Kitobni o'qish: «Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале»

Stephan Ludwig

Der nette Herr Heinlein und die Leichen im Keller

Originally published as “Der nette Herr Heinlein und die Leichen im Keller”

by Lena Herzberg/ Copyright © S. Fischer Verlag GmbH,

Frankfurt am Main 2023

© Гольдман Н., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2026

* * *

Первое блюдо

Глава 1

Было начало марта, когда мужчина с родимым пятном впервые вошел в «Лавку деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна».

К тому времени можно представить себе Норберта Хайнлайна вполне счастливым человеком. Зима выдалась долгой, темной и тяжелой, и вот наконец в небольшом сквере напротив начала пробиваться первая, едва заметная зелень. Люди сняли утепленные зимние куртки, шарфы, шапки и перчатки, заменив их на легкую одежду. Солнце косо проникало сквозь два витринных окна, отражаясь в старинных прилавках, скользило по бутылкам с изысканным вином, благородными фруктовыми бренди и редкими сортами оливкового масла, выстроенных в ряды на высоких полках; оно сверкало на итальянской эспрессо-машине за стойкой, на жестяных банках с икрой, стеклянных сосудах с вареньем и специями, заливая витрины мягким золотистым сиянием.

Да, Норберт Хайнлайн чувствовал себя здесь счастливым. Он был владельцем этой лавки вот уже в третьем поколении и занимался делом, которое и вправду любил, – окруженный уникальными деликатесами и давно знакомыми ароматами: пряным запахом экзотических сортов чая и кофе, свежих паштетов и иберийского хамона, который сливался с запахом потемневшей от времени деревянной обшивки в единственный, ни с чем не сравнимый букет.

С изысканной вежливостью он поприветствовал мужчину с родимым пятном. Впрочем, ему было свойственно обходиться так со всеми своими клиентами. Ведь, входя в этот магазин, человек переступал не просто порог торговой точки – звон старинного дверного колокольчика возвещал о вхождении в иной мир, стоящий в стороне от супермаркетов и магазинов, мир, в котором царили не дешевые распродажи, а уникальное отборное качество. Каждый, кто приходил сюда, разделял такой подход владельца и поэтому заслуживал уважительного отношения – будь то покупатель баночки французской горчицы с коньяком или посетитель, решивший перекусить у одного из двух столиков у окна.

Человек с родимым пятном принадлежал к этой второй категории. Он заказал эспрессо, стакан негазированной воды и, к радости Хайнлайна, тарелку паштета из филе косули. Судя по всему, к светской беседе этот человек не был расположен. Он сел за правый из двух круглых кофейных столиков, кивком поблагодарил Хайнлайна, когда тот подал заказ, и ел молча, глядя в окно. Позже заказал второй эспрессо – на этот раз не из бразильских, а из ямайских зерен, похвалил паштет и заказал еще одну порцию.

Хайнлайн, привыкший в неустанных поисках идеального рецепта бесконечно варьировать ингредиенты, тому вовсе не удивился. Этим утром он заменил миндаль на молотые грецкие орехи и остался более чем доволен результатом, но воздержался от пояснений. За годы у него выработалось тонкое чутье на клиентов – мужчина с родимым пятном явно был знатоком, но желания вести профессиональный разговор не проявлял.

Хайнлайн поручил своему сотруднику Марвину присмотреть за кассой, а сам поднялся наверх, чтобы проведать отца. Когда он вернулся, мужчины с родимым пятном уже не было.

Но он вернулся. На следующий день – во вторник, а потом и на протяжении всей следующей недели. Уже в среду Хайнлайн осведомился, принести ли ему «как обычно», а уже в пятницу, ограничившись коротким приветствием, подал заказ при молчаливом согласии обеих сторон.

Так у Норберта Хайнлайна появился новый постоянный посетитель. Мужчина с родимым пятном своим видом вовсе не походил на утонченного гурмана – в слегка мятом костюме он напоминал скорее смесь престарелого бухгалтера и вышедшего в тираж боксера. Как и сам Хайнлайн, он приближался к своим шестидесяти годам. Его волосы были необычно длинны и падали на плечи рыжевато-русым, местами уже поседевшим потоком. Родимое пятно он вовсе не пытался скрывать. Напротив, волосы были строго зачесаны назад, так что малиновый полумесяц, тянувшийся от левой брови через висок до мочки уха, был отчетливо виден.

Он ездил на небесно-голубом «Мерседесе» – сверкающем седане класса S с хромированным бампером, выпущенном на рубеже двухтысячных, но выглядевшем так, будто только что сошел с конвейера. Выражался он высоким слогом, хотя местами и вычурно, в его тембре звучала резкость, с раскатистым «р» и легкой шепелявостью.

