Kitobni o'qish: «Катков. Издатель Тургенева, Достоевского и Толстого»

Susanne Fusso

Editing Turgenev, Dostoevsky, and Tolstoy

Mikhail Katkov and the Great Russian Novel

Northern Illinois University Press 2017

© Susanne Fusso, text, 2017

© Northern Illinois University Press, 2017

© А. В. Глебовская, перевод с английского, 2023

© Academic Studies Press, 2023

© Оформление и макет. ООО «Библиороссика», 2023

Благодарности

Первые идеи и наработки, связанные с этой книгой, пришли ко мне во время стажировки в Центре гуманитарных наук Уэслианского университета в 2008 году. Я хотела бы поблагодарить директора центра Джилл Моравски, а также всех преподавателей и студентов-стипендиатов за остроумные и полезные комментарии и предложения. Джилл смогла создать теплую, необходимую для интеллектуального труда атмосферу, которую я всегда буду помнить и за которую буду очень признательна. На протяжении всей моей работы меня поддерживали и вдохновляли коллеги по Программе изучения России, Восточной Европы и Евразии – Ирина Алешковская, Сергей Бунаев, Присцилла Мейер, Филипп Помпер, Жюстин Кихада, Питер Ратленд, Виктория Смолкин-Ротрок и Даффилд Уайт. Дебра Поццетти оказала неоценимую административную помощь. Ирина, Присцилла и Даффи, а также их супруги Юз Алешковский, Билл Трусдейл и Изабель Гай с момента моего приезда в Уэслиан в 1985 году были моими наставниками, всегда гостеприимными и готовыми морально поддержать.

Сотрудники Уэслианской библиотеки Олина также оказали мне неоценимую помощь. Я хотела бы поблагодарить Кейт Вулф и Лизу Пинетт из отдела межбиблиотечного абонемента, а также Пэт Талли, Ребекку МакКаллум и Диану Келли. Менеджер Стивен Росс из библиотеки Йельского университета любезно помог мне получить доступ к «Русскому вестнику» и другим русским журналам XIX века (которые примерно на середине моей восьмилетней работы над этой книгой чудесным образом стали доступны в Интернете через HathiTrust).

Эрик Найман пригласил меня прочитать лекцию о Каткове на кафедре славянских языков и литератур Калифорнийского университета в Беркли в октябре 2014 года. Общение с преподавателями и студентами кафедры дало мне вдохновляющий толчок к завершению работы над книгой. Особое спасибо Эрику, Дэвиду Фрику, Любе Голбурт, Ольге Матич и Ирине Паперно за их проницательные комментарии и интеллектуальное гостеприимство. Спасибо также Иэну Дункану и Айше Агиш за их комментарии и теплые слова поддержки.

Кэтрин Ципеля и Лазарь Флейшман опубликовали мое эссе о литературных отношениях Каткова с Достоевским в сборнике, я благодарю их за предоставленную возможность рассказать о своей работе по исследованию жизни Каткова.

Светлана Евдокимова и Владимир Гольштейн пригласили меня в марте 2014 года на свою конференцию «Достоевский за пределами Достоевского» в Брауновском университете, где я смогла пообщаться с выдающимися исследователями Достоевского. Спасибо всем присутствовавшим участникам, особенно Кэрол Аполлонио, Марине Косталевской, Деборе Мартинсену, Робин Фойер Миллер и Донне Орвин за их поддержку и теплые замечания по тому же поводу.

Также я благодарна Донне Орвин за то, что она связала меня с Людмилой Викторовной Гладковой и Татьяной Георгиевной Никифоровой из Государственного музея Л. Н. Толстого в Москве. Они оперативно и щедро отвечали на мои вопросы о написании того или иного слова в черновиках «Анны Карениной.

Выражаю признательность и другим своим коллегам, оказавшим мне различную помощь в написании этой книги: Наде Акшамия, Роберту Конну, Брюсу Мастерсу, Джеймсу Макгуайру и Майклу Дж. Робертсу, а также моему брату Джиму Фуссо и его мужу Ричарду Барри и моим дорогим друзьям Сьюзен Амерт, Ольге Питерс Хэсти, Нэнси Поллак, Ольге Мониной и Александре Семеновой, которые постоянно помогают мне советом и поддержкой. Много лет я училась у Роберта Луиса Джексона, и его видение русской литературы стало для меня настоящей путеводной звездой.

Администрация Уэслианского университета поддерживала меня на каждом шагу, начиная со стипендии в Центре гуманитарных наук в 2008 году. Президент Майкл С. Рот пригласил меня рассказать о своей работе на президентском обеде в 2013 году. Деканы Эндрю Курран, Марк Эйснер и Гэри Шоу, а также проректоры Рут Вайсман и Джойс Джекобсен неоднократно предоставляли средства на проведение исследований. Эта книга не могла бы быть написана без щедрой политики университета по предоставлению академических отпусков, которая помогает всем нам воплотить в жизнь наши идеалы преподавателя и ученого.

В этой книге развиваются идеи, выросшие из более чем тридцатилетнего опыта преподавания несравненным студентам Уэслиана. У меня была бесценная возможность познакомить этих блестящих молодых людей с великими произведениями Тургенева, Достоевского и Толстого, а также наблюдать за тем, как они откликаются на эти романы и разбирают их сложную проблематику. Студентов, которые внесли свой вклад в развитие идей и интерпретаций, представленных в этой книге, было слишком много, чтобы упомянуть всех поименно. Я благодарю каждого из них, но особенно тех, кто в дальнейшем внес свой вклад в развитие этой области знаний: Линдси Себаллос, Элизабет Папазян, Эмили Ванг и Матвея Янкелевича.

Книга о Каткове не была бы написана без участия моего мужа, Джозефа М. Сири – и это не клише, а простая истина. Джо – непревзойденный исследователь истории архитектуры, он стал для меня примером того, какой может и должна быть историческая наука. Он полюбил Михаила Каткова с того дня, как я начала его изучать. В те моменты, когда я была готова сдаться, Джо говорил: «Нет Каткова – нет канона!». Он прочитал все главы рукописи во всех их вариантах и давал проницательные редакторские советы и критические замечания. Эта книга посвящается ему с глубочайшей любовью и благодарностью.

И наконец, я хотела бы поблагодарить команду Academic Studies Press за подготовку и публикацию этой книги на русском: Ольгу Петрову, Ивана Белецкого, Ивана Граве и Романа Рудницкого, а также переводчиков – Веру Полищук и Анастасию Кузнецову.

