Kitobni o'qish: «Дневник героев будущего»

Запись

Повесть в трёх главах

* * *

Эта книга собрана из тетрадей моего старшего брата.

Маршал вёл их с того дня, как умерла мама, и не пропустил, кажется, ни одного вечера: где были, что делали, кто что сказал, сколько градусов, сколько метров, сколько осталось. В космосе он писал карандашом, потому что ручка в невесомости пишет через раз.

Я ничего не придумывал. Я только расставил по порядку и убрал места, где он ругался.

К. — Заречный, 2031

* * *

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПЯТОЕ ЧИСЛО

Тетрадь третья, страница 1. «5 мая 2029, 6:20. Небо расчерчено. Считаю точки — сбился на семнадцатой. Записываю всё подряд, потому что потом никто не поверит».

1. Утро, когда упало небо

Пятого числа в городе Заречном стояла такая тишина, что было слышно, как в трубе водостока перекатывается прошлогодний лист.

Заречный был городом небольшим и упрямым: пять улиц вдоль, три поперёк, водонапорная башня с облезлой красной звездой, автобус номер четыре, который ходил, когда хотел, и огромное небо — такое, что город лежал на самом его дне, как монетка на дне колодца.

Кирилл проснулся раньше всех. Ему было четырнадцать, и он всегда просыпался раньше всех — не потому что любил вставать, а потому что мысли у него включались раньше, чем глаза.

И ещё один звук.

Тонкий, длинный, будто кто-то очень аккуратно рвал по всей длине неба огромный лист бумаги.

Кирилл сел на кровати.

— Миш, — сказал он в темноту. — Миш, слышишь?

С соседней кровати донеслось невнятное:

— Мгм.

— Нет, ты послушай.

Михаил, которому было семнадцать, спал в носках и в свитере, потому что дом был старый и по ночам выстывал. Он приподнял голову с видом человека, который не проснулся, а просто временно всплыл на поверхность.

— Ветер, — сказал он.

— Ветер так не умеет.

Звук изменился. Он стал ниже, гуще, и в нём появилось что-то неприятное — как будто далеко-далеко поехал по рельсам очень тяжёлый состав, только рельсы эти шли по воздуху.

Михаил сел.

Они выскочили в коридор одновременно, толкнув друг друга плечами у вешалки, где висели три куртки, мамина шаль и вечно падающий с крючка велосипедный насос. В большой комнате уже горел свет.

У окна, спиной к ним, стоял Маршал.

Маршалу было девятнадцать, и его имя писалось именно так — Маршал, с большой буквы и без всяких шуток. Так его назвал дедушка, который считал, что имя должно быть как гвоздь: коротким и таким, чтобы держало.

— Смотрите, — сказал он, не оборачиваясь.

Небо над сопкой было расчерчено.

По нему шли следы — белые, ровные, но не как от самолёта. Самолётный след тянется тонкой ниткой и медленно расплывается. А эти были толстые, короткие, рваные, и в конце каждого горела точка.

— Метеоритный дождь? — спросил Михаил.

— Метеориты не тормозят, — сказал Маршал.

— В смысле?

— В прямом. Смотри на ту, которая слева.

Они посмотрели. Точка слева шла вниз, потом её след сделался почти вертикальным, потом она замедлилась — это было видно, честное слово, было видно, — и легла в длинную пологую дугу, как будто кто-то в ней сидел и выбирал место помягче.

— Ой, — сказал Михаил.

Кирилл ничего не сказал. У него внутри стало очень холодно и очень интересно одновременно — так бывает, когда стоишь на самом краю трамплина и уже понимаешь, что прыгнешь.

Первая точка ударила в поле за рекой.

Звука не было секунд шесть. Кирилл считал: раз-и, два-и, три-и. Потом дом мягко качнуло, в серванте звякнули чашки, и по стеклу пробежала дрожь.

— Пятое число, — сказал Маршал негромко, как будто записывал в тетрадку. — Шесть двадцать утра.

Он записывал всегда. В общую тетрадь в клетку — ту самую, третью по счёту, которую потом напечатают.

Точки падали ещё минут двадцать. Не только над Заречным: позже выяснится, что в то утро небо расчертило над половиной Азии — над Казахстаном, над Китаем, над всей Сибирью до самого Урала. Но тогда братья знали только, что за рекой в поле что-то лежит.

— Одеваемся, — сказал Маршал.

— А если это опасно? — спросил Михаил.

