Kitobni o'qish: «Муза Паганини. Скрипач от дьявола»

Sina Beerwald

Die Muse des Teufelsgeigers

Historischer Roman

* * *

Copyright © Aufbau Verlage GmbH & Co. KG, Berlin 2024

Published with Aufbau Taschenbuch

Aufbau Taschenbuch is a trademark of Aufbau Verlage GmbH & Co.

© Егорова А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

* * *

Посвящается Лаурису

Там, где разум бессилен, царствует Паганини. (1829)

Джакомо Мейербер, композитор (1791–1864)

Пролог

Италия, 1876 год

Тридцать шесть лет после смерти Паганини

Лунная ночь словно была создана для её замысла. Где-то по узким улочкам прогуливался одинокий ночной сторож, следивший за порядком, – нельзя попасться ему на глаза.

Отяжелевшие от возраста ноги несли Софи по брусчатке портового квартала, отполированной лунным светом. Каждый камень здесь был ей знаком. Она никогда бы не поверила, что покинет любимую Вену и поселится в этом обветшалом итальянском городке, и всё же вторая половина её жизни прошла именно здесь – таково было веление её сердца.

Былое величие процветающего портового города с его богатыми аристократическими семьями и нарядными палаццо давно угасло. Дома стояли, прижимаясь друг к другу, обветшавшие, с крошечными палисадниками за ржавыми железными воротами. Лишь две улицы в городе были достаточно широки для карет, и как раз они вели к её цели – палаццо Дориа-Турси.

Если бы кто-то увидел её из окна, наверняка покачал бы головой: пожилая женщина, ночью, по неровной мостовой… Софи усмехнулась. Ей пришлось дожить до восьмидесяти шести, чтобы заполучить шанс обрести покой, и она не собиралась тратить время на переживания о том, как это выглядит. В полумраке можно было подумать, что женщина опирается на трость. Но эта «трость» была слишком тонкой, короткой и бесценной – это был смычок Паганини.

Тридцать шесть лет назад она приехала из Вены в Ниццу, чтобы проститься с любимым на смертном одре. Паганини подарил ей этот смычок и передал последнюю просьбу: он хотел быть похороненным в родной Генуе, а она должна была в последний раз сыграть на его скрипке – той, которой, кроме самого маэстро, никто не смел касаться. И тогда этот инструмент, «вместилище его души», должен был навсегда умолкнуть и занять место в музее родного города дьявольского скрипача.

Но всё вышло иначе. Совсем иначе.

Вчера её любимого наконец предали земле в Парме, в двух днях пути от Генуи – через тридцать шесть лет после смерти. Да, почти четыре десятилетия Паганини не находил покоя – и всё из-за проклятого Каффарелли, священника, принявшего его последнюю исповедь. Этот проходимец утверждал, будто умирающий признался в сделке с дьяволом! Какая же наглая ложь! Софи видела своими глазами, что Паганини, измученный туберкулёзом, не мог ни говорить, ни держать перо.

Однако священник упорно стоял на своём: что это за христианин, если он за пять месяцев в Ницце ни разу не посетил церковь, – и даже не принял во внимание, что Паганини попросту не мог подняться с постели.

Софи глубоко вздохнула. Все доводы разума разбились о фанатизм священника, утверждавшего, что «по божественной милости» ему удалось в последний момент заговорить с самим Сатаной, ловко скрывавшимся от свидетелей. Осквернять священную землю телом такого грешника было немыслимо. Даже частное погребение запретили. Дело дошло до Папы, который перепоручил его архиепископу Турина, а тот, собрав духовенство из Ниццы и Генуи и выслушав всех свидетелей, подтвердил приговор: «Христианского погребения для исчадия ада быть не может».

Бедный сын маэстро, Ахилл, с четырнадцати лет вынужден был скитаться по Европе с гробом, где покоилось забальзамированное тело отца. Но и это ещё не всё: десятилетиями любопытствующие жаждали взглянуть на «того, кто заключил сделку с дьяволом», и не успокаивались, пока не находили гроб. Ахиллу пришлось перевозить его с места на место, пока наконец Церковь «милостиво» не разрешила похороны. «Премного благодарны за милосердие», – с горечью думала Софи.

Она никогда бы не поверила, что может так подумать о святой Церкви… Но как ещё назвать то, что после множества отказов, уже в свои пятьдесят лет, Ахилл в отчаянии вновь написал в Рим: «Неужели тридцати шести лет скитаний недостаточно?» Ответ пришёл неожиданно быстро: приговор можно отменить, но лишь при условии «явного знака покаяния усопшего». Понимая, сколь это «трудноосуществимо», Церковь сочла таким знаком… пожертвование. Сумму, равную всем гонорарам, которые «дьявольский скрипач» якобы заработал с помощью Сатаны.

Годы скитаний сломили Ахилла. Он перевёл целое состояние в церковную казну – и даже после этого прошёл ещё год, прежде чем ему разрешили похоронить отца. Даже с церковным благословением по католическому обряду, но – «из уважения к чувствам верующих» – в узком кругу, в глубочайшей тайне. Лучше всего, разумеется, ночью.

Так и было сделано. Но вчера Софи не смогла сыграть на скрипке – у неё был лишь смычок. С тяжёлым сердцем она шла за похоронной процессией в свете факелов. У могилы каждому позволили в последний раз взглянуть на Никколо через стеклянное окошко гроба: его тело забальзамировали сразу после смерти. Лицо казалось гипсовым, но обрамлённые чёрными кудрями черты сохранили живость – казалось, он просто спит. Она не ожидала, что её возлюбленный будет выглядеть так… естественно. На мгновение ей почудилось, будто всё это дурной сон: вот он проснётся, и его лицо озарится мягкой улыбкой… Горе накатило волной. Как бы она хотела в последний раз сжать его руку и попросить прощения за неисполненное обещание! Ведь его скрипка по завещанию десятилетиями хранилась как сокровище в палаццо Дориа-Турси.

Ахилл хотел передать её музею только после похорон – предчувствовал, что иначе инструмент будет потерян. Как он оказался прав! Но спустя одиннадцать лет безуспешных попыток похоронить отца он уступил требованиям музея. Так Гварнери дель Джезу заняла своё место под стеклом. Винить новую смотрительницу музея было трудно: она отказалась рисковать, перевозя драгоценность за два дня пути в Парму.

– К тому же, – заявила она, – маэстро Паганини не оставил бумаг, подтверждавших его желание. Прошу меня простить, но мой долг перед наследием обязывает меня сомневаться в ваших словах.

– Что ж, справедливо, – с горечью бросила ей в ответ Софи. – Бесспорно, маэстро должен был предвидеть эту тридцатишестилетнюю одиссею…

В ответ смотрительница вдруг смягчилась и пообещала «безопасно доставить скрипку в Парму». Но, конечно, даже не подумала сдержать слово. У могилы возлюбленного Софи оставалось лишь стиснуть зубы и, смахнув слёзы, поклясться: скрипка Паганини ещё зазвучит. С разрешением властей или без него.

Дорога была знакома до боли. Всего пятнадцать минут пешком от её дома в портовом квартале – мимо родового гнезда маэстро к музею, где она когда-то работала смотрительницей в ожидании часа, когда сможет исполнить обещание. Будь Софи ещё на посту, ей бы это ничего не стоило, но время безжалостно шло вперёд. Уходя на покой, она предусмотрительно сделала копию ключа – теперь он хранился у неё вместе со смычком.

Сегодня скрипка Паганини оживёт в последний раз.

Что ей терять? Свободу? Ха! Тюрьма не страшила её: доктора отводили ей не более трёх месяцев. Под эфирным наркозом они вскрыли Софи чрево, чтобы удалить «единственную причину боли», – и в ужасе зашили обратно. С тех пор боль то накатывала, то отступала. Но никакие страдания не помешают ей исполнить последнюю волю любимого.

Где-то в закоулках дрались две кошки, издавая жуткие вопли. Полная луна освещала путь через грязные переулки к дому родителей Паганини на улице Пассо ди Гатта Мора («Переулке Чёрной Кошки»). Переехав сюда, Софи часто думала: может, то, что Никколо родился именно здесь, было зловещим предзнаменованием?

Она остановилась перед узким покосившимся домом под номером тридцать восемь. Казалось, здание не разваливается только потому, что буквально срослось с соседними домишками, образовав нестройный ряд. На облупившемся фасаде красовался каменный киот для благочестивого поклонения – какое издевательство после почти сорокалетней борьбы с духовенством, которую они выиграли лишь потому, что состояние Паганини теперь принадлежало Церкви. Охваченная внезапной волной ярости, Софи подняла камень и изо всех сил швырнула его в изваяние. Резко отвернувшись, она двинулась дальше. На душе стало легче.

Чем меньше оставалось идти до палаццо, тем внушительнее становились дома, однако большинство городских дворцов стояли заброшенными: некогда роскошные фрески на фасадах поблекли, сады заросли сорняками, а статуи облачились в одежды из мха. Конюшни и каретные сараи оставшиеся жители приспособили под дровяные склады – городские власти смотрели на это сквозь пальцы. У одного дома на повороте оконные решётки первого этажа вываливались из рыхлой кладки, да и массивная деревянная дверь сорвалась с петель, удерживаемая теперь лишь мощным замком.

Наконец Софи вышла на широкую Страда Нуова, и ей показалось, будто она перенеслась в другой мир. Здесь, вокруг палаццо Дориа-Турси, ещё старались поддерживать великолепие дворцов – всё-таки из окон ратуши не хотелось созерцать городское убожество. Широкая улица была пустынна, и Софи надеялась, что на последних метрах не столкнётся с ночным стражем. Так же, как и со старым Федерико, который десятилетиями, словно призрак, бродил по музейным коридорам, следя, чтобы воры не орудовали внутри. Хотя последнего никогда не случалось, Федерико для верности всегда носил при себе пистолет.

Остановившись перед массивными входными вратами, затерявшимися среди множества колонн, Софи крепче сжала смычок, а другой рукой полезла в карман за ключом. Вокруг стояла такая тишина, что ей казалось, что на всю Геную слышно, как ключ входит в замок и медленно поворачивается. Зная точно, с какого момента петли начнут скрипеть, она не распахнула дверь до конца, а протиснулась в щель.

Колонны и стены внутреннего двора были из мрамора, как и многочисленные статуи, неподвижные взгляды которых заставили Софи неловко поежиться. Они как будто наблюдали. В своих кожаных башмаках женщина почти бесшумно поднялась по широкой лестнице на второй этаж. Это оказалось утомительнее, чем она думала. Когда Софи наконец преодолела последний пролёт, ей пришлось остановиться и перевести дух. Сдерживая желание громко вдохнуть полной грудью, она замерла. Главное – не издать лишнего звука, который мог бы её выдать. Софи окинула оценивающим взглядом залитую лунным светом галерею. По обе стороны тянулись бесконечные ряды дверей, но анфилады были пусты – удача была на её стороне. Немного успокоившись, Софи направилась к знакомой двери, которую в былые времена ей приходилось открывать по много раз на дню. Вставила ключ, повернула тугую золотую ручку.

С благоговением она вошла в огромный зал, в дальнем конце которого был выставлен единственный экспонат – скрипка Гварнери дель Джезу. Лучи неверного света сереброликой Селены падали через огромные окна на скрипку, которая отнюдь не покоилась в бархатном футляре – нет, она висела в витрине на уровне глаз посетителей.

Сердце Софи забилось чаще. Оно стучало так сильно, что стало больно, и её охватил страх. Хватит ли ей физических сил? Не говоря уже о душевных.

Вот она. Скрипка Паганини. Скрипка её возлюбленного.

Она узнала бы этот инструмент среди тысяч других: на деке виднелось светлое пятно вместо подбородника – Никколо всегда играл без него. Гриф был длиннее, чем у других, а если бы его сняли, под ним обнаружилась бы фамилия: «Савицкий». Своё имя она тогда выгравировать не решилась.

Перед её внутренним взором возникла картина: молодая женщина в венской мастерской, вечно боявшаяся, что в дверь ворвётся её вспыльчивый пьяница-муж. Теперь мастерской управляли её дети. Ко времени поездки к смертному одру Паганини они уже выросли, а значит, в Вене её никто не ждал. Воспоминания о том, как она сидела за верстаком, пытаясь компенсировать то, что проигрывал и пропивал её муж, казались Софи чуждыми, как если бы она прочла эту историю в книге.

Приехав в Геную, она месяц за месяцем откладывала возвращение в Вену, уверенная, что Церковь вот-вот разрешит христианское погребение – у Паганини было много защитников. Кто бы мог подумать, что пройдёт тридцать шесть лет?

И вот этот миг настал.

Задыхаясь от волнения, Софи открыла витрину и взяла в руки скрипку. Тридцать шесть лет ожидания подошли к концу. Она глубоко вдохнула, прижала инструмент к подбородку и подняла смычок. До этого момента она не знала, что будет исполнять, но теперь пальцы сами заиграли мелодию, известную лишь двум людям на свете. Паганини и ей.

Объединились не только смычок и скрипка. Только сейчас она с горечью осознала, почему её возлюбленный высказал ей эту последнюю просьбу. Горячие слёзы катились по её щекам, падая на драгоценное дерево, но она не могла остановиться. Её руки дрожали. Лишь бы доиграть до конца пьесу, которую Паганини написал только для неё…

Софи услышала шаги. Наверное, ночной сторож. Она затаила дыхание, но продолжала играть.

– Руки вверх! Повернитесь!

Это был голос Федерико.

Терять ей было нечего.

С закрытыми глазами, с полной самоотдачей она выводила минорные ноты грустной мелодии, которая когда-то ознаменовала их расставание, постепенно переходя к танцующему стаккато¹ в конце пьесы – музыкальному воплощению радостного воссоединения двух влюблённых.

Судьба распорядилась иначе.

«Он оказался прав», – внезапно подумала Софи, играя сквозь слёзы последние ноты.

Однажды они снова будут вместе. Тогда, уже измученный болезнью, он сочинил для неё эту пьесу и своим последним желанием устроил так, чтобы этот момент настал. Момент, когда она снова почувствует его присутствие, даже если их по-прежнему разделяет грань между жизнью и смертью. Но ненадолго. Скоро она последует за ним.

Пока тянулась последняя, протяжная фермата², в ней разлилось глубокое спокойствие, но ожидаемого умиротворения она так и не ощутила. На сердце оставалась тяжесть.

– Фрау фон Савицкая? – окликнул её Федерико, шаги приближались.

Она повернулась к нему.

– Да, это я.

– Боже правый! – воскликнул он. – Я уж думал, перед самой пенсией мне доведётся схватиться с грабителем! Да что вы тут делаете, ради всего святого?

– Смычок и скрипка должны были соединиться в последний раз, – тихо ответила она. – Таково было предсмертное желание Паганини.

– Так это… его смычок?! Я думал, он утерян!

– Пусть потомки так и считают. Маэстро хотел быть уверен, что после меня никто больше не коснётся его любимого инструмента. Поэтому он завещал скрипку музею, а смычок – мне.

– Какая честь! – Федерико ахнул. – Но как так вышло? Вы были близки с Паганини? Ни разу не обмолвились!

– О, это долгая история. – Она вздохнула. – Если я начну рассказывать, мы до утра не сдвинемся с места.