Введение
От изгоя до героя

Роман И. С. Тургенева «Отцы и дети». Романы Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы» и «Братья Карамазовы». Романы Л. Н. Толстого «Война и мир» и «Анна Каренина». Этот список выглядит как прекрасный план лекционного курса о русском романе 2-й половины XIX века. Здесь перечислены практически все основные классические произведения, создавшие русской литературе международную репутацию, – те произведения, которые переведены на многие языки и которым русская литература обязана своим местом в литературе мировой. Этот список также совпадает с перечнем названий русских романов, впервые опубликованных в журнале «Русский вестник», основателем и редактором которого был Михаил Никифорович Катков (1818–1887). Однако на Западе людям, не являющимся специалистами по истории русской литературы, имя Каткова неизвестно, а специалисты знают его как человека, за которым закрепился эпитет «реакционный русский издатель», – знают как издателя, доводившего великих русских писателей до отчаяния своим упорным стремлением к нарушению художественной целостности их произведений. Наиболее известен он тем, что отказался печатать одну из центральных глав «Бесов» Достоевского, а также заключительную часть «Анны Карениной». Наше понимание литературной деятельности Каткова и его вклада в литературный процесс серьезно осложняется его активной политической деятельностью. В дополнение к той работе, которую Катков вел на литературном поприще, он был выдающимся политическим деятелем и, будучи редактором ежедневной газеты «Московские ведомости», отстаивал идеи русского национализма и самодержавия, энергично выступая против радикальных и революционных движений. Из-за этого на протяжении семидесяти лет в истории русской литературы советской эпохи он считался персоной нон грата. Его роль в литературе постоянно преуменьшалась или представлялась в самом неблагоприятном свете. В западной науке имела место во многом аналогичная ситуация. На протяжении XX века западные литературоведы пытались критически и объективно подходить к идеологически ограниченным произведениям советских ученых, полагаясь, однако, на их огромные архивные, исторические и филологические ресурсы. Каким бы объективным ни был подход, было очень трудно не поддаться влиянию непрекращающегося (и во многом заслуженного) негативного отношения, окружавшего образ такой фигуры, как Катков. Однако список классических романов, с которого мы начали, нельзя сбрасывать со счетов. Как бы то ни было, именно Катков стал тем человеком, который, предоставив место для публикации этих произведений и выделив соответствующее финансирование, обеспечил возможность появления русской литературы на мировой арене. Идея предлагаемого вниманию читателя исследования зародилась у автора благодаря интересу к положительным сторонам деятельности Каткова. Что в этом человеке позволило ему сыграть столь важную роль в создании великого русского романа?

В западном и – до недавнего времени – в российском литературоведении не уделялось внимания одной из важнейших фигур в развитии классического русского романа второй половины XIX века. Из-за консервативных националистических взглядов Каткова советская наука была вынуждена преуменьшать и демонизировать его роль в творчестве Тургенева, Достоевского и Толстого, а западная наука следовала в русле этого подхода. В настоящей работе предпринимается попытка восполнить этот пробел, подробно и с опорой на конкретный текстовый материал разъяснив, каким образом политико-филологическая программа Каткова, направленная на возвышение русской нации посредством создания литературы мирового уровня на русском языке, сыграла активную роль в формировании концепции и процессе создания крупнейших русских романов. С этой целью было проведено тщательное исследование написанных Катковым текстов, в которых затрагиваются темы, связанные с литературой и имеющими отношение к опубликованным им романам политическими вопросами. Для более четкого понимания контекста расцвета русского романа в книге используются статьи Каткова, практически никому не известные сегодня, но весьма популярные и влиятельные в свое время. Следующие главы посвящены рассмотрению литературной стороны деятельности Каткова и его взаимодействия с некоторыми из крупнейших представителей русской литературы: В. Г. Белинским, Евгенией Тур, И. С. Тургеневым, Ф. М. Достоевским и Л. Н. Толстым. Главы не имеют единообразной структуры ввиду различного характера взаимоотношений Каткова с этими фигурами. В последней главе описывается финал отношений Каткова с Тургеневым и Достоевским после их встречи на Пушкинском празднике 1880 года в Москве.

Ранние годы жизни и деятельности М. Н. Каткова

Михаил Никифорович Катков родился в 1818 году в Москве, в семье скромного государственного служащего, выслужившего личное (ненаследственное) дворянство; его мать, Варвара Акимовна Каткова (урожденная Тулаева), принадлежала к обедневшей грузинской дворянской семье¹. Его отец умер, когда ему и его младшему брату Мефодию не было и пяти лет. В период с 1823 по 1828 год в «Дамском журнале», редактором которого был один из друзей Катковой, было опубликовано шесть объявлений с просьбой о благотворительной помощи «бездомной вдове с маленькими сиротами», причем за этот короткий промежуток времени адрес для обращения изменялся несколько раз. В конце концов Каткова нашла место кастелянши в Бутырском тюремном замке в Москве, где мальчики и провели свои ранние годы². По воспоминаниям подруги семьи, Т. П. Пассек, в детстве Катков был необычайно тихим и замкнутым мальчиком, «как будто погруженным внутрь самого себя» [Пассек 1906: 290]. Российская исследовательница Е. В. Перевалова выдвинула интересное предположение о том, что характер зрелого Каткова, который часто называют высокомерным, гордым и своенравным, зарождался уже в этом задумчивом, бедном ребенке:

Возможно, причиной такого [высокомерного] поведения Каткова было постоянно испытываемое в молодости чувство зависимости от других, бедность, необходимость самоограничения: ему не раз приходилось наталкиваться на равнодушие людей, чувствовать свое бессилие хоть чем-то помочь своим близким, и все это вызывало в его гордой, честолюбивой натуре несколько раздраженное и озлобленное отношение к жизни [Перевалова 2010: 23].

Хотя происхождение Каткова не могло обеспечить ему ни богатства, ни положения в обществе, его интеллектуальные таланты проявились в раннем возрасте, и к 27 годам, после изучения философии в Германии, он получил место адъюнкта на кафедре философии Московского университета. Однако в 1850 году, после революционных событий 1848 года в Западной Европе, его университетская карьера оборвалась: в результате репрессивных мер в системе образования он лишился должности, поскольку преподавание философии стало прерогативой профессоров богословия. В этих обстоятельствах Катков занялся журналистикой, сначала в качестве редактора «Московских ведомостей» – ежедневной газеты, которая подвергалась строгой цензуре, характерной для периода правления Николая I. В 1856 году он основал «Русский вестник» – журнал, выходивший раз в две недели (позднее ежемесячно) и вскоре ставший одним из главных органов печати, где публиковались материалы по литературной, политической и социальной тематике. Издание играло заметную роль в дискуссиях вокруг отмены крепостного права в 1861 году, которую Катков пропагандировал как часть необходимой модернизации России.