Проживал он прямо напротив – в пансионе Кеферберга, что само по себе свидетельствовало о хорошем вкусе. Номера там были хоть и тесными, но стильно обставленными, а буфетный завтрак, который подавал хозяин Иоганн Кеферберг, был превосходен – и, между прочим, снабжался Хайнлайном.

Свои документы мужчина с родимым пятном хранил в довольно нелепой коричневой кожаной сумочке на запястье, сшитой из бычьей кожи. Он оставлял приличные чаевые: допив свой второй эспрессо, выкладывал на стол три аккуратно разглаженные десятиевровые купюры, клал их под стеклянную солонку – и, слегка кивнув, покидал лавку.

Что касалось самого Хайнлайна, то он был бы вполне доволен, если б все оставалось именно так. С одной стороны, разумеется, из-за выручки, которая в те непростые времена понемногу складывалась в весьма ощутимую сумму. А с другой стороны, он ценил – пусть даже молчаливую – признательность за свою работу.

Увы, мужчине с родимым пятном не суждено было наслаждаться долго с душой приготовленными блюдами.

Не пройдет и трех месяцев, как он вновь переступит порог магазина, съест свою последнюю порцию паштета – и умрет, прежде чем Норберт Хайнлайн успеет подать ему первый эспрессо.

Глава 2

– Бутылки красного стоило бы протереть от пыли, – сказал Хайнлайн Марвину.

Прошла неделя. Как всегда, они сидели на деревянной скамье перед окном витрины, ловя утреннее солнце и дыша свежим воздухом за несколько минут до открытия лавки.

– Не правда ли? – добавил он.

Марвин промолчал. Хайнлайн поддерживал множество социальных проектов, в том числе опекал ребенка из Африки, с которым находился в регулярной переписке. Поэтому, когда два года назад к нему обратились из центра поддержки инвалидов с просьбой о сотрудничестве, он немедленно откликнулся. На благотворительном вечере, где Хайнлайн устроил шведский стол, ему в помощники определили Марвина, который тогда в мастерской при центре чинил электроприборы. Когда затем заведующая центром спросила, не возьмет ли он юношу на испытательный срок, Хайнлайн тут же согласился. Не только потому, что зарплата Марвина частично покрывалась фондом – хотя это было, разумеется, немаловажно, ведь в обычных условиях он не мог позволить себе наемного работника, – главная причина состояла в том, что с первой минуты он почувствовал к этому юноше расположение.

– И фургон неплохо бы пропылесосить, – добавил Хайнлайн, кивнув в сторону старого «Рено Рапида», припаркованного задом к улице на узкой площадке сбоку от дома. – Но это не срочно.

И на этот раз Марвин промолчал. Под Рождество ему исполнилось двадцать один, но выглядел он гораздо моложе – бледный белокурый мальчик, которому достаточно было побриться раз в неделю. Большинство принимали его за умственно отсталого – и были в этом неправы. Он жил самостоятельно, один, в небольшой однокомнатной квартире недалеко от рынка и полностью обеспечивал себя. Марвин почти не говорил – стесняясь заикания. Да в этом и не было нужды – он выполнял каждое поручение добросовестно и с педантичной точностью.

– Придется немного поднять цену на паштет, – задумчиво пробормотал Хайнлайн. – Филе утиных грудок опять подорожало. Аж шесть пятьдесят за сто граммов – как тебе такое?

– Шесть пятьдесят, – кивнул Марвин. Он любил цифры. – Сто г-г-граммов.

– Отец всегда добавлял щепотку кориандра… А я сегодня попробовал мускат. И знаешь что? – Хайнлайн сложил большой и указательный пальцы в кольцо. – Это просто поэзия, Марвин. Настоящая поэзия!

Он затянулся своей сигарой и выпустил пряный дым в свежий утренний воздух. Его день был строго распределен. Как всегда, он встал в пять часов утра, обеспечил отца всем необходимым и спустился в магазин, где следующие три с половиной часа провел на кухне, в своем личном убежище (так он называл это тайно), занимаясь паштетами. Это было лучшее время суток: он перебирал специи и ингредиенты, изменял соотношения, экспериментировал с длительностью варки и аккуратно заносил наблюдения в кожаную тетрадь – ту самую, где еще его дед некогда выводил рецепты своей кухни.

Ровно в половине десятого появился Марвин и переоделся. Над сырной витриной висела черно-белая фотография: отец Хайнлайна в белом халате и кепке за стойкой, вскоре после того, как унаследовал лавку. Марвину эта форма нравилась, у него тоже из нагрудного кармана торчали ручки. Перед уходом он тщательно проверял у зеркала, как сидит кепка – чуть набекрень, ближе к левому уху. Парень вышел на улицу, подмел тротуар и разрыхлил землю вокруг молодого каштана, в то время как Хайнлайн прибрался в своем «убежище» и расставил по витрине фарфоровые миски со свежим паштетом.