Федерико улыбнулся и взглянул на ряд стульев для посетителей у стены.

– Не страшно. У меня нет важных дел этой ночью. Главное – уйти до рассвета, – добавил он с усмешкой. – А если ваш рассказ затянется дольше – у меня вся вечность в запасе.

– У меня времени не так много… Но и вправду я чувствую, что, только рассказав свою историю, обрету покой. Да и детям, внукам следовало бы её записать… Вот только успею ли?

Задумчиво опустившись на стул, Софи положила скрипку на колени, прикрыла её руками – и перед глазами поплыли образы. Того, как всё начиналось в Вене. Тогда она была ещё молода…

Глава 1

Вена, 27 марта 1828 года

В тот морозный, солнечный мартовский день, возвращаясь с рынка через подтаявший снег мимо собора, Софи внимательнее обычного вглядывалась в лица прохожих и даже не бросила привычного тревожного взгляда вверх – на покосившуюся башню величественного собора Святого Стефана. Её больше не заботили камни, которые могли сорваться с высоты и упасть прямо на её бедную голову. Женщина надеялась на случайную, пусть и маловероятную, встречу с лучшим скрипачом мира – тем самым худым длинноволосым мужчиной в поношенном фраке и цилиндре, покорившим семь тысяч слушателей в миланской Ла Скала. Его игра была непостижимой: сложнейшие пассажи на одной струне, прыжки и двойные ноты с невероятной скоростью, а ещё – обманчиво точные имитации звериных голосов.

Ходили слухи, будто Никколо Паганини продал душу дьяволу. Но и этого было мало: его обвиняли в том, что он собственными руками задушил бывшую возлюбленную, чтобы сделать из её кишок скрипичную струну – ту самую четвёртую струну, извлекавшую звуки, каких человеческое ухо прежде не слышало. И теперь это итальянское исчадие ада и убийца по приглашению князя Меттерниха должен был выступать на императорской сцене – без малейшего вмешательства властей.

Казалось, весь город затаил дыхание.

Софи не знала, что думать об этих сплетнях.

Одиннадцать дней назад знаменитый виртуоз прибыл в заснеженную Вену в карете и поселился с женой и маленьким сыном в Траттнерхофе³. С тех пор только о нём и говорили.

Софи переложила тяжёлую рыночную корзину (в ней среди прочего лежала курица для бульона) из правой руки в левую. Её усталое дыхание превращалось в белые облачка на холодном воздухе.

На площади Святого Стефана она поставила корзину на брусчатку, чтобы перевести дух. Разумнее было бы обойти собор и сразу отправиться домой, но раз уж Софи здесь, почему бы не свернуть в другую сторону – направо, на оживлённый Грабен?⁴ До Траттнерхофа, стоявшего в переулке с тем же названием, было всего пять минут. Может, удача ей улыбнётся и позволит хоть мельком увидеть виртуоза?

Через считаные часы вся Вена обсуждала, что Паганини снял квартиру в самом большом здании города, занимавшем целый квартал. Софи подумывала присоединиться к зевакам, которые с утра до вечера толпились у входа в надежде его увидеть. «А вдруг он выйдет как раз сейчас?» – размышляла она, хотя трезво оценивала шансы как ничтожные.

Маэстро считал репетиции излишними – даже венскому оркестру пришлось смириться с партитурами, где были прописаны лишь их партии, а соло Паганини обозначались простыми чёрточками.

Софи, с трудом убедив себя поддаться доводам разума, выбрала путь домой. Муж спросит, где она пропадала, близнецы ждут её, да и работы невпроворот. Осторожно ступая по скользкой снежной мостовой, она направилась к дому, огибая собор. У ларька торговки жареными колбасками, стоявшего в тени «Штефля» (так венцы ласково называли свой собор), она снова остановилась, поставила корзину и размяла затекшую руку.

У прилавка прыгал охотничий пёс, лая и требуя свою долю колбасы. Запах был соблазнительным. Софи на секунду задумалась, не встать ли в очередь, но передумала – пора возвращаться в скрипичную мастерскую.

Напротив, у входа в Императорско-королевскую лотерейную контору (как гласила вывеска над резной дверью, здесь продавали билеты аж с 1752 года), она заметила пятерых мужчин. В меховых отороченных пальто и заснеженных цилиндрах, они горячо спорили, и в их речи то и дело мелькало имя «Паганини».

Тут кто-то распахнул окно на третьем этаже украшенного лепниной дома.

– Тихо там, бесноватые! – крикнула круглолицая румяная женщина. – Гнать такого убийцу из города надо, а не аплодировать ему! – И с треском захлопнула створку.

Мужчины опешили, затем разразились хохотом.

– Эта сплетница, видно, слишком много времени проводит на рынке, – фыркнул самый низкорослый, расстёгивая ворот. – Боится – и кого! Шута, призванного нас развлечь.

– Всё равно я на концерт не пойду, – заявил мужчина, явно бывший старшим среди них. – Не стану платить бешеные деньги за то, чтобы слушать убийцу.

– Я хочу увидеть дьявола во плоти! – провозгласил высокий, ткнув тростью в небо.

Софи покачала головой и отвернулась. Люди готовы болтать о чём угодно. И всё же… в каждой сплетне есть зерно правды. «Дьявол? Чушь, кому это в голову придёт в наш просвещённый век. Но убийца?..»

От этого слова её передёрнуло.

В этот момент из лотерейной конторы вышла покупательница. Сначала Софи заметила лишь её широкополую шляпу с лентами, скрывавшую лицо, будто шоры. Женщина поправила цветистый красный кошелёк на запястье, подняла голову – и Софи не успела отвести взгляд.

– Софи, милая! – Блондинка радостно замахала рукой.

«Вот и встреча с невесткой…»

– Как же приятно снова тебя видеть! – воскликнула Флорентина, подбирая полы длинного красного платья и роскошного пальто, отороченного мехом, пока шла навстречу. Софи замерла на месте, кутаясь в свой скромный тёмно-синий плащ, сквозь который мартовский ветер впивался ледяными шипами.

Её невестка всегда уделяла нарядам особое внимание – независимо от того, позволял ли бюджет её мужа Петера такие траты или нет. Он, как и его брат-близнец Пауль, был скрипичным мастером, но его мастерская не приносила и половины дохода брата. Впрочем, он зарабатывал достаточно – будь Флорентина чуть бережливее, они бы давно скопили состояние.

– Я купила несколько лотерейных билетов, – с лёгким смешком сказала Флорентина, указывая на расшитый розами кошелёк, туго набитый бумагами. В её зелёных глазах сверкал озорной огонёк. – Иногда ведь можно и рискнуть, правда?

– Конечно, – спокойно ответила Софи, прекрасно зная, как её невестка привыкла «ловить удачу за хвост».

Флорентина напоминала тех кукол с раскрашенных гравюр из «Венского журнала искусств, литературы, театра и моды»: пальто в красно-бежевую клетку, облегающее фигуру, вызывало у прохожих смесь любопытства и насмешек. Софи невольно признала про себя, что клетчатый узор ей даже нравился – но только не этот вызывающий алый атласный шляпный монстр, украшенный тюлевыми цветами и перехваченный под подбородком бантом. Ни за что бы она не променяла на него свой скромный чепец.

– Ты так бледна, дорогая! – вдруг воскликнула Флорентина, словно продолжая давний разговор. – Ты заболела?

Софи покачала головой:

– Всё в порядке. Просто устала. Тяжёлая корзина, да и близнецы с хозяйством выматывают.

– Как поживают мои крестники? Давай я провожу тебя – мне всё равно по пути.

Софи вздохнула, поднимая корзину. Флорентина, конечно, приписала это тяжести покупок. Она вела себя так, будто ничего не изменилось. Да, раньше они ладили: даже вышли замуж в один день, часто встречались вчетвером – братья обсуждали работу в мастерской, а они с Флорентиной пили кофе в кондитерской. Потом появились дети. У Софи. Не у Флорентины. У последней так и не было детей, и, хотя она никогда открыто не ревновала, она постоянно подчёркивала, что живёт лучше, является идеальной женой и вообще – совершенством. В центре мира Флорентины находилась она сама, и никому другому там не было места. Даже вопросы о крестниках были не заботой, а охотой за сплетнями, которые она потом пустит в ход.

– Ну, расскажи, как мои милые малыши? – допытывалась Флорентина, пока они шли вдоль домов, уступая дорогу грохочущим фиакрам.

– Они уже не малыши, им в этом году уже исполнилось двенадцать. Катерина мечтает закончить учёбу и заняться домоводством, а Кристиан не отрывается от книг – хочет унаследовать мастерскую.

– Мило. Кто бы мог подумать. А как дела в мастерской? У твоего мужа много заказов?

«Кто бы мог подумать». Какое пренебрежительное замечание о детях, которые и учились хорошо, и на скрипке играли прекрасно для своего возраста! Но для Флорентины, конечно, этого было недостаточно. А теперь ещё и расспросы о муже и делах. Как же Софи ненавидела эти допросы! Чего она ждёт? В Вене были четыре скрипичных мастера: две скромные ремонтные мастерские и две – под фамилией Савицкий. Но лишь один из них славился на всю Европу своими копиями Страдивари – её муж, Пауль фон Савицкий. Софи готова была бросить Флорентину прямо на улице, но знала: та тут же побежит жаловаться мужу, а тот явится к ним с претензиями к «невоспитанной жене». Этого она допустить не могла.

– Ну, как мне понимать твоё молчание? – Флорентина изящно приподняла край шляпы, чтобы бросить на Софи осуждающий взгляд, не поворачивая головы. – Дела идут плохо? – Голос её взлетел вверх с фальшивой тревогой, пробуждая в Софи всё больший гнев.

– Ах, Флорентина, что за мысли! – воскликнула Софи, нарочито рассмеявшись. – У моего мужа заказов хоть отбавляй, словно он единственный скрипичный мастер во всей Вене!

«Так тебе, невестушка», – подумала она и продолжила, искусственно смеясь:

– Ты же его знаешь. Он заслужил свою репутацию тяжёлым трудом и теперь в наказание просто не может спастись от наплыва знатных заказчиков.

– Как здорово, – холодно ответила Флорентина. Она слишком хорошо знала, что её муж Петер не мог и близко сравниться со своим братом-близнецом. До сих пор это обстоятельство не вставало между братьями – Петер не был честолюбив и был доволен тем, как шли дела в его мастерской. Но не Флорентина: она не готова была смириться, что в её жизни что-то не лучше, чем у других, и постоянно жаждала больше денег, чтобы окружать себя всё новыми бесполезными безделушками.

Флорентина отвернулась к витринам, словно ища новую тему для разговора.

– Софи, посмотри-ка! Здесь продают маленькие скрипочки из сахарного теста и хлеб «Паганини».

– Прелестно, – односложно ответила она, лихорадочно размышляя, как бы избавиться от невестки, не нарушая приличий.

Казалось, Флорентина почувствовала это, потому что поспешно задала следующий вопрос:

– А вы с Паулем собираетесь на концерт Паганини?

– Нет, он не лучшего мнения о дьявольском скрипаче и потому не желает присутствовать. – Это была полуправда, но Флорентине об этом было знать не обязательно.

– Представляешь, Петер по той же причине отказывается идти! Очень досадное решение, ведь я уже купила билеты на послезавтра, а одной мне не подобает посещать концерты. Но ты могла бы составить мне компанию – было бы чудесно!

«С каких это пор тебя заботит подобающее поведение?» – подумала Софи и тут же догадалась: невестка, видимо, не хотела упустить возможность возобновить контакт и пойдёт на всё, чтобы разведать состояние дел мастерской.

– Это любезно с твоей стороны, Флорентина, но, к сожалению, я не смогу.

– Не волнуйся, деньги за билет возвращать не нужно.

Вот она, прежняя высокомерная Флорентина, делающая вид, будто отказ Софи связан исключительно с бедностью.

– Нет, я действительно не могу. – Живот Софи скрутило узлом, как всегда, когда она попадала в неловкое положение.

– Билеты стоили пять гульденов – сумма немалая, но я могу себе это позволить, не беспокойся. Я с радостью подарю тебе этот билет!

На пять гульденов Софи могла бы кормить свою семью целую неделю, а если экономить, то и две. Но в этом жесте не было искренней щедрости – лишь надменность, и потому она ни за что не приняла бы это предложение.

– У меня слишком много дел, Флорентина, право!

– Полноте, Софи! Неужели ты не можешь оставить хозяйство на три – четыре часа в субботу?

– А кто присмотрит за детьми? Ах да, у моего мужа ведь уйма свободного времени! – Она рассмеялась над собственной шуткой, но Флорентина осталась серьёзной.

– Дети уже достаточно взрослые, чтобы позаботиться о себе. Или, например, твоя соседка – разве она не присматривала за ними раньше? Да и вообще, когда дети были младше, я видела тебя гораздо чаще. Когда мы в последний раз пили кофе вместе?

Софи промолчала, хотя знала ответ: почти ровно год назад.

На следующем перекрёстке Софи с видимым усилием переложила корзину из одной руки в другую, надеясь, что Флорентина наконец попрощается. Но та, казалось, и не думала уходить – напротив, сделала шаг ближе, и Софи почувствовала себя буквально загнанной в угол.

– Что с тобой, Софи? Раньше у тебя находились часы для встреч…

– Раньше! – вырвалось у неё, затем она продолжила более сдержанно. – Времена изменились, Флорентина. У меня много дел, я уже объяснила. И потому мне пора домой.

– Я пойду с тобой – у меня есть время. Вместе мы справимся быстрее!

Флорентина навязчива до умопомрачения: у неё явно были свои планы. Вероятно, невестушка хотела посмотреть, что творится у них дома, чтобы потом посплетничать и возвысить себя. А возможно, ей был нужен предлог заглянуть в скрипичную мастерскую – или, точнее, в книгу заказов, чтобы узнать имена клиентов.

– Ты знаешь, Пауль не любит, когда в доме посторонние – ему нужна тишина для работы. Дело не в тебе.

– Софи, что-то не так. Я знаю тебя уже почти пятнадцать лет, но отдалилась не только ты – твой муж тоже избегает всякого контакта с братом.

– Как я сказала, он очень занят, – сухо ответила Софи. – Не принимай близко к сердцу. Мне правда пора домой. Было приятно пройтись с тобой, увидимся на рынке.

– Надеюсь, ты счастлива! – крикнула вслед невестка.

– Конечно! – бросила Софи через плечо, но её горло болезненно сжалось, и это слово прозвучало глухо и сдавленно. Она покашляла, делая вид, что подавилась, и поспешно свернула в ближайший переулок.

Оглянувшись, чтобы убедиться, что Флорентина не следует за ней, Софи остановилась и глубоко вздохнула. Её обволок аромат свежей выпечки – здесь тоже была пекарня, на прилавке – те же пряничные скрипочки и хлеб «Паганини» в форме скрипки. Детям такие сладости доставили бы радость, но муж её терпеть не мог культ музыканта, вызывавшего у него глубочайшее отвращение. Принеси она домой такие «подарки» – получила бы хорошую взбучку.