В 1863 году, уже в атмосфере более свободной прессы времен правления Александра II, Катков вновь стал редактором «Московских ведомостей», сохранив при этом контроль над «Русским вестником». Вскоре после того, как он вернулся к редактированию газеты, под влиянием польского восстания 1863 года его ранее довольно либеральная общественная позиция трансформировалась в радикально консервативном направлении, или, по крайней мере, его консервативный национализм приобрел широкую известность в обществе. В своих редакционных статьях Катков настраивал российское общественное мнение против поляков и не без успеха убеждал правительство принять против них строгие меры. С 1863 года и до своей кончины в 1887 году Катков вкладывал много энергии в свои передовые статьи для «Московских ведомостей». Не занимая государственных постов, он пользовался огромным влиянием в продвижении тех дел, которыми он был страстно увлечен и которые служили прежде всего целям сохранения российского самодержавия и господства русской нации в многонациональной царской империи. Он называл себя «государственным сторожевым псом, охраняющим достояние Хозяина и чующим, если в доме что-нибудь не ладно» [Любимов 1889: 16]. По имеющимся документам трудно составить четкое представление о личности Каткова. Его единомышленники изображают его добрым, благородным, трудолюбивым человеком, преданным высшим идеалам; по свидетельствам других современников, он был по характеру холодным, надменным, властным и политически беспощадным. Однако присущими Каткову чертами, которые подтверждаются не только современными ему описаниями, но и содержанием его собственных сочинений, являются сила интеллекта и напористость в полемике.

Неудивительно, что и в России, и на Западе Каткова помнят прежде всего как политического деятеля: его передовые статьи в «Московских ведомостях», опубликованные его вдовой, занимают двадцать пять томов большого формата (см. [Катков 1897–1898]) и в основном посвящены политическим, экономическим и социальным вопросам. Но ключ к разгадке того, как глубоко в действительности связаны две на первый взгляд отдельные части жизни и деятельности Каткова – литературная и политическая, – дают факты его биографии и сочинения раннего периода. В этот период Катков проявлял интерес не только к философии, но и к филологии. Одной из первых его публикаций был перевод первого акта «Ромео и Джульетты»; он также переводил Гейне и других немецких поэтов. Его магистерская диссертация «Об элементах и формах славянорусского языка» (1845) является серьезной работой в области сравнительно-исторического языкознания³. Во времена Каткова философия не отделялась от филологии, и так же неразрывны были они в его личных устремлениях. Его глубокий интерес к возникновению русского языка был частью его гегельянской по характеру надежды на способность русского народа достичь всемирно-исторического статуса⁴. Эта надежда отражена в его статьях 1830-х – начала 1840-х годов.

Проект «Русского вестника»

В 1855 году Катков обратился к министру просвещения с прошением о разрешении начать издание журнала, который впоследствии получил название «Русский вестник». Как отметил У. М. Тодд, именно в это время, после смерти склонного к репрессиям Николая I и восшествия на престол Александра II (см. [Todd 2002: 77])⁵, «цензурные послабления и неведомая прежде терпимость к политическим обзорам в прессе» привели к бурному росту журналистики⁶. Так Катков выбрал себе род занятий, который обеспечивал наиболее прямое и эффективное воздействие на аудиторию, – область деятельности, гораздо более влиятельную и близкую к реальной жизни, чем преподавание в университете (хотя его связи с университетскими профессорами оказались крайне важны для поддержания высокого качества содержания журнала).

В первые годы существования «Русского вестника» в статьях Каткова продолжалось развитие темы формирования нации через язык и литературу. Первой его публикацией в журнале стала пространная статья об А. С. Пушкине, который умер в 1837 году и собрание сочинений которого было издано П. В. Анненковым в 1855 году. Основным посылом статьи Каткова является рассмотрение творчества Пушкина как кульминационного этапа в формировании русского литературного языка. Катков подчеркивает, что (как подробно описано в его диссертации 1845 года) современный русский язык образовался из элементов двух языков разных ветвей славянской семьи – исконного северо-восточного русского диалекта и привнесенного извне церковнославянского языка, имеющего юго-западное происхождение. К указанным основным элементам, по мнению Каткова, позднее добавилось влияние классической грамматики и современной европейской литературы. Эта хаотическая смесь была уже несколько упорядочена до Пушкина, но в нем, как выразился Катков, «наконец успокоился внутренний труд образования языка». Далее он пишет:

Великое дело в жизни народа – установившийся литературный язык. Ничем так не скрепляется народное единство, как образованием литературного языка. Пока еще шло это дело образования, мы в семье исторических народов казались отсталыми, были робкими учениками и подражателями. Когда дело это совершилось, русская мысль находит в себе внутреннюю силу для оригинального живого движения и народная физиономия выясняется из тумана [Катков 2010–2012, 1: 273–274]⁷.

Хотя во многих работах, посвященных изучению деятельности Каткова, подчеркивается, что идея о превосходстве русской нации развивается в его сочинениях после польского восстания 1863 года, данная статья 1856 года содержит фрагмент, который говорит об обратном. Катков цитирует стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный», которое само по себе является вольным переводом «Exegi monumentum» Горация, где Пушкин утверждает, что его «памятник нерукотворный» – его поэтическое наследие – переживет его, и «по всей Руси великой» «всяк сущий в ней язык» – «и гордый внук славян, и финн, и ныне дикой тунгус, и друг степей калмык» – назовет его по имени [Пушкин 1977: 340]. Катков пишет:

Множество разнообразных племен, населяющих наше отечество, должны вполне, умственно и нравственно, подчиниться русской народности, как подчинены они теперь Российскому государству. Для этих племен русская народность есть единственный путь к человеческому образованию, и они «назовут имя Пушкина» [Катков 2010–2012, 1: 275].

В связи с этим Е. В. Перевалова отмечает:

В этой статье Катков заявил о себе как представитель идеологии государственного национализма. Национальность в концепции Каткова – государственное понятие, а племенное происхождение, язык, исторически сложившиеся особенности характера, нравов и обычаев, религия не играют в данном случае никакой роли. Одно исторически выдвинувшееся племя закладывает основу государства, объединяет вокруг себя и подчиняет себе другие племена во имя государственного единства. Это племя получает значение государственной нации [Перевалова 2010: 211].

К 1860-м годам в споре с радикалами, связанными с конкурирующим журналом «Современник», Катков достиг еще больших полемических высот. В ходе полемики он вернулся к теме языка как легитиматора русских национальных устремлений. В статьях, опубликованных в «Русском вестнике» в 1861 году, Катков сравнивал потенциальное значение русского среди славянских языков со значением верхненемецкого, важность и доминирующее положение которого гарантировались написанной на нем литературой. По утверждению Каткова, хотя в немецком языке множество диалектов,

…на верхненемецком языке, общем языке Германии, было высказано столько сокровищ знания и мысли, он был поприщем такого богатого развития, он принял столько впечатлений творческой силы, что перед ним умолкли всякие разноречия, и он стал палладиумом великой народности [Катков 2010–2012, 1: 275]⁸.

