью, чтобы прочней-крепче сделались и такой силой леденящей напитались, какая враз погасила бы яростный пламень в сердце Змея.
Три раза прошло солнце по небосводу, три раза взошла в небе луна, прежде чем Настасья достигла логовища Змея на склоне Огнепылкого вулкана. Нацелилась она Змею в самое сердце, а стрелу пустить не решается – прикрылся коварный Змей её мужем, как щитом.
Тогда Настасья, и двух разочков не вздохнув, выпустила пять стрел в Змеевы головы и поразила пять его глаз, только шестой зрячим остался. Змей же расправил свои исполинские крылья и вылетел из логова, неся в когтях мужа Настасьи. Поднялся Змей в небо, зарычал яростно, изрыгнул струи пламени и бросил рыбака в их огненную круговерть.
Едва не разорвалось от горя сердце Настасьи, когда увидела она, как её любимый муж исчезает в пламени. Заложила она в лук последнюю стрелу и выстрелила. Но промахнулась. Пробила стрела крыло Змея, завертелся он, закувыркался, огнём расплевался, всё вокруг обращая в головёшки и пепел, да и рухнул с высоты прямо на Настасью. Не спастись ей было.
А высоко в небе плыла среди звёзд последняя стрела Настасьи, её любовью и силой напитанная. Поднырнула под луну, вобрала в себя лунный свет колдовской и, возвратясь на землю, глубоко вонзилась в ствол высокой стройной берёзы.
Налились слезами глаза Настасьи, запечалилась она, что малютку свою сиротой оставляет, и вложила в свой последний вздох отчаянную надежду, что однажды дочка найдёт стрелу и узнает её историю.

Глава 3. Праздник

Наутро Анатолия уже нет. Я знала, что так и будет, но мне всё равно тоскливо. Анатолий оставил нам записку, что ночью услышал зов леса, и рядом с ней две веточки козьей ивы с нежными серебристыми серёжками.

Мамочка качает головой, но улыбается оставленным Анатолием веточкам и втыкает одну в петлицу своего пальто. Второй я украшаю свой тулупчик, и мы выходим на кусачий морозный воздух грузить на санки Мамочкин товар.

Мышеловчик носится и скачет вокруг меня, прыгает то мне на плечо, то на голову, то на бортик саней, обнюхивает Мамочкины банки-склянки и шипит на звякающие бутыли с отварами, пока мы рядами укладываем их в санях.

За ним всегда потешно наблюдать, но сейчас меня больше занимает вчерашний рассказ Анатолия. Я ищу в его подробностях скрытые подсказки и всё время трогаю наконечник стрелы, висящий на шнурке у меня на шее, чтобы почувствовать его холод и острые грани. Сегодня утром мне кажется, что помимо вьюги внутри него бушует ещё какая-то сила.

– Ты же понимаешь, что это просто сказка, верно? – спрашивает Мамочка, одёргивая на мне тулупчик. Мамочка всегда знает, о чём я думаю, и, когда тревожится за меня, без конца поправляет мне одежду или волосы.

Я киваю, но рой вопросов по-прежнему осаждает меня.

Что, если рассказ Анатолия – правда? Что, если Настасья действительно жила на белом свете и родила меня? От этой мысли моё сердце несётся вприпрыжку, как резвый Мышеловчик.

Мамочка зовёт меня в дом. Она уже рассовала мохнатые головки пушицы между уложенными в ящики бутылями и укутала мехами.

– Давай-ка на дорожку согреемся горяченьким. И кстати, тебя ждёт сюрприз! – Мамочкины глаза искрятся.

– Идём? – Я приглашающе протягиваю Мышеловчику ладонь. Тот скачет по ящикам, охотясь на головку пушицы, и раздражённо дёргает усиками из-за того, что его отвлекают от этого занятия, но всё же запрыгивает мне на ладонь, взбегает по рукаву и проскальзывает за шиворот. Я чувствую его тёплое меховое тельце и невольно улыбаюсь, заходя в дом вслед за Мамочкой.

Из шкафчика в своём аптекарском закутке она достаёт объёмистый свёрток в коричневой бумаге и с улыбкой протягивает мне.

Разворачиваю бумагу, в свёртке – аккуратно сложенная юбка, новая, из тёмной ткани, длинная и широкая. Я, насупясь, гляжу на обновку, потому что прекрасно чувствую себя в стареньких, но привычных и уютных штанах. И только потом замечаю, что весь подол покрыт разноцветными картинками.

– Сама вышивала, – говорит Мамочка и ставит на плиту ковшик со сбитнем, а я внимательнее разглядываю искусные вышивки – полный зверушек лес, Синь-гора в отдалении. Выше по ночному небу летит огненный дракон, пара величественных медведей танцует в оплетённом лозами полуразрушенном замке; по берегу реки мчится на тонких курьих ножках избушка, в серебристом свете луны охотится волчья стая.

– Сценки из рассказов Анатолия, – шепчу я в изумлении.

– Я знаю, как много значат для тебя его истории, потому и вышила. И ещё для того, чтобы сегодня ты надела юбку на праздник в деревне: вот здесь твоё настоящее место, где каждый тебя любит.

Мамочка пристально смотрит на меня. Я и сама больше всего на свете хочу, чтобы она была права! Я гоню прочь мысли о своей запрятанной в лесу тайне, но непослушное сердце ноет.

Мамочка по-прежнему смотрит на меня в упор, широко улыбаясь, и в её глазах пляшут весёлые огоньки.

– Ну что там ещё? – бурчу я.

– Как что? В этот раз нести Зиму выбрали тебя! – Мамочка пытается обнять меня, но её руки едва доходят до середины моего покрупневшего туловища. Отвлечённая этой мыслью, я не сразу соображаю, о чём она толкует. Ах да! Каждый год в Праздник весны мы всей деревней сжигаем здоровенное соломенное чучело Зимы, чтобы дать дорогу Весне. У нас считается огромной честью нести на жертвенный костёр чучело Зимы, и обычно её удостаивается тот из взрослых сельчан, кто за прошедший год больше других постарался на благо деревни.

– Я так горжусь тобой. – Мамочка выпускает меня из своих полуобъятий и прижимает руку к сердцу.

Миг мне хочется, чтобы сейчас здесь, с нами, был Анатолий. Вдруг он остался бы, узнав, что я понесу Зиму и по такому случаю надену юбку с вышивками из его рассказов? Что за глупости, одёргиваю я себя, Анатолий никогда не ходит на деревенские праздники.

– Ступай-ка примерь, – Мамочка выталкивает меня из кухни, – потом согреемся сбитнем, а там уже и ехать пора будет.

Я поднимаюсь в свою комнату, переодеваюсь в юбку и надеваю любимые ботинки из оленьей кожи. Их мастерит Анатолий. Они мягчайшие и сидят на мне как влитые, никогда не натирая ног. В каждый приход Анатолий приносит мне пару ботинок по размеру и ещё две-три побольше, на вырост. На всякий случай проверяю, надёжно ли упрятан под джемпером наконечник стрелы на шнурке. Прежде чем спуститься на кухню, достаю из-под подушки подаренный Анатолием волчий коготь и кладу себе в карман. Хотя чучело Зимы сделано из соломы и вряд ли тяжёлое, я чувствую, что лишние силёнки сегодня не помешают.

Является Саша, пританцовывая от радостного предвкушения, и все втроём мы впрягаемся в лямки наших гружёных саней. Не успеваем мы достичь противоположного конца сада, как почивавший у меня на шее Мышеловчик просыпается, соскакивает на снег и со всех ног улепётывает под сосны. Он редко сопровождает меня в деревню, а на деревенские праздники – никогда. Как Анатолий. Я поднимаю воротник, чтобы согреть покинутое им место у меня на загривке.

Сквозь заросли деревьев до нас доносится с площади шум и гам последних приготовлений. Там устанавливают ярмарочные палатки, музыканты настраивают свои инструменты, и уже тянет ароматным дымком запекающегося в стальных бочках мяса.

Пока мы с Сашей ставим палатку для Мамочкиной торговли, со всех сторон стекается народ, и вскоре на площади яблоку упасть негде. Многие мне незнакомы, ведь на праздник съезжаются жители из самых отдалённых деревень, рассыпанных вдоль противоположных краёв Снежного леса.

Над площадью витают праздничные шумы – взвизги с крутой ледяной горки, подбадривающие крики оттуда, где соревнуются в лазанье по шесту, смех и переклички от ярмарочных рядов, где идёт бойкая торговля едой и питьём. Запущенный кем-то снежок просвистывает над головой Саши и шмякается к моим ногам. Я оборачиваюсь к ледяной крепости, откуда его, надо полагать, запустили. Мальчишки-озорники с гоготом юркают за зубчатые верхушки крепостной стены.

Маленький Ваня высовывает голову из-за зубца:

– Гляди, сколько ядер мы заготовили! – Он с гордостью указывает на высоченную кучу крепко слепленных снежков. – Янка, айда к нам в команду! Мы сегодня защитники крепости.

– Мы с Сашей уже записались в штурмовую команду! – кричу я в ответ, поднимаю расплющенный Ванин снежок, снова придаю ему округлость и кидаю им в Ваню. – Прибереги-ка свой боеприпас для обороны, вояка!

– Пошли с горки кататься. – Саша по привычке пихает меня в плечо. Поверх его головы я бросаю взгляд на Мамочку.

Она обхаживает очередного покупателя, но успевает подмигнуть мне и машет рукой – мол, давай, развлекайся.