Софи моргнула, отгоняя слёзы, и шагнула в Кровавый переулок. Поворот на Домгассе и выкрашенный в пепельно-серый дом, в котором лет сорок назад недолго жил Моцарт, расплылись перед её влажными глазами. Здесь не было ни души – никто не видел, как горячие капельки, спешно покидавшие её глаза, смешивались на её щеках со снежинками.

Казалось, даже Анна Рёберг ничего не заметила. Пятидесятипятилетняя бездетная соседка как раз выходила из подъезда и радостно приветствовала её:

– Софи, как приятно тебя видеть! Живём напротив, а встречаемся редко. Как дела? Я как раз к мяснику. А ты, я вижу, уже с покупками.

Фрау Рёберг была невысокой и, казалось, всегда была в хорошем настроении. Её муж, сапожник, такой же маленький и приветливый, часто чинил детям обувь бесплатно, прося взамен лишь яблочный штрудель с ванильным соусом – по его мнению, никто не готовил его вкуснее Софи. Даже Анна, будучи коренной венкой, охотно соглашалась с этим.

Рецепт Софи нашла в «Универсальной поваренной книге» Анны Дорн, ставшей в прошлом году сенсацией во всех венских домах. Дорн описывала дешёвую, но вкусную кухню – от простой домашней еды до изысканных блюд.

– Да, кое-что купила, – сдержанно ответила Софи. Сейчас ей просто не хотелось ни с кем говорить.

– Плохая погода для марта, не правда ли? Как семья?

– Всё хорошо, спасибо! Я бы с радостью поболтала, но сейчас мне нужно домой.

– Дом сам себя в порядок не приведёт, знаю-знаю, – улыбнулась Анна, демонстрируя белоснежные зубы. – Не хотите ли сегодня вечером прийти с мужем и детьми на ужин? Я приготовлю мясные рулетики! После этих бесконечных зимних дней нам всем не помешает развлечение. Мужчины поспорят о политике, мы с тобой посидим у огня с вышивкой, а для твоих близнецов найдём какую-нибудь игру!

– Сегодня? Очень любезно, но детям нездоровится, и я не хочу их оставлять одних.

Анна озабоченно нахмурилась:

– Ничего серьёзного?

– Нет-нет, не стоит беспокойства. Однако идти в гости им пока не нужно.

– Ну, когда поправятся – дайте знать, приглашение остаётся в силе. Мы так давно не проводили время вместе, а ведь это всегда было так приятно.

– Это правда. – Софи выдавила улыбку, сглатывая ком в горле, чтобы голос не дрогнул. – Спасибо за приглашение. Я дам знать.

– И если тебе вдруг что-то понадобится…

– Спасибо, не стоит, – резче, чем планировала, оборвала её Софи.

Анна смутилась, разочарованно опустив глаза.

– Я обязательно обращусь, если понадобится помощь, – поспешила добавить женщина, не желая обидеть добрую соседку.

– Ну, тогда я спокойна. Хорошего дня!

– Спасибо, и тебе того же.

Быстро отвернувшись, чтобы скрыть вновь подступившие к глазам слёзы, Софи дрожащими руками открыла дверь… и замерла.

Нет, не замерла – заколебалась.

«Это твой дом», – словно уговаривая себя, подумала она и переступила порог.

Глава 2

Повесив плащ у двери, Софи сменила промокшие ботинки на валяные домашние туфли и пересекла прихожую, старательно избегая скрипучих половиц. Она ненадолго замерла, бросив оценивающий взгляд наверх. На втором этаже царила тишина. Тише мыши поставив корзину на кухне, бесшумно разложила покупки и направилась в мастерскую – через коридор, напротив кухни. Здесь она точно не встретит мужа.

Подойдя к верстаку у одного из двух окон во двор – освещение в этой части дома было лучше всего, – Софи в который раз подумала, что верстак нужно переставить. Хуже всего было это чувство страха, ползущее по спине, когда муж неожиданно оказывался за её спиной, а она, увлёкшись работой, не слышала его шагов.

Инструменты на стене – напильники, пилы, резцы, стамески – будто умоляли её взяться за дело, но она чувствовала себя парализованной. Слишком много мыслей роилось в голове.

Заказов действительно хватало – она не солгала невестке: на верёвке, натянутой по всей длине комнаты перед окнами, висели пять скрипок, ожидающих ремонта. Зимнее солнце играло на их лаках, высвечивая оттенки оранжевого и мерцающего красного. А ещё был полуготовый новый инструмент для молодого музыканта по имени Иоганн Штраус – пока ещё без лака. Уязвимость, исходившая от незавершённого инструмента, всегда вызывала у Софи желание поскорее это исправить. Вот только с остальными заказами она уже опаздывала на три недели.

К счастью, Штраус не торопил. «Хорошее дело спешки не любит», – сказал он, попросив лишь доставить готовый инструмент на Рофраногассе, так как сам был слишком занят выступлениями со своим оркестром. Кажется, год назад он взял на себя руководство… Да и с двумя маленькими детьми женщине было не до этого.

Софи вздохнула: она надеялась, что сегодняшний день обойдётся без происшествий. На прошлой неделе выдалось несколько счастливых часов, и её охватило острое желание закончить скрипку, над которой работала уже три месяца: вырезать завиток, подогнать колки, сделать гриф, выточить и подогнать подставку с нижним порожком, установить душку… Но проще сказать, чем сделать. Всё это требовало времени.

Ещё год назад её муж был уважаемым скрипичным мастером. Он часто повторял, что на создание скрипки не должно уходить больше трёх месяцев. «Всего-то пятьсот этапов работы». Её робкие попытки оправдаться – зачастую муж сам был виноват в задержках – он неизменно пресекал взмахом руки. Взмахом, за которым следовала пощёчина.

– Где ты была?

Софи вздрогнула. Опять настолько погрузилась в мысли, что не услышала его шагов. Краем глаза она видела, как Пауль стоит в дверях, держась за косяки, и тихо проклинала себя за невнимательность.

На Пауле был широкий неподпоясанный халат. Его грязные босые ноги неуверенно покачивались, как на палубе корабля, светлая рубаха туго обтягивала живот, а домашняя шапочка съехала вбок по склонам сальных кудрей. Ей не нужно было видеть его лицо, чтобы знать, что оно покрыто багрянцем. Перед ней стоял сорокалетний мужчина, когда-то стройный, ухоженный, один из лучших скрипичных мастеров Вены.

– Я тебя спрашиваю, Софи. – Слова невнятно вываливались из его рта.

– Прости. – Она отвернулась, разглядывая этикетки на флаконах в угловой полке. Надписи «льняное масло» и «спирт» уже почти не читались, и вдруг переклеить их показалось ей самым срочным делом.

– Тебя долго не было, – пробормотал он.

– Мне жаль, на улице скользко, пришлось идти медленно.

Пауль попытался говорить чётче:

– Ты думаешь, скрипки по волшебству починятся… пока ты… пока ты разгуливаешь? Заказы не терпят отлагательств.

– Ты… – начала она возражать, но тут же сжала губы и нервно переплела пальцы на коленях.

– Что ты хотела сказать, моя дорогая?

Спиной она чувствовала, что он приближается.

– Ничего, совсем ничего, – поспешно заверила она.

– Ты не хочешь со мной говорить? – Он остановился прямо за ней, и вскоре она ощутила его грубую ладонь на своей щеке. – Разве я когда-нибудь причинил тебе зло? Ты ведь моя драгоценность.

Осторожно, избегая резких движений, Софи повернула голову вбок, уклоняясь от его прикосновения. Щека горела памятью о последней пощёчине. Всё её существо протестовало и требовало немедленного побега.

– В чём дело? Я тебе больше не нужен? Я для тебя обуза? Ничего не стою? Просто грязь под ногами?

Она хотела ответить, но язык отяжелел и не слушался.

Пауль схватил Софи за плечо, грубо развернул к себе и приподнял её подбородок, заставляя запрокинуть голову. Жест был почти нежным, будто он собирался поцеловать её, но пальцы впивались всё сильнее, когда он продолжал:

– Так ты думаешь, да? Что я пропойца, которому место в канаве, и чем скорее я там окажусь, тем лучше? Это вот так ты обо мне думаешь?

– Нет, – выдавила Софи, съёжившись на табурете. Его пальцы держали голову в болезненном положении – словно она висела на виселице.

– Нет? – переспросил он.

Закрыв глаза, она попыталась покачать головой. Пауль резко ослабил хватку и отшатнулся от жены.

– Хорошо, тогда не буду тебе мешать.

Лестница застонала под тяжёлыми шагами, и пока Софи, потирая шею, поворачивалась к верстаку, дверь наверху громко захлопнулась. Женщина шумно выдохнула, пытаясь заглушить душевную боль. Надо быть благодарной, что на этот раз отделалась легко. Ненависть к мужу была сильнее страха и помогала укрепить внутреннюю защиту. Она не позволит сломать себя так просто.

Софи встала, чтобы собрать ингредиенты для скрипичного лака, и с каждым шагом на её лице всё шире расцветала улыбка. Она сновала туда-сюда, принося к верстаку сосуды: шеллак⁵, канифоль, слезинки мастики, смолу элеми, камфору и спирт – вот её секрет, её изобретение.

Все те годы, что муж обучал Софи скрипичному мастерству, – как известно, жена – бесплатный работник, – она тайно разрабатывала этот состав, экспериментируя с пропорциями, стремясь добиться идеала.

Никто не знал о её открытии, даже Пауль думал, что она строго следует его указаниям. Но это был рецепт Софи, её знание, её маленькое сокровище, которое она, как собственных детей, защищала от всего мира.

Женщина склонилась над верстаком и положила кусочек шеллака на чашу, не спуская глаз со стрелки весов. Сосредоточенно нахмурив брови, она добавляла кусочек за кусочком эту смолу, добытую из коры восточных деревьев, поражённых лаковыми червецами.

Стрелка замерла на ста граммах. Софи знала, что, пока руки заняты, голова не будет так много размышлять о её невзгодах. Так было и сейчас, когда она толкла вязкий шеллак в ступке, заставляя его подчиниться замыслу и рецептуре.

На лбу женщины проступил пот. Будучи поглощённой этим почти магическим процессом, она даже не дышала и остановилась, только когда порошка стало достаточно. Другие смолы – по сто граммов канифоли и мастики в виде слёзок – измельчались легче.

Открыв банку с камфорой, она почувствовала резкий запах эвкалипта. Серо-белая масса была жирной, и нож с некоторым усилием разрезал вязкий кусок. Измельчённую камфору она добавила к другим ингредиентам в литровую бутыль. Двадцать шесть граммов элеми – желтоватой смолы с запахом фенхеля – тоже нарезала кубиками, а в конце раздробила селенит на мелкие кусочки, чтобы они прошли через горлышко. Тщательно всё перемешав, женщина заполнила бутылку на три четверти спиртом.

Радуясь, что процесс прошёл без помех, Софи закупорила сосуд и поставила его на полку у печи – тепло ускорит реакцию, и через день-два можно будет фильтровать жидкость.

И тут Софи услышала шаги. Она замерла.

«Только не снова, – мысленно застонала она. – Нет. Нет причин для беспокойства. Пауль, наверное, просто идёт на кухню за выпивкой, он не вернётся в мастерскую», – пыталась она убедить себя. Не в силах пошевелиться, женщина ждала, затаив дыхание.

Через некоторое время шаги раздались на лестнице, затем стихли. Напряжение спадало медленно, но она сосредоточилась на следующей задаче: нужно было приготовить краску для лака.

Она растёрла в ступке «драконову кровь» – романтичное название для красителя из молуккских пальм – и залила тёмно-красный порошок спиртом в другой бутылке. И снова шаги – на этот раз она не успела затаиться.

– Я помешал?

Пауль улыбался, его голубые глаза-пуговицы смотрели спокойно и участливо. Он пытался помириться. В эту улыбку она влюбилась пятнадцать лет назад. Но с тех пор произошло слишком многое.

– Что ты… что ты хотела сказать раньше, Софи?

Подобные разговоры были опасны, когда муж был навеселе – Софи это знала. Но раз уж он спросил… если он хоть раз проявил интерес к делам, возможно, сейчас подходящий момент.

– Пауль, я больше не справляюсь одна, – быстро выпалила она, пока не утратила смелость.

– Вот оно что. Но подмастерье… подмастерье мы позволить себе не можем. Тогда… отдохни пару дней, если хочешь.

– Работа встанет. Книга заказов переполнена…

– Но тебе… тебе нехорошо, я же вижу.

– Ты это видишь? – спросила Софи в изумлении.

– Да, конечно. Ты бледная. С тёмными кругами под твоими прекр… прекрасными карими глазами. И ты похудела.

Софи хотела что-то сказать, но Пауль не дал ей вставить и слова.

– Если так продолжишь, твои прекр… твои прелестные формы, за которые всегда тебя так любил, скоро исчезнут. Ты перестала следить за собой, волосы неопр… неопрятно убраны. Когда ты их последний раз мыла? Ты же знаешь, как мне нравилось, как они отдавали золотом в свете свечей…

Слёзы комом застряли в горле. Как он смеет упрекать её в этом? Глядя на то, во что превратился сам…

– Пауль… я…

– В чём дело? Боишься со мной говорить? Говори! Не мямли! – Мужчина снова начинал терять терпение.

– Я… просто… хочу попросить тебя помочь мне… в мастерской. Как раньше… – Софи невольно втянула голову в плечи. – Я больше не могу.

– Ты хочешь бросить всё?

Софи стиснула губы – ни в коем случае нельзя упрекать его в пьянстве. На глаза навернулись слёзы.

– Софи? Ты ведь не хочешь покинуть меня? Разрушить наш очаг? Всё бросить?

Значит, он догадывался о её мыслях: в них она закрывала мастерскую, сбегала от мужа или уговаривала его встать на путь истинный, но каждый раз звонкая пощёчина жизни – или мужа – напоминала ей, что этому не бывать.

– Нет… Но я умоляю тебя – проводи меньше времени с бутылкой и больше – со мной в мастерской. Помоги мне.

– Помочь? Разве я не даю тебе денег на покупки каждую неделю – и, смею заметить, больше, чем необходимо? Чего ещё ты требуешь? Мои дрожащие руки больше не могут работать, ты прекрасно знаешь. И ты знаешь, что обещала перед Богом. В радости и в горе. Ты обещала! Обещала! Пока смерть не разлучит нас, вот именно! Но если ты решила меня предать – пожалуйста: дверь открыта. Можешь уходить когда угодно.

«Куда? – хотела закричать Софи. – Куда?!»

– Не смею тебя удерживать, Софи. – Посреди фразы он развернулся. – Выбор за тобой.

Софи осталась в ошеломлённом одиночестве. Она опустилась на табурет, уставившись в дверь, сквозь которую исчез её муж.

«Вставай, – приказала она себе. – Вставай и уходи, сейчас твой шанс. Он отпускает тебя». Но нет. В глубине души женщина понимала, что это была лишь игра – он всё знал. Знал, что ей некуда идти. Что она не бросит детей. Он снова победил. В этой игре он всегда будет победителем.