Здесь Катков щеголяет своей классической эрудицией. Слово «палладиум», происходящее от названия статуи Афины Паллады, которая, как считалось, защищала Трою, означает такую защиту, которая гарантирует целостность социальных институтов, как в выражении «Билль о правах, палладиум американских гражданских свобод». Катков желает добиться того, чтобы русский язык играл аналогичную роль в славянском мире. По его словам, славянский мир «забыт или подавлен историей», так как «ни одно из племенных начал его не достигло бесспорного могущества». В силу своего «великого государственного могущества» Россия могла бы сыграть эту роль, став, «бесспорно, центром единения» для славянского мира:

Когда же этот русский язык, слагавшийся так долго и так трудно, как бы предназначаемый к чему-то великому и всемирному, когда же окажется он в своей литературе достойным этого предназначения? Когда этот тысячелетний ребенок будет признан человеком совершеннолетним, способным к самостоятельной жизни и мысли? <…> Станет ли он действительно орудием зрелой мысли и знания, живым выражением великих интересов гражданственности, окажется ли в нем действительно всемирная, связующая и созидающая сила? [Катков 2010–2012, 1: 312–313].

Катков обозначает здесь проблему, указывает задачу и формулирует призыв к действию.

Программа, которую Катков очертил в своих сочинениях 1839–1861 годов и которую, как покажет настоящее исследование, продолжал претворять в жизнь посредством своей редакционной и издательской деятельности в золотой век русского романа, не стерлась у него из памяти, даже когда он обратился к открыто политической деятельности. Ближе к концу своей жизни, в 1880 году, он написал очерк о Пушкине по поводу плана установки памятника поэту. В этом сочинении все так же четко провозглашается программа, очерченная Катковым в молодости, хотя здесь он говорит не о Тургеневе, Достоевском или Толстом, а о Пушкине – авторе, который изначально подал ему идею о том, что русская литература может достичь мирового статуса. Катков описывает жизнь народа как состоящую из тела (государственной власти и вооруженной силы) и души или духа («развитие даров человеческой природы»). Свое право на существование народ доказывает не только государственной властью, но и своим художественным наследием: «Никто не принес столько истинной пользы русской народности, как Пушкин, в то время, когда Бог судил ему жить, и его произведения стоят многих выигранных битв» [Катков 2010–2012, 1: 699–701]⁹.

В своем исследовании катковской версии русского национализма А. Реннер описывает суть деятельности Каткова, влиятельной и широко признанной в свое время, как «переопределение традиционного имперского единства как единства национального», преодоление неоднородности Российской империи за счет всеохватывающей концепции русской народности. В частности, Реннер отмечает:

В концепции Каткова «единство России» <…> было фундаментальным положением программы построения нации-империи с несколькими сосуществующими народностями, из которых, однако, только одна – русская – могла быть политически решающей. На протяжении веков Россия собирала территории царской империи. Пришло время объединить разрозненные части в одну нацию, как это сделали другие европейские государства [Renner 2003: 659, 670]¹⁰.

Реннер лишь вкратце упоминает о роли языка и литературы в этом процессе переопределения, но сочинения самого Каткова ясно показывают, что в его понимании данный вопрос был решающим и центральным. За годы до польского восстания Катков изложил свою программу обеспечения господства русского языка и, следовательно, русской нации через великую литературу.

Каким же образом Катков занимался реализацией этой программы на практике? Важным фактором в развитии его отношений с крупнейшими русскими писателями была его способность оказывать финансовую поддержку. Как пояснял Катков уже в 1855 году в своем прошении на имя министра просвещения, его усилиям по повышению качества «Московских ведомостей» препятствовало то обстоятельство, что, поскольку он не являлся владельцем газеты (это был государственный орган, принадлежащий Московскому университету), он не мог способствовать повышению качества публикаций путем увеличения выплат авторам¹¹. По мере развития и усиления позиций «Русского вестника» на протяжении 1860-х годов издание обрело репутацию журнала, в котором авторам гарантированно выплачивались более высокие гонорары, чем в любом из конкурирующих изданий. Об этом свидетельствовали Тургенев, Толстой и Достоевский, обычно оправдываясь в том, что публиковали свои произведения в журнале такого ретрограда. Письма Достоевского от 1865 года ясно показывают, что он полагался на получение от Каткова практически постоянной финансовой поддержки в виде авансов за незавершенную работу¹².

Но Тургенева, Достоевского и Толстого, которые признавали, что внимательно читают «Русский вестник», привлекало в нем нечто большее, чем деньги, которые мог предложить Катков. С самого начала журнал занимался публикацией не только литературных произведений, но и материалов по таким стоящим перед Россией жизненно важным социальными проблемам, как модернизация, индустриализация, экономическое развитие, реформа судов и правительства. Безусловно, нечто подобное делали все так называемые «толстые» журналы, но, как свидетельствуют письма Тургенева и Толстого, внимание серьезных читателей России привлекал прежде всего «Русский вестник»¹³.

В 1869 году Достоевский писал:

Это решительно лучший и твердо сознающий свое направление журнал <…> Все первые вещи явились у них: «Война и мир», «Отцы и дети» и т. д. <…> Но, главное, наверное появится в каждый год, о чем знает каждый подписчик, три-четыре статьи, самых дельных, самых метких, самых характерных и надобных в настоящее время, и самых новых, и, главное, непременно только у них и ни в одном другом журнале, – об чем знает публика [Достоевский 1972–1990, 29, I: 23–24].

С 1856 по 1862 год, в период, непосредственно предшествовавший великому расцвету русского романа, журнал Каткова в полной мере отражал его сильную личность и устремления в отношении русской нации. Многие из этих устремлений Катков выражал в работах на политические темы, однако на страницах журнала читатель находит и его литературную программу. Уже в 1856 году в статье о Пушкине, критикуя пушкинские эксперименты в прозе, Катков, очевидно, призывает к созданию большого романа со сложным переплетением психологических, политических и философских мотивов, – того романа, который должен был стать доминирующей формой русской литературы. О лаконичной, лапидарной прозе Пушкина он пишет:

В [ «Капитанской дочке»] нельзя не заметить той же самой сухости, которою страдают все прозаические опыты Пушкина. Изображения либо слишком мелки, либо слишком суммарны, слишком общи. И здесь также мы не замечаем тех сильных очертаний, которые дают вам живого человека или изображают многосложную связь явлений жизни и быта.

Не одно природное свойство дарования Пушкина было виною указанного недостатка в его произведениях; виною тому, конечно, было также и недостаточное развитие умственных и нравственных интересов в общественном сознании, которого органом был Пушкин [Катков 2010–2012, 1: 289].

Более совершенное, «сформированное» общество, которое взращивалось «Русским вестником», должно было, по мнению Каткова, дать толчок к появлению более совершенных произведений прозы – и именно на прозе, а не на поэзии, Катков сосредоточил свое внимание в последующие годы (хотя в «Русском вестнике» также было опубликовано множество прекрасных стихов таких авторов, как А. А. Фет, К. К. Павлова и А. К. Толстой).