Теперь они, как обычно, сидели снаружи: Марвин со стаканом яблочного морса, Хайнлайн – с кубинской сигарой, что, конечно, вредило его тонко настроенному вкусу, но это была единственная слабость, которую он себе позволял.

– Наконец-то весна, – улыбнулся Хайнлайн. – Дождались…

– Четырнадцать, – сказал Марвин и отодвинул козырек со лба.

Он, казалось, вечно что-то считал да подсчитывал. Что именно – можно было лишь разгадывать. Может быть, спицы граблей, прислоненных к мусорному баку, или наспех наваленные ящики у закусочной через дорогу. Возможно, это могло бы быть даже число голубей, толпящихся на водостоке банка напротив. Трудно сказать, куда именно были направлены его глаза, смотрящие из-за толстых линз очков.

«Лавка деликатесов Хайнлайна» располагалась в старом угловом доме у оживленной развилки. Движение по кольцевой дороге у рынка было плотным, прохожих почти не видать. На часах у закусочной на противоположной стороне площади было без пяти десять. Через четыре минуты, когда большая стрелка встанет ровно, Хайнлайн откроет магазин.

– Ему почти сто лет, – сказал он, указывая на старинный циферблат. – До сих пор ни на минуту не сбивается – с тех пор как дед открыл лавку.

Закусочная размещалась в передней полукруглой части низкого краснокирпичного здания в стиле Баухаус. В двадцатых годах прошлого века его построили как трансформаторную подстанцию. Во времена деда Хайнлайна здесь находился общественный туалет, при отце – газетный киоск, а теперь, после многих лет запустения, над окнами на фасаде сияла розовая неоновая вывеска WURST & MORE¹.

– Тогда дед был всего на пару лет старше тебя, – сказал Хайнлайн. – Но он точно знал, что самое главное – это качество, Марвин. И всегда этого придерживался, как и я. Сейчас это звучит старомодно, но мы по-прежнему здесь. – Он кивнул Марвину. – Точь-в-точь как и эти часы.

Из-за поворота донесся гул – мимо пролегала трамвайная линия, скрываясь в тени массивного дома в духе югендстиля² и направляясь в сторону центра. Навстречу ветру затрепетали зонты у киоска, поднялись клочки бумаги.

– Смотри, – сказал Хайнлайн, указывая на молодой каштан. – Появляются первые листочки.

Лицо Марвина просветлело – он очень любил это дерево. В прошлом году муниципальные службы отремонтировали тротуар и высадили прямо перед лавкой каштан, который, к досаде Хайнлайна, вскоре был раздавлен мусоровозом. После нескольких безуспешных жалоб в администрацию он наконец получил разрешение, и они вместе с Марвином посадили новое дерево.

Из подъезда за их спиной донесся лай. Дверь рядом с витриной распахнулась, и плотный коренастый пес на поводке вытянул на улицу молодого мужчину в мятом спортивном костюме, в шлепанцах и футболке «Кэмп Дэвид».

– Доброе утро, – вежливо поздоровался Хайнлайн.

Никлас Роттман не обратил на это внимания. В двух этажах над лавкой находилось четыре квартиры. Одна пустовала уже много лет, другую Хайнлайн сдал тихому господину Умбаху, а в третьей, прямо над его собственной, жили Роттман и его мать. А вместе с ними – и этот пес неопределенной породы, нечто среднее между терьером, бульдогом и, возможно, жесткошерстной таксой. Тот стремительно подбежал к каштану, поднял заднюю лапу и помочился на ствол. Хайнлайн почувствовал, как Марвин рядом напрягся. И Роттман тоже это заметил.

– Проблемы? – фыркнул он сонно.

Норберт Хайнлайн не стал даже пытаться выдержать колючий взгляд его близко посаженных глаз и сосредоточил взгляд на начищенных носках своих лакированных ботинок, пока па́рящая струя мочи ударялась о тонкий ствол каштана. Что ж, по крайней мере, это было лучше, чем когда собака справляла нужду прямо в подъезде – а такое уже не раз случалось.

Хайнлайн передал матери Роттмана наилучшие пожелания, кинул взгляд на часы над киоском, встал, поднял железные решетки на витринах – и в первый раз в жизни открыл магазин на две минуты раньше обычного.

Глава 3

Остаток дня также шел по строго заведенному порядку. Хайнлайн занимался магазином: звонил поставщикам, обслуживал клиентов, продавал сардинский овечий сыр, маринованные лисички и трюфельные пралине, пока Марвин расставлял товар на полках, подметал пол и время от времени поднимался в квартиру, чтобы навестить старика Хайнлайна.

Незадолго до полудня атмосфера в лавке оживилась. Как всегда, пришла старая госпожа Дальмайер, чтобы, по ее выражению, позавтракать во второй раз. Заглянул Иоганн Кеферберг из своей пансионной напротив – обмолвиться несколькими словами и оставить список заказов для своего утреннего шведского стола.

