Kitobni o'qish: «Имя Отца. В тени Жака Лакана», sahifa 2
Мама, правильная и верная женщина, осталась одна с тремя маленькими детьми, во время войны, во время оккупации, когда началась эпоха ужаса планетарного масштаба, предсказать окончание которого не было возможно.
Когда я родилась, мама мало мной занималась, я была нежеланным ребенком, а мама занята другим в водовороте своей личной жизни. Могу ли я за это на нее обижаться? Все-таки мне кажется, что вся моя жизнь была отмечена этим появлением на свет в состоянии аффективного одиночества.
Через год после моего рождения по просьбе мамы был объявлен развод.
О существовании Жюдит, которая была меньше чем на год младше меня, я узнала в связи с замужеством старшей сестры, мне тогда было семнадцать. До этого мама скрывала от нас эту историю, потому что, как она объяснила, наш отец не был «женат». Такое было тогда время. Но среди причин этого молчания точно были и другие обиды, другие страдания. Отец настаивал, что Жюдит хочет и должна быть на свадьбе своей сестры. Мама уступила.
Эта новость глубоко меня потрясла. У меня была сестра, и мне не терпелось с ней познакомиться.
Будущее готовило мне немало разочарований…
После первой настоящей встречи с Жюдит я была раздавлена. Она была такой милой, такой совершенной, а я такой неуместной, неловкой. Она была сама общительность и непринужденность, а я – словно дунайская крестьянка. От нее веяло женственностью, а во мне еще было много детского. Ощущение от первой встречи длилось долго. С тех пор мне доводилось встречать такой тип женщин, и теперь я знаю, как себя с ними вести. Но тогда я была подавлена, виновата. Ко всему прочему, она изучала философию, а я – всего лишь языки. Сколько раз, когда мы с ней пересекались в Сорбонне, она делала вид, что не знает меня. Я страшно страдала, потому что мне пока не хватало трезвости взгляда, чтобы осудить ее. Дважды я проводила каникулы с отцом. Первый раз в Сен-Тропе, второй – в Италии, на море, уже не помню, где именно. В Сен-Тропе была и Жюдит. Ее присутствие заставляло меня в полной мере ощущать свою посредственность. В памяти осталась странная сцена: отец и Жюдит танцуют на местном балу в Раматюэле5, будто влюбленные. В какой же мир я попала? Разве отец – это не отец? В Италии она присоединилась к нам после поездки в Грецию с однокурсниками, которые, кажется, были поголовно в нее влюблены. Многие были отстранены еще в Афинах, избранные остались до конца. Отец очень гордился этой историей. Со мной он не откровенничал. Жюдит была королевой. Бывала ли я в Греции? были ли у меня поклонники? Тем летом я впервые загадочно заболела: общее изнеможение, ничего не хотелось, ничего не радовало, жуткое расстройство. В попытках успокоить себя, я винила во всем жару. Когда я вернулась в Париж, все встало на свои места.
Когда нам было шестнадцать (восемнадцать?) лет, мама спросила у нас с братом, хотели ли бы мы носить фамилию Блонден. Мы, естественно, отказались.
В апреле 1962 года – мне был двадцать один год – я заболела. Все указывало на грипп, и, соответственно, от него меня и лечили. Около недели я провела в постели, затем температура спала, и мне сказали, что я выздоровела. Однако некоторые симптомы остались: сильнейшее физическое и умственное истощение – мне нужно было по двенадцать часов сна, было трудно слушать лекции и еще сложнее запоминать материал. С утра до ночи невыносимое ощущение того, что голова набита ватой. Я не могла больше читать. Даже кино приводило меня в растерянность. Иными словами, сил больше не было ни на что, осталось лишь желание выздороветь. Я была уверена, что у меня «что-то было». Я обращалась ко многим врачам – общей практики и специалистам – и сдавала многочисленные анализы. Ничего не находили. Я все же смогла закончить учебу, в состоянии сомнамбулы, пользуясь тем, что уже знала.
В декабре я должна была поехать на некоторое время в Москву, чтобы подтянуть русский и насладиться этим переходным годом, своего рода каникулами, перед тем как начать профессиональную деятельность. Эта поездка была для меня очень важна, и с каждым месяцем росла моя тревога от того, что она могла не состояться.
По моим воспоминаниям, идея обратиться за помощью к отцу пришла маме. Они договорились о встрече в определенный день и час на улице Жаден. Я невероятно сильно ждала этого свидания. Раз уж все эти глупые врачи не смогли меня вылечить, то кто как не отец – выдающийся психоаналитик, в гениальности которого я уже не сомневалась, – сможет меня услышать и спасти? На самом деле ситуация была тем более ужасна, что окружавшие меня люди, не понимавшие ничего в моих страданиях и жалобах, кажется, подозревали меня в чрезмерной снисходительности к себе, лени и даже, возможно, лжи.
Я вижу себя стоящей на балконе в назначенный час, выжидающей прихода отца. Время шло, а его все не было. Мое нетерпение нарастало. Как он мог так сильно опаздывать в таких обстоятельствах?
Улица Жаден достаточно короткая, чтобы ее можно было зараз охватить взглядом. В нескольких метрах от нашего дома находился бордель – тихий, с респектабельной клиентурой. С моего наблюдательного поста я вдруг заметила женщину, выходившую оттуда быстрым шагом. Через несколько секунд следом за ней вышел мужчина. С изумлением я узнала в нем своего отца.
Как он посмел обречь меня на такое страдание, чтобы в первую очередь удовлетворить собственное желание? Как он мог прийти заниматься сексом на улицу Жаден, в двух шагах от дома собственных детей и бывшей жены? Я вернулась в квартиру, кипя от негодования.