Здесь, в этом доме, у детей были отец и крыша над головой, здесь жил муж, которому она поклялась в верности до гроба, и об этой клятве он будет ей напоминать – даже если для этого ему придётся преследовать её до края света. И тому была печальная, но понятная причина: теперь он существовал только через неё. Он работал её руками, думал её головой, ходил её ногами. С каждым её шагом он высасывал из неё силы, а она принимала это с пугающим равнодушием. Долгую жизнь ей всё равно не было суждено прожить – в этом Софи была убеждена с детства. Может, из-за частых болезней или потому что родители умерли рано, а тётя из Йозефштадта, у которой она росла, твердила, что из неё ничего не выйдет.

Пятнадцать лет назад она встретила Пауля на катке: она поскользнулась, он с нежной улыбкой помог ей подняться, и юная девушка без памяти влюбилась. В тот день в её жизнь вошло счастье, которого, как она всегда считала, не заслуживала – и оказалась права, ведь уже год эта жизнь была похожа на ад. Изо дня в день она молилась, чтобы Господь призвал её мужа к себе и смерть наконец разлучила их. Хотя мысль о побеге среди ночи, пока пьяный муж спит, посещала её не реже – но и то и другое осталось лишь чем-то эфемерным.

Тем временем девушка услышала, как дети вернулись из школы и столкнулись с отцом в прихожей. Она тут же представила, как близнецы замирают в испуге. Лучше не вмешиваться. Всё уладится само. Детей он никогда не трогал. Вскоре дети вошли в мастерскую, а топот мужа затих наверху.

Катерина делала вид, что всё хорошо, а Кристиан едва сдерживал слёзы. Горло Софи сжалось, когда она встретилась взглядом с зеленовато-карими глазами сына – она словно смотрела в зеркало. Близнецы были очень на неё похожи – узкие лица, миндалевидные большие глаза, густые ресницы, тонкие носы и мягкие, чуть припухлые губы. Только тёмные, почти чёрные волосы они унаследовали от отца. Софи молча обняла их обоих. Дочь напряглась, а сын прижался к ней, не желая отпускать.

– Ну что, как школа? Опять списывали друг у друга? – спросила она с доброй укоризной.

Софи искренне надеялась, что дети наслаждаются школьными днями вместе: скоро они не смогут сидеть за одной партой – через полтора года Катерина пойдёт в услужение, а Кристиан начнёт обучение скрипичному мастерству, чтобы со временем перенять дело отца. Она знала, что дочери не по душе уготованная ей роль – та мечтала путешествовать и изучать искусство изготовления скрипок. И уж точно не хотела замуж, но такова женская доля. Общество не одобряло погоню за мечтами – настоящее женское счастье заключалось в доме, хозяйстве и здоровых детях. Хотя в мире было столько других радостей…

– Мы всё делали сами, матушка, и задали только географию, – тихо сказал Кристиан.

Сверху снова донеслись грохот и ругань.

– Вы голодны? – спросила Софи, стараясь отвлечь их.

Как и ожидалось, дети хором ответили: «Да, матушка», – а Катерина добавила таким же тихим голосом: «А можно сладкий пирог?»

– Завтра будет яблочный штрудель, но тесто ещё надо подготовить. А как насчёт блинов с ванильным соусом?

Дети так и подпрыгнули от радости, но привычно сдержали громкие восторги. Как же приятно было видеть их улыбки.

– А ещё… Как вы смотрите на то, чтобы завтра после полудня прогуляться по Пратеру?

– Мы пойдём в парк развлечений?! – Кристиан округлил глаза.

– Можно прокатиться на карусели? – тут же спросила Катерина.

Софи улыбнулась.

– Если вы ещё не сочли себя слишком взрослыми для таких забав, я не пожалею нескольких грошей. Впрочем, карусель «Оптика Нова» и механические птицы тоже любопытны. А если снег не перестанет, возьмём санки.

– Спасибо, матушка! – воскликнула Катерина и на этот раз сама бросилась её обнимать.

– Вы лучшая! – добавил Кристиан, крепко прижавшись к ней.

– Да вы меня сейчас задушите! – рассмеялась Софи, но смех её был тихим.

«Когда я в последний раз смеялась от души?» Пора было навёрстывать упущенное, и завтра представится отличный случай. Работа работой, но нельзя позволить, чтобы жизнь состояла лишь из страха и тоски. Надо что-то менять. И завтра она сделает первый шаг – и шаг непростой. Но она твёрдо решила его сделать. А пока… долг звал.

– Пока я готовлю блины, приберитесь немного в мастерской, хорошо?

– Что мне делать, матушка? – тут же спросила Катерина.

– Отбери напильники, забитые древесной стружкой, опусти их в кипяток, а потом очисти разбухшее дерево щёткой. А ты, Кристиан, возьми тёплую воду и смой клей с деревянных струбцин. Потом натри винты сухим мылом.

– Будет сделано! – обрадовалась Катерина и поволокла менее восторженного брата к верстаку.

Софи смотрела на них. «Как же я хотела, чтобы мои дети росли в счастливой семье». Но как бы она ни старалась сохранить иллюзию благополучия, они замечали и ложь, и уловки, которые должны скрыть правду о разрушенном браке. Только она собралась уйти на кухню, как раздался стук в дверь. Неужели гости? В доме Савицких действовало негласное правило: нежданных гостей тут не жаловали. Может, новый заказчик, не заметивший отдельного входа в мастерскую?

Софи подошла к двери и открыла. На пороге стоял невысокий мужчина лет пятидесяти, с опрятной внешностью. Он слегка склонился в подобии поклона, но счёл излишним снять цилиндр.

– Меня зовут Вильгельм Майенхёфер. Я желаю поговорить с вашим супругом.

Её взгляд невольно зацепился за большую родинку на его щеке, из которой торчал волосок, дрожавший при каждом движении губ. Она буквально не могла оторвать глаз, пока наконец не вспомнила, что должна ответить.

– Его нет дома.

Эта фраза отскакивала у неё как заученная, и произнесла она её с такой твёрдостью, что у гостя и тени сомнения не возникло.

– Могу я передать супругу, чем мы обязаны вашему визиту, господин Майенхёфер?

– Обязательно. – Он нахмурился. – Если к концу недели ваш муж не вернёт карточный долг, ему несдобровать. Я больше не намерен ждать.

Карточный долг. Мысли Софи помутились, она едва могла ухватить хоть одну, пока наконец не сформулировала главный вопрос:

– Сколько?

– Тридцать гульденов.

У неё подкосились ноги. Тридцать гульденов. Почти два месяца её рыночных расходов. Вот почему супруг так внезапно интересовался заказами. Значит, сбережений у них не было. Точнее, больше не было. И теперь она понимала, почему в последнее время он уходил из дома в приподнятом настроении, а возвращался угрюмым и злым – дело было не только в вине, оно было лишь соучастником истинного дьявола.

– Ну так что? – нетерпеливо спросил мужчина.

– Разумеется, господин, я передам ваши слова супругу, – ответила Софи ровным голосом, стараясь сохранить остатки достоинства.

– Я требую возврата. – Он скрестил руки на объёмистом животе. – Послезавтра, в полдень, я вернусь.

– Но…

Её возражение повисло в воздухе.

Мужчина уже уходил.

Глава 3

Ни вечером, ни на следующее утро Софи так и не нашла в себе смелости заговорить с мужем о визите Вильгельма Майенхёфера. Она готова была дать себе пощёчину за эту слабость, но знала – разговор приведёт лишь к новой вспышке ярости с его стороны. Вместо этого она укрылась в мастерской, погрузившись в работу. Бледное лицо и синева под глазами выдавали бессонную ночь. Чувство голода смешивалось с тошнотой при одной мысли о еде. Яблочный штрудель теперь казался несбыточной мечтой, но своё обещание о поездке в Пратер она сдержит – как только дети закончат уроки. А до тех пор надо работать.

Тридцать гульденов… Мелкие заказы никогда не принесут такой суммы. Гораздо выгоднее новый большой заказ – вроде той скрипки для Штрауса. Два-три подобных заказа в год – и семья могла бы жить безбедно. При обычных обстоятельствах. Но инструмент не сделать за два дня. Может, Майенхёфер согласится на задаток? Сколько скрипок она сделала за пятнадцать лет? В первые годы брака – ни одной. Муж допускал её лишь к черновой работе, когда подмастерья болели. Как ученица она начала с изготовления внутренних клиньев, скрепляющих обечайку. Многие музыканты даже не подозревали об их существовании, хотя эти детали требовали ювелирной точности. Их необходимо ставить под идеально прямым углом… Казалось бы, просто, но её первые попытки были ужасны. Муж тогда снисходительно заметил, что даже опытные подмастерья не всегда справляются. Теперь подмастерьев не было, а мастерская существовала лишь благодаря её лжи.

Да, она лгала. Клиентам – что инструменты делает сам маэстро; детям – что отец лишь «очень занят»; соседям рассказывала сказки о благополучной семье. Что было хуже всего, она лгала самой себе, убеждая, что этот дырявый чёлн ещё держится на плаву. В особенно тяжёлые дни она запиралась в «сокровищнице» – кладовой с древесиной. Сосна из Миттенвальда, клён из Кремоны… Часами она перебирала доски, выстукивала их, слушала, как звенит дерево, выбирала кусок для скрипки Штрауса. Тишина в её доме не сулила ничего хорошего – лишь усиливала тревогу. Довольно страхов! Вдруг – стук в дверь. Софи окаменела.

Майенхёфер? Опять? Желудок сжался. Признаться ростовщику, что муж ещё ничего не знает? Что платить придётся ей? Стук стал настойчивее. Не двигайся. Притворись, что тебя нет. Удары участились, каждый будто бил прямо в душу. Софи зажала уши, съёжившись на табурете.

– Матушка? – Робкий голос сына донёсся с лестницы. Дети должны были сидеть в комнате за уроками.

– Отец спрашивает, где вы. Он сердит, что вы не открываете клиенту…

– Я не слышала стука. Это к парадному, не в мастерскую. Иди назад, я сама приму гостя. Потом проверим уроки – ведь мы едем в Пратер.

Она нарочно повторила это вслух, словно давая обет самой себе. Как ни была измучена, детей подводить не хотела. Дождавшись, когда шаги сына замолкнут, она распахнула дверь – пока не передумала.

Но на пороге стоял не Майенхёфер. Высокий незнакомец прижимал к животу футляр из потёртой красной кожи. Ветер трепал подол его чёрного плаща, припорошенного снегом. Из-под цилиндра спадали влажные от снежной крупы локоны. Ухоженные бакенбарды обрамляли впалые щёки. В курчавой бородке искрились снежинки.

Никколо Паганини.

Её глаза не могли ошибиться. Неужели он пришёл сам, средь бела дня?

– Милостивый государь соблаговолил посетить нас? – вместо приветствия вырвалось у Софи.

Визитёр молча изучал её взглядом. Она поспешно сделала книксен.

– Добрый день, маэстро Паганини! Прошу вас в мастерскую.

Тут она заметила жену музыканта и мальчика лет трёх, скромно стоявших позади. Ребёнок, похожий на девочку в тёмно-красном платье с кружевным воротником, уцепился за руку отца.

– Мой сын Ахилл, – представил его Паганини с непривычной для Софи отцовской гордостью.

Жена музыканта осталась у порога.

– Антония Бьянки, – отрекомендовалась она.

Её лицо словно окаменело, между густыми бровями застыла гневная морщина. Тонкие губы обрамляли тёмные усики. Заострённый подбородок – точь-в-точь как у сына.

Паганини расстегнул плащ, обнажая поношенный фрак и высокий крахмальный воротник, стянутый массивным галстуком. Казалось, голова скрипача, как у античной статуи, намертво соединена с туловищем. Скрипичный футляр он не выпускал из рук. Не снял и цилиндр. Подойдя к верстаку, долго рассматривал лежавшую там покрытую лаком скрипку, затем молча обошёл мастерскую, внимательно изучая медные и деревянные шаблоны, аккуратно разложенные на полках.

Софи выдержала этот осмотр спокойно. Она знала – ни один контур, ни одна дека или завиток не пострадали от сырости. Ни одна форма не была подклеена бумагой, как делают иные мастера, экономя на новых лекалах.

– Где il Maestro?⁶ – нарушил молчание Паганини. – В Италии мне рекомендовали вашего мужа как лучшего скрипичного мастера Вены.

«Бывшего лучшего мастера», – мысленно поправила его Софи. Горечь, как яд, разлилась у неё во рту. Она натянула улыбку.

– Благодарю вас за высокую оценку. Мой муж сейчас у клиента.

– А подмастерья?

На этот раз Софи выбрала правду. Полуправду. Нечто наиболее близкое к правде.

– Мастер работает один.

– Как любопытно! Ну, когда он вернётся?

Боже, как она ненавидела этот вопрос.

– Точного времени сказать не могу. Но я привыкла принимать заказы вместо мужа. Если вы… то есть…

– Sí, sí⁷. У меня работа для вашего мужа.

Он бросил плащ на рабочий табурет, прежде чем Софи успела его подхватить, и поставил футляр на верстак, заслонив собой содержимое.

Раздался тихий щелчок.

Он повернулся – и Софи увидела скрипку.

– Гварнери дель Джезу! – вырвалось у неё.

Как же ей хотелось, чтобы он сейчас провёл смычком по струнам! Хотя бы один звук… Но в тот же миг её пробрала дрожь: а вдруг одна из этих струн действительно сделана из человеческих кишок? Из женщины, которую он убил собственноручно?

– Ах, вы знаток! – впечатлённо кивнул Паганини.

– О, да что вы… – поспешно отмахнулась Софи. Ведь жене и матери не пристало разбираться в таких вещах. – От мужа я слышала, что у Гварнери особые эфы⁸ – удлинённые, почти эксцентричные. И завиток тоже характерный. Видите, он вырезан быстро, ведь на звук он не влияет.

– Настоящий знаток! – обрадовался Паганини, вполне удовлетворившись её объяснением. – Мою скрипку сделал итальянский мастер Джузеппе Гварнери сто лет назад. Мне её подарил меценат, когда я был молод. А теперь… случился небольшой казус.

Он с трудом подбирал немецкие слова.

– Мне тяжело расстаться с моей любимой скрипкой – её зовут «Пушка». Но её нужно починить. – Паганини достал из фрака листок бумаги. – Мне нужна новая подставка. И проблема с грифом – ноты звучат нечисто, с шипением. Может, его нельзя больше стачивать? Нужен новый. И подставка тоже, ведь старая не подойдёт. Это возможно?

Мысли Софи скакали обезумевшим табуном: смена подставки – пустяк, но для замены грифа придётся снять струны… Из-за этого корпус станет неустойчивым, в худшем случае – внутри упадёт душка, душа скрипки. Это была бы катастрофа. Да и гриф сильно влияет на игру. А это не просто какая-то скрипка… С другой стороны… Какая честь – ремонтировать Гварнери великого виртуоза! Его «Пушку», которую он доверяет не каждому. С таким именем в книге заказов репутация мастерской взлетит до небес. Да и гонорар…

В уме Софи уже мелькали цифры: девять гульденов за гриф, один – за заготовку, шесть – за подставку. Шестнадцать гульденов. Больше половины долга одним махом.

– Я с радостью принимаю заказ, – услышала она свой голос.

– Но мне нужна скрипка завтра к двенадцати, sí? Концерт в Редутензале⁹ – две тысячи слушателей.

– Завтра?! У вас же есть запасная скрипка?