Появился и мужчина с родимым пятном – во второй половине дня, как обычно. Он съел свой паштет за правым из двух столиков у окна и, к удивлению Хайнлайна, когда тот принес ему второй эспрессо, пригласил присесть.

– Паштет, как всегда, превосходный, – похвалил мужчина, промокнув пухлые губы салфеткой. – Просто исключительный.

Марвин стоял у витрины с фруктовыми бренди и натирал изогнутые латунные ручки. Перед магазином на солнце блестел небесно-голубой S-класс, позади него поток машин мучительно и вязко пробирался через перекресток.

– Мне приходится много ездить по делам, – продолжал мужчина своим звенящим голосом, – так что я повидал немало. Но такое… – он развел руки, и пиджак натянулся на его широкой груди, – такое теперь встретишь нечасто.

Хайнлайн сдержал желание осведомиться, что именно тот подразумевает под «делами». В лавке Хайнлайна уже сто лет царила вежливая, пусть и несколько поверхностная манера общения. Личная жизнь здесь свято уважалась, и клиентов обслуживали учтиво, не докучая им навязчивыми расспросами.

– Главное – уметь расставлять приоритеты, – сказал Хайнлайн. – В моем случае это…

– Качество!

– Именно.

– Больше ничего не имеет значения, – пророкотал мужчина с родимым пятном, выпуская вибрирующее «р» и усиливая шепелявость движением языка о зубы. – В наше время об этом слишком быстро забывают. Всем подавай быструю прибыль, чтобы…

– Сорок девять! – внезапно воскликнул Марвин.

Он выпрямился перед витриной. Куда именно был устремлен его взгляд – на банки с вареньем, баночки с икрой или на кулечки с трюфельными конфетами, – угадать было невозможно.

Гость Хайнлайна отодвинул стул, закинул ногу на ногу, перевел взгляд на Марвина и начал крутить большие пальцы перед выпуклым животом. На безымянном пальце левой руки поблескивало золоченое кольцо с синим агатом.

– Шестьдесят два, – пробормотал Марвин, теребя в руках тряпку.

Хайнлайн неловко поигрывал с солонкой.

– Что ж, не буду вас больше задерживать, – сказал мужчина с родимым пятном, расстегнул молнию своей кожаной сумочки, выложил три купюры и, как обычно, прижал их солонкой. – У вас, видимо, еще много…

– Тридцать! – сказал Марвин.

– Точно. – Хайнлайн улыбнулся. – Тридцать евро.

Марвин обратился к ним. Косые лучи вечернего солнца блеснули в его толстых стеклах. Он отвернулся и снова принялся натирать латунные ручки.

– Он любит считать, – пояснил Хайнлайн.

– Я заметил, – усмехнулся гость и пригладил пепельную прядь, повисшую над родимым пятном.

Хайнлайн отметил про себя, что волосы, зачесанные назад с нарочитой строгостью, на затылке были откровенно длинны – шевелюра напоминала ему Франца Листа, чьим именем, впрочем, нарекли и тех забавных листьевых тамаринов³.

– Ваш сын?

– Увы, нет. То есть… не по крови.

– Но вы относитесь к нему как к сыну. Он производит впечатление необычного юноши.

– Так и есть.

– Но вряд ли он сможет унаследовать ваше дело?

– Нет. У Марвина… – Хайнлайн кашлянул. – У него другие таланты. Мы еще выясним, какие именно.

Он застенчиво замолк, смущенно разглядывая вены круглой мраморной столешницы. По традиции, в лавке Хайнлайна было неуместно задавать личные вопросы.

– Простите, если преступаю границу, – извинился мужчина с родимым пятном, – но позвольте полюбопытствовать, намечается ли у вас преемник?

– Нет. То есть… да. – Хайнлайн слегка запнулся. – В том смысле, что спросить вы имеете полное право, а ответ мой – «нет». А если точнее ответить на ваш вопрос, то…

– Значит, вы – последний.

– Похоже на то.

– Жаль, – вздохнул мужчина с родимым пятном и встал. – Очень жаль.

Он направился к двери, но Хайнлайн опередил его и открыл сам. Над головами зазвенел колокольчик, навстречу ворвался пряный весенний воздух. Постоянный клиент моргнул, прищурившись от солнца, поправил галстук под мясистой складкой подбородка и спустился по трем ступенькам на тротуар.

– Впереди еще есть пара лет, – сказал Хайнлайн ему вслед. – Когда-нибудь ведь все уходят на покой…

– Верно. – Мужчина с родимым пятном ответил ему улыбкой, вытащил ключи из внутреннего кармана жакета и направился к своему небесно-голубому «Мерседесу». – Вопрос только, – пробормотал он на ходу, – хватит ли сил дотянуть.