Чем закончилась эта история? Мои воспоминания о ней довольно спутаны, и неспроста. Единственным, что я запомнила из того, что говорил мне в тот день отец, было следующее: сепарация от матери принесла бы огромную пользу, нужно уезжать, не раздумывая. Я была в полной растерянности. Какая могла быть связь между мамой и ужасным состоянием, в котором я находилась? И что ему вообще было известно о моих отношениях с ней? Как в детстве, так и в подростковом возрасте я всегда была очень независимой, проводила большую часть времени с друзьями и едва осознавала, какую важную роль играет существование и присутствие матери. С самых ранних лет во время каникул я совершенно спокойно прощалась с мамой, как и большинство детей, полностью погруженная в ожидающее меня удовольствие. (При этом, насколько я помню, встреча на вокзале после разлуки всегда глубоко меня трогала. Я издалека видела, как мама поднималась на перрон, высокая, стройная, со светлыми волосами, взволнованная, и ее выражение лица и движения отражали всю любовь матери, которая вот-вот наконец-то сможет заключить своего ребенка в объятия).
Итак, все святое семейство настаивало на моем отъезде: отец, дядя по материнской линии, работавший хирургом в больнице, двоюродный брат-невролог, хорошая подруга дяди, заслуженный врач, который меня осматривал, и сама мама – и я уехала, как и собиралась, 18 декабря 1962 года, твердо решив для себя в течение года ни с кем не разговаривать, что бы ни произошло. Еще в поезде, увозившем меня на другой конец Европы, я начала вести дневник, потому что чувствовала, что для меня это было единственной возможностью не утонуть полностью, не потерять себя всю: писать, когда я не могла больше читать, фиксировать события дня, потому что я больше ничего не запоминала, схватывать слова, пока они не ускользнули от меня, искать отражение, подтверждение моего существования на обрывках бумаги, на исписанных без малейшей заботы об эстетике страницах. Это просто была попытка выжить.
Когда я вернулась из СССР в начале 1964 года, мое состояние нисколько не изменилось. Как я и обещала себе, я никому ни слова не проронила о моих страданиях и, как ни удивительно, никто ничего и не заметил. В Посольстве Франции, где я работала, мне удавалось вводить всех в заблуждение, поскольку мои задачи были значительно ниже моих компетенций и образования. Что касается людей, с которыми я встречалась и общалась, как русских, так и французов, то они, по всей видимости, видели во мне самые разные достоинства – никогда еще за мной так не ухаживали! – и даже считали меня «веселой», как свидетельствует отрывок из моего дневника, на который я наткнулась несколько лет назад и в котором я когда-то записала удививший меня отзыв обо мне одной русской подруги: «какая веселая!». В течение года я каждую неделю отправляла маме дипломатической почтой письмо, в котором рассказывала все, что могло бы показаться ей интересным или забавным, ни единым словом не упоминая о своих проблемах. Мама могла считать меня «выздоровевшей». Все же добавлю, что в нормальных условиях за это время я должна была бы добиться серьезных успехов в русском, с учетом хорошей базы, которую мне дали в Школе восточных языков, моего таланта к живым языкам и, в особенности, того факта, что вне работы я полностью была погружена в русскую жизнь. Однако ничего подобного не произошло, о чем я многократно жалела впоследствии. Я ограничивалась тем, чтобы понимать других и чтобы меня понимали, пусть и не без трудностей, память меня подводила, и к концу пребывания в Москве я была далека от того, чтобы свободно говорить по-русски.
Но вернемся в Париж в тот январь 1964 года. Чувствуя себя не в силах работать, я решила вернуться в университет, чтобы выиграть время и в очередной раз протестировать свои умственные способности. В разговорах с близкими я избегала касаться своих проблем со здоровьем в последней попытке справиться, выкарабкаться самостоятельно. Вскоре мне пришлось признать поражение. Я не могла ни учиться, ни запоминать, ни записывать. Постоянная усталость, все то же «ватное» состояние, странное отсутствие эмоций. Моя жизнь была адом.
В конце концов я проговорилась: мама была в замешательстве, брат смеялся, отцу был отправлен сигнал SOS. Я попросила его о лечении сном – не до конца понимая при этом, что оно из себя представляло – о котором непрестанно мечтала: спать как можно дольше, чтобы проснуться отдохнувшей… и выздоровевшей. Отец выслушал мою просьбу и сказал, что «разузнает» об этом. Разузнав, отец заявил мне, что лечение сном вызывает привыкание, в связи с чем не рекомендовано (оглядываясь назад, я задаюсь вопросом, почему моему отцу, психиатру по образованию, понадобилось проводить исследование по этому вопросу – опустим это). Тогда, и только тогда, он предложил мне анализ. «Я тебя взять не смогу, – счел он нужным мне сообщить (как будто я была настолько невежественна, что сама этого не знала), – но я найду тебе кого-нибудь».
Он отправил меня к Мадам А. С ней я работала около года, ничего не менялось, одна поездка в метро меня выматывала. Я прекратила анализ. По прошествии довольно длительного времени я обратилась к отцу с той же жалобой. Он выбрал мне другого аналитика: Мадам П., к которой я ходила несколько лет. Еще до нее я познакомилась со своим первым возлюбленным, благодаря которому началось мое медленное возвращение к жизни: он был первым, кто меня слушал и верил мне, не пытаясь понять, ни на секунду не ставя под сомнение мои слова, он любил меня такой, какой я была, любил страстно. (Хочу здесь, через время и пространство, выразить ему за это благодарность.)
Мадам П. была доброжелательной и приятной женщиной, мне кажется, что работа с ней не была бесполезной. Одно было неприятно: с годами все больше признаков указывало на то, что она была любовницей отца, и в определенный момент я оказалась убеждена в этом. Тогда я немедленно от нее ушла.
