Kitobni o'qish: «Заклятие девственности»

© Р. Ф. Додельцев, перевод, статья, примечания, 2013, 2015

© Издание на русском языке, оформление

* * *

Фрейд о сексуальности и любви

Зигмунд Фрейд (1856–1939) по праву считается одним из крупнейших австрийских психологов и психопатологов, в чью сферу профессиональных интересов входило изучение различных сексуальных отклонений. Этому во многом способствовала работа Фрейда с пациентами, заболевания которых были чаще всего связаны именно с переживаниями трудностей в половых отношениях; с другой стороны, Фрейд продолжал исследования своих старших коллег. «Три очерка по теории сексуальности» (1905) Фрейда как бы завершают классические изыскания Р. Крафт-Эбинга¹ («Половая психопатия», 1886), Хавелока Эллиса² («Сексуальная инверсия», 1897) и других сексопатологов, продемонстрировавших на обширном материале разнообразие объектов и целей половой деятельности людей.³

И все же читателю сборника не следует рассчитывать, что после его прочтения он обретет ясные и доказательные знания по рассматриваемым в нем проблемам. Вряд ли стоит этому удивляться. Ведь давно подмечено, что чаще всего о вещах весьма важных и, казалось бы, хорошо известных мы знаем гораздо меньше, чем хотелось бы. На ум приходят слова Августина Блаженного⁴, который более полутора тысячелетий назад писал: «Что же такое время? Если меня об этом никто не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему – нет, не знаю». Так и в данном случае: хотя состояние полового возбуждения или пылкой влюбленности знакомо подавляющему большинству людей, описание – не объяснение – их удается разве только поэтам. Да и тем порой на помощь приходит философия: ведь искушенный в любви и в ее поэтизации Б. Л. Пастернак писал: «А прелести твоей (возлюбленной. – ⁵ Р. Д.) секрет разгадке жизни равносилен».

Впрочем, не следует пренебрегать и более простым предположением: известная невнятность и недоказательность фрейдовских суждений о любви и сексе вызвана тем, что он обратился к этим жизненно важным вопросам с сильным запозданием – ему уже было изрядно за пятьдесят, его страстная и долго сдерживаемая чувственная любовь к Марте Бернейс, будущей жене, давно покрылась патиной забвения, да и вообще, к тому времени его половая жизнь, по мнению многих биографов, полностью угасла. Но от этого бесхитростного предположения довольно быстро придется отказаться. Конечно, поэты пишут о любви и о связанных с нею переживаниях обычно в молодости, реже – в зрелые годы, их творения переполнены чувствами восторга или страдания, и они впечатляют читателя, но в этом потоке эмоций трудно уловить какие-то четкие и связные мысли, да и их содержание сугубо индивидуально, оно нисколько не претендует на обобщенность. Фрейд же – один из первых мыслителей, рискнувших заговорить о подобных сторонах человеческой жизни на языке науки, а в таком случае уместно звучит поговорка: «Великое видится на расстоянии». То бишь научному исследованию проблем, реалистическому и беспристрастному, более всего подходит время, когда неудержимость любовных страстей подвыдохлась и стал возможен трезвый, свободный от любых пристрастий взгляд на них. И не забудем, что, как и в ряде других случаев, Фрейд не убоялся стать первопроходцем, а прокладывать дорогу всегда весьма затруднительно. Отметим также, что и до сего дня только немногие философы, психологи или социологи рискуют браться за подобные животрепещущие, но комплексные и многомерные темы.

Заметим еще, что логически выверенный, с вполне определенными и окончательными выводами текст (скажем, Аристотеля или Гегеля), по обыкновению, подчиняет себе мышление читателя, тогда как не вполне последовательное и доказательное обсуждение проблем способно стимулировать читательский интеллект. Мы признаем: статьи данного сборника не упрекнешь в избытке готовых и окончательных выводов, но зато они повествуют об интересующих любого читателя вопросах таким образом, что побуждают его искать собственные ответы на них.

* * *

А теперь рассмотрим понятия и идеи, образующие главное содержание сборника.

Имя Фрейда прочно ассоциируется у большинства образованных людей с «бессознательным», «либидо», «сексуальным влечением» и некоторыми другими терминами. И действительно, они являются основополагающими для психоаналитической теории в целом.

Бессознательное обозначает скрытые от сознания человека глубины его собственной психики. Не мудрствуя лукаво, можно сказать: его составляют те компоненты психики, о которых ее владелец ничего не знает и, более того, не хочет знать. Фрейд считал своей заслугой открытие путей проникновения в это подполье – метод свободных ассоциаций, толкование сновидений, ошибочных действий и т. п. Он не раз сравнивал себя с археологом, проникающим под поверхность земли (сознание человека) и ведущим раскопки в глубже расположенных культурных слоях (в его бессознании), где обнаруживает инцестуозные, эдиповы и другие побуждения.

Либидо (лат. желание, вожделение) – это энергия сексуального влечения, проистекающая из функционирования гениталий и эрогенных зон, вызывающая половое возбуждение, направленное на получение удовольствия. Оно относится к сексуальности, как голод – к насыщению пищей. Поскольку сексуальность человека весьма вариабельна по искомому объекту, преследуемой цели и источнику энергии, то именно либидо в результате сублимации⁶ делает возможными самые разнообразные виды человеческой деятельности, то есть служит энергетической основой не только эгоистических, но и социокультурных действий. Правда, бывшие сподвижники создателя психоанализа, Карл Юнг⁷ и Альфред Адлер⁸, в своих психологических теориях успешно обошлись без сексуализации изначальной психической энергии, да и сам венский психоаналитик в конце жизни предположил наличие противоположно направленной психической энергии агрессивного влечения, иногда называемой нигридо (лат. niger – мрачный, злобный), но описать сколько-нибудь подробно ее свойства просто-напросто не успел. Так что независимо от намерений Фрейда в его портрете человека преобладают цвета и оттенки, так или иначе связанные с сексуальностью. Вряд ли такое обеднение сути человека правомерно.

В термине«сексуальное влечение» относительно просто определить его вторую часть. Влечение (нем. Trieb – порыв, импульс, побуждение, в английских переводах – instinct или drive) – это состояние нужды организма, которое требует действий по ее удовлетворению в условиях, когда подходящий объект от рождения жестко не зафиксирован, проще говоря, секс, как и голод, допускает целый ряд вариантов удовлетворения. Такое состояние человека вполне удачно, на наш взгляд, хотя и с оттенком иронии, описывает М. Е. Салтыков-Щедрин: «Я сидел дома и, по обыкновению, не знал, что с собой делать. Чего-то хотелось, не то конституции, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать». Иными словами, влечение – это ненаправленная или плохо направленная поисковая реакция, обладающая энергией, которая позволяет довести ее до удовлетворения.⁹