Саша идёт впереди меня через запруженную народом площадь, стараясь обходить кучки людей, зато передо мной все сами расступаются. Я до того огромная, что мне всегда уступают дорогу. И смотрят на меня по-особенному – чуть дольше, чем нужно, и скованно улыбаются. С Сашей здороваются запросто, просто кивком. А меня дразнят «Янка-Медведь», кто за спиной шёпотом, кто громко в лицо. Сегодня меня донимают не в пример больше обычного, и немудрено, ведь сельчане из отдалённых деревень не видели меня с прошлогоднего праздника, а я за год вымахала на голову.

Интересно, как далеко они разбежались бы, покажись в деревне настоящий медведь? На миг меня охватывает сильное желание зарычать – поглядела бы я, что они будут делать. Саша останавливается поболтать с ребятами из школы, а я держусь поодаль и помалкиваю, только тереблю волчий коготь в кармане.

Моя ровесница Лиля с улыбкой обращается ко мне:

– Слышала, ты у нас в этом году Зиму несёшь, да?

Я уже зарделась от гордости, но вдруг замечаю, что она зло щурится, а её губы кривит ехидная улыбка.

– Ума не приложу, с чего это тебя выбрали, – продолжает Лиля. – Я бы не сказала, что в этот год ты так уж расстаралась для нашей деревни. К тому же ты бука, из друзей у тебя один Саша, а сама ты всё время в лесу ошиваешься.

– И вообще, носить чучело Зимы – это, между прочим, наш деревенский обычай, – встревает Лилькина подружка Оксана. – А ты вовсе не в деревне родилась, ведь так?

– Ну и что? Я всю жизнь в деревне живу, – пожимаю я плечами, делая вид, что меня не задевают их подначки. Но кожу уже покалывают иголки злости. Зачем они лишний раз тычут мне в глаза, что я не такая, как все? Разве это и без того не очевидно?

– Не нашли никого, вот Янку эту и выбрали. – Лиля презрительно отмахивается от меня. – Чучело в этот раз огромное, и его привязали к тяжеленному шесту. Кому ещё таскать такую тяжесть, как не этой?

– Вот-вот, – вторит ей Оксана, и девчонки поворачиваются ко мне спиной, возобновляя прерванную болтовню.

– Они просто тебе завидуют, – одними губами говорит из-за их спин Полина. И улыбается мне. Я улыбаюсь в ответ. Полина всегда обходится со мной по-доброму, хотя мы с ней даже не подружки. Тут вредная Лиля права: я мало с кем общаюсь в деревне и ни с кем по-настоящему не подружилась. Саша – другое дело, мы с малолетства росли вместе, мы ближайшие соседи, вот и дружим.

К моему облегчению, Саша наконец-то заканчивает тары-бары с однокашниками, и мы с ним идём к ледяной горе в стороне от площади. Я выбираю из кучи сваленных у подножья горы саней самые прочные на вид и тащу их вверх по крутому склону.

На верхушке горы я, оседлав санки, смотрю на площадь, которая с высоты видна как на ладони, оглядываюсь на лес за спиной, на убегающую к горизонту широкую ленту реки, глубоко вдыхаю ледяной воздух, и напряжение отпускает меня.

– А ну, вперегонки! – кричит Саша и первым стартует с горы.

Я слегка отклоняюсь назад, крепко ухватываюсь за лямку санок и ухаю вниз вслед за ним. На кочке меня подбрасывает в воздух, и на миг я захлёбываюсь в снежном вихре. Но тут же шлёпаюсь на санки, сердце трепыхается у самого горла. Я долетаю до подножья горы вперёд Саши и крутым виражом торможу, вздымая фонтаны снега. Поднимаюсь на трясущиеся ноги, меня бросает то в жар, то в холод, от вымученной улыбки ломит щёки. Подлетает в снежном облаке Саша и, хохоча во всё горло, кубарем скатывается с санок.

– Ух, Янка, всех за пояс заткнула! Сорвиголова ты, каких поискать!

Он встаёт на ноги и подмигивает мне:

– Ещё разок, а?

Я киваю. Пускай я за эту зиму на голову переросла Сашу, всё равно мы с ним как были, так и остаёмся лучшими друзьями.

Мы скатываемся с ледяной горы ещё и ещё, пока от обжигающего встречного ветра не начинают саднить лёгкие, а ноги – ныть от бесконечных подъёмов по крутому склону.

Раздаётся барабанная дробь – сначала тихо, потом нарастает и вот уже гремит над площадью, как гром с небес. Мы с Сашей возвращаем на место санки и вслед за толпой идём к возведённой посреди площади сцене. От возбуждения по телу бегут мурашки, потому что с минуты на минуту начнётся главное праздничное представление.

Глава 4. Представление

В этом году гвоздь программы – кукольный спектакль, каких у нас ещё не бывало. Я помогала строить для него сцену и успела одним глазком взглянуть на кукол. Они выше человеческого роста – даже моего. И к каждой, чтобы она двигалась, приставлены по трое кукловодов.

Саша пробирается поближе к сцене, а я остаюсь в задних рядах. При моём богатырском росте мне и так всё будет видно поверх голов. Барабаны смолкают, толпа затихает, и над площадью повисает тишина. Представление вот-вот начнётся, и у меня от волнения перехватывает дыхание.

Лес на сцене сделан из самых настоящих деревьев, присыпанных настоящим снегом, а с верхних кулис сыплются снежные хлопья, тоже самые настоящие.

При первых звуках калюк на сцене появляются три куклы: двое детей танцуют среди деревьев неуклюжими дёргаными движениями, за ними степенно выступает их отец, тоже марионетка из дерева.

Барабаны снова рассыпают дробь, их низкие, зловещие звуки словно поднимаются из утробы, особенно когда отец заводит детей в густую чащу, а сам уходит. Я угрюмо хмурюсь – неужели мои родители точно так же бросили меня в лесу? Но как ни ранит меня эта мысль, я не могу оторвать от сцены зачарованного взгляда.

Под визг скрипок из-за деревьев появляется самая большая марионетка. Ребятишки помладше, усевшиеся по-турецки прямо перед сценой, в испуге вскакивают на ноги: марионетка изображает избу на курьих ножках, где живёт Яга – самая ужасная злая ведьма, которая пожирает заблудившихся в лесу детей. Сейчас она высовывается из окошка и мерзко хихикает, скаля страшные железные зубы.

Кто-то сзади шёпотом зовёт меня. Это Инга, она часто покупает у Мамочки ромашковый взвар для своих расшатанных нервов. Она указывает рукой в сторону ярмарки, где Мамочка из своей палатки призывно машет мне рукой. На сцене продолжается действо. Вообще-то я уже знаю эту сказку, но хочу досмотреть её до момента, когда дети обдурят Ягу, а в особенности до той сцены, когда отец находит своих детей и молит о прощении за то, что бросил их в лесу. Но Мамочка что-то слишком заполошно машет рукой.

Я вздыхаю и пробираюсь через толпу к её палатке. От бочек, где жарят мясо, тянет дразнящим дымком горящих поленьев, к нему примешиваются аппетитные ароматы расплавленного сыра и сливочного масла от высоких стопок свежеиспечённых блинов.

– Скоро твой выход, Янка, – улыбается мне Мамочка и обтряхивает снег с моей юбки, – ты как, готова?

От мандража целая стая бабочек трепещет крылышками в моём животе. Но Мамочка, встав на цыпочки, заботливо заправляет мне волосы за уши, и бабочки тут же унимаются. Волосы у меня густые, жёсткие, тёмно-каштановые с рыжеватыми и чёрными прядями. Я довольна цветом своих волос, хотя любоваться ими особо не приходится, потому что они никак не дорастают до подбородка, даже если я долго не стригусь.

– Ты просто загляденье. – Мамочка снимает с себя ожерелье из нанизанных на нитку сушек и делает мне знак нагнуться, чтобы надеть его мне на шею. Сушки с тихим перестуком укладываются у меня на груди там, где из-под джемпера выбился кулон в виде наконечника стрелы.

– Веселей! Твой час настал! – Мамочка берёт в ладони моё лицо и расцеловывает меня в обе щёки. Я чмокаю в ответ, жалея, что давно выросла из её объятий. А ведь маленькой я идеально помещалась в них.

У сцены зрители громко хлопают – кукольный спектакль закончился, музыка звучит громче, её темп убыстряется. Развеселившаяся толпа тянется в нашу с Мамочкой сторону, и ватага бодрых бабушек-старушек – у нас они главные распорядительницы праздника – ведёт меня под руки через площадь и громко распевает гимны, чтобы прогнать загостившуюся Зиму и дать дорогу Весне. Моё сердце учащённо бьётся. Звуки музыки и пения почти оглушают меня, всё вокруг кружится словно в исступлённом танце.

Чучело Зимы угрожающе возвышается надо мной, из-под её голубого одеяния выбиваются пучки соломы. У Зимы круглые розовые щёки и растянутый в улыбке до ушей рот – её лицо намалёвано на куске дерюги, спереди обтягивающем голову.

– Гори-гори жарче, – распевают бабушки-старушки, – прочь с дороги, Зима, Весна идёт!

Вытираю о юбку вспотевшие ладони, хватаюсь за толстый берёзовый шест и отрываю чучело от земли. Ого, да оно тяжелее, чем я думала! Я подаюсь назад, чтобы сохранить равновесие.

Толпа разражается приветственными воплями, и мои щёки вспыхивают жаром. Я стою в центре площади, и на меня устремлены сотни пар глаз.