Когда Хайнлайн в шесть вечера опустил решетки на витринах, весь паштет был продан – за исключением той порции, что он заранее оставил для отца. Норберт сел на скамейку и закурил вторую сигару. Лишь мелькнула серебряная зажигалка – в тот же миг вслед за ее пламенем вспыхнули фонари, словно свет городского пространства включился вслед за огоньком в руке.

Марвин тем временем собрал доставку для Кеферберга на утро в пластиковый ящик и взрыхлил землю вокруг каштана. У закусочной напротив толпились люди у стоячих столиков: ели картошку фри, жирные стейки и лапшу из пластиковых тарелок.

Запах жареного масла перебрался через улицу. У чувствительного желудка Хайнлайна это вызвало легкий спазм, но кто имеет право указывать другим, что им есть? Закусочная работала до полуночи, и не только запах, но и шум с ее стороны были неприятны. Однако Норберт Хайнлайн снисходительно относился к веселью молодежи. Где-то центры городов пустели – а здесь, по крайней мере, жизнь продолжалась.

Он докурил сигару, попрощался с Марвином и пошел в дом, чтобы провести остаток вечера с отцом.

Глава 4

– Это у тебя вышло просто превосходно, Норберт. – Старик Хайнлайн жевал неторопливо и задумчиво. – Филе, пожалуй, чуть-чуть перетерто, но тестяная оболочка идеальна. Мускат в данном случае – рискованное решение, но в сочетании с компотом… – Он наколол на вилку ягоду брусники. – Хорошо, сынок.

– У меня был хороший учитель, – улыбнулся Норберт Хайнлайн.

Они сидели за обеденным столом в гостиной, освещенной свечами, окруженные массивной резной мебелью, толстыми коврами и тяжелыми бархатными шторами, которые еще с детства Норберта висели на высоких окнах.

– Еще кусочек багета, папа?

– Нет, спасибо. – Старик положил серебряные приборы на тарелку и потянулся к накрахмаленной салфетке. – Я полностью сыт, сынок.

Кроме узкого венца седых волос, он был совершенно лыс. Одна прядь выскользнула и трепетала над правым ухом, как перышко. Серая вязаная кофта поверх белой рубашки была в пятнах зубной пасты, да и галстук был чем-то закапан. Завтра придется отнести все это в химчистку.

– Сейчас уберу, – сказал Хайнлайн. Взял поднос с буфета, и в тот же миг в подъезде с грохотом захлопнулась чья-то дверь.

– А что с этой Пехштайн? – Старик указал вверх, к потолку с пожелтевшей лепниной. – Все еще не выплатила аренду?

– Нет, папа.

– Мы не должны позволять с собой играть, Норберт. У каждого жильца есть свои права. Но мы – честные деловые люди, у нас тоже есть расходы. Чтобы платить по счетам, нужно, чтобы платили и нам.

– Конечно.

– А как идут дела в магазине? Я давно не заглядывал в бухгалтерию. Какой оборот был в прошлом месяце?

– Хороший. – Хайнлайн складывал посуду на поднос. – Мы правильно сделали, что уменьшили кухню – так появилось больше места для прилавка. Сократили свежие продукты – расходы значительно упали. А паштет у нас все время нарасхват.

– И это окупается?

– Паштет? – Хайнлайн поставил корзинку для хлеба на стопку тарелок. – Себестоимость, конечно, немалая, ты же знаешь…

Старик взглянул на него, вопросительно приподняв густые брови.

– Продукты эксклюзивные… – Хайнлайн потянулся за бутылочкой бальзамического уксуса. – В сумме набегает…

– Это я и сам понимаю. Вопрос в том, что остается в итоге!

– Дело ведь еще и в традиции, папа. – Хайнлайн поставил мисочку с трюфельным муссом на поднос и задул свечи. – Я готовлю по рецептам, что остались от деда. У нас всегда была особая клиентура. Мы, Хайнлайны, – гурманы, мы…

– Конечно, гурманы! – Старик вытянул костлявый подбородок. – Но мы еще и деловые люди. Мы должны получать прибыль, Норберт! Иначе это не торговля, а мечтательство.

– Я это понимаю, папа. – Хайнлайн стряхнул крошки с накрахмаленной скатерти и вынес поднос на кухню.

– Ну? – крикнул старик ему вслед. – И сколько же прибыли получается в точности?

– Точных цифр я сейчас не скажу, – ответил Хайнлайн через плечо. – Надо бы в записи посмотреть. В целом я бы сказал… э-э… Папа?

Хайнлайн вернулся в гостиную – и застыл на пороге. Отец сидел за столом и заправлял салфетку себе за воротник.

– А вот и ты, наконец! – просиял он. – Интересно, что у нас сегодня на ужин? Я голоден как волк!