В психоанализе содержание понятия«сексуальное» выглядит по сравнению с общепринятым словоупотреблением заметно более расширенным, а поскольку границы его четко психоаналитиком не установлены, то и гораздо менее определенным. Как и во многих других случаях, Фрейд начинает с «разоблачения» широко распространенного представления, согласно которому под сексуальностью понимают комплекс переживаний и действий, связанных с функционированием половых органов и эрогенных зон, призванных обеспечить воспроизводство людей. Австрийский же психолог обоснованно утверждал, что эта функция у людей сравнительно с животными значительно ослаблена и человеческая сексуальность более всего направлена на получение удовольствия. Тут возникает вопрос о классификации удовольствий, поскольку не все они являются сексуальными. Фрейд же, по сути, выделяет всего два вида удовольствий: чисто физиологические (от принятия пищи, от дыхания, испражнений и т. п.), связанные напрямую с выживанием человека, и все остальные, цель которых – удовольствие ради удовольствия (сосание груди матери – первого рода, сосание пустой соски – второго). Логичнее предположить, что, хотя удовольствия от ласки, симпатии, привязанности и т. п. часто смыкаются с сексуальными, они образуют в то же время особую группу, не говоря уже о том, что многие удовольствия человека (некоторые из них существуют и у высших животных) не имеют сколь-нибудь зримой связи с физиологическими или сексуальными удовольствиями. Скажем, удовольствие от игры, от любознательного поведения, от социальных или культурных достижений и т. д. Психоаналитическая же теория, опираясь на представление о либидо и его сублимации, почти все, доставляющее удовольствие, производит от сексуальности. Конечно, какой-то упорный защитник психоанализа может сказать, что удовольствие от художественного или научного достижения производно от удовольствия по «овладению объектом», а патриотическая деятельность имеет корни в любви к матери (не случайно, мол, говорят о Родине-матери), нам же они представляются проявлениями свойственного психоаналитикам редукционизма (сведение сложного к простому) и отсутствия у них четкого разделения сексуального и несексуального. Заметим также, что даже сторонники психоанализа признают, что не располагают «связной теорией сублимации, что остается существенным пробелом в психоаналитической мысли».¹⁰

Еще менее приемлемо расширение сексуальности за счет допущения ее инфантильной формы, в которую Фрейд включает не только реально существующие у дошкольника генитальное возбуждение и удовольствие от манипулирования половыми органами (факты детского онанизма никто не оспаривает), но также относит к детской сексуальности широкий круг удовольствий от использования слизистой оболочки рта, губ, ануса, удовольствия после гигиенического ухода за кожей и т. п. Да, упомянутые части тела могут иметь эрогенное значение и даже доминировать при сексуальных отклонениях, но они приобретают такое значение только при определенных условиях или даже в исключительных случаях. Никому же не придет в голову объявлять валенки непременным условием ходьбы или называть возбуждающие фетишиста чулки его возлюбленной компонентом сексуальности.

Возникает законный вопрос: что же помешало замечательному врачу и психологу более четко разобраться с проблемой сексуальности, решению которой он посвятил более половины своей жизни? Нам видится несколько причин этого. Во-первых, сказалось то, что мы назовем «одержимостью новатора», побуждающей ученого, сделавшего какое-либо крупное открытие (а Фрейд, безусловно, открыл существенную роль нарушений половой жизни в возникновении невротических заболеваний), придавать ему более широкое, чем оно того заслуживает, значение. Во-вторых, приверженность архаическому представлению о развитии, четко выраженному в формуле Анаксагора «из ничего ничего не бывает». В соответствии с ней все возникает из некоего «семени», и Фрейд упорно, почти навязчиво, ищет у детей зародыши свойств зрелого человека (отсюда его гипотеза существования детской сексуальности). Но не забудем, что семя – далеко не плод, что в органах человека или в их функциях происходят в процессе развития радикальные перемены (вспомним об изменениях пропорций тела от младенчества до зрелости или о появлении у старшеклассника ранее отсутствующего логического мышления). Отметим, правда, что и сам психоаналитик фиксирует серьезные отличия зрелой сексуальности от инфантильной: вторая способна проявиться только в нежности, к которой после полового созревания присоединяется поток чувственности, и полноценная сексуальность призвана их объединить. И последнее – по порядку, не по значению: похоже, на расширенное понимание «сексуальности» подспудно повлияло привитое классической гимназией юному Зигмунду представление об Эросе (Платон) – созидательной космической силе, пронизывающей все живое. Не случайно в конце жизни выросший мыслитель заговорил о борьбе Эроса и Танатоса, чей исход способен определить судьбу человечества.¹¹

Решившись, видимо, первым заговорить о любви на языке науки, Фрейд полностью отдает себе отчет в неисчерпаемости и многоаспектности темы. Поэтому он останавливается только на нескольких проблемах психологии любви, примыкающих к более исследованной им концепции сексуальности. У австрийского психолога нет даже попытки определить понятие «любовь», его понимание этого слова приходится вышелушивать из его статей. Скорее всего, оно ближе к греческому Эросу – чувственной любви, – любви, вожделению, правда без присущей ей связи с размножением. В то же время, как он полагает, она начинается с семейной любви (любви между родителями и детьми, любви-нежности), которую греки называли сторге. Четкой границы между детской и зрелой сексуальностью у Фрейда нет, а соответственно, не различается любовь-нежность и любовь-вожделение. Фактически он рассматривает любовь как сторону сексуальности и не выделяет ее разновидности, тогда как в действительности понятие «любовь» выходит далеко за границы секса, и при научном изучении необходимо ее классифицировать. У греков их было еще две: любовь-дружба (филия) и любовь к богу и бога (агапе).

Не претендуя на многое, заметим: сексуальность и любовь не следует подводить под общий знаменатель. Состояние чувственной влюбленности чаще всего основано на росте вожделения (либидо, сексуальности) и непременно сопровождается усилением определенного комплекса чувств, тогда как сексуальность можно свести к определенному поведению, набору известных действий. К тому же способность к эрекции и оргазму отнюдь не тождественна способности любить (можно говорить о несексуальных формах любви, и вспоминается даже описание Хемингуэем в романе «По ком звонит колокол» чувственной любви, переживаемой импотентом).

Но заметим также, что еще и сегодня ученые в исследовании любви редко выходят за границы ее простого описания.

* * *

Фрейда часто объявляли провозвестником сексуальной революции в Европе середины ХХ века. И действительно, для этого много оснований: он стремился понять (не оправдать!) причины сексуальных отклонений, указывал, что в ослабленной степени их можно обнаружить у так называемых нормальных людей, избегал говорить об извращениях, пользуясь более нейтральным словом «перверсия», фактически признавал равенство различных сексуальных ориентаций, выступал против ханжеской сексуальной морали XIX века и за многообразие форм удовлетворения сексуального влечения и т. д. и т. п. Однако подобные убеждения не сделали мыслителя, воспитанного в традициях XIX века, глашатаем безудержной сексуальной свободы. Он предостерегает: в подобном случае секс и любовь резко потеряют в цене, что сделает жизнь людей, как это уже было в истории, пресной, безрадостной и пустой. Понизится, скорее всего, и желание рожать детей.

Нам представляется, что спорность фрейдовских утверждений о причинах различий между полами (из-за различий в переживании эдипова¹² или родительского комплекса¹³, из-за гипотетической зависти девочки к пенису¹⁴ мальчика) проистекает из двух изъянов его подхода к проблеме. Во-первых, он подходит к ней с позиции мужчины, а потому преувеличивает эти различия в пользу мужского пола. Во-вторых, Фрейд творил в те времена, когда проблема различий между полами виделась в качестве только психобиологической, тогда как во второй половине ХХ века стали выделять ее социокультурные аспекты. Сегодня многим понятно, что бытующее представление о полигамности мужчин и моногамности женщин вполне можно объяснить без обращения к биологии или психологии полов: представление о мужественности – своего рода «мачизм» (от исп. macho – мужчина, самец) – побуждает многих мужчин многократно завышать свои половые потребности и формирует соответствующее общественное мнение, отличающееся от реальной ситуации. Так что вооруженный подобными знаниями читатель имеет в отношении обсуждаемых в книге проблем определенные преимущества по сравнению, пожалуй, с самым известным психологом всех времен и народов.