– Ян-ка! – скандирует разноголосый хор в такт взбесившейся музыке. – Ян-ка-Мед-ведь!

Живот сводит судорогой, ноги подкашиваются. Шест в моих руках ходит ходуном и вот-вот свалится.

– Саша! – кричит какая-то старушка. – Иди-ка помоги Янке!

– Янке помощь не нужна, Янка, как медведь, сильна, – дразнятся у меня за спиной, и я зло сжимаю челюсти, узнав противных Лильку с Оксанкой. Голосочки у них нежные, а слова жалят ядовитой злобой.

Толпа снова подбадривает меня возгласами, музыка набирает мощь. Барабаны гулко выбивают дробь, заставляя моё сердце колотиться ещё быстрее. Пронзительные завывания калюк лезут в уши, гармоники убыстряют темп, их протяжные переливы взвиваются ввысь, оглушают. Толпа бушует, как штормовое море. Все хлопают в ладоши, кричат, свистят, топают. У меня звенит в ушах, перед глазами всё плывёт. Вдруг алый всполох молнией прочерчивает серое небо, и с высоты доносится фьюканье снегиря: «Янка! Тебе здесь не место! Лес твой дом!»

Лиля с Оксаной злорадно смеются, и могу поклясться, что они думают то же самое.

– Янка-Медведь! – ревёт толпа. – В Янке медвежья сила!

Меня вдруг охватывает неодолимое желание бросить всё и сбежать в лес, где деревья упираются в небо и оттого рядом с ними я кажусь себе маленькой, подальше от ревущей толпы, грохота барабанов, заполошных бабушек и этого соломенного чучела, которое хотят сжечь.

– Выше нос, Янка! – Откуда ни возьмись рядом со мной возникает Саша, кладёт руку мне на плечо и смотрит на меня своими спокойными серыми глазами. – Прорвёмся!

Он хватается за берёзовый шест сбоку от меня, его пальцы куда ниже моих.

Я сразу успокаиваюсь, желание сбежать исчезает, но меня жжёт стыд – я дала слабину, вместо того чтобы собраться с силами и самой довести дело до конца.

Саша помогает мне тащить чучело посреди всеобщего гвалта и неистовства. Наконец мы доходим до кострища, поднимаем шест с чучелом и укладываем его поверх сложенных высоким шалашом брёвен. Я хочу отойти, но не пускает плотная толпа. От костра валит дым, языки пламени жадно лижут юбки Зимы. Чучело вспыхивает факелом, и в тот же момент оглушительный треск вспарывает воздух, оторопевшая толпа не сразу понимает, что это трещит лёд на Большой Заморозице – сквозь проломы в толстой ледяной корке на волю вырываются бурливые потоки воды, начинается ледоход. Великотаяние наступает как нельзя вовремя.

Над толпой взвивается рёв всеобщего восторга. Отдавшись безудержному веселью, селяне заводят хороводы, и те кружат огромными кольцами, меняя направление, распадаются на ручейки, которые петляют, продеваются одни в другие сквозь арки поднятых рук. Мне не вырваться из этой круговерти, не разделить из-за своей неуклюжести всеобщий танец.

Ни Саши, ни Мамочки не видно, и у меня замирает сердце – вокруг одни незнакомые люди и распяленные в неестественно широких улыбках рты. Желание убежать с новой силой охватывает меня. В вышине ярко горит чучело Зимы, селяне поют и пляшут, видя, как чернеют её намалёванные щёки, как рассыпаются снопами искр соломенные руки.

Танцующие языки пламени на миг свиваются в очертания Змея из рассказа Анатолия. Будь моей матерью воительница Настасья, не убоявшаяся сразиться со Змеем, что бы она подумала обо мне, неспособной в одиночку донести до костра чучело Зимы?

Я касаюсь наконечника стрелы и чувствую, что он трепещет, как лесная крона, шепчущая свои секреты. Появившийся откуда ни возьмись Саша хватает меня за руку, и колдовство рассеивается.

– Бежим скорей, – он тащит меня к ледяной крепости, – осада начинается!

Осаждённые с башен уже вовсю забрасывают осаждающих градом снежков, и я прикрываю голову руками. Крепость штурмуют со всех сторон, отовсюду слышатся крики.

– На стены!

– Подсади меня!

– Янка! Давай на помощь!

Я наклоняюсь и складываю руки замком как ступеньку, чтобы маленькие вояки смогли вскарабкаться на высокую стену.

– Янка! Лезь сюда! – кричит мне Саша. Он уже на башне.

Вставляю ногу в щель между ледяными глыбами и начинаю штурм скользкой стены. Остальные легче и ловчей меня, зато мне поможет моя сила. Я цепляюсь за щели, поднимаюсь, и вот я уже прямо под зубчатым парапетом. Саша и другие ребята свешиваются из бойниц и тянут ко мне руки.

– Хватайся!

Но я мотаю головой. А вдруг им не под силу? Вдруг они уронят меня? Вдруг я случайно сдёрну кого-то из них вниз?

Я ищу взглядом следующую щель в ледяной кладке, но осаждённые обрушивают на меня шквал снежков, и на миг я слепну.

Ледяная глыба, за край которой я уцепилась, шатается, и я замираю от ужаса. Ещё крепче вцепляюсь в глыбу, а та ещё больше расшатывается и вот-вот вывалится из кладки.

– Хватайся! – протягивает мне руку Саша. – Помогу!

Снова мотаю головой. Куда ему, я слишком тяжёлая.

Ухватившись за край другой ледяной глыбы, я пытаюсь подтянуться, но тщетно. Ботинки скребут по скользкой стене, не находя опоры, и тащат меня вниз, ноги внутри ботинок жжёт как огнём.

Ледяная стена клонится, и моё сердце замирает. Она не выдержит мою тяжесть.

– Стена рушится! Держись за меня. Живей! – Саша ещё ниже свешивается с башни, его пальцы почти дотягиваются до моих.

Я смотрю вниз. Детвора с криками разбегается от угрожающе нависшего над ними участка стены. Смотрю вверх, вижу множество рук, и Сашины ближе всего.

– Ну же, Янка! – кричит Саша, и я уже хватаюсь за его руки, но, увы, слишком поздно!

Стена рушится и увлекает меня вниз. Я лечу в пропасть.

В сером небе парит снегирь, я слышу, как он высвистывает моё имя. Но тут меня переворачивает головой вниз, и я с изумлением вижу, как мягкая кожа моих ботинок расползается по швам. В этот миг я тяжело плюхаюсь плашмя на спину. Густая ватная тьма поглощает меня.

Открываю глаза. Мне жарко, в голове туман, тело одеревенело. Задувающий в открытое окно ветерок колышет занавески. Я дома, в своей комнате, залитой утренним светом. Не знаю, как я сюда попала и сколько времени проспала. Кажется, что с прошлого утра прошла целая вечность.

Под полом слышится возня – это Мышеловчик вышел на охоту. Снизу из кухни доносятся звуки и ароматы – это Мамочка готовит завтрак. Я нежусь в родном домашнем уюте, и в памяти всплывают воспоминания о празднике: мы с Сашей катаемся с горы, я силюсь в одиночку дотащить чучело Зимы, полыхает праздничный костёр, река вскрывается ото льда, я лезу на стену ледяной крепости. Лечу вниз…

Из горла вырывается глухой стон. Я стыжусь, что свалилась, жалею, что не досмотрела праздничное представление. Только теперь я поняла, как мне хотелось пробежать через лабиринт в объятия Мамочки, а потом, уже на рассвете, возвратиться домой с Мамочкой и Сашей.

Я сажусь в постели и спускаю вниз ноги. Компрессы из Мамочкиных трав, которыми она обложила меня, соскальзывают на пол, распространяя мятный аромат. Собственные ноги кажутся мне неправдоподобно огромными и очень, очень тяжёлыми.

Вчера меня уложили в постель одетой, в выходной юбке с Мамочкиными вышивками и в меховых ботинках. В недоумении гляжу на свои ноги. На них вовсе не ботинки! Скорее унты из густого коричневого меха, а из носков торчит нечто очень смахивающее на длинные когти.

Касаюсь этими странными ботинками пола и тут же в испуге поджимаю ноги. Я почувствовала поверхность пола! Холод обжёг мне ступни, как если бы я коснулась половиц босыми ногами. Всматриваюсь в свои ноги. Пробую двигать пальцами – когти на носках ботинок шевелятся.

Дрожащими руками я поднимаю подол юбки, но меховые ботинки никак не заканчиваются – их голенища выше лодыжек, выше колен. У меня стынет кровь, сердце тяжело бухает в груди. На мне не ботинки! И даже не брюки. Это мои собственные ноги.

Глава 5. Медвежьи ноги

Я скована ужасом, перед глазами всё плывёт. Я задыхаюсь, меня мутит, мне плохо. Мои ножищи огромны. Толстенные, мускулистые. И покрыты шерстью. Ступни растоптанные, почти круглые, вместо пальцев длинные когти. Совсем как у медведя. У меня вместо ног медвежьи лапы.

Я забираюсь в кровать и зажмуриваюсь. Быть такого не может. Открываю глаза и моргаю. Сейчас я снова сяду в постели, и с моими ногами всё будет в порядке.

Увы и ах. Ничего подобного.