Позже, лежа в постели, Норберт Хайнлайн прислушивался к храпу, доносившемуся из приоткрытой двери в коридоре напротив.

Сегодня был относительно хороший день. Отец, хоть и ворча, позволил себя вымыть, а после долгих уговоров даже согласился побриться. За ужином у него случались некоторые проблески ясности. Поначалу Норберт пытался поправлять его, когда тот начинал говорить о госпоже Пехштайн. Старушка и впрямь иногда задерживала оплату, но с тех пор прошло уже немало времени – она скончалась вот как уже семь лет назад. Квартира с тех пор пустовала. Вода в ней была отключена – старые свинцовые трубы протекали, проводку тоже требовалось полностью менять. Все это требовало немалых затрат, и Хайнлайн решил заняться ремонтом позже.

Он заложил руки за голову, уставился в потолок и попытался увести мысли в куда более приятное русло – размышляя, не заменить ли завтра куриную печень в трюфельном паштете на телячью. За окном завизжали колеса трамвая. Задрожали стекла, содрогнулись стены, в буфете на кухне зазвенел фарфор. У закусочной напротив гремели пьяные голоса, по площади гудел глухой ритм техно.

Норберт Хайнлайн принял решение: телячья.

Над головой заскрипели доски – Никлас Роттман спорил с матерью о телепрограмме.

Хайнлайн подумал о тестяной оболочке. По рецепту его деда, тесто не приправлялось вовсе – оно должно было быть как можно более нейтральным, чтобы не препятствовать раскрытию вкуса начинки.

А может, все-таки…

Глухой удар заставил потолок содрогнуться – спор у Роттманов накалился. К лаю собаки примешались визгливые голоса.

«Может быть, немного корицы?»

Хайнлайн закрыл глаза.

Но только щепоточку.

Он улыбнулся.

И уснул.

Глава 5

– Это паштет в хрустящей корочке, – сказал Хайнлайн и подал Марвину фарфоровую тарелку. – Он состоит из трех компонентов.

– Трех, – повторил Марвин.

– Снаружи – тестяная оболочка, она удерживает все вместе. А это, – он указал вилкой на разрезанный ломтик, – фарш. В него входит множество измельченных ингредиентов, и он обрамляет сердцевину. Вот видишь? Это – телячья печень. Чаще всего используют мясо или рыбу, но необязательно. Главное – быть изобретательным, возможности сочетания здесь почти бесконечны.

– Бесконечны… – пробормотал Марвин. Его лоб затянулся тучами. В его мир чисел это слово явно не укладывалось.

– Попробуй, – сказал Хайнлайн, протягивая ему вилку.

Марвин осторожно разрезал ломтик паштета и положил кусочек в рот.

– Жуй медленно, чтобы ароматы смогли раскрыться.

Был ранний полдень, день выдался спокойным, дела складывались неспешно. Старая госпожа Дальмайер позавтракала во второй раз, случайных покупателей почти не появлялось. Еще один завсегдатай – низкорослый лысоватый комиссар уголовной полиции – вновь заглянул после долгого отсутствия и приобрел баночку акациевого желе и швейцарский ореховый сыр. Хайнлайн всегда с удовольствием разговаривал с этим приветливым полицейским – тот был не только гурманом, но и человеком глубоко образованным, с утонченным вкусом. Когда-то, на время покинув службу, комиссар открыл закусочную у вокзала, и Хайнлайн тогда давал ему советы и иногда сам снабжал его продуктами.

– Корицу улавливаешь только в послевкусии, Марвин, – объяснял он теперь. – Это лишь оттенок, но он любопытно выделяется на фоне трюфеля и подчеркивает сочетание мяты с красным перцем.

Глаза Марвина захлопнулись за толстыми стеклами очков; он склонил голову, перекатывая паштет во рту. Хайнлайн смотрел на него заботливо, почти по-отцовски.

– Не спеши. Настоящую еду нужно вкушать.

Раздался глухой грохот – дверь рядом с магазином с треском распахнулась. На тротуар, тяжело дыша, выскочил пес, а вслед за ним – Никлас Роттман, обеими руками удерживавший поводок. Вместо привычных тапок и спортивных штанов на нем теперь были тяжелые ботинки, туго зашнурованные, и черная форма охранного агентства, где он служил ночным сторожем.

Марвин проглотил паштет, и глаза его распахнулись.

– Ну как? – спросил Хайнлайн. – Что скажешь?

Своих детей у него не было. Но у него был Марвин. Мужчина с родимым пятном оказался хорошим наблюдателем. Он был прав – Хайнлайн и вправду относился к Марвину как к сыну. Тот был особенным, да, но природа не наделила его способностями к торговому делу.

– Вкусно, – кивнул Марвин.

– Вкусно? – с ухмылкой переспросил Хайнлайн. – И только?