И при жизни Фрейда, и после его смерти психоаналитические идеи мало кого оставляли равнодушными: одни восторгались ими, другие не менее пылко хулили их. Мы же постарались выделить и достоинства, и изъяны фрейдовской концепции сексуальности, признавая вместе с тем ее радикальность, масштабность и широчайшую популярность. Спустя почти столетие она, естественно, слегка потускнела, но при этом не перестала быть интересной и пробуждающей собственные размышления.

Р. Ф. Додельцев

Заклятие девственности

Лишь немногие детали сексуальной жизни первобытных народов так неприятно поражают наши чувства, как их оценка девственности, женской непорочности. Признание ее особо ценной просящим руки мужчиной представляется нам столь привычным и само собой разумеющимся, что мы теряемся, когда приходится обосновывать подобное мнение. Ведь требование, чтобы девушка не смела привносить в брак с одним мужчиной воспоминание о половом общении с другим, является не чем иным, как логичным продолжением права на исключительное обладание женщиной, что составляет сущность моногамии, распространением свойственной ей монополии на прошлое.

Позднее нам без труда удастся выделить и подтвердить в наших представлениях о любовной жизни женщины то, что поначалу показалось предрассудком. Первого, кто удовлетворил долгое, с трудом сдерживаемое любовное томление девственницы, преодолев при этом препоны, воздвигнутые в ней средой и воспитанием, она вовлекает в длительную связь, преимущества которой не откроются более никому. На основе этого события у женщины складывается чувство личной зависимости, служащее нерушимой порукой продолжительного обладания ею и делающее ее способной сопротивляться новым впечатлениям и соблазнам со стороны.

Термин «половая зависимость» Крафт-Эбинг¹⁵ ввел в 1892 году для обозначения того факта, что некое лицо может обрести крайнюю степень подчинения и несамостоятельности относительно другого лица, с которым состоит в половой связи. Эта зависимость может порой заходить очень далеко, вплоть до полной утраты самостоятельной воли и до причинения тяжелейшего урона собственным интересам; автор, впрочем, не преминул заметить, что определенная мера такой подчиненности «совершенно необходима, если брачный союз призван быть хоть сколько-то продолжительным». Подобного рода зависимость действительно необходима для поддержания цивилизованного брака и для устранения угрожающих ему полигамных устремлений, и в нашем гражданском обществе этот фактор обычно учитывается.

Из соединения «неординарной степени влюбленности и слабохарактерности», с одной стороны, безграничного эгоизма – с другой, фон Крафт-Эбинг выводит происхождение этой сексуальной зависимости. Однако психоаналитические данные не позволяют ограничиться таким простым вариантом объяснения. Более того, следует признать, что решающим фактором ее возникновения является величина преодоленного сопротивления женщины, а еще кратковременность и неповторимость процесса преодоления этого сопротивления. Сообразно этому, зависимость встречается несравненно чаще и в гораздо более сильной форме у женщины, чем у мужчины; впрочем, в наше время у последнего все же чаще, чем в Античности. В тех случаях, когда мы имели возможность изучать сексуальную зависимость мужчин, она оказывалась результатом преодоления психической импотенции с помощью определенной женщины, к которой исцелившийся мужчина накрепко привязывался. Многие странные бракосочетания и трагический исход некоторых из них – вместе с далекоидущими последствиями – объясняются, видимо, подобным событием.

Относительно упомянутого отношения первобытных народов неправильно считать, что они вовсе не ценят девственность, приводя в доказательство тот факт, что они дозволяют дефлорировать девушек вне брака и до первого супружеского соития. Напротив, видимо, и для них дефлорация – весьма важный акт, но он стал объектом табу, некоего запрета, который правомерно назвать религиозным. Вместо предоставления права совершить ее жениху или будущему супругу обычай требует, чтобыони уклонились от подобной повинности¹⁶.

У меня нет намерения собрать все литературные свидетельства о наличии этого нравственного запрета, проследить его географическое распространение и перечислить все формы, в которых он проявляет себя. А потому удовольствуюсь констатацией, что такая, вынесенная за пределы предстоящего брака, ликвидация плевы весьма распространена у живущих сегодня первобытных народов. Кроули высказывается так: «This marriage ceremony consist in perforation of the hymen by some appointed person other than the husband; it is most common in the lowest stages of culture, especially in Australia».¹⁷

Но если дефлорацию недопустимо совершать в ходе первого супружеского совокупления, то ее нужно провести до этого – каким-то иным способом или с помощью каких-то других лиц. Приведу несколько цитат из ранее упомянутой книги Кроули, которые сообщают сведения по этим вопросам, но заслуживают и нескольких критических замечаний с нашей стороны.

С. 191: «У диери и у некоторых соседних племен (в Австралии) есть одинаковый обычай разрывать плеву при достижении девушкой половой зрелости». «У племен Портленда и Гленелга эта операция у невесты выпадает на долю какой-нибудь старой женщины, а иной раз приглашают и белых мужчин с той же целью – лишить девицу девственности».¹⁸

С. 307: «Иногда умышленный разрыв плевы совершают в детстве, но обычно в период полового созревания… Часто – как, скажем, в Австралии – это действие сопровождается ритуальным совокуплением».¹⁹

С. 348: По сообщению Спенсера и Гиллена об австралийских племенах, у которых существуют известные экзогамные ограничения браков: «Плева искусственно прорывается, а затем мужчины, которые при этой операции присутствовали, совершают с девушкой коитус (подчеркнем, церемониальный)… У всего процесса два, так сказать, акта: разрыв плевы, а после того половое сношение».²⁰

С. 349: «У масаев (в Экваториальной Африке) проведение этой операции входит в число важнейших приготовлений к свадьбе. У сакаи (Малайя), батта (Суматра) и альфоер на Целебесе дефлорацию совершает отец невесты. На Филиппинах существовали специально назначенные мужчины, профессией которых было дефлорировать невест, если плева не была порвана в детстве уполномоченной на это старой женщиной. У некоторых эскимосских племен право лишить невесту девственности предоставленоангекоку, или шаману».²¹

Замечания, о которых я предупреждал, касаются двух моментов. Во-первых, приходится сожалеть, что в процитированных сообщениях не проведено более детальное различие между простым уничтожением плевы без совокупления и совокуплением с целью ее уничтожения. Только в одном случае мы четко усвоили, что процесс распадается на два действия: на дефлорацию (мануальную или инструментальную) и следующий за этим половой акт. Очень богатый, как обычно, материал Бартельса-Плосса почти непригоден для наших целей, потому что в его изложении психическая важность акта дефлорации ничтожно мала по сравнению с его анатомическими последствиями. Во-вторых, желательно было бы получить сведения, чем «церемониальный» (чисто формальный, торжественный, ритуальный) коитус отличается в этих случаях от настоящего полового сношения. Доступные мне авторы были либо слишком стыдливы, чтобы высказываться по этому поводу, либо опять-таки недооценивали психическое значение таких сексуальных деталей. Будем надеяться, что подлинные сообщения путешественников и миссионеров более обстоятельны и менее расплывчаты, но при нынешней недоступности подобного рода литературы²², в основном иноязычной, не могу об этом сказать ничего более определенного. Впрочем, сомнениями в связи со вторым пунктом можно пренебречь, ввиду того что церемониальный псевдокоитус представляет собой всего лишь суррогат и как бы воздаяние за всерьез осуществляемое в более давние времена совокупление.²³