Я хочу позвать Мамочку, но прикусываю язык. Сама не знаю почему. Я всегда бегу к Мамочке, если со мной неладно, живот, например, заболит или голова или губы на морозе потрескаются. Но сейчас у меня ничего нигде не болит. Разве что у меня вместо ног медвежьи лапы. Тру их руками в отчаянной надежде соскрести шерсть, вернуть им нормальный вид. Тщетно. Я только сильнее убеждаюсь, что они и правда медвежьи.

Шерсть грубая, колючая, как щётка, и пахнет весенним лесом. А цветом она точь-в-точь как мои волосы – тёмно-каштановая с чёрно-рыжими подпалинами. От мысли, что мои волосы тоже могли превратиться в шерсть, меня снова прошибает холодный пот. Я вскакиваю с постели поглядеться в зеркало, но, едва коснувшись пола, теряю равновесие. Новые ноги тяжелы и неуклюжи, к тому же коленки гнутся в сторону. Меня клонит вперёд, я шмякаюсь на пол и вскрикиваю, хотя мне совсем не больно.

– Янка? – встревоженно окликает меня Мамочка, и ступеньки покрякивают под её шагами. – Ты в порядке?

Я бросаюсь в постель и поспешно прикрываю ноги ворохом одеял. Щёки жжёт от стыда.

Мамочка распахивает дверь и улыбается мне, слишком широко и наигранно – совсем как незнакомцы вчера на празднике, как люди, которым воспитание не позволяет таращиться на чужое уродство. Я вдруг понимаю, что Мамочка уже видела мои медвежьи ноги. Слёзы набегают на глаза. Вот уж не думала, что Мамочка когда-нибудь будет так неестественно улыбаться мне. И что эта улыбка будет так больно ранить меня.

– Ох, Янка. – Мамочка присаживается на край моей кровати и дрожащими пальцами оглаживает мне волосы. – Сама понимаю, как всё это странно и как ты, должно быть, напугана. Не бойся, всё пройдёт. Поверь.

Но её голос дребезжит и спотыкается, как трели козодоя, и я злюсь – слова вовсе не вяжутся с голосом, и от этого мне так же тошно, как от моих ног.

– Как это может пройти? – Я откидываю одеяла с ног. От их жуткого вида и от моего злобного вопля саднит горло. Разве Мамочка виновата, что со мной случилось такое? Я не смела кричать на неё. – Что со мной? – вопрошаю я, зарываясь лицом в ладони.

– Вчера ты сорвалась с ледяной крепости и потеряла сознание. Саша с родителями помогли мне привезти тебя домой и уложить в постель. А ночью у тебя начали распухать ноги и…

– Превратились в медвежьи лапы? – морщась, договариваю я.

– Совсем они не медвежьи. – Мамочка тянется обнять меня, но её руки хватает, только чтобы обхватить моё плечо. – Ты просто поранилась. Я пыталась согнать припухлости компрессами, а шерсть отварами, делала припарки к утолстившимся ногтям, но… – Мамочка умолкает, закусив губу.

– Что «но»?

– Думаю, нам надо в больницу, ту, что в городе, на том берегу Заморозицы.

Я отшатываюсь и оторопело гляжу Мамочке в глаза.

– Никто у нас в деревне никогда не ездит в больницу. Ты сама всех от всего лечишь.

– И сейчас думала, что вылечу, – Мамочка складывает руки на коленях, – но с таким я никогда ещё не сталкивалась. Я всё перепробовала: и берёзовые почки, и обожжённые сосновые шишки, и веснянку весеннюю, и сушёную чернику, и отвар хвоща, и фукус пузырчатый… Даже маслом муравьиным, и тем пробовала, и бальзамом из земляных червей, который мне от бабушки достался. Толку никакого.

– Бр-р-р-р-р. – Я передёргиваюсь, представляя, как Мамочка размазывает по моим ногам кашицу из дождевых червяков.

– Что ещё сделать, ума не приложу.

Мамочкины глаза наполняются слезами, и мне в душу заползает липкий страх. На Мамочке нет лица. Она больше не та сильная, уверенная в себе, неудержимая Мамочка, какой я её знаю. Сейчас она как ветка, согнувшаяся под тяжестью снежной шапки. К моим глазам тоже подступают слёзы.

– Ну вот, сейчас разревёмся обе в три ручья. – Мамочка машет перед собой руками, словно старается отогнать непрошеные слёзы. – Нечего сырость разводить. Я слышала, врачи в больнице что угодно могут вылечить. У них и лекарства есть, и инструменты, и всякие хитрые аппараты. Скоро Саша придёт и…

– Саша? – Я в панике распахиваю глаза. – Это ещё зачем? Он что, знает про мои ноги?!

Саша – единственный, благодаря кому я ощущаю себя частью нашей деревни. Но стоит ему увидеть мои ноги – и всё пропало! И дразнить меня Янкой-Медведем теперь будут не за мою силу, а за то, что я свалилась с крепости и мои ноги превратились в медвежьи лапы. И никто, даже Саша, не сможет забыть об этом.

– Успокойся, – мягко говорит Мамочка. – Никто в деревне не знает про твои ноги и уж тем более не видел их. Наши деревенские переживают за тебя. Саша ещё до рассвета прибегал спросить, как ты. А я сказала, что ты ещё спишь и что, как проснёшься, мы соберёмся в больницу, а он обещал придумать, как нам попасть на тот берег. На реке ледоход, так что на лодке не поплывёшь, а вот на биплане перелететь, думаю, можно. Знаешь, эти старенькие самолётики, что иногда летают за реку.

Новая волна страха накрывает меня с головой. Мы ни разу в жизни не покидали деревню! Всё, что нужно, нам даёт лес, а чего не даёт, того нам и не нужно. Я вне себя от страха – от того, что со мной происходит, от того, что сельчане увидят мои жуткие ноги, от того, что меня потащат невесть куда к не пойми каким врачам и те будут обсматривать, общупывать и обстукивать меня. Но прежде чем я успеваю высказать свои страхи, от задней двери доносится стук.

– Это Саша! – Мамочка вскакивает и бежит открывать.

– Не пускай его сюда! – Я пытаюсь схватить Мамочку за руку, остановить её.

– Хорошо-хорошо. – Мамочка ободряюще сжимает мне руку и исчезает на лестнице. Я слышу, как она о чём-то говорит с Сашей, потом дверь захлопывается.

– Завтра с утра, – кричит мне снизу Мамочка, – за нами пришлют самолёт, который может сесть на льдину.

Мамочка замолкает в ожидании моего ответа, но от страха я не могу выдавить из себя ни звука. Новость о завтрашнем отъезде разрывает мне душу.

День проходит как в тумане. Мамочка приносит мне завтрак, но еда не лезет в горло, предлагает бесчисленные чашки верескового чаю, но я не могу заставить себя отпить хоть глоток. Мамочка уже поняла, что её снадобья не помогают, но упорно обкладывает мои ноги припарками из травяных настоев, и вскоре я уже благоухаю, как её аптекарский закуток. Мамочка беспрестанно проверяет мне то пульс, то температуру и твердит, что я выздоровею. Но её притворная улыбка и суетливые движения выдают тревогу.

Я гляжу в окно, играя наконечником стрелы. Из головы никак не выходят сказки Анатолия и тайна моего рождения, по-прежнему скрытая от меня. Мне кажется, что медвежьи ноги – не просто болезнь, которую надо вылечить, а ключик к моему прошлому.

Мне хочется поговорить с Мамочкой, рассказать ей об этом странном чувстве, но она вся в хлопотах – готовит необходимое для завтрашней поездки, перекладывает вещи, которые и без того аккуратно сложены, протирает пыль там, где её нет и в помине.

Только к вечеру, когда закатное солнце уже рисует длинные тени у нас в саду, Мамочка, переделав дела, усаживается в кресло у моей постели с чашкой настоя на корне валерианы.

– Помнишь историю о проклятии Липового дерева? – спрашиваю я Мамочку.

Она хмурится и мотает головой.

– Как же не помнишь? Анатолий рассказывал её года три тому назад, – настаиваю я, желая, чтобы Мамочка её вспомнила. – Там ещё говорилось про волшебное дерево и про дровосека и как на него и его семью наложили проклятие и они все превратились в медведей. Она у меня целый день не выходит из головы, и я хочу снова послушать её.

– Думаю, сейчас не самое подходящее время для этих баек, – вздыхает Мамочка.

– Но ты же понимаешь, что это не просто совпадение? Там целая семья превратилась в медведей, а у меня теперь медвежьи ноги. Тут должна быть связь!

Я снова смотрю за окно, где на краю нашего сада перешёптываются сосны.

– Может быть, разгадка происходящего со мной спрятана где-то в лесу… – хотя я говорю шёпотом, слова эхом отдаются по всей комнате, словно я прокричала их.

– Твои ноги никакие не медвежьи, – отрезает Мамочка. – Ты получила не совсем обычную травму. Видимо, в организме что-то разладилось из-за падения с такой высоты. Уверена, что в больнице разберутся, как тебя вылечить.

– С чего это ты так уверена? – почти кричу я и отбрасываю одеяла с ног. – Вот, полюбуйся! Они медвежьи! Они должны иметь отношение к медвежьей берлоге, где ты меня нашла, и к лесу тоже.

Чашка с валериановым настоем дрожит у Мамочки в руках:

– Что за чушь! Не бывает такого, чтоб у кого-то отросли медвежьи лапы. Я не знаю, что это за недуг, но уж точно не они. И никаких подсказок в лесу нет. Там лишь снега и льды, хищники и тучи других опасностей. Я люблю тебя и должна беречь. Так что мы поступим так, как велит разум, – покажемся врачам! Что за глупость – шастать по лесу в погоне за россказнями старого дуралея!