– Нет. Я играю только на ней. Il mio Cannone violino¹⁰. Как вы говорите по-немецки… Она – моя душа.

Завтра. Только эта скрипка. Его душа. Её улыбка исчезла. Паганини тут же заметил.

– Времени мало, я знаю. Может, мне найти другого мастера? С подмастерьями?

– Не нужно! Инструмент будет у вас завтра утром. Будьте спокойны.

Антония Бьянки возмущённо подняла брови, что-то резко сказала мужу по-итальянски и бросила на Софи презрительный взгляд. «С этой дамой каши не сваришь», – сжалось сердце у Софи. Но на виртуоза выпад жены не произвёл никакого впечатления, и он продолжил:

– Может, хватит и подправки грифа. Я вам доверяю. Заказ ваш.

Паганини бережно уложил скрипку в футляр, обитый красным бархатом.

– Va bene allora¹¹. Как насчёт тридцати гульденов за срочный ремонт?

– Более чем щедро! – воскликнула она. – Особенно если вы не хотите менять гриф.

Тут же готова была себя прибить за эту оговорку. Паганини решительно покачал головой.

– О меньшем и речи быть не может. Вы откладываете другие заказы. Итак, тридцать гульденов?

Софи не могла вымолвить ни слова. Она кивнула.

– Отлично. А билеты на концерт у вас уже есть?

От стыда ей хотелось провалиться сквозь землю. Что сказать? Признаться, что у неё нет денег на билеты? Потому что муж пропил и проиграл всё, утешаясь тем, что семья хотя бы не голодает?

Она уставилась на потёртый красный футляр с золотой надписью «Паганини». Буквы словно кричали ей, заставляя чувствовать восклицательный знак.

– Мне очень жаль, но мой муж в тот вечер занят.

– Это печально. Но у вас есть семья?

– Простите?

– Я хочу сказать… может, кто-то составит вам компанию?

– Это… я почла бы за честь, но… Простите, у нас семейное торжество.

– Конечно, понимаю. Но это очень-очень досадно. Для меня было бы радостью видеть вас. – Он взял свой плащ и окинул взглядом комнату в поисках сына. – Achille! Andiamo!¹²

В поисках мальчика не было нужды – тот, словно зачарованный, ловил каждое непонятное ему слово, и с момента, как отец отпустил его руку, не сдвинулся с места. Антония Бьянки, смотревшая на Софи с холодным подозрением, едва кивнула и, не прощаясь, вышла в холод, оставив дверь распахнутой.

– Простите грубость моей супруги. Она не хотела вас обидеть, – вздохнул Паганини. – Антония нервничает перед выступлением. Видите ли, завтра она тоже выступает как певица – будет исполнять мои произведения.

Что-то в его тоне заставило Софи насторожиться. Их взгляды встретились. В его глазах читалось что-то дикое, неукротимое, но во влажном блеске тёмных зрачков таились и боль, и отчаянная жажда понимания. Софи словно стояла у двери, ведущей в самую душу виртуоза, и чувствовала, что между ними натянулся тонкий верёвочный мостик – слишком хрупкий, чтобы перейти, но слишком настоящий, чтобы отмахнуться. Она была потрясена. Никогда ещё ей не доводилось заглядывать так глубоко в чью-то душу. И вдруг она поняла, почему чувствует такую близость с этим человеком: дело было в его словах – тщательно подобранные фразы, призванные скрыть ложь. Это чувство было ей слишком знакомо.

Паганини отвёл взгляд, опустился на колени перед сыном, поправил его пальто и взял за руку.

– До свидания, – чётко произнёс он, чтобы мальчик мог повторить, и помахал Софи, поднимаясь. Ахилл старательно повторил слова и рассмеялся. Его смех прозвучал так неожиданно, будто солнечный луч, пробивающийся сквозь грозовые тучи.

На пороге Паганини обернулся и склонился в глубоком поклоне.

– Надеюсь, мы ещё встретимся. Передайте моё глубочайшее почтение вашему супругу.

Когда он ушёл, Софи почувствовала себя будто во сне, в который по капле, по мысли просачивается реальность. Расцвет или падение мастерской – вот что означал этот заказ. С каждой минутой её охватывало всё большее беспокойство – в ближайшие двадцать четыре часа её мир мог превратиться в больший ад, чем тот, в котором она жила до сих пор. Единственное, что могло её спасти, – безупречное мастерство и нечеловеческая скорость.

Глава 4

– Матушка? – донёсся до Софи голос Кристиана. – Разве вы не собирались проверить наши уроки?

Она повернулась на табурете у верстака, где только что снова открыла футляр и с благоговением разглядывала инструмент виртуоза. Сколько скрипок прошло через её руки, но эта внушала особый трепет. Не слишком ли самонадеянно браться за ремонт грифа?

– Вы, наверное, всё сделали правильно, – рассеянно ответила она. Хотя взгляд её был обращён к детям, застывшим в дверном проёме, мысли витали далеко – она представляла Паганини на сцене, поднимающего руки для игры, и его беспомощный взгляд в зал – ведь скрипки у него нет.

– Мы идём в Пратер? – спросил Кристиан.

– Матушка? – осторожно переспросила Катерина.

Это вернуло её в реальность. Боже, да о чём это она? Пратер… Грустно вздохнув, она подыскивала слова, чтобы объяснить, что поход отменяется. Вдруг её взгляд упал на детские ноги – брюки Кристиана стали коротковаты, подол любимого тёмно-красного платья Катерины был тоже заметно выше, чем нужно. За зиму она уже несколько раз отпускала швы, но дети так быстро росли… Теперь только шить новое – а для этого нужны деньги на ткань.

– Почему вы не отвечаете, матушка? – В голосе Кристиана уже сквозило осознание разочаровывающей действительности.

Как бы ей самой ни хотелось этой прогулки, заказ был важнее. Дети уже достаточно взрослые, чтобы понять это.

– Мне очень жаль, но сегодня мы не пойдём в Пратер. У меня срочный заказ – его нужно выполнить к завтрашнему дню.

При виде разочарованных лиц детей Софи пронзила боль. Но ничего не поделаешь.

– Представьте – сегодня у нас был сам великий виртуоз Никколо Паганини! Он оставил мне на ремонт свою драгоценную скрипку Гварнери. Какая честь для нашей мастерской!

– Сам скрипач дьявола? – Кристиан округлил глаза. – И вы впустили его? Говорят, он заключил сделку с нечистым!

– И что он убил женщину, чтобы сделать струны из её кишок, – шёпотом добавила Катерина, бросая испуганный взгляд на футляр.

Софи вздохнула. Слухи дошли даже до детей. Впрочем, учитывая, что весь город только об этом и говорил…

– Это всего лишь сплетни. Вспомните девятую заповедь.

– Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего, – хором ответили близнецы.

– Но, – не унимался Кристиан, – учитель давал нам читать «Винер цайтунг»¹³ – там написано, что маэстро действительно сидел в тюрьме пять лет.

– Насколько я знаю, пресса лишь предполагает, что это правда, – спокойно возразила Софи. – Но признание в неуверенности не поможет продать газету. На сплетнях хорошо зарабатывают. Итальянские газеты не подтверждают тюремного заключения. К тому же это было больше десяти лет назад. А я могу сказать, что он очень вежливый и скромный человек, несмотря на свою славу.

– Это ничего не значит… – пробормотал сын.

– Конечно нет, – покачала головой Софи. – Но отказ из-за слухов – это не то, что мы можем себе позволить. Хватит об этом. Хотите посмотреть на скрипку? Мне нужно заменить подставку и починить гриф.

Дети нерешительно приблизились, будто боялись разбудить спящего зверя, но любопытство взяло верх. Катерина первой заглянула внутрь футляра:

– Да тут борозды, как на стиральной доске!

– Я такого ещё не видел! – воскликнул Кристиан. – На моём грифе тоже есть следы от пальцев, но это… Неудивительно, что даже Паганини не может на ней нормально играть.

Софи обрадовалась, что удаётся отвлечь детей от разочарования.

– Гриф быстрее всего изнашивается при игре – поэтому его делают из чёрного дерева, самого твёрдого материала. Его можно обрабатывать рубанком, когда появляются неровности. Но здесь настоящие кратеры! Паганини редко расстаётся со своей скрипкой. Теперь понимаете, какая у меня сложная работа?

– В таком случае мы, конечно, не можем идти в Пратер, – не по-детски рассудительно заявил Кристиан.

Она рассчитывала на их понимание, но такие взрослые слова из уст двенадцатилетнего мальчика резанули слух.

– Вам грустно, да? – обняла она детей. Молчание и опущенные глаза говорили красноречивее слов. – Знаете что? Я дам вам несколько крейцеров – сходите в Пратер сами!

– Правда можно? – Катерина выскользнула из объятий, широко раскрыв глаза.

– Конечно! Вы идёте вдвоём, да и дорогу знаете. Это недалеко.

– Верно! – оживился Кристиан. – По Вулльцайле до Донауканала, затем вдоль набережной, потом по Франценсаллее через мост – и мы там!

– Не больше получаса пешком, но… – Катерина переглянулась с братом.

– …но мы бы предпочли пойти с вами, матушка, – закончил он её мысль. – Вы ведь тоже так давно не были в Пратере. Мы можем подождать до завтра.

– Идите, идите, – мягко настояла Софи. – Кто знает, успею ли я к завтрашнему концерту? Если нет, мне придётся скрываться.

Дети засмеялись над шуткой, но она невольно задумалась: а что она действительно сделает в случае неудачи?

– Где будет концерт? – поинтересовалась Катерина.

– В Редутензале Хофбурга. Две тысячи зрителей, и тётя Флорентина говорила, что билеты уже распроданы.

– О-о-о, – синхронно ахнули близнецы.

– Вот почему мне нужно срочно приниматься за работу, а вам – бежать в парк и не отвлекать меня.

Она достала из кармана две монеты по двадцать крейцеров и протянула по монете каждому. Кристиан онемел от изумления, и ей пришлось буквально вложить деньги ему в руку.

– Так много? – Катерина разглядывала монету, словно девочка из сказки братьев Гримм, нашедшая талер.

– Не так уж это и много. Вы заслужили. У меня такие послушные и трудолюбивые дети.

– Спасибо, матушка, – поблагодарили близнецы, но не двигались с места.

– Ну же, идите! – мягко подтолкнула она их к двери. – И оденьтесь теплее – на улице холодно.

– Мы переоденемся, – пообещала Катерина.

– Ещё раз спасибо, матушка, – добавил Кристиан.

Софи с нежностью смотрела им вслед. Если бы не они… Дети были её счастьем. С их появлением она узнала, каково это – чувствовать, как твоё сердце бьётся вне твоего тела. Хотя, не будь детей, возможно, она давно нашла бы в себе силы уйти от мужа. Жить в позоре, но самостоятельно.

Нет, ей бы всё равно не хватило смелости. Она оставалась из-за страха перед будущим: после развода её могла ждать лишь жизнь в нищете. С мужем она хотя бы знала, чего ожидать. Даже его вспышки гнева были своеобразной гарантией – предсказуемой, как «аминь» в молитве.

«Хватит. Нужно сосредоточиться».

Софи глубоко вдохнула, успокоилась и только тогда прикоснулась к Гварнери дель Джезу – любимой скрипке Паганини, его жизни и душе. Какое это было чувство! Неописуемое. Что он испытывал, оставляя её здесь? Наверняка он тоже знал это ощущение сердца, бьющегося вне тела, – и не только из-за сына, но и из-за скрипки.

Она разложила на верстаке железный рубанок, резак, спирт, льняное масло, пемзу, полировальную кожу, напильник и стругач.

Что это? Софи насторожилась. Кажется, муж что-то уронил наверху. Или швырнул в порыве гнева. Это не бутылка – иначе звук был бы звонким. Судя по глухому стуку, возможно, книга. Хотя единственная книга у его постели – это Библия. Она ожидала, что сейчас он с грохотом сбежит по лестнице, но, к удивлению, муж остался в комнате, беспокойно расхаживая. Глухие шаги передавались через балки прямо в мастерскую.

Что ж, это можно пережить – лишь бы он не требовал её внимания.

Глава 5

Достав все необходимые инструменты, Софи с благоговением извлекла драгоценный инструмент из футляра, обитого внутри алым бархатом, мягко мерцавшим в свете лампы. Перед ней лежало бесценное сокровище, вобравшее в себя три десятилетия музыки. Если бы полированный кленовый корпус мог поведать, какие страсти кипели вокруг этого инструмента, какие восторги вызывал его голос в руках «дьявольского» виртуоза…

Пальцы её дрогнули, коснувшись лакированной поверхности. В чём тайна магического звучания? Неужели четвёртая струна и вправду… Нет, это абсурд! Софи резко оборвала опасную мысль, но рука сама потянулась к толстой струне ноты соль.

Холодок пробежал по спине, хотя на ощупь она ничем не отличалась от других. Впрочем, разве знала она, как должна выглядеть человеческая кишка, превращённая в струну? Эти бредни газетчиков засели в сознании, как заноза. «Довольно!» – мысленно встряхнулась она, беря мелок. Тщательно отметив положение подставки, Софи стала снимать струны одну за другой, сверяя их между собой. Никакой разницы.

Спиртовой тряпицей женщина протерла потемневшее от времени эбеновое дерево грифа. Взяла в руки рубанок – старинный, с бронзовой оправой, доставшийся её мужу ещё от деда. Лезвие блеснуло, отточенное до бритвенной остроты. Один неверный взмах – и уникальный инструмент будет безнадёжно испорчен.

Левой рукой обхватив изящную шейку, Софи упёрла округлый корпус в колено. Глубокий вдох – и стальное лезвие плавно скользнуло вдоль грифа, оставляя за собой ровную полоску свежей древесины.

На мгновение она задумалась: не закрепить ли скрипку на верстаке, как учил муж? Но ослабленный корпус, лишённый натяжения струн, мог не выдержать. Душка – эта крошечная еловая распорка внутри – легко смещалась. Одно неосторожное движение – и «душа» скрипки выскользнет из своего гнезда, навсегда изменив тот самый, неповторимый голос.

– Соберись! – прошептала она, чувствуя, как от эбеновой пыли першит в горле.

Надо бы повязать платок, но выпускать инструмент из рук казалось кощунством. Тишину внезапно нарушили шаги на лестнице. Сердце ёкнуло: только не сейчас! Но это всего лишь дети – их весёлые голоса долетели до неё от входной двери:

– До вечера, матушка!

Они лишь на мгновение показались в дверях, получив традиционное напутствие, и скрылись, хлопнув входной дверью. Софи позволила себе улыбнуться, представив, как они шагают по заснеженной улице к долгожданному развлечению.

Утешив себя этой мыслью, она снова склонилась над скрипкой. Каждое движение рубанка требовало абсолютной точности – ведь под её пальцами лежала не просто скрипка, а легендарная «Пушка», чей голос заставлял трепетать тысячи слушателей. Одна ошибка – и это волшебное звучание может исчезнуть навсегда.

От чрезмерного напряжения она закусила нижнюю губу, стиснув зубы до боли. Бороздки на грифе уже значительно сгладились – оставался всего один проход рубанком.

Готово!