К объяснению этого табу на лишение девственности можно привлечь разнообразные факторы, которые я намерен кратко описать и оценить. Как правило, при дефлорации девицы проливается кровь; первая попытка понять истоки табу, кроме всего прочего, отсылает к боязни крови у дикарей, считающих ее обителью жизни. Это табу крови – плод многочисленных предписаний, ничего общего не имеющих с сексуальностью; оно явно примыкает к запрету «не убий» и служит оборонительным сооружением против изначальной кровожадности, против жажды убийства прачеловека. При таком понимании заклятие девственности соединено с соблюдаемым почти повсеместно табу менструации. Дикарь не в состоянии отделить загадочный феномен ежемесячного истечения крови от садистских представлений. Менструацию, особенно первую, он толкует как укус животного-призрака, предположительно как знак совокупления с ним. Иной раз поступают некие сведения, позволяющие узнать в нем ду́ши некоего предка²⁴, и тогда, опираясь на другие их представления, мы понимаем, что менструирующая девушка, будучи собственностью этого духа-предка, является табу.²⁵

Но, с другой стороны, остережемся переоценивать влияние единственного фактора вроде боязни крови. Ведь эта боязнь не сумела упразднить обряды, подобные обрезанию мальчиков или еще более жестокого обрезания девочек (удаление клитора и малых, срамных губ), которые зачастую практикуются у тех же народов, или пресечь отправление какого-то другого церемониала, при котором проливается кровь. Так что не было бы ничего удивительного, если бы она была преодолена при первом совокуплении во благо супруга.

Второе объяснение точно так же пренебрегает сексуальностью, но гораздо дальше углубляется в общие проблемы. Оно ссылается на то, что дикарь – жертва страха перед постоянно подстерегающей его опасностью, что он совершенно неотличим от людей, страдающих неврозом страха, как мы утверждаем в психоаналитическом учении. Эта склонность бояться проявляет себя сильнее всего в ситуациях, которые как-то отличаются от привычных, несут с собой что-то новое, неожиданное, непонятное, тревожащее. Потому-то и возникает принятый вплоть до появившихся позднее религий церемониал, связанный с любым новым почином, с началом каждого временнóго цикла, с появлением первенца человека, животного или первого плода. Опасности, в угрозу которых верит объятый страхом человек, никогда, будучи предчувствуемыми, не выглядят более грозными, чем в начале таящей опасность ситуации, и только тогда целесообразно защищаться от них. По своему значению первое брачное половое сношение определенно требует принятия мер предосторожности. Оба варианта объяснения – из боязни крови и из страха перед всем совершаемым впервые – не противоречат, а скорее усиливают друг друга. Первое сексуальное общение – это, несомненно, рискованное деяние, тем более если в ходе него должна пролиться кровь.

Третье объяснение – его предпочел Кроули – подчеркивает, что табу на лишение девственности входит в большую, охватывающую всю сексуальную жизнь систему. Не только первое совокупление с женой, но и вообще половой акт является табу; можно даже сказать: на женщину в целом наложен запрет. Она запретна не только в особых, вытекающих из ее половой специфики ситуациях с менструациями, беременностью, родами и с послеродовым периодом, даже за их пределами сношение с женой подвержено столь серьезным и многочисленным ограничениям, что у нас есть все основания усомниться в предполагаемой сексуальной свободе дикарей. Верно, что сексуальность первобытных людей в определенных случаях сокрушает любые препоны, но обычно она опутана запретами, пожалуй, сильнее, чем на более высоких ступенях культуры. Как только мужчина собирается предпринять что-то особенное – путешествие, охоту, военные действия, – он обязан воздерживаться от контактов с женщиной, тем более от половых сношений с ней; в противном случае его силы были бы подорваны и его подстерегала бы неудача. Да и в обычаях повседневной жизни явно проступает стремление к разделению полов. Женщины живут вместе с женщинами, мужчины – с мужчинами; семейная жизнь в нашем смысле слова у многих первобытных народов вряд ли имеет место. Это разъединение заходит иной раз так далеко, что один пол не вправе произносить имена лиц другого пола, а женщины формируют язык с особым запасом слов. Сексуальная потребность может опять и опять, снова и снова прорывать эти разделительные барьеры, но у некоторых племен даже свидания супругов должны происходить вне дома и тайно.

Там, где дикарь установил табу, он страшится некой опасности, и нельзя отрицать, что во всех этих предписаниях избегания проявляет себя боязнь женщины в принципе. Возможно, она основана на том, что та представляется иной, чем мужчина, вечно непонятной и полной таинственности, странной и потому недоброжелательной. Мужчина опасается, что, потратив силы на женщину, заразится ее женственностью и в таком случае окажется беспомощным. Усыпляющее, снимающее напряжение воздействие совокупления может служить оправданием этого опасения, а восприятие влияния, которое женщина оказывает с помощью полового общения на мужчину, почитания которого она тем самым добивается, оправдывает распространенность этого страха. Во всем этом нет ничего, что устарело бы, перестало жить среди нас.

У многих наблюдателей жизни нынешних дикарей сложилось впечатление, что их любовные устремления сравнительно слабы и никогда не достигают интенсивности, которую мы привыкли обнаруживать у цивилизованного человечества. Другие оспаривают такую оценку, но в любом случае перечисленные использования табу свидетельствуют о существовании силы, противящейся любви, поскольку она отвергает женщину как чуждую и враждебную.

В выражениях, которые только чуть-чуть отличаются от терминологии, используемой психоанализом, Кроули поясняет, что каждый индивид обособляется от другого с помощью «taboo of personal isolation»²⁶ и что мелкие различия при сходстве в главном становятся основанием чувства отчужденности и враждебности между ними. Было бы заманчиво последовать за этой идеей и вывести из этого нарциссизма малых отличий²⁷ враждебность, которая в любых человеческих отношениях успешно, как мы видим, борется с чувством единения и берет верх над заповедью любви ко всякому человеку. Основываясь на нарциссическом, обильно приправленном пренебрежением, отрицательном отношении мужчины к женщине, психоанализ утверждает, что сумел разгадать его основной смысл с помощью отсылки к комплексу кастрации²⁸ и его влиянию на суждение о женщинах.

Между тем мы замечаем, что последние рассуждения далеко вывели нас за пределы нашей темы. Всеобъемлющее табу женщины не вносит ясность в особые предписания относительно первого полового акта с девственной партнершей. По его поводу мы предпочитаем придерживаться двух первых объяснений – из боязни крови и боязни первого деяния – и даже о них вынуждены сказать, что они не затрагивают сути обсуждаемой заповеди табу. В ее основе, совершенно очевидно, лежит умысел –именно будущему супругу отказать в чем-то или избавить от чего-то, что неотделимо от первого полового акта, хотя, согласно нашему ранее высказанному замечанию, как раз в связи с ним зарождается особая привязанность женщины к этому единственному мужчине.

На этот раз нам нет нужды обсуждать происхождение и конечный смысл предписаний табу вообще. Я уже сделал это в книге «Тотем и табу», там же отдал должное обусловленности табу изначальной амбивалентностью и обосновал его возникновение из доисторических процессов, приведших к основанию человеческой семьи. В наблюдаемых сегодня применениях табу дикарей уже не удается опознать предвестие этого. Рассчитывая на это, мы слишком легко забываем, что даже самые примитивные народы живут в культуре, которая далеко удалилась от доисторической, а по древности так же стара, как и наша, и, уж во всяком случае, соответствует более поздней, хотя и иной, ступени развития.