Восприятие Каткова: период поздней империи

Для более четкого понимания восприятия Каткова в наше время полезно проанализировать, как его наследие воспринималось в годы сразу после его смерти. За свою долгую карьеру Катков приобрел много друзей и врагов, и взгляды обоих лагерей ярко отображены в посвященных ему произведениях, созданных в последние десятилетия существования Российской империи. Значительно труднее найти исследования, содержащие беспристрастную и объективную оценку деятельности человека, вокруг которого кипели столь бурные страсти. Многие из опубликованных книг и воспоминаний содержат множество полезных подробностей (даже притом, что некоторые из них следует воспринимать с осторожностью, а многие противоречат друг другу), но в них уделяется гораздо больше внимания политической деятельности Каткова, чем его роли в содействии созданию великого русского романа. В агиографическом плане наиболее важной публикацией является книга ближайшего соратника Каткова Н. А. Любимова [Любимов 1889], который осуществлял повседневное руководство редакцией «Русского вестника» после того, как в 1863 году Катков стал редактором «Московских ведомостей». Как отмечает в своей новаторской статье 1977 года о литературной деятельности Каткова К. Таймер-Непомнящий, «Любимов включает в свою публикацию ряд полезных документов, текст которых приводит полностью, чем оказывает неоценимую помощь в отслеживании событий, приведших к основанию “Русского вестника”» [Theimer Nepomnyashchy 1977: 71, note 6]. Любимов фактически доводит свое повествование лишь до 1866 года и практически ничего не говорит о литературном творчестве Каткова, возможно, не желая привлекать внимание к тому факту (очевидному из писем), что, когда речь шла об отношениях «Русского вестника» с такими крупными писателями, как Достоевский и Толстой, Катков не позволял Любимову принимать никаких важных решений. По замечанию М. Каца, сочинение Любимова, наряду с биографическими очерками князя Н. П. Мещерского и других авторов, опубликованными в «Русском вестнике» в августе 1897 года (№ 250, с. 1–182), «является классической апологией» [Katz 1966: 13]. Приведем здесь типичный пассаж из воспоминаний Мещерского, представленных в виде писем к вдове Каткова и написанных высокопарно-ханжеским слогом: «Господь Бог щедро одарил великого борца за правду, и, верный раб, он широко приумножил дарованные таланты. Он несомненно был идеалом того, что требовалось для исполинской работы, которой он себя самоотверженно посвятил» [Мещерский 1897: 10]¹⁴.

Большим авторитетом в советский период пользовались мемуары разочарованных бывших соратников Каткова, таких как Б. Н. Чичерин, который писал (с аллюзиями на панегирик Мещерского):

Святое чувство любви к отечеству было низведено им на степень чисто животного инстинкта, в котором исчезало всякое понятие о правде и добре, и оставался один народный эгоизм, презирающий все, кроме себя. <…> Думаю, что история произнесет над Катковым строгий приговор. Ему дан был от Бога талант, и на что он его употребил? [Чичерин 1997: 159, 163].

Исследование, выполненное в 1888 году С. Неведенским (псевдоним С. Г. Щегловитова) [Неведенский 1888], содержит много ценной информации, в основном связанной с политической деятельностью Каткова, однако, как отмечает М. Кац,

<эта работа> в первую очередь легла в основу точки зрения о том, что Катков был «оппортунистом», так называемое «национальное направление» которого нельзя было воспринимать всерьез, а следовало считать свидетельством политической незрелости и поверхностных убеждений публициста. Такая точка зрения, которой [Неведенский] иногда сам противоречит, лишь препятствует осознанию важности идей как определяющих факторов в жизни Каткова [Katz 1966: 12]¹⁵.

Столь же скептически Кац относится к весьма влиятельной работе Р. И. Сементковского [Сементковский 1892]:

<Он> в форме эссе выражает либеральную позицию, в соответствии с которой Катков был не просто оппортунистом, а одним из худших представителей этого типа деятелей. Основная гипотеза Сементковского состоит в том, что Катков никогда не имел собственной идеи, не говоря уже о направлении, а скорее умело использовал те взгляды, тенденции и программы, которые, по его мнению, имели наилучшие шансы на успех; согласно этой крайней точке зрения, «он почти всегда плясал под чужую дудку» [Katz 1966: 13].

Как и Кац, современные российские ученые убедительно опровергают обвинение в «оппортунистичности», прослеживая преемственность в мышлении Каткова и выявляя принципы, на которые он опирался¹⁶.

Следует отметить, что Сементковский выделяет относительно либеральную позицию Каткова по «еврейскому вопросу» на фоне общей склонности русских консерваторов к антисемитизму как единственную область, в которой он «оставался себе верен с начала своей публицистической деятельности до самой своей смерти». В начале 1860-х годов Катков

…очень решительно высказывался за расширение прав евреев, в особенности за отмену пресловутой черты оседлости, доказывая весь ее вред в экономическом отношении и несостоятельность с точки зрения русских государственных интересов, требующих слияния инородцев с коренным населением, а не искусственного разобщения их. <…> Он нападал на поляков, остзейцев, финляндцев, грузин, армян, но евреев оставлял в покое, и ни во время польского восстания, ни впоследствии не обвинял евреев в поощрении разных смут [Сементковский 1892: 72–73].

Катков осуждал погромы 1881 года, объясняя их революционной агитацией и отрицая наличие у них какой-либо экономической, религиозной и этнической подоплеки.

Двойственные чувства, которые Катков пробуждал даже у части тех людей, которые могли быть его естественными союзниками, пожалуй, лучше всего выражены в кратких, но содержательных воспоминаниях философа В. С. Соловьева, работы которого Катков публиковал в «Русском вестнике» в самом начале своей издательской деятельности. Разрыв их отношений произошел вследствие публичного выступления Соловьева против смертной казни вскоре после убийства в марте 1881 года царя Александра II. Как узнал Соловьев, Катков со слезами на глазах говорил Любимову, что речь Соловьева оскорбляет народные чувства. По этому поводу Соловьев едко замечает, что «для Каткова предполагаемое мнение народа, то есть личное мнение Каткова о мнении народа, было высшим критерием истины и добра» [Соловьев 1992: 77]. Однако ниже он пишет:

Но в то же время, как я негодовал на Каткова, вдруг всплыл в моей памяти духовный облик этого человека, каким я знал его в лучшие минуты, с его глубоким благочестием, сердечной добротой в личных отношениях и высоким пониманием христианских идей. Я очень сильно почувствовал и желание, и обязанность сделать все от меня зависящее для духовной пользы этого человека, который, очевидно для меня, находился под наваждением злой силы. <…> мое душевное волнение разрешилось длинным письмом к Каткову, с такой главной мыслью: «Вы увлечены политической идеей, она вам кажется чем-то самым важным, но вообразите себя на смертном одре, при переходе в другой мир, неужели и тогда идея крайнего национализма по отношению к инородцам сохранит для вас какую-нибудь важность? А если не сохранит, – то, значит, это есть идея временная, преходящая, недостойная увлекать собою мыслящего человека и христианина…» [Соловьев 1992: 77].