– Анатолий не старый дуралей! – во весь голос кричу я. – Почему ты не веришь ему? Даже сейчас, когда у меня выросли когти?!

– Утолстились ногти на ногах, – поправляет Мамочка и прикрывает мои ноги одеялами. – Прости меня, – Мамочка возится с одеялами, чтобы скрыть проступившую на лице краску, – зря я обозвала Анатолия старым дуралеем. Всё же он дорог мне, и я люблю его рассказы. Другое дело, что это всего лишь сказки, он рассказывает их, чтобы пробудить твоё воображение. Но надо же смотреть в глаза реальности. Болезни и травмы лечат лекарствами, а не всякими выдумками. – Мамочка берёт моё лицо в ладони и целует меня в щёки. – А сейчас нам надо баиньки. Завтра у нас хлопотный день.

Я уже хочу поспорить с Мамочкой, но язык не поворачивается – такой она сейчас выглядит маленькой, замученной, далёкой. Словно между нами океан и со своего берега мне никак не докричаться до неё.

Мамочка ушла, а я лежу и наблюдаю, как гаснут последние лучи солнца, а потом над верхушками деревьев встаёт луна. В голове крутятся-вертятся сказки про лес, особенно та, где Липовое дерево прокляло людей. Сна ни в одном глазу, и я сажусь в постели.

Из щели между половицами появляется Мышеловчик. Отряхивается от пыли, смахивает лапкой приставшую к носу пушинку мышиной шёрстки. Потом шустро взбирается мне на колени и глядит на меня, топорща в ожидании усики.

– А ты помнишь историю про Липовое дерево и его проклятие? – спрашиваю я.

Зверёк отрицательно качает головой – или я это воображаю?

– Ну так слушай.

Я отпихиваю с ног одеяла и шевелю пальцами. Длинные тёмные когти топырятся во все стороны… И сейчас, наедине с Мышеловчиком в робком свете луны, медвежьи ноги уже не кажутся мне такими уж странными.

Мышеловчик сворачивается уютным калачиком, и я начинаю рассказ с тех же слов, что и Анатолий: «Давно ль это было, недавно ли…»

ПРОКЛЯТИЕ ЛИПОВОГО ДЕРЕВА
Давно ль это было, недавно ли, а только нашёл однажды дровосек чудо-дерево. Как увидел, глаза вытаращил, рот разинул, топор из рук выронил. Из самой души леса оно произрастало, до самого неба доставало, широкой кроной зарю утреннюю затмевало, а как ветер дунет, петь и плясать пускалось.
Из его веток вылуплялись птенцы, из семян пробивались родники, листья песнями задушевными звенели.
Подобрал дровосек дрожащими руками топор с земли. «Срублю-ка я ветку с дерева этого волшебного, – думает. – Всего одну, и вырежу из неё колыбель для сыночка своего, чтобы сладкие сны ему снились».
Но едва он занёс топор, как дерево зашелестело листьями и заговорило с ним человеческим голосом:
– Не руби меня, дровосек, и я исполню твоё желание.
Опешил дровосек, нахмурился: и так всё у него есть, что душа пожелает, – воля вольная, пища да кров надёжный, красота леса и сказки его чудесные, жена любимая и сынок желанный. Думал он, думал и надумал.
– Хочу, чтоб мы с женой и сыном всегда пребывали в силе и здравии крепком.
Затрепетало дерево ветвями, листвой зашелестело и просыпало в руки дровосеку пригоршни семян.
– Посей эти семена вокруг дома своего, вырастут из них плоды и травы целебные, и будете вы вовек сильными да здоровыми.
Поблагодарил дровосек дерево и домой побежал семена волшебные сеять. Вырос из тех семян пышный сад, плоды обильные принёс. Едят дровосек с семьёй те плоды, силой напитываются и здоровьем крепким. Не нарадуется дровосек на сад свой цветущий. Но одна мыслишка червячком назойливым точит его и точит: чего бы ещё у чудо-дерева выпросить?
Тесно у него в голове от желаний, мечты одна чудней другой грудь распирают. Не успела ещё луна на небо выйти, как он снова к дереву прибежал и давай просить:
– Дерево, а дерево! Живёт моё семейство в силе и здравии, да только очень уж бедные мы. Хочу разбогатеть, чтоб сынку своему долю обеспечить сытую да завидную.
Закачало дерево ветвями, просыпало с веток ягоды разные, а те на земле сразу в каменья драгоценные превращаются. Бросился дровосек собирать их, а потом домой побежал, от счастья ног под собой не чуя. Доверху набил теми каменьями сундук, сидит радуется, а мыслишка-червячок тут как тут, новые желания нашёптывает. И снова луна не успела сменить солнце на небе, как прибежал дровосек к чудо-дереву и давай просить:
– Дерево, а дерево! Зажили мы хоть и богато, а по-прежнему в жалкой лачужке ютимся. Хочу новый дом заиметь, и чтоб побольше.
Заколыхало дерево ветвями и уронило к ногам дровосека орех, да не простой, а из чистого золота:
– Посади его в землю, и вырастет целый замок.
Обрадовался дровосек, засиял от счастья. Нашёл в лесу полянку, посадил золотой орех и дивится, как на том месте замок огромный вырастает, стены всеми цветами радуги переливаются, купол золотом пламенеет. Затрепетал дровосек от счастья, на замок свой прекрасный не налюбуется. А мыслишка-червячок опять его точит. И снова понесли его ноги к чудо-дереву.
– Дерево, а дерево, – канючит дровосек, – всем сынок мой хорош да пригож, а всё равно как был, так и есть простого рода-племени. Желаю царём быть и чтоб жена моя царицей стала, тогда будут сыночку нашему везде почёт и уважение.
Закачало дерево листьями, вздохнуло тяжело и молвит:
– Ступай домой и тем удовольствуйся, что имеешь.
Но вцепилась уже жадность в дровосека когтями острыми, изглодала сердце его, как рысь голодная добычу, аж топор у него в руках трясётся. Закричал не своим голосом:
– Не исполнишь желание моё, порублю тебя в щепки!
А дерево и слушать не желает, отвернулось от него и поёт себе, заливается.
Зарычал дровосек от злобы лютой, взмахнул топором…
Хрясь…
И срубил ветку у самого основания.
Закричало дерево от боли.
Спохватился дровосек, да поздно. Заплакало дерево, сок из него слезами полился и прямо на дровосека, на веки вечные проклиная его. Побежал он домой, совестью жгучей угрызаясь, прижал к себе жену с сыном, горюет.
И слёзы дерева с него на жену и сына попали.
Просыпаются дровосек и его жена в замке своём поутру, едва солнце встало. Еле головы тяжёлые от подушек оторвали. Глядь, а они медведями стали, а сынок их – неуклюжим мохнатым медвежонком.
Много лун сменилось, прежде чем привыкли дровосек с женой к доле своей медвежьей, а как привыкли, вдруг поняли, какая жизнь у них счастливая настала. Всё-то у них есть: воля вольная, пища да кров надёжный, ле́са красота и сказки его таинственные, любовь их взаимная. Мало того, величали их теперь Царь-Медведь и Царица-Медведица, а всё зверьё лесное почёт им оказывало и уважение.
О том, как людьми были, всё реже вспоминали, и души их в медвежьи переродились. Только сын-медвежонок сохранил душу человека, и одолевало его желание снова стать человеком и зажить среди людей. Разгорелась в нём борьба жестокая между желанием заветным и проклятием, на его род наложенным, так с тех пор и не кончается.

Глава 6. Зов снегиря

Я заканчиваю рассказ и с досадой замечаю, что Мышеловчик, вместо того чтобы слушать меня, дрыхнет без задних ног, только посапывает.

Порыв ветра влетает в открытое окно и разом смывает всё моё раздражение. Я мечтаю, как выберусь из дома и полной грудью вдохну холодный ночной воздух, как пройду по сверкающему в лунном свете нетронутому снегу и скользну в глубокую тень под деревьями. Мне верится, что там, в лесу, я открою тайну своего рождения, узнаю, откуда я взялась и что со мной сейчас творится.

Мечта сбежать жжёт меня изнутри, но усилием воли я прогоняю её. Нельзя это, взять и вот так бросить Мамочку. К тому же опасно соваться в чащу одной, тем более среди ночи. Но мысль о побеге в лес созревает во мне, электризует воздух, словно перед грозой.

На ветку сосны в дальнем конце сада слетает снегирь, обрушивая на землю каскады пушистых снежинок. Ерошит пёрышки и уставляется мне в глаза. Не этот ли снегирь вчера разговаривал со мной?

– Янка! – зовёт он, словно в ответ на мой безмолвный вопрос. – Янка-Медведь!

Снегирь перелетает на мой подоконник.

– Идём в лес? – фьюкает он и вопросительно склоняет головку.

Теперь мне ещё сильнее хочется сбежать, но я заставляю себя помотать головой в знак того, что не иду.

– Не могу я бросить Мамочку. Нельзя мне, – шепчу я снегирю. – Молчи уж. Не уговаривай.

– Хочешь, заткну его, и дело с концом? – звучит у моего уха тоненький, но решительный голосок. В удивлении верчу головой и едва не сшибаю Мышеловчика с плеча. А я и не почувствовала, как он туда забрался. Разинув рот смотрю в его блестящие глазки, и ум у меня заходит за разум.

– Что ты сказал?