Сегодня табу дикарей мы находим включенным в умело сделанную систему, абсолютно сходную с формируемой невротиками в их фобиях, а старые мотивы – замененными новыми, созвучными им. Отказавшись от любых проблем генезиса, мы взамен вернемся к представлению, что дикарь учреждает табу там, где страшится какой-то опасности. Эта опасность, говоря в общем, психической природы, поскольку в данном случае дикаря ничто не побуждает проводить два различения, которые нам представляются совершенно необходимыми. Он не отделяет физическую опасность от психической и реальную от воображаемой. Ведь в его упорно проводимом анимистическом миропонимании любая опасность возникает из вредоносного умысла наделенного, подобно ему, душой существа, независимо от того, угрожает она со стороны природных сил или исходит от других людей и животных. Однако вместе с тем он уже привык собственные внутренние порывы враждебности проецировать во внешний мир, то есть приписывать их объектам, воспринимаемым как неприятные или всего лишь чуждые. Источником таких опасностей признается при этом и женщина, а первый сексуальный акт с ней оценивается как особо серьезная опасность.

Теперь, полагаю, мы получим дополнительные разъяснения по поводу того, что это за повышенная опасность и почему она угрожает именно будущему супругу, если тщательнее исследуем поведение ныне живущих женщин нашей ступени культуры в сходных обстоятельствах. В качестве предварительного результата этого исследования я констатирую: такая опасность в самом деле существует, так что с помощью запрета на мнение девственности дикарь защищается от правильно предугаданной, пусть и психической, опасности.

Мы считаем нормальной реакцией, что женщина после совокупления на вершине блаженства обнимает мужчину, прижимает его к себе, видим в этом выражение ее благодарности и заверение в верности на всю жизнь. Но мы знаем: совсем не обязательно, чтобы первое сношение заканчивалось именно так; очень часто оно вызывает у женщины только разочарование, оставляет ее холодной и неудовлетворенной, и обычно требуется весьма продолжительное время и более частые повторения полового акта, пока в ходе него наступит удовлетворение и для женщины. От этих случаев всего лишь первоначальной и быстро проходящей фригидности непрерывный ряд переходов ведет к прискорбному итогу в виде прочно укоренившейся фригидности, не преодолимой никакими ласковыми ухищрениями мужчины. Полагаю, что последняя еще не была достаточно понята и требует объяснения по возможности с помощью сходных с ней явлений, включая случаи, когда вину за нее нужно возложить на недостаточную потенцию мужчины.

Не хотел бы здесь касаться весьма частых попыток избежать первого полового сношения, потому что они допускают разные толкования, и в первую очередь их следует воспринимать, хотя и не обязательно, как выражение универсальной женской потребности в самозащите. Вместо этого полагаю, что некоторые патологические случаи проливают свет на загадку женской фригидности. В них жена после первого, более того, после каждого нового полового акта неприкрыто проявляет враждебность к мужу, ругая его, поднимая на него руку или по-настоящему колотя его. В одном особенно характерном случае подобного рода, который мне довелось подвергнуть тщательному анализу, дело обстояло именно так, хотя жена сильно любила мужа, обычно сама настаивала на соитии, и, безусловно, оно доставляло ей большое удовольствие. Полагаю, что эта странная, противоречивая реакция – результат тех же побуждений, которые обычно могут проявить себя только в виде фригидности, то есть способны сдерживать проявления нежности, себя при этом никак не обнаруживая. В случае патологии то, что при гораздо более часто встречающейся фригидности совместно оказывает тормозящее воздействие, расчленено, так сказать, на два компонента совершенно аналогично тому, как нам это очень давно известно на примере так называемой двойственности симптомов невроза навязчивых состояний²⁹. Опасность, которую таким путем активизирует дефлорация женщины, состоит, похоже, в навлечении на себя ее враждебности, и именно у будущего супруга есть все основания избегать ее.

Ныне психоанализ дает возможность легко уяснить, какие чувства жены соучаствовали в совершении тех парадоксальных действий, с помощью которых я надеюсь найти объяснение фригидности. Первое совокупление приводит в движение ряд чувств, не подходящих для формирования желательной ориентации на женственность, хотя некоторые из них при последующем половом общении не будут повторяться. В первую очередь тут вспоминается боль, которую девственнице причиняют при дефлорации; более того, существует, видимо, склонность считать это обстоятельство решающим и отказываться от поиска других причин. Однако приписывать такое значение боли некорректно, скорее, на ее место следует поместить оскорбление нарциссизма, возрастающее из-за повреждения органа и находящее рациональное оправдание в осознании понижения сексуальной ценности потерявшей невинность девушки. Впрочем, брачные обычаи дикарей предостерегают и от ее ошибочной переоценки. Нам стало известно, что в некоторых случаях церемониал состоит из двух этапов: после осуществления разрыва плевы (руками или инструментом) следует ритуальное совокупление или псевдосношение с представителями мужа, а это доказывает, что смысл запрещающего предписания заключался не в уклонении от анатомической дефлорации, а в том, чтобы обязательно уберечь супруга от чего-то другого, а не от реакции женщины на болезненную травму.

Еще одной причиной разочарования в первом совокуплении мы считаем то, что, по крайней мере у цивилизованной женщины, при этом могут не совпадать ожидания и исполнение. До сих пор половое общение ассоциировалось более всего с запретом, а потому законное и дозволенное сношение не воспринималось как равное ему. Насколько тесной может стать такая связь, явствует из почти комичного стремления очень многих новобрачных сохранить в тайне возникшие любовные отношения от любых посторонних, более того, даже от родителей, в чем на самом-то деле нет нужды и за что не приходится ожидать упреков. Девушки откровенно говорят, что любовь потеряет для них в цене, если другие узнают о ней. Порой этот мотив может стать доминирующим и вообще препятствовать способности любить в рамках супружества. Женщина вновь обретает восприимчивость к ласкам лишь в границах недозволенной, сохраняемой в тайне связи, когда она твердо знает, что все происходит только по ее собственной, не подверженной влиянию извне воле.

Все же и этот мотив недостаточно основателен; помимо того, будучи зависимым от условий культуры, он утрачивает тесную связь с положением дел у дикарей. Тем важнее следующее, опирающееся на историю развития либидо обстоятельство. Стараниями психоанализа нам стало известно, насколько необходимыми и могущественными являются самые ранние и мощные ориентации либидо. Тут имеются в виду сохранившиеся сексуальные желания детства, в отношении женщин преимущественно фиксация либидо на отце или на замещающем его брате, – желания, которые довольно часто были направлены на что-то отличное от совокупления или включали его только в виде смутно осознаваемой цели. Супруг – это всегда только, так сказать, эрзац-мужчина, никогда не тот, кто по-настоящему желанен; первым правом на склонность женщины любить обладает кто-то другой, в типичных случаях – отец, супруг – в лучшем случае второй. Тут все зависит от того, насколько сильна эта фиксация и сколь прочно она закрепилась, чтобы ради нее женщина отвергла эрзац-мужчину за неспособность удовлетворить ее. Таким образом, фригидность возникает при тех же условиях, что и невроз. Чем сильнее этот психический компонент в сексуальной жизни женщины, тем лучше противится направленность ее либидо шоку первого сексуального акта, тем меньше потрясет ее физическое обладание ею. Фригидность может закрепиться тогда в качестве невротического торможения или послужить почвой для развития других неврозов, и даже умеренное снижение мужской потенции способствует в этом случае ее установлению.