Это письмо Соловьева осталось без ответа, а через год, 20 июля (ст. ст.) 1887 года, Катков скончался.

Восприятие Каткова: советский период

Ввиду своей консервативной политической позиции долгое время Катков оставался для советских исследователей фактически запретной фигурой. Лишь в 1970-е годы вышли в свет две монографии – В. А. Китаева [Китаев 1972] и В. А. Твардовской [Твардовская 1978], – посвященные в основном его политической мысли и деятельности. Эти работы содержат большое количество полезных сведений, которые, однако, дополнены обязательными цитатами из Ленина и такими характеристиками, как «охранительный либерализм Каткова, сомкнувшийся с правительственной реакцией в преследовании революционной демократии» [Китаев 1972: 282] или «жизненный путь Каткова – поучительный образец того, как служение исторически несправедливому и обреченному делу накладывает неизгладимую и необратимую печать оскудения на личность» [Твардовская 1978: 270]. Самой значительной работой, посвященной собственно литературной деятельности Каткова, является статья В. К. Кантора [Кантор 1973], в которой Катков ошибочно рассматривается как приверженец «искусства ради искусства», который «взорвал изнутри это направление, усилил его реакционные стороны и, решительно доведя их до логического конца, перешел в итоге не только к политической, но и к эстетической реакции» [Кантор 1973: 181]. Поскольку Катков никогда не был приверженцем «искусства ради искусства» и с самого начала своей карьеры всегда настаивал на тесной связи искусства с историческим и общественным сознанием, идея, лежащая в основе рассуждений Кантора (о том, что Катков предал свой ранний эстетизм, истолковывая такие произведения, как «Отцы и дети», в политическом контексте), вызывает серьезные сомнения. Но Кантор относится к литературной деятельности Каткова более серьезно, чем, пожалуй, любой другой ученый советской эпохи. Его вывод резок. Говоря о грандиозных похоронах Каткова, по своей пышности превзошедших похороны любого из великих русских писателей, Кантор пишет: «Сами похороны Каткова оказались оскорбительными для памяти лучших представителей русского искусства. А русская культура отплатила Каткову забвением» [Кантор 1973: 212]¹⁷.

Однако наиболее сильное и всеобъемлющее впечатление производит не какая-либо отдельно взятая научная работа, а то, каким образом имя Каткова используется в сопроводительном научном аппарате советских изданий Тургенева, Достоевского, Толстого и других писателей. У исследователя, изучающего творчество кого-то из этих писателей и посвятившего некоторое время ознакомлению с примечаниями к полному собранию его сочинений, изданному в советское время, неизбежно формируется в голове образ человека, имя которого не может быть упомянуто без эпитетов «реакционер», «обскурантист» или «мракобес». Согласно исследованию В. В. Виноградова, существительное мракобесие появилось в результате перевода названия пьесы Г.-Ф.-И. Декомберусса «L’Ultra, ou la Manie des Ténèbres», написанной в 1818 году [Виноградов 1994]. Однако в сознании человека, незнакомого с этой этимологией, возникает ассоциация со словосочетанием «мрака бес». И этот «бес мрака» постоянно ведет борьбу с «революционными демократами», то есть с радикальными журналистами, особенно с Н. Г. Чернышевским, Н. А. Добролюбовым, Д. И. Писаревым. Он не делает для Тургенева, Достоевского и Толстого ничего хорошего; он лишь пытается посягнуть на их творческую свободу, преследуя свои реакционные цели.

Восприятие Каткова: постсоветский период

В советский период ученые вынуждены были считаться с налагавшимися на них идеологическими ограничениями, в соответствии с которыми следовало преуменьшать роль Каткова в литературном процессе. С другой стороны, поскольку к концу своей карьеры Катков стал врагом либеральной интеллигенции, он не имел естественных сторонников и в культурных кругах русской эмиграции. Вследствие этого работа над настоящим проектом, которая была начата в 2008 году, на первых этапах предполагала ознакомление с текстами Каткова в их оригинальных публикациях XIX века. На тот момент не существовало ни собрания сочинений Каткова, ни его современной биографии, ни научных комментариев к его произведениям. Однако в последние годы в России имел место взрывной рост интереса к Каткову: каждый год выходили новые книги, биографические работы и статьи, в основном посвященные его политической деятельности, но в некоторых публикациях внимание уделялось и его роли в литературном процессе. Наиболее важным событием явилась публикация в 2010–2012 годах шеститомного собрания его сочинений [Катков 2010–2012], которое содержит аннотированную подборку его журнальных публикаций, редакционных статей и писем. По сообщению редакторов, в настоящее время готовится к изданию полное собрание сочинений Каткова. Однако при чтении этих недавно вышедших в свет публикаций создается впечатление, что, за некоторыми достойными внимания исключениями, авторы продолжают смотреть на Каткова сквозь пелену идеологии. Человек, которого ученые советской эпохи называли злобным реакционером, пытавшимся сокрушить «революционных демократов», в постсоветскую эпоху становится героем, борцом с «крамолой» и «разрушителями России» – то есть с теми самыми революционными демократами, которых превозносили в советские времена¹⁸. Если в советский период Катков был «мракобесом», то новое отношение к нему можно выразить словосочетанием «спаситель отечества», вынесенным в заголовок одной из посвященных ему статей 2013 года [Попов, Велигонова 2013].

В 2013 году главный редактор шеститомного собрания сочинений Каткова А. Н. Николюкин дал интервью, в котором объяснил, почему в советское время он специализировался на американской, а не на русской литературе: «[Для советского ученого] не столько Толстой важен, сколько статьи Ленина о Толстом. <…> Никто не вмешивался в то, что я писал об американской литературе» [Николюкин 2013]. С наступлением перестройки он получил возможность редактировать и публиковать произведения таких писателей, как В. В. Розанов, Ю. Ф. Самарин и М. Н. Катков. Они принадлежат к выделяемому им направлению, которое он называет «линией хранителей России», исходящей от Карамзина и Пушкина (в противоположность «линии разрушителей России», идущей от декабристов и А. И. Герцена). «Хранить – это не только помнить, но и возвращать России богатейшее наследие, отторгнутое в XX веке», – развивает он свою мысль [Николюкин 2013].

Ярким примером того, как Катков воспринимается в путинскую эпоху, является предисловие к сборнику статей, изданному в 2008 году в честь 190-летия со дня его рождения. В сборнике опубликованы доклады, прочитанные на первых Катковских чтениях, проходивших в московском храме Всех Святых на территории Алексеевского монастыря, где был похоронен Катков. Книга содержит вступительное и заключительное слово протоиерея Артемия Владимирова. Отец Артемий пишет:

Я бы назвал его подлинным воспитателем русской нации, ибо, несколько десятков лет сидя у штурвала «Московских Ведомостей», диктуя свои статьи, он действительно формировал национальное миросозерцание. И, слава Богу, при отсутствии компьютеров и Интернетов, он действительно являлся идеологом нашего государства, не боявшимся произносить правду, за что имел всегда немало неприятностей [Владимиров 2008б: 9].