Пожалуй, и гурманом Марвину стать было не суждено. Но он был еще молод – и свое место в жизни наверняка еще найдет.

– Вкусно, – повторил Марвин серьезно и слизнул остаток фарша из уголка губ.

– Главное, что тебе нравится. Все остальное…

Тарелка с лязгом опустилась на прилавок. Марвин смотрел в витрину, за которой Роттман, стоя на тротуаре, прикуривал сигарету, а его пес снова прильнул к молодому каштану. Хайнлайн глубоко вдохнул и последовал за Марвином, который уже с развевающимися полами халата шагал к двери. На улице он удержал парня за руку, перевел дух и обратился к Роттману:

– Ну зачем же это?

Форма Роттмана напоминала мундир американского полицейского; видимо, он и желал на него походить. Медля с ответом, он пристально оглядел Хайнлайна с головы до пят сквозь зеркальные пилотские очки, которые должны были якобы усилить его воинственный облик.

– Что? – наконец спросил он.

– Собака!

– Бертрам? – Роттман проследил взгляд Хайнлайна. – А что с ним?

– Обязательно ли ему мочиться прямо на это деревце?

– Он уже пописал. Теперь какает.

Начался час пик, у перекрестка возле дома в духе югендстиля уже собралась очередь. Из пробки вырулил небесно-голубой «Мерседес» и плавно припарковался на стоянке перед магазином.

– Этот каштан посадил Марвин, – сказал Хайнлайн.

– Да ну? – Роттман неторопливо подошел, заложил руки за спину и встал прямо перед Марвином, широко расставив ноги. – Значит, он?

Судя по всему, он проводил немало времени у телевизора – преимущественно за просмотром американских сериалов про копов. Марвин приоткрыл рот, но издал лишь хрип.

– Что? – Роттман приставил ладонь к уху. – Не слышу.

– Дерево, – подсказал Хайнлайн. – Еще молодое, хрупкое. Было бы…

Он отшатнулся. Земля брызнула ему на отглаженные брюки. Пес принялся лапами закапывать весьма щедрый продукт своей пищеварительной системы.

– Там вон, в парке, – Хайнлайн указал через очередь машин, – есть площадка для выгуливания собак. Я бы предложил…

– А Бертрам хочет здесь. – Роттман выпустил дым через ноздри.

– Может быть, получится убедить животное перейти в парк?

– Попробовать можно. Он тебя точно послушает. – Роттман ткнул Марвина в грудь. – Да?

– Т… ты… – Марвин с трудом втянул воздух. – Ты просто…

– Ну? – осклабился Роттман. – Кто?

– М… м…

– Моряк?

– М… м…

– Давай уже, – наседал Роттман. – Может, маляр?

На лице Марвина проступили пятна, утлая грудь его под халатом учащенно вздымалась. Хайнлайн положил ему руку на плечо, но тот вырвался и шагнул вперед.

– Ты… ты – м… м…

– Уже ближе… – Роттман томно снял очки и стал разглядывать зеркальные стекла. – Слушаю внимательно.

– М… м…

Послышался сигнал клаксона. Водитель, в той же форме, помахал из окна Роттману.

– Мне пора на смену, – бросил тот Марвину. – А ты пока тренируйся.

Он дернул пса за поводок, собака взвизгнула – и оба скрылись в подъезде.

– Муда-а-а-ак! – взревел Марвин во все горло.

– Ну вот! – хохотнул Роттман эхом в дверях. – А говорил, не можешь…

Тяжелая дверь хлопнула с такой силой, что из лепнины над порталом посыпалась пыль, а витрина задрожала. Хайнлайн усадил рыдающего Марвина на скамью и увидел мужчину с родимым пятном, прислонившегося к капоту «Мерседеса». Очевидно, он наблюдал за сценой с самого начала. Хайнлайн извинился, попросил немного подождать и, вскоре принеся паштет, увидел, как Роттман вальяжно пересек улицу и забрался в фургон.

Согласно отлаженному ритуалу, мужчина с родимым пятном должен был бы поблагодарить и потянуться за столовыми приборами. Но на сей раз он нарушил привычный порядок. Отодвинул кофейный стул, пригладил волосы, скрывавшие пятно на лбу, начал вертеть большие пальцы перед животом и несколько секунд внимательно вглядывался в Хайнлайна. Затем глубоким и благозвучным голосом задал вопрос – простой, почти очевидный, но такой, который Норберту Хайнлайну никогда бы и в голову не пришел.

– Почему, – спросил он, – вы это терпите?

Когда вечером Хайнлайн поднялся в квартиру, его отец, переодевшись в шляпу и пальто, стоял у окна, дожидаясь такси, которое должно было отвезти его на Продовольственную ярмарку в Лейпциг, где у него якобы была важная встреча с представителем министерства торговли Испании. Успокоить старика удалось не сразу. Он отказался от ужина. Хайнлайн, не настаивая, уложил его в постель, сам тоже лег – и задумался над вопросом посетителя:

«Почему вы это терпите?»