Возможно, обычай дикарей учитывает мотивы более раннего сексуального желания, поскольку поручает дефлорацию старейшине, жрецу, святому человеку, то есть какому-то заместителю отца (см. выше). Мне представляется, что отсюда прямая дорога ведет к многократно осужденному «Jus primae noctis»³⁰ средневекового сеньора. А. Шторфер отстаивал³¹ именно такую точку зрения, кроме того, толковал широко распространенный обычай под названием «брак Товии»³² (обычай воздержания в первые три ночи) как предоставление привилегии патриарху, подобно К. Г. Юнгу до него. В таком случае если сред³³ и псевдозаместителей отца, которым доверена дефлорация, мы найдем и символы богов, то это вполне соответствует нашему предположению. В некоторых областях Индии новобрачная была обязана жертвовать плеву деревянному линге³⁴, а, по сообщению святого Августина, в римском брачном церемониале (его времени?) существовал почти такой же, только несколько смягченный обычай, согласно которому молодая женщина должна была садиться на огромный каменный фаллос Приапа³⁵³⁶.

В еще более глубокие слои психики погружает нас другой мотив, который несет, по достоверным сведениям, основную вину за парадоксальную реакцию в отношении мужа и чье влияние, по моему мнению, проявляется, кроме всего прочего, во фригидности жены. В результате первого совокупления активизируются отличные от описанных давние побуждения, которые вообще противятся женской функции и роли.

Из психоанализа многих невротичек нам известно, что в детстве они пережили время, когда завидовали брату из-за наличия у него символа мужественности и по причине его отсутствия (точнее говоря, из-за его малости) чувствовали себя ущербными и обделенными. Мы включаем эту «зависть из-за пениса» в комплекс кастрации. Если под «мужским» понимать еще и желание быть мужественным, то к такому настроению подходит термин «протест мужественности»³⁷, предложенный А. Адлером, чтобы провозгласить этот фактор носителем невроза вообще. На данной стадии девочки часто не делают тайны из своей зависти и следующей из нее враждебности к наделенному преимуществом брату: они даже пытаются мочиться стоя в подражание ему, чтобы подчеркнуть свое мнимое равноправие. В уже упомянутом случае неприкрытой агрессии после совокупления против обычно любимого мужа мне удалось установить, что эта стадия имела место перед фазой выбора объекта любви. Лишь позднее либидо маленькой девочки обратилось на отца, и тогда она вместо пениса стала желать ребенка.³⁸

Меня бы не удивило, если бы в других случаях я обнаружил обратную временну́ю последовательность такого рода чувств и эта часть комплекса кастрации вступала бы в действие лишь после успешного выбора объекта. Но фаза мужественности у девочки, на которой она завидует мальчику из-за пениса, в любом случае наступает раньше в ходе развития и находится ближе к первичному нарциссизму³⁹, чем к фазе любви к объекту.

Некоторое время тому назад мне ненароком выпал случай истолковать сновидение новобрачной, которое можно счесть реакцией на утрату ею девственности. Без всякого нажима оно выдало ее желание кастрировать молодого супруга и оставить его пенис себе. Конечно, было допустимо и более невинное толкование: дело вроде бы заключалось в желании продлить и повторить половой акт, однако некоторые детали сновидения выходят за пределы такого смысла, а характер, как и последующее поведение сновидицы, свидетельствовал в пользу его более серьезного понимания. В данном случае за этой завистью из-за пениса обнаруживается обострившаяся враждебность жены к мужу, которую в отношениях полов полностью никогда нельзя исключить и наиболее отчетливые признаки которой представлены в устремлениях и в литературной продукции «эмансипаток». Такую враждебность женщины Ференци⁴⁰ доводит – не знаю, первый ли, – в палеобиологической спекуляции вплоть до эпохи образования полов. Первоначально, по его мнению, происходило спаривание равноправных особей, но одна из них превратилась в более сильную и принудила ту, которая послабее, терпеть половое слияние. Ожесточение по поводу такого подчиненного положения сохраняется и во врожденной предрасположенности современной женщины. Считаю, что пользоваться подобными спекуляциями не возбраняется, пока избегают их переоценивать.

После этого перечисления мотивов парадоксальной реакции женщины на дефлорацию, зримо закрепившейся в ее фригидности, позволительно подвести итог:незрелая сексуальность жены разряжается на муже, которого она впервые познала во время полового акта. Но в таком случае заклятие девственности вполне оправданно и мы понимаем смысл его предписания избегать подобных опасностей именно мужчине, который должен прожить с этой женщиной долгую совместную жизнь. На более высоких ступенях культуры оценка этой опасности отступает на второй план по сравнению с обетом подчиняться, а также, пожалуй, и с другими мотивами и соблазнами; девственность рассматривается как благо, от которого мужчина не вправе отказываться. Но анализ расстройств брака показывает, что мотивы, которые призваны побудить женщину к мести за свою дефлорацию, еще не умерли в психике даже цивилизованной женщины. Полагаю, наблюдателю должно броситься в глаза, что в некоторых неожиданно многочисленных случаях жена в первом браке остается фригидной и чувствует себя несчастной, тогда как после его расторжения становится нежной и счастливой женой со вторым своим мужем. Первичная реакция была, так сказать, исчерпана на первом объекте.

Впрочем, запрет на лишение девственности не перестал действовать и в нашей культуре. Душа народа знает о нем, а поэты использовали время от времени его в качестве фабулы. Анценгрубер⁴¹ рассказывает в одной своей комедии, как глуповатый деревенский парень отказывается жениться на предназначенной ему невесте, потому что она «девица из деревни и ему первому в ее жизни придется ее попробовать». Поэтому он согласен, чтобы она вышла замуж за кого-то другого, и готов взять ее в жены как вдовицу потом, когда она перестанет быть опасной. Заголовок пьесы «Яд девственницы» напоминает о том, что укротитель змей прежде позволяет ядовитой змее укусить клочок ткани, чтобы потом без опаски распоряжаться ею.⁴²

Табу на лишение девственности и часть его мотивации наиболее выразительно изображены в известном драматическом образе – в Юдифи⁴³ из трагедии Хеббеля⁴⁴ «Юдифь и Олоферн». Юдифь – молодая женщина, девственность которой защищает заклятие. В брачную ночь ее муж был парализован загадочным страхом и никогда больше не отваживался касаться ее. «Моя красота – это красота белладонны, – говорит она. – Наслаждение ею несет безумие и смерть». Когда ассирийский полководец осадил ее город, у нее рождается план с помощью своей красоты обольстить и погубить его, используя таким образом патриотический мотив для маскировки сексуального. После дефлорации огромным, похваляющимся своей силой и грубостью мужчиной она черпает в своем негодовании силу отрезать ему голову и тем стать освободительницей своего народа. Отрубание головы хорошо известно нам в качестве символической замены кастрации; сообразно с этим Юдифь – женщина, которая кастрирует мужчину, лишившего ее девственности, как намеревалась и новобрачная в рассказанном мне сновидении. Хеббель вполне осмысленно сексуализировал патриотическую историю из ветхозаветных апокрифов, ибо там после возвращения Юдифь будет гордиться, что не была обесчещена; в тексте Библии отсутствует также какой-либо намек на ее злосчастную первую брачную ночь. Однако вполне возможно, что благодаря своей чуткости поэт уловил более древний мотив, который был вкраплен в ту пристрастную историю, и всего лишь вернул материалу его более ранний смысл.

В ходе превосходного анализа И. Саджер⁴⁵ объяснил, как родительский комплекс Хеббеля побудил его к выбору материала и как он пришел к тому, чтобы в борьбе полов принять сторону женщины и суметь вжиться в ее самые сокровенные душевные переживания⁴⁶. Он также дословно приводит обоснование, предложенное самим поэтом для объяснения проведенного им изменения материала, и совершенно справедливо считает его надуманным и предназначенным для оправдания, хотя бы поверхностного, чего-то неосознанного самим поэтом, а по существу, маскировки его. Не буду касаться объяснения Саджера, почему овдовевшая, согласно библейской легенде, Юдифь должна была оставаться девственной вдовой. Оно отсылает к намерению детской фантазии отрицать половое общение родителей и превратить мать в непорочную деву. Я же пойду дальше: после того как поэт подтвердил девственность своей героини, его чуткая фантазия сосредоточилась на враждебной реакции, вызванной поруганием этой девственности.