В своем заключительном слове отец Артемий устанавливает четкую связь между Катковым, Путиным и новой атмосферой православной религиозности. Он вопрошает, что было бы, если бы Катков восстал сегодня из могилы, и дает такой ответ:

Мы, батюшки, наверное, направили бы его сразу к президенту и в ту правительственную комиссию, где формируются стратегия, тактика и идеология нашего общества. Я думаю, что Михаил Никифорович, человек смелый и бескомпромиссный, своим огненным словом сразу бы разогнал всех бумагомарак, писак и продажных газетчиков. Как бесплотный дух, он не боялся бы покушения на свою жизнь и за 5–10 лет многое бы сумел сделать, если бы его поддержали патриотично настроенные политики, военные и представители духовенства [Владимиров 2008а: 121–122].

Катков способствовал бы воспитанию в обществе «осознанной и глубокой религиозности» [Владимиров 2008а: 122–123], а также правильному истолкованию российской истории.

Связь роли Каткова в XIX веке с ситуацией в постсоветской России ярко демонстрируется в телепередаче из цикла «Исторический процесс», вышедшей в эфир 28 марта 2012 года на канале «Россия 1». В программе, озаглавленной «Политическая журналистика: от “варварской интеллигенции” Каткова до “Анатомии протеста” НТВ», ведутся дебаты между двумя телеведущими – либералом Николаем Сванидзе и сторонником Путина Дмитрием Киселевым, – каждый из которых выступает при поддержке группы из трех экспертов¹⁹. В первой половине программы Сванидзе и Киселев проводят прения (здесь этот термин употреблен в широком смысле) о значении Каткова, особенно о его критике русской интеллигенции в 1870-х годах. Во второй половине обсуждается показанный на канале НТВ 15 марта и 5 октября 2012 года документальный фильм «Анатомия протеста» (реж. Юрий Шалимов), в котором предпринималась попытка доказать, что российское протестное движение 2011–2012 годов финансировалось Западом и действовало в его интересах. В своем вступительном слове Сванидзе отдает должное Каткову за то, что он был первым (что неточно) издателем произведений Тургенева, Толстого и Достоевского. Однако, по мнению Сванидзе, при всем масштабе фигуры и несомненной одаренности Каткова, «его взгляды можно назвать мракобесными и губительными для страны». Сванидзе и другие либеральные участники дискуссии придерживаются линии Сементковского, согласно которому Катков был лукавым оппортунистом, чьи антипольские чувства «переросли в дикую ненависть к русской интеллигенции». Киселев и другие пропутинские участники дискуссии снова возвращаются к литературной деятельности Каткова. В ответ на особо резкую атаку на Каткова со стороны главного редактора «Новой газеты» Дмитрия Муратова журналист правого толка Максим Шевченко заявил:

Именно поэтому этот человек-монстр издает романы Лескова, романы Достоевского, которые полностью опровергают все то, о чем нам сейчас о нем рассказывают. И именно благодаря этому якобы верноподданическому лакею, как нам пытаются его представить, мы вообще поняли, как чувствовали, трагически страдали русские люди XIX века.

Просмотр программы вызывает у человека, пытающегося понять объективное историческое значение деятельности Каткова, чувство дискомфорта и неловкости. Как бы ни было приятно автору работы о Каткове видеть, что наследие публициста до сих пор вызывает в обществе страстные и ожесточенные споры, личные симпатии автора остаются полностью на стороне тех участников дискуссии, которые, выступая против позиции Каткова, пытаются защитить право россиян свободно работать над изменением своего общества к лучшему. В этой связи А. А. Нечаев (министр экономики России в 1992–1993 годах), поддерживавший в обсуждении сторонников либеральной позиции, справедливо отметил:

Вы всерьез считаете, что люди протестуют на деньги Госдепа? <…> Нет, люди выходят на улицу, потому что нарушаются их элементарные права, потому что в стране царит беспредел, потому что МВД у нас превратилось в организацию, не защищающую общество, а опасную для общества.<…> Люди хотят, чтобы в нашей стране было нормально жить.

Пожалуй, самый мудрый комментарий во всей программе прозвучал из уст продюсера сатирического проекта «Гражданин поэт» Андрея Васильева, который сказал:

Может быть, в те времена какая-то доля резона была у Каткова, ну, такой был уклад <…> но это 150 лет назад <…>. Но то, что люди от власти и люди, близкие к власти, пытаются эти дремучие, жуткие, устаревшие и мохнатые установки применить к сегодняшнему дню, – это действительно очень опасно.

В предположительно современной и демократической России, которую Катков не смог бы признать, «правые» участники дискуссии, причисляющие себя к «русской партии» Каткова и выступающие под знаменами царского самодержавия, выглядят явным анахронизмом, который обескураживает и вызывает чувство горечи. Еще большую горечь вызывает мысль о том, что в нынешних условиях, всего несколько лет спустя, было бы немыслимо, чтобы в такой программе была столь полно и ярко представлена либеральная позиция (в описанных выше дебатах по результатам голосования аудитории либералы «выиграли» в соотношении 77,9 % к 22,1 % голосов).

Несмотря на то что в современной России наследие Каткова иногда применяется в шокирующей манере, его место в истории русской литературы требует трезвой и основательной переоценки. В настоящей работе при исследовании литературной деятельности Каткова предполагается избегать крайностей в оценках и эпитетов типа «мракобес» или «спаситель отечества», отдавая ему должное в соответствии с важностью его роли в литературном процессе, без очернения и без канонизации.

В первой главе прослеживается история интеллектуального и личного сближения между Катковым и критиком-новатором В. Г. Белинским в самом начале литературной деятельности Каткова, когда он входил в круг молодых русских мыслителей, пытавшихся применить положения немецкой идеалистической философии как в отношении искусства, так и в своей личной жизни. В большинстве работ, посвященных тесному сплетению философского и личного начал в России 1830-х годов, Катков упоминается редко или не упоминается вовсе, хотя он, по существу, имел самое прямое отношение к их взаимопроникновению. В главе показано, что, хотя в советской науке Белинский признавался крупнейшим литературным деятелем 1830-х годов, а Катков был предан забвению, по своей роли в литературе 1830-х годов они были близки и сопоставимы. Даже читатели, которым известно о взаимоотношениях Каткова с Тургеневым, Достоевским и Толстым, вероятно, будут удивлены, узнав подробности его тесных рабочих и личных отношений с Белинским, которого считают прародителем русской литературной критики.