— Конечно опасно, — сказал Маршал. — Одевайтесь тепло.

2. Коробки

Мост через реку в Заречном был пешеходный, железный, с деревянным настилом, и он гудел под ногами, как большая гитара. Братья шли по нему втроём, и мост гудел на три голоса.

Поле начиналось сразу за мостом — жёлтое, в жёсткой прошлогодней траве, с проплешинами снега в низинах. Над дальним его краем стоял дым: не чёрный, а белый, будто пар.

Народ уже шёл. Кто-то в тапках. Дядя Гена из третьего дома нёс топор — на всякий случай, потому что дядя Гена всё делал на всякий случай. Учительница биологии Нина Петровна шла в пальто поверх халата. Пацаны с параллели бежали и орали, что там ракета.

Там была не ракета.

В поле, в чёрной обугленной проплешине метров пятнадцать шириной, лежала коробка.

Именно коробка. Не капсула, не тарелка, не корабль. Ровный серый параллелепипед размером с гараж, без единого шва, без окон, без надписей. Он лежал слегка накренившись, вдавив под себя землю, и от него шёл белый пар — просто потому, что промёрзшая земля вокруг таяла.

Толпа встала кольцом метрах в тридцати. Никто не подходил ближе. Это было странное, тихое стояние — сто человек молча смотрят на серый ящик, и никто не знает, что говорить.

— Военные едут? — спросил кто-то.

— Связи нет, — ответил кто-то. — Вообще нет.

Кирилл вытащил телефон. Сетки не было. Не «плохая сеть», а вообще ничего — пустой уголок экрана.

— Маршал, — тихо сказал он. — А что если...

— Тихо, — сказал Маршал.

Коробка щёлкнула.

Это был очень аккуратный, очень домашний звук — как будто закрылась дверца микроволновки. Толпа отшатнулась вся сразу, одним движением, как трава от ветра.

Верхняя грань коробки разъехалась. Не откинулась крышкой, а именно разъехалась — плавно, бесшумно, на восемь треугольных лепестков, и они легли вниз, к земле, образовав пологие пандусы.

Внутри стояли роботы.

Их было много. Они стояли плотно, ряд к ряду, как книжки на полке, и первые несколько секунд не двигались, и можно было их рассмотреть.

Ростом они были человеку по грудь. Матовые, серо-зелёные, как старая армейская фляжка. Тело — вроде приплюснутого бочонка. Четыре тонкие суставчатые ноги, но движения не паучьи, а птичьи, осторожные. Наверху — не голова, а кольцо из мелких линз по всему кругу. И две пары рук: одна грубая, с ковшами, вторая тонкая, с пальцами длинными и гибкими, как у пианиста.

И на груди у каждого — единственная деталь, которая не была серой: круглый значок, вроде монетки, тёплого жёлтого цвета. Он мягко светился.

Первый робот шагнул на пандус.

Толпа сделала ещё шаг назад, кто-то взвизгнул. Робот остановился. Повернул кольцо линз — оно провернулось со звуком, с каким крутится хорошо смазанная катушка. И вдруг согнул передние ноги и опустился.

Он поклонился.

Тишина стала другая — уже не испуганная, а изумлённая.

— Он что... — начал Михаил.

Робот выпрямился, сошёл с пандуса, сделал десяток шагов в поле, присел, сунул тонкие пальцы в землю и замер секунды на три. Потом встал и пошёл дальше. Присел. Замер. Пошёл.

Из коробки потянулись остальные — по одному, спокойно, без толкучки. Они разошлись по полю веером и стали делать то же самое: приседать, трогать землю, идти дальше.

— Он почву смотрит, — сказала вдруг Нина Петровна очень громко и очень удивлённо. — Люди! Он почву пробует!

— Чего? — сказал дядя Гена.

— Кислотность, влажность... я не знаю чего, но он её изучает! Господи, да он агроном!

И тут случилось то, из-за чего Заречный к вечеру перестал бояться.

Один из роботов дошёл до края поля, где начинался огород Валентины Сергеевны — брошенный, заросший, потому что ей было восемьдесят два и она третий год не могла его тянуть. Робот встал у покосившегося забора. Постоял. Потом наклонился и стал выбирать из грядки прошлогодний бурьян, складывая сорняки в аккуратную кучку.

Он копал минут пять. Потом выпрямился и посмотрел на людей.

Валентина Сергеевна стояла в толпе. Она заплакала.

Вот тогда всё и повернулось.