С облегчением отложив инструмент, Софи взяла напильник, чтобы сгладить следы обработки, затем осторожно провела острой стругой, удаляя мельчайшие неровности. Результат промежуточной работы выглядел обнадёживающе – всё шло лучше, чем она ожидала.

Мелкая древесная пыль щипала глаза. Слёзы застилали взор, пока она не перестала что-либо видеть и вынуждена была потереть глаза тыльной стороной ладони. Они горели огнём, нос распух от раздражения. Но женщина продолжала кропотливую работу, доводя поверхность грифа до совершенства. Кожа на кончиках пальцев почернела, пыль въелась под ногти – отмыть её будет нелегко. Но это её не волновало – важен был только результат.

Кусочком мягкой ткани, смоченной в смеси льняного масла и пемзового порошка, она отполировала гриф до зеркального блеска, затем насухо вытерла его – теперь он сверкал как новенький.

Сквозь жгучую резь в глазах Софи с гордостью рассматривала свою работу. «Не радуйся раньше времени», – одёрнула она себя. Лишь когда скрипка вновь зазвучит, когда все ноты зазвенят чисто и ясно – вот тогда можно будет порадоваться по-настоящему.

Сверху снова раздался шум. Софи отчаянно надеялась, что это ненадолго, но на этот раз грохот только усиливался. Не оставалось сомнений – муж проснулся. И вот уже его шаги раздались на лестнице. В таком состоянии он запросто мог оступиться и рухнуть вниз. Первым порывом было броситься ему навстречу, но её словно парализовало. В конце концов она решила предоставить его дальнейшую участь судьбе.

Почти беззвучно, лишь шевеля губами, Софи начала читать «Отче наш». Другой молитвы, способной призвать Божью помощь, она припомнить не могла. Сжав сложенные ладони вокруг скрипичной шейки, она, невзирая на боль в суставах, продолжала молиться. Ей так хотелось, чтобы рядом оказался кто-то, кто мог бы крепко сжать её руку и придать сил.

Софи не осмеливалась прямо просить избавления от мужа, но всё же молила о милосердном Божьем суде. Однако Высший Судья оставался глух к её мольбам – Пауль уже спустился по лестнице. Через мгновение до неё донеслись звуки его возни в кладовой. Она сразу поняла, что он ищет. «Лишь бы нашёл побыстрее и убрался обратно в спальню, не трогая меня», – мысленно взмолилась она.

Но брань мужа не сулила ничего хорошего. Вскоре он, в расстёгнутом домашнем халате и босиком, ввалился в мастерскую.

– Жена? У нас… – Он вдруг прервался. – Мне это мерещится? Что это ты уселась, как в церкви, молитвы читаешь? Делать тебе нечего?

Она опустила голову, всем существом желая оказаться где-нибудь подальше. Неужели он не мог просто исчезнуть? Пауль стоял посреди мастерской, широко расставив ноги и сжав кулаки так, что костяшки на них побелели.

«По сути, он просто жалкий шут», – подумала Софи. Но горький опыт подсказывал, что даже в таком состоянии в нём хватало сил сбить её с ног одним ударом – для этого ему даже не нужно было сжимать кулак, хватало и раскрытой ладони.

– Я работаю, – ответила она дрожащим, прерывающимся от слёз голосом – раздражение от эбеновой пыли проходило куда дольше, чем от лука.

– Врёшь! Сидишь, в потолок пялишься!

– Это неправда! – вспыхнула она, но тут же взяла себя в руки. Только спокойствие могло её сейчас спасти. – Посмотри, что я сделала. Разве гриф не хорош?

Пауль разжал кулаки и подошёл ближе. По его лицу расплылось удивление.

– Откуда эта скрипка? Да это же Гварнери!

– Именно так… И ты не поверишь, кому она принадлежит.

– Неужели этому… этому Паганини… этому убийце? Ты впустила его в мою мастерскую?

Она проигнорировала обвинение, сохраняя подчёркнуто разумный и спокойный тон.

– Паганини пришёл с семьёй. Он очень вежливый и скромный человек. Пришёл по рекомендации – представь, даже в Италии знают, что ты лучший скрипичный мастер Вены.

Ей пришлось сглотнуть, передавая мужу комплимент Паганини, но это было необходимо, чтобы успокоить его.

– Вот как, – без особого энтузиазма пробурчал он. – И что ему было нужно?

– Сначала он всё внимательно осмотрел – хотел лично убедиться в уровне мастерской. Потом дал заказ и доверил свою скрипку. Нужно заменить подставку и поправить гриф. Разве не чудесно?

– Я с дьяволом не якшаюсь!

Софи замерла с открытым ртом.

– Успокойся, пожалуйста… Это всего лишь слухи. А этот заказ – невероятная честь, мастерская станет ещё известнее.

И тут случилось непоправимое. В этот миг рассеянности, от неожиданности она слишком сильно сжала скрипку. Тонкий щелчок – и душка внутри корпуса сдвинулась с места. Этот тихий звук отозвался в ней оглушительным воплем.

Муж не заметил катастрофы.

– Слухи?! – рявкнул он. – Ты что, не знаешь, что этот дьявольский скрипач сидел в тюрьме за убийство? В камере у него не было ничего, ничего, кроме скрипки. Её оставили, чтобы он не скучал. А потом…

Пауль взметнул руки, пытаясь изобразить позу скрипача, потерял равновесие и сделал несколько шагов назад, пока не нашёл опору.

– А потом он заключил сделку с Сатаной! Продал душу дьяволу, продал, чтобы играть как никто другой на свете. Как никто! – Он тяжело дышал. – Подай табурет!

Она бережно положила скрипку Паганини на белое полотно на верстаке, затем нехотя подкатила мужу табурет. С тяжёлым пыхтением он опустился на сиденье. Руки его дрожали, как осиновые листья.

– Дьявол! Убийца! Сатана! Колдун!

– Пауль, ты совсем утратил разум. Тёмные века уже прошли, ты как-то поздно решил примкнуть к инквизиции.

– В Средне… В Средние века этого… этого одержимого, этого… – Он явно не мог подобрать подходящее слово. – Сожгли бы! Сожгли бы его!

– Пауль, прошу тебя, возьми же себя в руки. – Упавшая душка отошла на второй план, хотя это и была настоящая трагедия. – Мне нужно работать. Я получила от Паганини заказ, который принесёт нам тридцать гульденов.

Она сделала особый акцент на сумме, надеясь, что Пауль очнётся, – и это сработало. Сначала он не ответил, затем уставился на неё с открытым ртом и наконец беззвучно повторил:

– Тридцать гульденов?

– Да, именно столько. Щедрая плата. Если я починю скрипку к завтрашнему концерту. Гриф я уже поправила. Посмотри, как хорошо получилось. Но вот душка упала…

– Душка? И ты сидишь сложа руки?

«Это невыносимо», – подумала Софи. Она избегала прямо говорить, что это он её отвлекает, и вместо этого осторожно ответила:

– Я бы хотела продолжить работу.

– Нет, ты сейчас пойдёшь за покупками.

Он выглядел жалко и всё же внушал ей почти животный страх. Глаза его злобно сверкали. Софи догадалась, чего он хочет. Ситуация накалялась – помимо срочного заказа между ними существовало молчаливое соглашение, что хотя бы алкоголь он покупает сам.

Ещё несколько месяцев назад она была строга и присматривала за тем, что и сколько он пьёт, и в порыве отчаяния однажды вылила найденные запасы. Но последующая вспышка гнева мужа была настолько ужасной, что перечить ему не было смысла. Вена на шее Софи болезненно пульсировала – она собиралась возразить, но затем решила сделать вид, что не понимает.

– Но я уже ходила.

– Ты сейчас пойдёшь и купишь!

Что именно, он не уточнил, но это и не требовалось.

– Пауль, умоляю, мне нужно работать, срочно, нельзя терять времени – и ты знаешь почему.

Она сделала ударение на последних словах, оставив их многозначительными, пытаясь поймать его взгляд. Муж уставился на неё стеклянными глазами. Софи пыталась достучаться до него, вести безмолвный разговор, сказать, что он сгубит всю семью, если не бросит пить. Куда делся тот мужчина, в которого она когда-то влюбилась? Когда Пауль потерял себя? Что заставило его забыть всё, что ему было дорого, и ступить на эту кривую дорожку?

Пауль поднялся и зашагал к ней. «Во что он превратился?» – с отвращением подумала Софи. При его виде она испытывала лишь омерзение – и страх, особенно когда он сжал кулаки, оказавшись в шаге от неё.

– Ты сделаешь, как я сказал. Я твой муж!

Если бы взгляды имели вес, то этот был бы сродни пушечному ядру. Софи внутренне сжалась, но внешне старалась сохранить твёрдость, чтобы он не почувствовал слабину. Не Паганини заключил сделку с дьяволом – её собственный муж. Более того, Пауль сам стал дьяволом, ищущим пособника. Какая ирония, что его возмущает Паганини.

Ей претило быть его прислугой, но в этот раз разумнее было уступить. Возможно, следовало бы взглянуть на всё это прагматичнее и без лишней драматичности. Да и если подойти к делу с цинизмом, бутылкой больше или меньше – уже не играло никакой роли.

Если бы она уступила сейчас, он остался бы доволен и ей больше не пришлось бы опасаться его побоев. Она сходила бы за покупками, он получил бы свой шнапс, а она могла бы спокойно работать до глубокой ночи. Именно этот путь она и избрала бы.

Однако в одном она должна была настоять:

– Ладно, Пауль, – как можно спокойнее ответила она, – но тогда дашь мне денег из своей шкатулки. То, что ты мне даёшь на ведение хозяйства, для этого не предназначено.

– Мне наплевать! – прошипел он. – Всё это мои деньги! Всё моё! Всё принадлежит мне! И ты тоже. Ты моя жена!

Он вцепился ей в плечи, притягивая к себе. Софи попыталась отстраниться, но его хватка была железной – безжалостной, словно он зажал её в тисках.

– Ты делаешь мне больно! – вскрикнула она.

– Так и надо, раз не слушаешься! – Он рванул её к себе, и его отвратительное дыхание отравило ей воздух.

– Я же иду, – задыхаясь, проговорила она. – Но я не могу тратить деньги, которые ты выдал мне на дом, на твой шнапс!

– Нет, можешь… – Его голос опустился до угрожающей глубины, от которой у неё побежали мурашки. По опыту она знала: оставалось совсем немного, прежде чем он ударит. Зачем он заставлял взять деньги, оставленные на еду? Его шкатулка лежала в запертом ночном шкафчике у кровати, и, вероятно, ему просто не хотелось лишний раз подниматься по лестнице.

– Я могу принести твою шкатулку, – предложила она.

– Нет! Не смей! – Он буквально выплюнул слова ей в лицо, и брызги слюны, острые как иглы, впились в её щёку. Она дёрнулась назад. Она не понимала, почему ей нельзя принести шкатулку. У неё был свой замок, ключ от которого он всегда носил при себе, так что он мог не бояться, что она тайком возьмёт оттуда деньги. Или, может, он уже швырнул шкатулку на пол – в ярости оттого, что там ничего не осталось? Её обдало жаром. «Не подавай виду», – строго напомнила она себе.

– Почему нет? – спросила она, всё ещё надеясь, что он не подтвердит её худшие подозрения.

– Потому что там ничего нет! – выкрикнул он, швыряя правду ей в лицо. – Ничего! Ни-че-го! Ни-че-го!

Это прозвучало как удар. Осознание было почти так же болезненно, как его кулаки. Это «ничего», это яростное повторение – вызвало в ней панику.

– Ничего? – переспросила она, задыхаясь, отказываясь верить.

Это взбесило его ещё больше.

– Да, ничего! Совсем ничего! И мне нечего пить! Так что шевелись!

Она застыла как вкопанная.

– Ну что ты встала?! – Он отшвырнул её с такой силой, будто выплёскивал ведро помоев, и она, пошатываясь, полетела к двери.

Софи едва успела выставить руки вперёд, прежде чем врезаться головой в косяк, и молниеносно обернулась к Паулю – боялась, что он уже занёс кулаки. Но он стоял на месте и зловеще смотрел на неё. Её дыхание участилось, сердце болезненно колотилось в груди. Пауль медленно сделал два шага в её сторону.

– Если не уйдёшь сейчас же, я убью тебя. Слышишь? Убью, – прошептал он с тихой угрозой.

Тогда она бросилась бежать. Без денег, но сохранив достаточно присутствия духа, чтобы на лету сорвать с вешалки пальто, прежде чем выскочить за дверь. На ботинки времени не осталось.

В войлочных туфлях она бежала по заснеженной Домгассе, свернула за угол на Шулерштрассе, но даже на следующем перекрёстке расстояние до дома казалось ей недостаточным. Ей чудилось, что муж гонится за ней, хотя разум твердил, что он на это не способен. Только на Вольцайле она остановилась, запыхавшись, и оглянулась. Перед ней стоял дом, где несколькими годами ранее открылась первая в городе баня – предмет бесконечных пересудов среди венцев. Неподалёку виднелась аптека «У римского императора» с тремя высокими арочными окнами. Хотя она была в знакомом месте, чувствовала себя потерянной и чужой. Что делать теперь?

Даже если бы она захотела, без денег она не могла купить мужу шнапс, а без шнапса не могла вернуться домой. Однако ей нужно было срочно попасть в мастерскую. Нельзя было допустить, чтобы скрипка Паганини не была готова к завтрашнему выступлению безупречной в своей звучности.

Была и вторая, даже более мучительная забота: ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы дети остались наедине с отцом, пока он не успокоится шнапсом. Нужно было добраться до Пратера и предупредить их.

Глава 6

«Мачакерхоф». С трудом выговорил Никколо Паганини это слово, прочитанное им на вывеске, что красовалась на жёлтом фасаде трёхэтажного дома. Оно было начертано над арочными воротами, выше которых виднелся изящный балкон.

Ещё вчера он хотел рассмотреть этот дом поближе, но Антония, опасаясь любопытных взглядов толпы, что неотступно следовала за ними по городу, настояла на возвращении в их квартиру в Траттнерхофе – всего в переулке отсюда.

– Что значит «Мачакерхоф»? – спросил он по-итальянски.

В отличие от жены, он, готовясь к пребыванию в Вене, прилежно штудировал учебник немецкого языка, ибо впереди его ждало концертное турне по Германии. Антония же быстро оставила эти попытки – грамматика казалась ей слишком сложной, да и сам язык был ей не по душе, как, впрочем, и многое другое.

– Откуда мне знать? – раздражённо ответила она. – Это просто название трактира, по фамилии хозяев.

– Но на табличке у ворот написано: «Вильгельм Майенхёфер».

– Боже мой, ну значит, так звали семью, что основала этот трактир! А теперь пойдём. Andiamo, subito!¹⁴

– Aspetta, aspetta¹⁵, – успокоил он её. – Подожди немного, Антония.

Паганини неудержимо влекло к этому дому – словно магнитом. Он был не похож на прочие здания вокруг, но отнюдь не менее прекрасен. Зажатый меж двух высоких серых строений, он казался лишённым крыши, хотя на самом деле был просто плосковерхим. Но это не умаляло его прелести – напротив, искусные украшения фасада придавали ему особое очарование. Необыкновенная красота, радующая взор, – но его супруга оставалась слепа к диковинкам этого города. Она спешила поскорее снова попасть в мастерскую скрипичного мастера Савицкого. Антония жаждала удостовериться, что починка скрипки идёт как должно.