– Я спросил, хочешь ли ты, чтобы я заткнул эту птицу? – с расстановкой повторяет Мышеловчик и облизывает крошечные заострённые зубки.

– Не вздумай! – выкрикиваю я в ужасе от его кровожадного предложения.

Мышеловчик отрывает взгляд от снегиря, сбегает по моей руке и исчезает в щели между половицами. Я зачарованно смотрю ему вслед. Мышеловчик тоже умеет разговаривать? В сущности, он издал несколько цыкающих звуков, но я поняла их смысл.

Снегирь улетает прочь, а я тру глаза, словно только что пробудилась. Луна стоит высоко над Снежным лесом, её призрачный свет окутывает деревья таинственным серебристо-голубым сиянием. Кажется, что макушки деревьев достают до самых звёзд, их ветви шепчут неведомые тайны. Я не слышу зов снегиря, зато теперь меня манит в лес другая сила, куда более могущественная, и обещает открыть мне секрет моего рождения. И сопротивляться её властному зову я не в силах.

В голове калейдоскопом кружатся мысли и планы. У меня есть копия карты Анатолия. И значит, я смогу найти дорогу ко всем местам, о которых он рассказывал, и отыскать ключики к своему прошлому. Надо прихватить из дома немного еды, а отдохнуть, если понадобится, я смогу в хижине Анатолия, тем более что их у него в Снежном лесу целых пять и все отмечены у меня на карте.

Очередной порыв ветра врывается в окно, ерошит густую шерсть у меня на ногах, и я понимаю, что не могу больше медлить ни секунды. Надо идти. Сейчас же. Я спускаю на пол ноги, и мои округлые ступни улавливают тончайшие колебания половиц. Это возится где-то под полом Мышеловчик. Я даже знаю, в каком месте он притаился, и знаю кое-что ещё… Ага, вон там прячется испуганная серая мышка. Неповторимые ощущения, словно я приобрела ещё один орган чувств. Интересно, каково будет шлёпать голыми ступнями по снегу?

Я неуклюже ковыляю через комнату, ноги всё ещё кажутся мне чужими. Затаив дыхание прокрадываюсь на лестницу. Я не боюсь потревожить Мамочку; вчера она так устала, что наверняка сейчас её и пу́шками не разбудишь. К тому же валериановый настой даёт крепкий сон. Но я всё равно дрожу от страха, как бы она не застукала меня. Я не переживу, если сейчас же, сию минуту не окажусь в лесу.

Вот незадача: с непривычки мне трудно одолеть лестницу своими новыми ногами и ступеньки подо мной возмущённо скрипят. Приходится сесть на попу и съехать вниз, как я это делала маленькой. У подножья лестницы снимаю с гвоздя у входной двери тулупчик и крадусь в гостиную взять из шкатулки копию карты Анатолия.

Так, теперь провизия. Всё, что сегодня наготовила Мамочка, разложено на мраморной столешнице. Я кладу в карман пару пирожков с капустой и яйцами и пригоршню кураги.

Потом беру в Мамочкином аптечном закутке карандаш и бумагу и пишу записку:

«Дорогая Мамочка!

Я не могу ехать в эту больницу. Прости меня! Мне не нужно лечить ноги. Мне нужно узнать, почему они у меня стали такие и как они связаны с моим прошлым, а ответы, как я думаю, найдутся в лесу.

Обещаю быть осторожной. У меня с собой карта и немного еды. А передохнуть я смогу в одной из хижин Анатолия.

Пожалуйста, не беспокойся обо мне. Через денёк-другой вернусь.

Я люблю тебя. Целую, Янка»

Перечитываю записку и хмурюсь. Плоховато написано, невнятно, а толковее описать раздирающие меня чувства я не умею. Да и Мамочка всё равно не поймёт, употреби я хоть тысячу слов. Что ни напиши, Мамочка будет тревожиться.

Перевожу взгляд на наш сад за окном. Снег сияет в лунном свете, там и тут перечёркнутый дорожками следов лесной мелюзги, на дальнем конце сада нижние ветви сосен лукаво изгибаются кверху, словно призывают меня под свою сень.

Страх, что Мамочка проснётся и застукает меня, иголками покалывает спину, но зов леса и спрятанная в нём тайна моего прошлого ещё сильнее манят меня. Надо идти. Я глубоко вздыхаю, кладу записку на стол и выхожу через заднюю дверь, стараясь не замечать, как скребут на душе кошки.

Глава 7. В лесу

Я стою на крылечке как никогда бодрая, собранная, настороженная. Хруст веток, звуки капели, даже самые тихие, громом отдаются в ушах, ноздри мне щекочут тончайшие запахи. Этой ночью лес полон обещаний.

На пороге я снимаю с гвоздика фонарь «летучая мышь» – пока луна светит ярко, он мне не нужен, зато пригодится, когда войду в темноту леса. Мои когти стукают по деревянному настилу крыльца. Стараюсь идти на пятках, чтобы не выдать себя. И делаю последний шаг с крыльца. В глубокий снег.

Крохотные иголки ледяного наста впиваются мне в ступни. Босиком на снегу холодно, но нисколько не противно. Снег приятно холодит. Приподнимаю подол юбки, чтобы видеть, как мои меховые ноги оставляют большие глубокие следы, пока я учусь переставлять их и держать равновесие. Губы растягиваются в улыбке, но я подавляю смешок. Слишком всё это нелепо, так не бывает! Разве что в сказках Анатолия.

Если у человека могут отрасти медвежьи лапы, значит, все чудеса в сказках Анатолия тоже могут быть взаправду. Наконечник стрелы у меня на шее сияет как звёзды на небе, а душа трепещет надеждой, что в лесу я отыщу ответы на вопросы, которые толпятся у меня в голове, и всё мне станет ясно как белый день.

Вот и дальний край сада. Делаю шаг под сосны, и ветер вихрем закручивается вокруг моих щиколоток, просовывает свои ледяные пальцы в мою густую шерсть, и я вздрагиваю от холода. Потрескивают на морозе ветви деревьев, густые тени обступают меня. Какая-то мелкая живность прыскает в спутанные заросли подлеска, ночную тишину прорезает уханье совы.

В голове проносятся мысли о других сюрпризах, которые подстерегают в чаще. Послушать Анатолия, так, не ровён час, напорешься на огненного дракона, и тот вмиг спалит тебя, или на злую ягу, и она украдёт твою душу. Правда, меня больше страшат реальные опасности, о которых мне твердили с детства: стаи голодных волков, неутомимых и беспощадных; разъярённый кабан, свирепый и неудержимый, как камнепад; гадюки, что прячутся среди мхов; коварные рыси, что могут броситься на тебя с ветвей, и горе тебе, если встретишь медведя-шатуна, страшного в своей лютой злобе. Мало того, в лесу полно мелких, почти невидимых, но оттого не менее грозных тварей: ядовитых насекомых, клещей, смертельно опасных пауков-каракуртов; к тому же, несмотря на весеннюю пору, ночью в лесу можно обморозиться. Я чувствую себя беззащитной и слабой, как вывалившийся из родного гнезда птенец.

Меня вдруг неудержимо тянет домой, под тёплое крыло Мамочки, и я собираю всю свою волю, чтобы не повернуть назад. Потому что стоит мне увидеть окно, за которым мирно почивает Мамочка, никакие силы уже не остановят меня. Но тогда уже завтра меня увезут за тридевять земель от Снежного леса к страшным городским врачам. А ответов на мучающие меня вопросы там нет и в помине.

Я разворачиваю карту дрожащими пальцами, до рези в глазах вглядываюсь во тьму перед собой и ступаю на узкую тропку, что ведёт на север в глубь леса.

– Не припомню, чтобы ты разгуливала по ночам, – Мышеловчик вскакивает мне на плечо, и от неожиданности я подпрыгиваю, – куда путь держим?

Я насупленно гляжу на него, ещё не отойдя от испуга.

– Почему я вдруг начала понимать твою воркотню?

– Фи, как некрасиво отвечать вопросом на вопрос, – стрекочет Мышеловчик.

– Ах, прости, – выдавливаю я, сильнее смущённая тем, что он учит меня хорошим манерам, чем его умением говорить, – я ещё не привыкла болтать с тобой.

– Мы столько времени прожили бок о бок, что с твоей стороны даже неприлично не заговорить со мной раньше.

– Я раз сто пробовала, – протестую я, – а вот ты ни разу не соизволил заговорить со мной.

– Неправда, ещё как заговаривал, – Мышеловчик раздражённо подёргивает носом, – это ты ни разу не соизволила выслушать меня.

Я обхожу осину с уродливо искривлённым стволом.

– А вот и нет. Я всегда слушала и тебя, и птиц, и лес, но поди разбери, что вы там бормочете. То ли дело сейчас.

– Может, и слушала, но ясно, что вполуха, нестарательно.

Качаю головой и вздыхаю. Не в том дело, что я плохо слушала. Тут другое: во мне что-то изменилось, причём не только мои ноги. Я изменилась внутренне, и это одновременно и будоражит, и пугает меня. Замечательно, что я теперь понимаю животных, и, наверное, это поможет мне узнать о прошлом, но как это скажется на моём будущем, я пока не представляю.

– Ладно, не смущайся, – Мышеловчик юркает за воротник и обёртывается вокруг моей шеи, – люди вообще плохо умеют слушать. А ты хотя бы старалась. И всегда была добра ко мне, разве что малость перебарщивала, защищая этих твоих пернатых.

Он раздосадованно причмокивает.

– И коли ты в одиночку отправилась в лес, так и быть, пойду с тобой. Вдруг тебя придётся защищать?