Итак, мы вправе в заключение сказать: у дефлорации не одно предназначение во благо культуры – надолго приковать жену к мужу; она высвобождает также архаическую реакцию враждебности к мужчине, которая может принимать патологические формы и довольно часто выражается в разнообразных торможениях супружеской любовной жизни, а из-за них второй брак очень часто оказывается удачнее первого. Странная для табу на лишение девственности боязнь, с которой супруг вступает на путь дефлорации, полностью оправдана этой враждебной реакцией.

Интересно, что в качестве анализируемых можно встретить женщин, у которых обе противоположные реакции – подчинения и враждебности – одновременно проявляют себя и сохраняют тесную связь друг с другом. Есть женщины, которые вроде бы полностью разругались со своими мужьями и все же способны лишь на тщетные попытки освободиться от них. Как только они пытаются обратить свою любовь на другого мужчину, вклинивается в виде препятствия образ первого, пусть уже нелюбимого. В таком случае психоанализ разъясняет, что эти женщины действительно еще зависят от своих первых мужчин из-за чувства подчинения, но уже не по причине нежных чувств. Они не уходят от них, потому что еще не до конца отомстили им, в крайних случаях враждебное чувство даже не дошло до их сознания.

Об одном особом типе мужского выбора объекта любви

Доселе мы приберегали для художников право описывать, согласно каким «предпосылкам любви» люди совершают выбор ее объекта и как они согласуют запросы своих мечтаний с реальностью. Ведь, кроме всего прочего, они обладают кое-какими качествами, позволяющими им решать такую задачу, – прежде всего повышенной чувствительностью к сокровенным душевным переживаниям других людей и мужеством придавать гласности содержание собственного бессознательного. Однако познавательную ценность их откровений понижает одно обстоятельство. Художники скованы условием обеспечить интеллектуальное и эстетическое удовольствие, а также достичь определенного эмоционального воздействия. Из-за этого они не могут изображать реальность в неизменном виде, а обязаны выделять ее отдельные части, распутывать мешающие хитросплетения, смягчать все в целом и восполнять недостающее. В этом и состоит преимущество так называемой поэтической вольности. Кроме того, художникам предоставлена возможность только походя интересоваться происхождением и развитием тех состояний души, которые они описывают в готовом виде. Потому-то необходимо, чтобы наука – не очень умело и сократив приток удовольствия – занялась теми же темами, художественная обработка которых испокон веку радует людей. Эти пояснения могут служить еще и оправданием строго научного обсуждения любовной жизни людей. Ведь именно наука наиболее полно отвергает принцип удовольствия, без чего невозможна развитая психическая деятельность.

В ходе психоаналитического лечения достает возможностей сформировать впечатление о любовной жизни невротика, а при этом еще и вспомнить о том, что нечто подобное было подмечено и научно установлено у обычных здоровых и даже у выдающихся людей. Позднее, благодаря накоплению сходных впечатлений и нежданно удачному притоку материала, четко выделяются затем конкретные типы любовной жизни. Один из типов мужского выбора объекта любви я намерен описать здесь в первую очередь, потому что его отличает ряд «предпосылок любви», одновременное присутствие которых представляется непонятным, собственно даже странным, и в то же время его легко объяснить средствами психоанализа.

1. Первую из этих «условностей» можно без обиняков назвать комплексной; как только ее обнаруживают, удается выявить наличие других отличительных черт этого типа выбора. Ее можно именовать условием«потерпевшего третьего», а содержание свести к тому, что лицо данного типа никогда не выберет в объекты любви женщину, все еще свободную, то есть девицу или незамужнюю даму, а изберет только ту, на которую может предъявить права другой мужчина в качестве супруга, любовника или жениха. В некоторых случаях это условие оказывается настолько непререкаемым, что одну и ту же женщину, пока она никому не принадлежит, поначалу могут не замечать или даже чураться, но она тотчас же становится предметом влюбленности, лишь только вступает в одно из упомянутых отношений с другим мужчиной.

2. Второе условие, пожалуй, менее постоянно, однако не менее необычно. Этот тип выбора объекта возможен только в результате его слияния с первым, тогда как то и в отдельности встречается в большом количестве случаев. Оно означает, что целомудренная и не внушающая подозрений женщина никогда не взволнует настолько, чтобы возвыситься до уровня объекта любви, привлекает же только такая, которая хоть в каком-то сексуальном отношении пользуется дурной славой, в чьей верности и надежности возникает сомнение. Эта последняя особенность может варьироваться в ряде смыслов – от легкой тени на репутации замужней дамы, не пренебрегающей флиртом, до демонстративно полигамного образа жизни кокотки или «жрицы любви», впрочем, мужчины данного типа не откажутся ни от одной особенности подобного рода. Эту условность, несколько ее упрощая, можно назвать«любовью к девкам».

Подобно первому условию, дающему возможность удовлетворить соревновательные и враждебные импульсы в отношении мужчины, у которого отнимают любимую женщину, второе – склонность женщины к прелюбодейству – связано с проявлениемревности, которая является, видимо, насущной потребностью влюбленных этого типа. Только когда у них есть возможность ревновать, их страсть достигает пика, женщина обретает наивысшую ценность, и они никогда не преминут воспользоваться даже малейшим поводом, позволяющим им пережить это сильнейшее чувство. Как ни странно, ревность направлена не на законного обладателя возлюбленной, а на случайно появившегося постороннего, в связи с которым можно подозревать любовницу. По крайней мере, любовник не проявляет желания быть исключительным ее обладателем и, пожалуй, чувствует себя вполне благополучно в рамках любовного треугольника. Один из моих пациентов, ужасно страдавший из-за шашней своей дамы, не только не стал возражать против ее замужества, а даже всячески содействовал ему; затем на протяжении многих лет никогда не проявлял в отношении мужа ни капельки ревности. Правда, в другом типичном случае мужчина во время первой любовной связи был крайне ревнив к супругу и вынудил даму прекратить с ним супружеские отношения; однако в своих многочисленных последующих связях вел себя как все и больше не воспринимал законного мужа как помеху.

Следующие пункты характеризуют уже не условия, предъявляемые к объекту любви, а действия влюбленного по отношению к нему.

3. В ходе нормальной любви ценность женщины определяется ее сексуальной непорочностью и уменьшается за счет ее приближения к статусу шлюхи. Поэтому поразительным отклонением от нормы выглядит то, что влюбленный упомянутого типа ведет себя с подобного сорта дамами какс самыми ценными объектами любви. Любовные отношения с ними протекают с наибольшими психическими затратами, вплоть до забвения всех прочих интересов; только таких женщин можно любить, и мужчины снова и снова налагают на себя завет верности, как бы часто ни исхитрялись реально нарушать его. В этих тенденциях описываемых любовных отношений с предельной ясностью проступает навязчивость – черта, присущая в определенной степени любому случаю влюбленности. Как бы прочна ни была верность и сильна привязанность, не следует, однако, предполагать, что любовную жизнь людей этого типа исчерпывает одна-единственная связь или она случается только единожды. Напротив, сходные страсти с одними и теми же характерными чертами (одна – точная копия другой) повторяются в жизни его представителей многократно; более того, в зависимости от обстоятельств, например от перемены места жительства и окружения, объекты любви могут так часто сменять друг друга, что из них образуется длинная колонна.