Вторая глава посвящена имевшему весьма широкий резонанс спору между Катковым и писательницей и критиком Евгенией Тур летом и осенью 1860 года, вследствие которого она покинула должность редактора и прекратила сотрудничество с «Русским вестником». Эта полемика, в которой участвовали несколько писателей, в том числе Чернышевский, обернулась открытым и весьма острым обсуждением редакционной практики Каткова, дискуссией, сформировавшей его образ в общественном восприятии и выявившей основные особенности его поведения и черты характера, которые впоследствии серьезно осложнили его отношения с Тургеневым, Достоевским и Толстым.

В третьей главе основное внимание сосредоточено на том, какой отклик нашел дискурс «Русского вестника» в концепции романов Тургенева. В частности, ответ на вопрос: «Почему болгарин?», который задавали многие критики о главном герое романа «Накануне», связан, по крайней мере частично, с тем постоянным вниманием, которое в конце 1850-х годов в «Русском вестнике» уделялось тяжелому положению славян христианского вероисповедания, в особенности болгар, в Османской империи. Аналогичным образом концепция «Отцов и детей» шла в русле борьбы Каткова с молодыми радикалами, за которыми навсегда закрепился придуманный Тургеневым ярлык «нигилисты» – наименование, подкрепленное и популяризированное Катковым в его собственных сочинениях.

В главе четвертой прослеживается своего рода диалог между Катковым и Достоевским в их журналистской полемике 1861–1863 годов – диалог, предшествовавший длительным и продуктивным рабочим отношениям. В этой главе рассматриваются вопросы, по которым Катков и Достоевский расходились во мнениях, а также моменты внутреннего, фундаментального согласия, выявление которых может помочь понять, на какой основе строилось их плодотворное, хотя иногда и беспокойное партнерство.

Глава пятая посвящена знаменитым эпизодам вмешательства Каткова в художественную реализацию двух важнейших романов Достоевского: «Преступление и наказание» (1866) и «Бесы» (1871–1872). В главе пересматривается созданная в советскую эпоху историография этих конфликтных ситуаций и предпринимается попытка на основе более сбалансированного подхода воссоздать реальные действия Каткова и их подоплеку.

В главе шестой анализируются взаимоотношения Каткова с Толстым. Начиная с 1859 года Толстой опубликовал в «Русском вестнике» несколько произведений, в том числе в 1865 и 1866 годах – первые части «Войны и мира», время выхода в свет которых частично совпадает со временем публикации «Преступления и наказания» Достоевского. Легко увидеть, насколько «Война и мир» соответствует русской национальной программе Каткова: объемный, внушительный по размеру и размаху роман как будто специально создан для развития национального «самосознания», к которому Катков призывал в своих первых статьях о Пушкине. Другое дело – роман «Анна Каренина» (1875–1877), который привел к резкому разрыву Толстого с Катковым. Достоевский спорил с Катковым из-за одной главы в «Бесах», не соответствовавшей программе последнего, а внимательное прочтение «Анны Карениной» показывает, что в этом случае многим из самых заветных планов и идеалов Каткова идеологически противоречит весь роман. Известно, что Катков отказался опубликовать восьмую, последнюю часть «Анны Карениной» и что Толстому пришлось прибегнуть к публикации ее отдельной брошюрой. В восьмой части романа драма Левина разыгрывается на фоне отправки российских добровольцев в Сербию для оказания поддержки сербам в их борьбе против турецкого господства (это добровольческое движение в конечном итоге привело к втягиванию России в войну с Турцией). Толстой через Левина и других «положительных» персонажей выражает свое неодобрение и осуждение этого движения, которое он изображает как пустую причуду праздных столичных кругов, совершенно не имеющую отношения к потребностям и желаниям русского народа. Однако это движение было дорого сердцу Каткова и являлось в то время одним из важнейших направлений его пропаганды. Неудивительно, что Катков отказался публиковать текст, в котором его идеологическая программа подвергалась прямым нападкам.

Менее очевидным в вопросе об отношении романа «Анна Каренина» к Каткову является тот факт, что восьмая часть представляет собой лишь наиболее явный и наглядный пример нападок на любимые проекты Каткова, который можно найти в тексте произведения. В главе шестой на основе рассмотрения статей в «Русском вестнике» и «Московских ведомостях» о железных дорогах, индустриализации, кредитных операциях, классическом образовании, образовании женщин, спиритизме и русском добровольческом движении в Сербии подробно показано, как трактовка этих вопросов, данная Толстым в романе «Анна Каренина», направлена против политики и программ Каткова. Атака на русское добровольческое движение в эпилоге не была внезапной и неожиданной вспышкой негативных чувств по отношению к одному из пропагандируемых Катковым проектов: это была лишь последняя из серии подобных атак, и она, несомненно, имела эффект последней капли, переполнившей чашу.

В главе седьмой Пушкинский праздник 1880 года, в котором сыграли выдающиеся роли Тургенев, Достоевский и Катков, описывается с точки зрения места этого события в жизни Каткова как своего рода черты, подводящей итог его литературной деятельности. Роман «Братья Карамазовы» – последнее важное литературное произведение, публиковавшееся в «Русском вестнике», – выходил частями во время Пушкинского праздника, и это было важным фактором в восприятии речи Достоевского о Пушкине. В частности, в главе проводится сопоставительный анализ речей Тургенева и Достоевского, а также эссе Каткова о Пушкине 1880 года на фоне содержащей высокую оценку творчества поэта статьи немецкого критика Фарнхагена фон Энзе, переведенной и опубликованной Катковым еще в 1839 году.

В заключении рассматриваются роль и значение Каткова как редактора и мецената. Как автор статей и редакторских колонок Катков представил четкую программу для русской литературы, которая должна была подтвердить политическое и историческое значение русской нации, выраженной через ее язык. Как влиятельный и предприимчивый издатель он стремился публиковать произведения, которые должны были воплотить эту программу, поощрял и оплачивал их создание, и именно эти произведения признаны сегодня одними из величайших достижений русской литературы.

Настоящая работа представляет собой введение в круг вопросов, связанных с Катковым и его творчеством, в частности с той ролью, которую он сыграл в создании некоторых из наиболее значительных произведений русской литературы. Хотя данная книга не является биографией Каткова, в ней по необходимости будет представлен определенный объем биографической информации, проливающей свет на жизненный путь человека, который не настолько известен, насколько того требует его значимость. Главными текстовыми источниками, составляющими основу настоящей работы, являются публицистические статьи того времени, имеющие существенное значение для контекста, в котором был задуман и реализован русский роман. Задача автора – как можно более беспристрастно описать человека, который вдохновлял неистовые страсти, пробуждая как положительные, так и отрицательные эмоции, и заложить основу для дальнейших исследований, которые более органично включат деятельность Каткова в изучение читательской аудитории, сериализации, печатной культуры и каноничности в контексте России XIX века. Цель данного исследования – изучить значение Каткова как литературного деятеля и человека, обеспечившего возможность создания великого русского романа второй половины XIX века²⁰.