Не удержавшись, я хмыкаю.

– Что смешного я сказал? – Мышеловчик распрямляет спинку и упирается коготками мне в щёку. В его чёрных глазках-бусинках искрится лунный свет.

– Что ты, и в мыслях не было обидеть тебя, – заверяю я, – но сам подумай: я такая огромная и сильная, а ты маленький домашний зверёк. Как ты меня защитишь?

– Эх ты, человечья девочка, что ты можешь знать о Снежном лесе? Ещё задолго до того, как сюда пришли люди, здесь охотились мои предки, и в моих жилах не только их кровь, но и мудрость! – Мышеловчик вздёргивает подбородок, его крохотные ноздри раздуваются от гордости. – Пускай моя прабабка переселилась к вам, чтобы избавить вас от мышиного засилья, это не помешало ей и её потомкам унаследовать дарованные нам природой охотничьи доблести. Ты хоть понимаешь, сколько нужно сноровки, чтобы ловить мышей под этими вашими жутко скрипучими половицами?

– Я и не сомневаюсь, что ты искусный охотник, – киваю я, – но не очень-то понимаю, как ты собрался защищать меня в лесу.

– Я повидал врагов пострашнее, чем ты можешь вообразить. – Мышеловчик откидывается на моё плечо, как на спинку дивана, и внимательно изучает свои коготки. В свете луны они отливают металлическим блеском и остры как иглы. – Однажды в вашем саду гнался я за кроликом, и вдруг с неба на меня камнем падает филин. Громадина, раза в три больше тебя. Когтищи жуткие, подлиннее да поострее этих ваших тесаков, и уже изготовились вонзиться в меня. А я как подпрыгну, как перевернусь в воздухе – и прямо ему на спину. Впился ему в шею, он аж взвизгнул от боли. Крыльями захлопал как ненормальный, думал, сбросит меня. Но хватка у меня железная, не вырвешься. Вцепился в него и держусь, даже когда он взлетел. Три дня и три ночи он мотал меня над Снежным лесом.

– Да ну? – поднимаю я брови. Таких громадных филинов не бывает, а если б были, я всё равно не могу представить Мышеловчика верхом на таком чудище.

– Ты что, не веришь? – Мышеловчик выпячивает свою узенькую грудь.

Я вспыхиваю от стыда. В самом деле, если мои ноги превратились в медвежьи, а я разговариваю с лаской, нечестно с моей стороны не верить байкам Мышеловчика.

– Что ты, я просто удивляюсь, вот и всё.

Я неуклюже перелезаю на четвереньках через перегородивший тропу ствол кедра. Мои ноги настолько массивнее рук, что я опасаюсь, как бы не перевернуться вверх тормашками.

– За те три дня я от и до изучил Снежный лес, он расстилался подо мной без конца и края, – Мышеловчик водит туда-сюда лапкой, изображая эту картину, – лес такой огромный, что, когда на его восточном краю утро, на западном ещё глухая ночь. Он простирается в такие дали, что хоть месяцами иди, конца-края не достигнешь. Но ты мне так и не ответила, в какие такие места ты намылилась?

Я тайком сую руку в карман и сжимаю карту. Прикосновение к ней успокаивает меня. Пускай лес и правда бескрайний, а я пока не знаю точно, куда иду, но карта укажет мне верную дорогу.

– Эта тропа ведёт на север, – уверенно заявляю я, – и где-то возле неё есть хижина Анатолия. Думаю, как дойдём, сделаем там привал.

– И возьмём чуток налима из его припасов, да? – облизывается Мышеловчик. – Хорошее дело, не спорю. Далеко ещё?

– Ты же говорил, что знаешь лес как свои пять пальцев. – Я скашиваю глаза на Мышеловчика, стараясь сдержать улыбку.

– Ещё как знаю! – Мышеловчик перескакивает с моего плеча на ближайший сук. – Но не забиваю голову всякими пустяками вроде точного местоположения чьих-то хижин.

– Думаю, за час-другой дойдём, – говорю я, надеясь, что права. Я не очень понимаю, как расстояния на карте Анатолия соотносятся с реальными.

– Думаешь? – Мышеловчик во все глаза глядит на меня. – Хочешь сказать, что раньше никогда здесь не бывала?!

– Допустим, бывала, но очень-очень давно.

Пытаюсь вспомнить, когда Мамочка в последний раз брала меня в гости к Анатолию. Мне лет пять было, и я помчалась вслед за птичкой, а Мамочка не могла за мной угнаться и жутко нервничала, что я пропаду. Конечно же, она нашла меня, но уже тогда решила, что лучше держаться подальше от леса, а Анатолий пускай сам навещает нас.

У меня внутри всё сжимается при мысли, что Мамочка проснётся одна-одинёшенька. У неё и так сердце не на месте из-за моих медвежьих ног, а мой побег, боюсь, совсем подкосит её. Я задираю голову и вглядываюсь в кроны деревьев, надеясь на что-нибудь отвлечься. Но угрызения совести такие же приставучие, как голод или жажда, – если уж вцепились в тебя, ничем не отгонишь, и попробуй не заметь их!

Мышеловчик перепрыгивает мне на плечо и отряхивает с лапок снег.

– Ну, раз до его хибары так далеко, разбуди меня, когда дойдём. – Он сбегает по переду моего тулупчика в отороченный мехом карман.

– И кто будет защищать меня?

– В этой части леса никто опасный не водится, – сонно бормочет Мышеловчик и протяжным писклявым зевком даёт понять, что разговор окончен.

Деревья теснее обступают тропу, смыкаются над головой, заслоняют светлую полоску усеянного звёздами неба, и я останавливаюсь, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте. «Летучую мышь» зажигать пока не буду – не хочу, чтобы её пшиканье и вонь горелого масла заслоняли от меня звуки и запахи леса.

Только сейчас, когда Мышеловчик умолк, я осознаю, как мало внимания уделяю окружающему лесу. А надо всё время быть начеку, мало ли какие опасности попадутся на пути. Останавливаюсь и затаив дыхание вслушиваюсь. Над головой шуршит хвоя. По ветке прыгает птичка, настороженно замирает, потом улетает прочь. Похрустывает мороз, потрескивают сосульки. Какая-то мелкая живность скребёт по коре коготками, шустро взбегая по стволу. Ночной лес полнится чужими, незнакомыми шорохами. Звуки совсем по-другому, чем я привыкла, проходят сквозь ветви деревьев, громче отдаются в ушах. Всё вокруг словно наэлектризовано страхами и угрозами.

Заставляю себя сделать несколько шагов. Тяжёлые медвежьи ноги и ощущение длинных когтей на их кончиках возвращают мне присутствие духа, и я вспоминаю, что сильна. Даже сильнее, чем прежде. Какие бы опасности ни подстерегали меня в лесу, я не спасую перед ними.

Тропка ведёт в густой сосняк, куда не проникает свет звёзд. Я снова останавливаюсь, вглядываюсь в темноту и пытаюсь нашарить в кармане спички. И еле сдерживаю стон досады, вспомнив, что забыла прихватить их из дома.

И тут впереди меня возникает какое-то движение.

Там что-то крупное.

Оно глухо стукается о ветку, отчего толстый слой снега небольшой лавиной сходит на землю. Мои мышцы звенят от напряжения.

Издали доносится волчий вой, как ножом прорезая ночной воздух, и в то же мгновение сила, которую я только что ощущала в себе, рассыпается на кусочки.

– Мышеловчик, – шепчу я, теребя карман.

– Что, уже пришли? – спрашивает он, даже не шевельнувшись.

Я сглатываю застрявший в горле шершавый ком. Мне легче самой ворочать тяжёлое бревно, чем просить помочь. Я должна быть сильной без всякой посторонней помощи. Снова вглядываюсь в провалы между деревьями, но ни зги не видно.

– Помоги, – наконец выдавливаю я, – посмотри, что там.

– На что смотреть-то?

– Вон, впереди, там что-то шевелится!

Мышеловчик высовывает мордочку из кармана и нюхает воздух.

– Ерунда, олень.

Я облегчённо выдыхаю и делаю шаг вперёд.

На тропинку передо мной выскакивает серый волчище.

Глава 8. Иван Серый Волк

При виде волка у меня перехватывает дыхание. Он огромный, я и подумать не могла, что волки бывают такими. Его массивная башка доходит мне до груди, а в плечах он даже шире.

Волк глядит на меня. Пылающие золотом глаза сужены, уши прижаты, из нутра наружу рвётся грозный рык. Кровь стынет у меня в жилах, мышцы сводит.

– Ступай прочь! – рычит мне в лицо волк. – Я Иван Серый Волк, и я здесь хозяин.

На мгновение я вспыхиваю от радости, что понимаю язык волка. Но он ощеривается, показывая длинные поблёскивающие клыки, и от его раскатистого рёва моё сердце испуганно замирает.

Первое, чему меня учили в деревне, раньше, чем читать и писать, – это как себя вести при встрече с волком. Так что я знаю: нельзя смотреть ему в глаза, а нужно нагнуть голову и плавно пятиться восвояси. Но тело, на беду, не слушается меня. Взгляд намертво приклеился к волчьим глазам, мои длинные когти зарылись поглубже в снег, чтобы я крепче держалась на ногах.

– Прочь отсюда, – снова рычит волк. В широкой спине перекатываются могучие мышцы, шерсть на хребте угрожающе дыбится, отчего он кажется ещё больше.