Маэстро же был твёрдо уверен: его возлюбленная «Пушка» будет готова к концерту, а потому пребывал в полном спокойствии.

Ещё вчера этот дом привлёк его внимание – не только необычным видом, но и весёлым гомоном голосов, смешивающимся со звоном посуды, который и сейчас доносился сюда, на улицу, приглушённый, но живой. Он прислушался к этим звукам, впустил их в себя и решил: завтра на концерте он извлечёт из своей скрипки подобное жужжание, подобный шёпот. Возможно ли это? Проверить он мог лишь импровизацией во время выступления, если того пожелает вдохновение. Ведь, помимо того, что его драгоценный инструмент сейчас в мастерской, прошло уже более десяти лет с тех пор, как он брал скрипку в руки для репетиций.

– Никколо, andiamo!

К чему эта спешка? Им оставалось лишь обойти угол – и вот они уже на Штефансплац перед собором, а оттуда не более десяти минут до скрипичной мастерской.

– Да пойдём же! – Антония дёрнула его за рукав, словно капризное дитя.

«Несносная особа», – мысленно покачал он головой. Пусть лучше берёт пример с их сына. Трёхлетний Ахилл терпеливо ждал, пока отец двинется дальше, и сам с любопытством разглядывал окрестности. Мальчик больше всего любил стоять неподвижно, наблюдая за жизнью и впитывая её всей душой.

– Умоляю тебя, Антония, мы же не бежим от погони. Какая разница, если мы немного задержимся? Мы и так идём без предупреждения – нам ни к чему торопиться.

– Ты ведёшь себя так, будто у нас в запасе целая вечность для прогулок! – вспыхнула Антония. – Я хочу знать, начал ли мастер ремонтировать твою скрипку!

Устало он покачал головой.

– Всё идёт своим чередом. Ты слишком нервничаешь, и мне не хотелось бы, чтобы твои вопли привлекали к нам ещё больше внимания.

И без того за ними неотрывно следили. Хотя никто не осмеливался заговорить, но шёпот и указывающие пальцы сопровождали их на почтительном расстоянии.

– Вопли?! – взвизгнула Антония, взлетев чуть ли не до третьей октавы. Впрочем, тут же одумалась и, шагнув ближе, прошипела: – Да, я нервничаю! И не понимаю, как ты можешь оставаться таким спокойным!

– Так уж вышло, – просто ответил он.

В самом деле, он и сам не мог объяснить. С тех пор как он осмотрел мастерскую, внутренний голос твердил ему: всё будет хорошо, хотя самого мастера он так и не встретил. Обычно ему стоило немалых усилий расстаться с «Пушкой», но именно потому ремонт перед концертом стал неизбежным – он и так откладывал его слишком долго.

Вновь перед ним возник образ жены скрипичного мастера. Она взглянула на него так пронзительно, как никто прежде. Эта женщина увидела его – не «скрипача дьявола», не «колдуна», не «порождение Сатаны», а настоящего Никколо Паганини. Она проникла в самые глубины его души – туда, куда даже его жена не смогла добраться.

– Да у тебя просто железное спокойствие! – Антония чуть не затопала ногами. Она сжала губы и скривилась, не впервые за сегодня.

Никколо вздохнул. Дело было не только в её настойчивости из-за внезапного визита в мастерскую. Антония находила поводы для недовольства во всём. Она никогда не была счастлива. Если жалобы не лились из её уст, значит, она спала.

– Может, зайдём в трактир и перекусим? – предложил музыкант, надеясь сгладить углы и, быть может, за вкусной едой убедить её, что проверка мастерской вовсе не обязательна.

– В этот трактир? Ты совсем разум потерял? Я не намерена пьянствовать среди бела дня!

– От одного стакана не опьянеешь. Да и соки там наверняка есть, а уж еда – и подавно. Я голоден. Разве ты нет?

– Как будто тебе когда-либо нравилась венская кухня! Ты и так ешь как птичка, а теперь ещё рискуешь расстроить желудок перед концертом этой непривычной пищей.

Никколо промолчал – возражать было нечего. Это была слабая попытка избежать визита в скрипичную мастерскую. Ему не хотелось представлять свою реакцию на скрипку без струн и грифа. Ведь и за операцией собственного ребёнка не принято наблюдать.

Он предпринял новую попытку отвлечь Антонию:

– Посмотри, напротив три года назад жил наш соотечественник, Антонио Сальери. Жаль, что не удалось встретиться с ним в Вене. Я давно мечтал навестить его.

– Теперь уже поздно, как ты сам понимаешь, – раздражённо ответила Антония.

– Верно. Он провёл здесь почти всю жизнь. В его жилах текла итальянская кровь, но в сердце он был истинным венцем, хотя никто не желал этого признать. Для венцев он навсегда остался злым итальянцем, покусившимся на их любимого Моцарта.

– Вы бы точно поладили, – язвительно заметила Антония.

– Что ты хочешь этим сказать? – Он оскорблённо скрестил руки на груди.

– Andiamo! – решительно крикнула Антония, сделав несколько шагов вперёд.

Но даже Ахилл не последовал за матерью, оставаясь рядом с отцом и крепко держа его за руку.

– Постой! – окликнул Паганини жену.

Его внимание привлекли звуки скрипки, пробивающиеся сквозь грохот экипажей на широкой улице.

– Что ты опять задумал? – крикнула Антония, когда он с Ахиллом направился обратно по Зайлергассе к главному променаду.

– Хочу послушать. У кого-то там явный талант.

На углу он остановился и с удивлением обнаружил двух детей в серых пальто – мальчика и девочку лет двенадцати, игравших на скрипках у фонтана. Мальчик был в чёрной шапке и синем шерстяном шарфе, девочка – в белом чепце и шарфе цвета её раскрасневшихся от холода щёк. Они были удивительно похожи – возможно, близнецы.

Дети играли без нот, слегка повернувшись друг к другу, полностью погружённые в музыку. Произведение было сложным, но звучало чисто и безупречно. Они ещё не заметили его. Паганини встал поодаль, впечатлённый их игрой. Восхитительно, как ловко двигались их пальцы, несмотря на явно закоченевшие от холода руки. Даже если им было больно, они этого не показывали.

Никто из прохожих не обращал на них внимания – они выбрали крайне неудачное место. Даже он сам, стоя у фонтана, оставался незамеченным в потоке спешащих людей.

Когда дети закончили, он захлопал и подошёл к ним, крепко сжимая руку Ахилла.

– Вы прекрасно играете.

Мальчик тут же опустил скрипку. В его глазах читался страх, а почтительный взгляд выдавал, что он узнал, кто перед ним.

– Господин Паганини… – прошептал он, низко поклонившись. Девочка сделала реверанс.

– Действительно прекрасно! Так держать! – похвалил он детей, которые не могли вымолвить ни слова.

Он бросил взгляд на открытый футляр у их ног – внутри лежало лишь несколько монет. Слишком мало. Достав из внутреннего кармана кошелёк, он вручил каждому сложенную пятёрку гульденов. Глаза детей округлились, их и без того красные щёки запылали ещё ярче. Они снова поклонились, бормоча благодарности. Очевидно, таких денег они ещё не держали в руках.

– Этой бумажкой можно расплатиться у торговцев или обменять на серебряные монеты в Национальном банке.

– Это слишком много, – прошептала девочка. – Мы не можем столько принять.

– Конечно можете! Это ваша плата, а её размер определяю я. Вам нравится играть на скрипке?

Дети радостно закивали. Его тронуло, что они не только извлекали чистые звуки, несмотря на холод, но и явно получали удовольствие от игры, пытаясь заработать этим на жизнь. Так начинал и он сам. Не раздумывая, он достал из другого кармана красную записную книжку, которую всегда носил с собой. В ней лежали три оставшихся бесплатных билета.

– Для вас. Первый ряд. Можете прийти завтра на мой концерт с отцом или матерью.

– Спасибо, – прошептали они.

И по сиянию их зелёно-карих глаз Паганини понял – он всё сделал правильно.

Антония нетерпеливо окликнула его с противоположной стороны улицы, но он сделал вид, что не слышит, и снова обратился к детям:

– У вас есть талант. Пусть ваши души сольются со скрипками – comprende? Тогда весь мир будет у ваших ног.

Он попрощался и направился к жене, лицо которой выражало такую гримасу, будто она откусила лимон.

– Никколо! У тебя просто железные нервы! Мы наконец пойдём?

– Чем больше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь: нам не стоит мешать мастеру в работе. Мы только отвлечём его.

– Но я должна увидеть, начал ли он! Разве тебе всё равно?

– Ты лишь выведешь его из себя, и это ни к чему хорошему не приведёт – разве что к ошибкам. Доверься ему. Он понимает важность заказа, а если возникнут трудности, пришлёт гонца или сам явится в Траттнерхоф. Кто знает, может, он принесёт скрипку уже сегодня вечером.

– Это было бы счастьем. Хотя бы одну ночь я смогла бы спокойно проспать. Эта неизвестность невыносима! Если мы не пойдём в мастерскую, а скрипка не вернётся сегодня, я не сомкну глаз – это я знаю точно! И как я в таком состоянии выйду на сцену на премьере?

– Я не принуждаю тебя завтра петь со мной.

– Ах, так я не должна выступать? – Голос Антонии снова взвизгнул до пронзительного крика. – Вот так фокус! Конечно, ты хочешь славу и все деньги забрать себе, но тут ты просчитался!

Ахилл, державший его за руку, заёрзал – не потому, что хотел идти, а потому, что не выносил ссор. Никколо отпустил руку сына, чтобы тот не слышал каждое слово. Мальчик тут же сделал несколько шагов вперёд.

– Дело не в деньгах – но для тебя, видимо, только в них, – начал он. – Твой мир крутится вокруг богатства и…

Не успел он договорить, как Ахилл споткнулся и упал. Рыдая, малыш остался сидеть на коленях в снегу.

Никколо бросился к нему:

– Mio piccolino¹⁶, что случилось? Где болит?

– Не раздувай из этого драму, а то он расплачется ещё сильнее. Он просто упал, – сказала Антония.

Но Ахилл не пытался встать. Она раздражённо вздохнула:

– Andiamo, Ахилл, ты промочишь штаны!

Никколо наклонился к сыну, чьи рыдания стали громче.

– Он просто притворяется! – воскликнула Антония. – Возьми его на руки, пока не успокоится. Надо идти. Люди уже смотрят.

Он покачал головой, сосредоточившись на мальчике:

– Покажи, mio piccolino, где болит?

Он ожидал, что сын укажет на колени, но, к его удивлению, Ахилл схватился за левую ногу в чёрном сапожке.

– Дай я посмотрю… – мягко сказал он, опускаясь на снег и беря сына на руки.

Но едва он коснулся шнуровки ботинка, Ахилл вскрикнул от боли. Никколо сам почувствовал, будто его пронзило острым лезвием.

– Я понесу тебя, – сказал он, осторожно поднимая сына и усаживая его на бедро.

Ахилл обвил ручонками шею отца и прижал заплаканное лицо к его меховому воротнику.

– Ну наконец-то, теперь можно идти, – сказала Антония, бросив на сына критический взгляд. – Когда из этого ребёнка вырастет настоящий мужчина? Ты его просто балуешь.

– Я делаю то, что считаю правильным, – просто ответил Никколо, поворачиваясь к ней спиной.

– Не туда! – крикнула она ему вслед. – К Савицкому – в другую сторону!

– У Ахилла сильно болит нога, возможно, даже перелом, – бросил он через плечо. – Можешь идти к мастеру одна, раз тебе это так важно. Я возвращаюсь в квартиру и вызову врача.

– Это подождёт и час! Я иду к скрипичнику. В отличие от тебя, меня волнует, будет ли твоя скрипка готова к завтрашнему концерту. Представь, если нет! Две тысячи человек не поймут, почему ты не можешь играть на другой, и будут в ярости из-за отмены.

– Всё будет хорошо, – сказал он с уверенностью.

В глубине души он надеялся, что внутренний голос его не обманывает. Но сейчас у него были другие заботы. Сын был важнее любого концерта.

Глава 7

Софи больше не чувствовала ног. Промокшие войлочные туфли превратились в ледяные глыбы, сковывавшие каждый шаг, пока она брела по Пратеру в поисках детей у их любимых балаганчиков. С тревогой она убедилась – их нигде не было. Ни у павильона с «Оптика Нова», ни у механических птиц. Никто из владельцев не припоминал близнецов, а в такую погоду редкие посетители парка должны были бы запомниться.

«Может, они передумали и повернули назад, увидев, какой снегопад начался? Или пошли за санками?» – но тогда она встретила бы их по дороге. Потом Софи вспомнила, что из-за неподходящей обуви выбрала окружной путь. Сжавшись от холода и страха, она поспешила обратно в мастерскую. Ноги онемели настолько, что она ждала падения и переломов. А мысль о встрече с Паулем без шнапса предпочитала гнать прочь.

За поворотом её ждало зрелище: перевёрнутая карета, под которой оказался человек. Толпа бросилась помогать – кто-то удерживал испуганных лошадей, другие высвобождали дышло, третий успокаивал кучера, отделавшегося сильным испугом.

«Слава богу, это не мои дети», – мелькнуло у Софи, когда она разглядела пострадавшего – мужчину, шокированного, но способного и двигаться, и говорить. Помощников хватало, и она пошла дальше – как вдруг неловко ступила на край сточного жёлоба. Попытка удержаться левой рукой не удалась. Никто не заметил её падения – все были заняты каретой.

Осторожно поднявшись, она проверила ногу. Перелома, кажется, не было. Но на следующем перекрёстке пульсирующая боль в запястье заставила остановиться. Закатав рукав бежевой блузы, она увидела, что рука опухла и покраснела. «Только не это», – мысленно застонала Софи. Рука была ей нужна. Хоть бы вывих, а не перелом…

Дом – нет, не дом, а место, куда она теперь входила только со страхом, – наконец показался впереди. Изнутри не доносилось ни звука. Дрожащими от холода и боли пальцами она полезла за ключом в карман юбки – и замерла. Дверь была приоткрыта.

– Кристиан? Катерина? – тихо позвала она.

Тишина.

– Пауль?

Ни ответа, ни шороха.

Сжавшись от дурного предчувствия, Софи вошла, стряхнула снег с плаща и повесила его на крюк. Детских пальто и сапог не было – как и вещей мужа. Левой рукой, распухшей и неподвижной, она машинально смахнула остатки снега, затем сменила мокрые туфли на домашние тапочки сына.

«Дети задержались, а Пауль ушёл занимать деньги на шнапс и забыл закрыть дверь», – пыталась она успокоить себя. Но вдруг это ограбление? Или дети вернулись, столкнулись с отцом в прихожей, и он… Нет, нельзя даже думать об этом!

Решив проверить мастерскую, она застыла на пороге в ужасе.

Гварнери не было.

Исчезла. Вместе с футляром.

«Не может быть!» – в глазах потемнело. Неужели за это короткое время какой-то прохожий заметил приоткрытую дверь, пробрался внутрь и украл скрипку? За пятнадцать лет здесь даже не пытались красть! Да и любой вор должен понимать – такой инструмент невозможно продать, его сразу опознают.