4. Более всего наблюдателя поражает проявляющееся у любовников этого типа стремлениеспасать возлюбленную. Мужчина убежден, что она нуждается в нем, что без него утратит любые нравственные устои и скатится на достойный сожаления уровень. Спасение достигается тем, что он не бросает ее. В отдельных случаях намерение спасти оправдывают ссылкой на сексуальную ненадежность и уязвимое социальное положение любовницы; впрочем, не менее ярко оно проявляется и там, где реально такие основания отсутствуют. Один принадлежащий к описываемому типу мужчина, умевший завоевывать дам с помощью искусных обольщений и хитроумной софистики, позднее в приобретшей прочность связи не жалел сил, чтобы удержать очередную возлюбленную на пути «добродетели» с помощью трактатов собственного сочинения.

Если разом взглянуть на отдельные детали нарисованной здесь картины – на условия несвободы любовницы и ее принадлежности к шлюхам, которых высоко оценивают, на потребность в ревности, на завет верности, который, впрочем, распространялся на вереницу возлюбленных, и на намерение спасать, – то выведение всех их из единственного источника покажется сомнительным. И все же его легко осуществить в ходе психоаналитического проникновения в биографии интересующих нас лиц. Этот по-своему происходящий выбор объекта и весьма странные любовные отношения имеют одно и то же психическое происхождение, напоминающее о любовной жизни нормальных людей: они ведут свое начало от фиксации детской склонности любить на матери и представляют один из ее вариантов. При нормальном развитии любви сохраняется совсем не много черт, в которых безусловно чувствуется при выборе объекта прообраз матери вроде, скажем, предпочтения молодыми людьми более зрелых женщин; здесь отстранение либидо от матери произошло сравнительно быстро. Напротив, у рассматриваемого нами типа мужчин либидо и после наступления половой зрелости задерживалось на матери так долго, что у выбранных позднее объектов любви оставались ее отчетливо выраженные признаки, а все они становились очень легко узнаваемыми подменами матери. Тут-то напрашивается сравнение с деформацией черепа у новорожденного; после затянувшихся родов череп младенца, скорее всего, будет выглядеть как слепок материнского таза.

Теперь все это обязывает нас определить вероятность того, что отличительные черты данного типа мужчин (условия любви и действий в ходе нее) в самом деле берут свое начало в особенностях отношений с матерью. Легче всего это удалось сделать в отношении первого условия – несвободы женщины, или потерпевшего третьего. Нетрудно понять, что у растущего в семье ребенка факт принадлежности матери отцу становится неотъемлемой частью ее сути, а потерпевшим является не кто иной, как сам отец. Так же просто в ход мыслей ребенка включается склонность переоценивать возлюбленную, считать ее единственной и неповторимой, ведь ни у кого не бывает нескольких матерей, а отношение к своей зиждется на фундаменте совершенно очевидного и не допускающего повторения события.

Если объектом любви у нашего типа мужчины становятся только заместители матери, то понятно, как образуется шеренга любовниц, что, казалось бы, прямо противоречит условию верности. И на других примерах психоанализ свидетельствует: действующее в бессознательном впечатление незаменимого часто проявляет себя путем расчленения в бесконечный ряд, – бесконечный потому, что никакой суррогат все же не способен обеспечить желанное удовлетворение. Так, удовольствие детей, без устали задающих вопросы в известном возрасте, объяснимо тем, что они должны, но у них не поворачивается язык задать один-единственный вопрос⁴⁷. Болтливость же некоторых пораженных неврозом персон проистекает из давления тайны, которую очень хочется рассказать, но которую они, наперекор любому искушению, все же утаивают.

Напротив, второе условие любви – принадлежность избранного объекта к шлюхам – вроде бы решительно противится выведению из комплекса чувств по отношению к матери. В своих осознанных мыслях взрослый мужчина предпочитает представлять мать личностью безупречной нравственной чистоты, и на него мало действует иное мнение; если же таковое приходит извне, то оскорбляет; если оно всплывает изнутри, то такое сомнение в характерной, казалось бы, черте матери воспринимается чрезвычайно мучительно. Но как раз такое острейшее противоречие между «матерью» и «девкой» побуждает нас исследовать историю развития и соотношение этих двух рядов чувств в бессознательном, хотя мы уже очень давно установили, что в нем часто сливается воедино то, что в сознании предстает расщепленным на две противоположности. Кроме того, это исследование возвращает нас к периоду жизни, когда мальчик впервые получает более точные сведения о сексуальных отношениях взрослых, – приблизительно к годам накануне полового созревания. В то время грубые россказни с явным намерением дискредитировать взрослых и возмутить слушателя знакомят его с тайной половой жизни, подрывают авторитет взрослых, который кажется несовместимым с разоблачением их сексуальной деятельности. В этих «откровениях» сильнейшее впечатление на неофита производит их касательство к собственным родителям. Зачастую слушатель прямо отвергает его, говоря например: возможно, твои родители или какие-то другие люди и делают друг с другом нечто подобное, но это совершенно не похоже на моих родителей.

В это же время «сексуального просвещения» мальчик узнает – за редким исключением – и о существовании определенного сорта женщин, которые сделали половые сношения своей профессией, за что их повсеместно презирают. Ему самому такое презрение, скорее всего, чуждо; для этих несчастных у него в запасе смешанное чувство вожделения и жестокости, как только он понимает, что они могут и его приобщить к половой жизни, которую доселе он считал исключительной привилегией «больших». Когда со временем он уже не в силах сохранить сомнение, требующее исключить родителей от отвратительной привычки заниматься половой деятельностью, то удивительно цинично, но справедливо говорит себе, что различие между матерью и потаскухой не столь уж и велико, – по сути, они делают одно и то же. «Просвещающие» рассказы оживляют в нем, естественно, следы воспоминаний о впечатлениях и желаниях его раннего детства, и на этой почве у него повторно активизируются определенные психические побуждения. Он даже начинает опять вожделеть мать в только что обретенном смысле и вновь ненавидеть отца как соперника, стоящего на пути этого желания; мальчик оказывается под властью, как мы говорим, комплекса Эдипа. Он не прощает матери и рассматривает как измену то, что она дарит радость сексуального общения не ему, а отцу. У этих переживаний, если только они быстро не проходят, может быть только один исход – изживание в фантазиях, содержанием которых являются сексуальные действия матери в самых разнообразных ситуациях, а напряженность особенно легко разряжается в акте онанизма. Из-за устойчивого взаимодействия двух побудительных мотивов – похоти и мести – заметно преобладают фантазии о неверности матери; любовник, с которым мать совершает измену, обладает почти всегда чертами Я самого мальчика, точнее говоря, собственной личности, идеализированной, возвысившейся благодаря возмужанию до уровня отца. То, что в другом месте я изобразил в качестве семейного романа⁴⁸⁴⁹, объединяет разнообразные продукты деятельности этой фантазии и их переплетение с различными эгоистическими проявлениями этого периода жизни. Осознав эту часть психического развития, мы, впрочем, уже больше не можем находить противоречивым и загадочным то, что условие принадлежности любовницы к шлюхам прямо берет свое начало в комплексе чувств к матери. Описанный нами тип любовной жизни мужчины несет на себе следы этой истории развития и допускает простое понимание себя как фиксации мальчика на фантазиях периода полового созревания, которые позднее все же находят разрешение в реальной жизни. Не составит труда предположить, что усердно практикуемый в этот период онанизм внес свой вклад в закрепление подобных фантазий.