Я выпрямляюсь во весь рост и сверху вниз гляжу на Ивана-Волка. Мне так тяжело далось решение уйти от Мамочки, что сейчас я не отступлю – ни перед волком, ни перед кем другим.

– Прочь с дороги! – изо всей мочи ору я, но Иван не двигается с места, а только наклоняет голову, его страшные клыки блестят в свете луны, и мой голос надламывается.

Волчья пасть растягивается в подобии глумливой усмешки:

– Слабачка! Тебе не место в Снежном лесу!

Он надвигается, пока его огромная морда не оказывается в каком-то шаге от меня. От его шерсти несёт застарелой сыростью и палой листвой, дыхание отдаёт гнильцой.

В кармане трясётся мелкой дрожью Мышеловчик, и я понимаю, что должна быть сильной за нас двоих.

– Дай пройти! – повторяю я, и на сей раз голос не подводит меня.

Иван не двигается с места. Он поднимает морду, втягивает носом воздух, в его глазах мелькает искорка узнавания. Но он стряхивает наваждение и в следующий миг взмывает в прыжке, целясь разинутой пастью мне в горло.

Отбросив фонарь, я прикрываюсь руками. Он промахивается, но его мощные челюсти мёртвой хваткой впиваются мне в локоть. Я вскрикиваю от боли и опрокидываюсь навзничь. Плашмя падаю на спину, и удар о твёрдую землю выбивает из меня дух.

Чёрный влажный нос Ивана нависает надо мной. Слюна с клыков капает мне на щёку. У меня дрожат поджилки. Я пытаюсь оттолкнуть его, но Иван наваливается на меня и ещё сильнее прикусывает мне локоть. Я извиваюсь, стараясь перевернуться или отбросить его, моя рука натыкается на что-то твёрдое. Фонарь. Хватаю его и со всей силы обрушиваю на голову Ивану.

Тяжёлая металлическая основа приходится ему промеж глаз. Он взвывает от боли и отпускает мою руку. Я тут же отползаю к дереву и, упёршись спиной в ствол, поднимаюсь на нетвёрдые ноги, держась за прокушенную руку. Кожу жжёт от боли, но крови нет.

Я гляжу на Ивана, а он – на меня. Сколько мыслей успевает промелькнуть в его глазах за эти мгновения! Вот бы мне понять их, как его слова. Ни один из нас не шевелится, и кажется, мы так и будем стоять целую вечность. Из моего рта и его пасти вырываются белые облачка пара и тут же рассеиваются в морозном воздухе. Кровь горячими волнами пульсирует у меня в жилах, укушенный локоть наливается болью.

Наконец Иван растягивает губы и глухо ворчит. Замахивается передней лапой словно в раздумье, напасть на меня снова или убраться восвояси. Мощные, длиной с мой большой палец крючковатые когти подёргиваются.

– У тебя когтя не хватает! – вскрикиваю я. Боль и страх в одно мгновение испаряются, как только я вспоминаю одну из историй Анатолия – про волчий коготь, который он подарил мне.

– Что с того? – рычит Иван.

Я запускаю руку в карман и выхватываю оттуда волчий коготь.

– Он у меня! – Я так радуюсь, что расплываюсь в улыбке.

Иван, зарычавший было громче, примолкает, когда я выставляю перед собой его коготь.

– Где ты взяла его? – Он наклоняется обнюхать коготь и от любопытства уставляет вперёд уши.

– Один человек подарил. Сказал, что его вырвала у волка одна маленькая девчушка. – Я немного смущаюсь, потому что в присутствии Ивана, этой горы мышц и острых как лезвия когтей и клыков, моё объяснение смахивает на глупые россказни.

Иван смеётся – если так можно назвать горловые звуки, напоминающие хруст ломающегося льда. Я тоже готова засмеяться от облегчения, поняв, что он не собирается снова броситься на меня.

– Детёныш человека не мог вырвать у меня коготь. – Иван усаживается и облизывает переднюю лапу, где не хватает когтя. Пробивающийся в сосновую чащу лунный свет делает заметнее белые пряди среди густой серой шерсти на его морде. Похоже, Иван уже старенький и больше не кажется огромным.

Страх отпускает меня, и я перевожу взгляд на коготь у себя в руке.

– Я тоже думаю, что такого быть не могло, – я со вздохом засовываю коготь обратно в карман, – это лишь сказка, и мне рассказывали её, чтобы потешить, когда я была маленькой.

– Давненько не слушал я сказок, – Иван укладывается поудобнее и зевает, – ну-ка, расскажи.

Радость весёлыми пузырьками закипает в крови. Сначала не на жизнь, а на смерть сражаешься с волком, а потом он просит сказку. Прямо волшебный поворот событий! Волшебный и такой же странный, как медвежьи лапы вместо ног. Я обожаю рассказывать истории, и слова так и рвутся с языка.

Сползаю спиной по стволу дерева, пока не оказываюсь на одном уровне с Иваном. Локоть всё ещё болит, и я баюкаю его другой рукой. Мышеловчик высовывает мордочку из кармана, потом взбегает по рукаву мне на плечо. Я прижимаюсь подбородком к знакомому мягкому тельцу, уже не дрожащему, а тёпленькому и расслабленному в ожидании истории.

Если Иван и заметил Мышеловчика, то не показал этого. Он глядит в ночную тьму, делая вид, что ему всё равно, расскажу я сейчас сказку или нет. Но настороженно уставленные в мою сторону уши выдают его игру. Чем-то он напоминает сейчас Мамочку – та тоже притворяется, что не слушает Анатолия, а на самом деле ловит каждое его слово.

Интересно, застань Мамочка эту сцену, стала бы она делать вид, что я ни с каким волком не разговариваю? При этой мысли я улыбаюсь и начинаю рассказ.

ВОЛЧИЙ КОГОТЬ
Давно ль это было, недавно ли, а только охотилась однажды в лесу волчья стая под луной жемчужной, что высоко в небе стояла. Волки рыскали бесшумными тенями под деревьями, а когда их захлёстывал охотничий азарт, задирали морды к небу и своим воем вдребезги разбивали хрустальную тишину ночи.
Вожак стаи, серый волк с глазами цвета расплавленного золота, вдруг замер с передней лапой на весу и повёл ушами в сторону, откуда доносился скрип маленьких шажков по снегу. Поднял морду и довольно оскалился, учуяв добычу – слабенькую и приятно пухленькую. Дрожь предвкушения пробежала по огромному телу вожака, и он бросился в погоню за добычей, а стая вихрем безмолвных теней понеслась следом.
Волки мчались через лес, огибали купы деревьев, перепрыгивали через заросли кустарников. Вблизи сверкающей белым снегом полянки они остановились, переводя дух. Посреди неё стоял детёныш человека: девчушка меньше года от роду, голенькая, топталась на снегу толстенькими розовыми ножками. Она смеялась от восторга, слушая, как тренькают сосульки на сучках, и весело гукала, задрав голову к качающимся под ветерком ветвям деревьев. А те отвечали ей на своём лесном языке.
Но едва вожак ступил на полянку, все звуки замерли. Из-за деревьев подкрадывались другие волки, их шерсть переливалась в ночи чёрными, белыми и серебристыми всполохами. Они зорко наблюдали за вожаком, дрожа от нетерпения в ожидании сигнала к атаке.
Серый волк облизнул клыки и заулыбался.
– Детёныш, – прорычал он, – зря ты забрался сюда в одиночку. Моя стая голодна, и я тоже, а наш долг велит нам пожирать слабых, чтобы в лесу выживали только сильные.
Малышка повернулась к серому волку и заговорила с ним на языке леса:
– Я сильная, и я выживу.
Смех вырвался из груди серого волка.
– Коли так, сражайся. Покажешь свою силу, тогда авось и найдётся тебе местечко в Снежном лесу.
И он крадучись двинулся к малышке, скаля страшные клыки.
А девочка глядела в его пылающие золотом глаза с такой отвагой и решимостью, что серый волчище остановился, нагнул голову и отступил на шаг назад.
– Наш вожак отступает, – зашептались среди деревьев волки, – человеческого детёныша испугался.
– Я не знаю страха, – рыкнул на них серый волк. Он ощетинился и сверкнул на малышку глазами. – Куда тебе равняться силой со мной и моей стаей.
Девчушка повела глазами вправо, где притаилась часть волков стаи, налево, где были остальные, и гордо вздёрнула подбородок, чувствуя, как наливается могучей силой леса.
– Ату её! – дружно взревели волки, обратив морды к своему вожаку. – Напади первым, подай пример!
Серый волк всё ещё медлил, смущённый грозной силой, которую излучала эта крошечная добыча. Но малышка была совсем одна, а он как-никак верховодил стаей. Он бросился на девчушку, оскалив клыки, а следом – другие волки.
Малышка покрепче упёрлась ногами в снег, выпрямилась во весь росточек и за миг до того, как серый волк вцепился ей в грудку, ухватила пальчиками коготь и дёрнула. Он легко выскочил из лапы, а ошарашенный волк с визгом рухнул наземь. Малышка захихикала, а расплавленное золото волчьих глаз полыхнуло яростью и стыдом.
Стая тут же разбежалась в испуге и смятении, оттого что девчушка, которую она считала лёгкой добычей, победила неустрашимого вожака. В одиночестве поковылял он в чащу, припадая на одну лапу. Той ночью волк вылизывал свою раненую лапу, забившись в густую тень под деревьями, и клялся себе, что не вернётся к стае, пока не докажет, что в нём достаточно силы, чтобы снова занять место вожака.