Ноги подкосились. Софи опустилась на табурет, больше не в силах стоять. А что, если это был не вор? Что, если Пауль забрал скрипку? Если его жажда алкоголя стала невыносимой настолько, что он перестал отдавать себе отчёт в своих действиях? Если он заложил инструмент, чтобы добыть денег? Слишком больших денег, которые тут же проиграет в азарте…

Неужели он действительно готов поставить на кон существование мастерской – существование своей семьи? Готов ли он ради своих мнимых друзей, выпивки и игрищ пойти на всё? «Да», – подумала она с горечью. К сожалению, это было куда вероятнее, чем кража.

Но что бы ни произошло – это был кошмар. И теперь ей придётся немедленно сообщить Паганини о пропаже. Концерт придётся отменить… Желудок сжался спазмом, подкатила тошнота. Но она запретила себе паниковать и заставила действовать.

Может, она ещё успеет найти Пауля, прежде чем он заложит скрипку или продаст её за бесценок. Но где его искать? И где дети?

Софи пронзила ужасная мысль: а что, если дети столкнулись с отцом, когда он выносил скрипку? Если они попытались остановить его и это привело его в слепую ярость? Сердце бешено колотилось, дыхание перехватило. Что, если дети спрятались от него в чулане? Если он причинил им вред? Повинуясь страшному предчувствию, она бросилась вверх по лестнице. Распахнула дверь в просторную детскую – и замерла на пороге.

Кровати у противоположных стен были аккуратно заправлены, синие покрывала без единой складки.

Здесь никого не было.

Яркий солнечный свет пробивался сквозь маленькие оконца, отбрасывая на пол причудливые тени от деревянных переплётов. Снегопад прекратился, и лишь несколько искрящихся снежинок кружились за стеклом, сдутые ветром с крыши. Луч света скользнул по двум письменным столам – тем самым, что близнецы сами смастерили на рождественских каникулах и выкрасили в белый цвет. На столе Кристиана рядом со стопкой книг лежал исписанный лист бумаги.

Неужели он оставил ей записку? Софи торопливо подошла ближе.

Нет, это было всего лишь домашнее задание, которое она ещё не проверяла, – сочинение о том, как несколько лет назад Венский конгресс перекроил карту Европы, передвинул границы и создал новые государства. Задумчиво выйдя из комнаты, она осторожно приоткрыла дверь в супружескую спальню – вдруг Пауль, не сняв даже ботинок и пальто, спит там пьяным сном?

Но дом действительно был пуст. Стоило ли ей самой искать мужа и детей? Хватит ли у неё на это сил? Придётся перевернуть весь город – задача безнадёжная! К тому же Паганини нужно как можно скорее сообщить о случившемся, да и гражданскую гвардию следует предупредить.

Спустившись в прихожую, она натянула сапоги, стиснув зубы от боли, когда пришлось шнуровать их почти неподвижной левой рукой.

Глава 8

Софи почти бегом свернула за Штефансплац на главный променад Грабен и вскоре достигла Траттнерхофа, где остановился маэстро Паганини. Двухэтажный портал, обрамлённый коринфскими колоннами, охраняли две мраморные статуи античных героев, возвышавшиеся на резных постаментах из каррарского мрамора и взиравшие на посетителей с холодным достоинством.

Траттнерхоф, это чудо венского зодчества, представлял собою два величественных здания в стиле позднего барокко, протянувшихся по обе стороны узкого переулка. Вот уже полвека он поражал воображение горожан не только своими размерами – шестьсот постояльцев находили здесь приют в роскошных апартаментах и скромных меблированных комнатах, – но и изысканной отделкой фасадов, где каждый завиток лепнины казался шедевром.

Переступив порог, Софи оказалась в просторном вестибюле, где алый ковёр, точно река, струился по мраморным ступеням главной лестницы. Слева, за полированным ореховым прилавком с тончайшей флорентийской инкрустацией, замер в почтительной позе швейцар в ливрее цвета королевского сапфира, с двойным рядом позолоченных пуговиц. Его холёное лицо с аккуратно подстриженными бакенбардами сохраняло выражение вежливой отстранённости, но в глазах мелькнула тень презрения, когда он окинул взглядом её промокший плащ и ветхие башмаки. Он сделал намёк на поклон, растянув губы в заученной сверхучтивой улыбке. Однако по его оценивающему взгляду Софи поняла – он не считал её подходящей гостьей.

Краем глаза она заметила юного пажа в красной униформе с такой же фуражкой, стоявшего навытяжку у мраморной лестницы за стойкой ресепшена со сложенными за спиной руками и непроницаемым выражением лица.

– Имею честь, милостивая государыня. Чем могу служить? – обратился к ней портье.

– Меня зовут Софи фон Савицкая… – Она прокашлялась, так как голос дрожал. – И я хотела бы видеть господина Паганини.

Искусственная улыбка портье исчезла, его лицо стало каменным.

– Господина Паганини? Сожалею, это невозможно.

Софи внутренне вздохнула. Такой реакции следовало ожидать, вопрос был лишь в том, сколько ей придётся рассказать, чтобы этот чопорный цепной пёс пропустил её.

– Я жена известного скрипичного мастера фон Савицкого. Это срочно!

– Это не имеет значения. – Портье отвернулся, достал золотой нож для вскрытия писем из кожаного футляра и принялся за стопку послеобеденной почты, видимо, только что доставленной.

– Это действительно крайне важно!

– Все так говорят, все, – ответил он. – У меня строгий приказ от господина Паганини – его не беспокоить.

Испустив ещё один вздох, Софи решилась рассказать портье ещё немного о своих причинах искать встречи с маэстро.

– Это чрезвычайно важно. Мне необходимо немедленно поговорить с господином Паганини! – С каждым словом она говорила всё громче.

Портье отложил нож, и на мгновение Софи подумала, что наконец пробила его броню. Но тут надменный страж лишь поднял густые брови и с обидой ответил:

– Милостивая государыня! Прошу соблюдать приличия, иначе мне придётся немедленно попросить вас покинуть Траттнерхоф. Сообщите мне, что нужно передать, и я доставлю господину записку.

Последняя фраза прозвучала так, словно эту записку можно было сразу же бросить в огонь. Софи взглянула на позолоченную табличку с именем на лацкане портье и приняла решение.

– Господин портье, вы немедленно отправите пажа в апартаменты господина Паганини и передадите маэстро, что фрау Софи фон Савицкая ждёт его с экстренным личным сообщением. Если вы этого не сделаете, это будет стоить вам места – в этом можете не сомневаться.

Портье словно пробудился. Видимо, озадаченный, он заморгал. Похоже, до него начало доходить, что он, возможно, недооценил, с кем имеет дело. Он кивнул пажу, который тут же направился исполнять поручение. Софи отвернулась от стойки, давая понять, что разговор с её стороны окончен, и стала искать, чем бы отвлечься.

Хотя паж отсутствовал меньше минуты, для Софи время тянулось как вечное ритенуто. Она так нервничала, что с трудом подбирала слова, которыми сообщит Паганини ужасную новость.

В отчаянии она посмотрела на лестницу. Если он появится сейчас, она не сможет вымолвить ни слова. Как вообще можно сообщить маэстро такую катастрофическую новость? Внезапно Софи пожелала, чтобы он заставил себя ждать как можно дольше, хотя это ничуть не облегчало спазмы в животе, становившиеся с каждой секундой всё мучительнее. Боль в запястье отошла на второй план.

Женщина старалась не подавать вида, так как портье продолжал пристально за ней наблюдать, но вот-вот готова была потерять самообладание и согнуться от боли. Ей отчаянно хотелось присесть – напротив стойки был заманчивый бархатный диван. Но какое впечатление это произведёт на Паганини?

Софи отвернулась к стене, где под стеклом в золочёных рамах висели грамоты и гравюры, рассказывавшие о славной истории Траттнерхофа. Её взгляд скользнул мимо изображения императора Франца, вручающего хозяину дома почётный диплом, остановившись на газетной вырезке с кричащим заголовком: «Кровавая драма в Траттнерхофе». В памяти всплыли подробности прошлогоднего скандала, когда польский аристократ зарезал здесь своего кредитора. Какой контраст между этим мрачным эпизодом и нынешним визитом великого Паганини!

Женщина вспомнила необычное имя преступника: Северин Ярошинский. Сын богатых родителей, промотавший наследство и уличённый в растрате, против которого уже велись судебные процессы. По роковой случайности он встретил здесь своего бывшего учителя, очень состоятельного человека, что и побудило его совершить преступление. Однако уже через три дня его арестовали прямо в его апартаментах в Траттнерхофе во время роскошного пиршества, где он сорил украденными деньгами. Когда в августе состоялась казнь, вся Вена была на ногах, и Траттнерхоф снова попал в заголовки.

Софи держалась подальше от этих сомнительных событий, и её дети в тот летний день оставались в своей комнате – иначе они могли бы отправиться туда с любопытными одноклассниками. Одна мысль о том, что происходило за этими стенами, заставила Софи содрогнуться. Не лучшая реклама для Траттнерхофа – кому охота спать в постели, где лежал убийца, или находиться в комнате, где он мыл окровавленные руки?

Чудо, что Траттнерхоф, учитывая слухи, окружавшие Паганини, вообще согласился принять его. Видимо, престиж, который сопровождал артиста, перевесил дурную сторону его славы. Но что, если дом снова окажется в центре скандала из-за пропавшей скрипки и пресса задастся вопросом – почему Траттнерхоф после прошлого скандала разместил у себя гостя, подозреваемого в убийстве?

Внезапно на лестнице послышались шаги. Первым появился паж, за ним – высокая, почти призрачная фигура маэстро в поношенном, но безупречно сшитом фраке. Мерными шагами, своими длинными, почти долговязыми ногами он спускался по ступеням, держа в руках свой узнаваемый, потрёпанный красно-коричневый скрипичный футляр, словно младенца.

Софи замерла. Скрипка была у него! Как это возможно? Тысяча мыслей пронеслась в голове, словно вихрь шестнадцатых нот в престо. Она сделала глубокий реверанс, чувствуя, как дрожат колени.

– Достопочтенный господин Паганини… – У неё перехватило дыхание.

– Давайте отойдём в сторону, – сказал Паганини.

Сердце болезненно колотилось в груди, и на мгновение ей показалось, что она вот-вот задохнётся.

Паганини остановился в углу у портала.

– Послушайте… – начал он приглушённым тоном, и она заставила себя встретиться с ним взглядом, хотя боялась этого. Он выглядел серьёзным, но, если она правильно оценила ситуацию, не был на грани ярости.

– Моя жена была в мастерской… – продолжил он. – Она хотела проверить мастера, потому что волновалась, будет ли моя скрипка готова к концерту. Дверь была открыта, никого не было, моя жена очень, очень рассержена.

– Вы абсолютно правы. Непростительно, что дверь не была заперта, – тихо, почти шёпотом ответила Софи. – Я…

Если бы она могла хотя бы объясниться. В отчаянии она искала нужные слова и смятенно подняла глаза на маэстро. Паганини смотрел прямо в них, удерживая её взгляд, и она почувствовала себя бесконечно беспомощной.

«Неужели я должна поведать ему об этой душераздирающей послеобеденной истории? – мысленно терзалась Софи. – О буйном супруге, что, невзирая на долги и безденежье, ринулся на поиски выпивки, оставив двери дома открытыми? О тщетных поисках детей, о неутихающей тревоге за их участь?»

Нет, это были бы жалкие оправдания, неуместные и бесполезные. Ничто не загладит её оплошности. Она обязана была не бежать от мужа, а запереться в мастерской.

– Приношу глубочайшие извинения, – прошептала она, опустив ресницы. – Поверьте, я сознаю всю тяжесть моего проступка.

Дальнейшие слова были излишни – Софи сама понимала, что никакие заверения не искупят вины. Ведь всё могло обернуться куда хуже. Когда молчание затянулось, она робко подняла взор – и тотчас утонула в его пронзительных глазах. И вновь между ними пробежала та незримая нить, внезапно освободившая её от необходимости объяснений. Душа её обнажилась перед ним против воли, и противиться сему она была не в силах. Её охватило смятение. Как мог сей чужестранец, с которым она едва обменялась парой фраз, о коем ходили столь мрачные слухи, читать её помыслы, словно раскрытую книгу?

Смятение уступило место страху: волна тошноты накатила на неё, голова закружилась так резко, что она едва не потеряла равновесие. Всё вокруг грозило рухнуть, всё было слишком. Ей нужно было уйти.

– Мне нехорошо… – пробормотала она. – Прошу прощения.

Резко отвернувшись, Софи было направилась к двери.

– Momento, momento!¹⁷ – крикнул Паганини, когда её рука уже лежала на металлической дверной ручке. – Вы же не можете уйти без моей скрипки.

Она замерла. Что он сказал? Женщина едва не рассмеялась – от его беспомощного тона и всей нелепости ситуации – и, не веря своим ушам, обернулась на скрипача.

– Простите? – спросила она, будто не расслышала.

– Вы должны взять мою скрипку! Как иначе вы сможете её починить? Я оценил работу… – Он прищурился, сделав вид, будто снова изучает инструмент, но Софи поняла – он смотрел на неё.

Внутри всё сжалось. Он не должен касаться её тайны. Виртуоз приподнял брови, будто что-то разглядел в ней. Уголки его рта дрогнули. Он что-то подозревал? Ждал ли он, что она признается? Должна ли она рискнуть? Быть может, даже обязана?

– Я… – начала она, но его улыбка ясно дала понять: он догадывается. Или знает? Может ли он читать её так легко?

– Гриф получился идеальным… Работа великолепная, такой я не видел ни у одного другого мастера.

Похвала льстила, но ей было неловко. Неужели он не заметил её промаха?

– Я знаю, душка упала… – сказал он, и теперь Софи была уверена: он читает её как открытую книгу.

– Этого никак не должно было случиться… – поспешно ответила она, избегая местоимений, пока не удостоверится в его осведомлённости. К тому же уши швейцара и пажа были слишком близко.

– Но случилось, – возразил Паганини. – Времени вспять не повернёшь. Однако полагаю, завтра к полудню скрипка обретёт прежнее звучание.

Фраза была нейтральной, но взгляд говорил: тайное стало явным. Он знал всё – и всё же не отказывался от её услуг. Более того – вверял ей сокровище вновь. Она проработает всю ночь, решила Софи. Что бы ни случилось. Как бы ни болело запястье. Но что, если времени не хватит?

– Много времени упущено… – добавил он, словно читая её мысли.

Неужели впрямь колдун? Нет, какие глупости! Хотя эта необъяснимая связь, возникшая меж ними с первого взгляда, пугала её больше чернокнижия.

– Если б не моя супруга… – начал он вновь. – Я страшно зол на Антонию.

– Но скрипку могли украсть! – невольно вырвалось у неё.

Он поднял тонкие брови:

– Che cosa!¹⁸ Слишком уж случайно явился бы вор в сию минуту… Нет, вором была моя жена.

Торжественно вручив Софи футляр, маэстро заключил:

– …а ныне возвращаю il mio Cannonino в ваши руки.