Норберт Хайнлайн терпеть не мог насилия. Еще в детстве он избегал школьных потасовок, а с тех пор телесные стычки вызывали у него лишь отвращение. Даже если б он захотел, вряд ли был бы способен на такое – при росте метр восемьдесят четыре он весил меньше семидесяти кило, был не только худощав, но и почти лишен мышечной массы: вес его сосредоточивался лишь в округлостях на бедрах.

Будучи человеком толерантным, Хайнлайн признавал за каждым право на собственное мнение и находил вполне естественным стремление отстаивать личные интересы. Но всему есть предел, дно, – одно лишь приближение к угрозе насилием было для него равносильно капитуляции человеческого разума. Подходя к шестидесяти, Хайнлайн научился распознавать тот момент, когда слова перестают действовать, и тогда он отступал, не вдаваясь в споры.

Вопрос мужчины с родимым пятном предполагал, что он сдался. Но сам Хайнлайн рассматривал это иначе. Никлас Роттман был, без сомнения, грубым и неприятным типом, но имел действующий договор аренды. Тут ничего нельзя было поделать, оставалось лишь принять ситуацию и постараться к ней приспособиться. На разум Роттмана рассчитывать не приходилось, этого человека можно было только избегать. Кто-то счел бы это трусостью, малодушием или же стремлением избежать конфликта. Но для Хайнлайна главным было защитить Марвина.

Он вздохнул и уставился в потолок. Прислушался к скрипу досок, журчанию старых труб и завыванию телевизора. И в который раз подумал: «Если б только в доме не было такой слышимости…» Но с этим приходилось жить.

Раздался лай.

Да. И это тоже придется перетерпеть.

Глава 6

– Я немного опоздал, – выдохнул Хайнлайн, переводя дыхание. Толкнув боком стеклянную дверь, он внес в пансион пластиковый ящик.

Кеферберг, стоявший за обшитой деревом стойкой регистрации, едва поднял глаза, но тут же вновь погрузился в папку со счетами. Хайнлайн водрузил доставку рядом с пальмой в кадке, утопающей в пухлом ковре. В ящике позвякивали полдюжины баночек с айвовым желе, гречишным медом и вареньем из зеленых помидоров. Хайнлайн, кряхтя, распрямился и в преувеличенно театральном жесте потер себе копчик.

– За масло сделаю тебе особую цену, – выдохнул он. – У него срок годности только до выходных.

– Эспрессо? – осведомился Кеферберг, не отрывая взгляда от своей папки.

– Нет, – отклонил предложение Хайнлайн, кивнув в сторону своей лавки, едва видной за стеклянной дверью. – Паштет еще в духовке, я немного ошибся с приготовлением теста; нужно спешить. И Марвина не хочется надолго оставлять одного.

Кеферберг что-то проворчал – нечто смутно напоминающее согласие. Он был на несколько лет старше Хайнлайна – сухощавый, всегда безупречно одетый господин в белоснежной рубашке, сером шерстяном безрукавном свитере и коричневом галстуке, все еще носивший позолоченные запонки на манжетах и очки на тонкой цепочке, небрежно перекинутой за шею.

– Счет, как всегда, в конверте, – сказал Хайнлайн, указав на ящик. – Хотя салями подорожала, оставим все же прежнюю цену.

– Но если тебе поставка обходится дороже, – заметил Кеферберг, – ты должен и надбавку передавать дальше, Норберт.

– Мы договаривались, Иоганн. Договоры надо соблюдать.

Кеферберг поправил очки на переносице.

– Сборы за мусор, – произнес он, глубоко вдохнув и захлопнув папку, – опять выросли.

За его спиной тикали маятниковые часы. На стенах висели старинные фотографии города в тяжелых рамах. Дверь в зал с утренним буфетом была слегка приоткрыта. На длинном, белой скатертью покрытом столе выстроились в ряд тарелки с сыром и колбасой, мисочки с вареньем и тщательно расставленные корзины с фруктами. Запах свежесваренного кофе и теплых булочек струился наружу и вплетался в аромат накрахмаленного белья, одеколона и роз, расставленных в хрустальных вазах по всему холлу.

Скрипели ступени. Мужчина с родимым пятном спускался по изогнутой лестнице, ведущей к комнатам для гостей. На нем был, как обычно, тот же слегка помятый костюм, неизменно дополняемый ремешковым портмоне на запястье. Поздоровавшись с Хайнлайном, он был почтительно препровожден Кефербергом в буфетный зал. Тот уверил его, что всегда к его услугам, и, закрыв за ним дверь, оставил гостя в покое завтракать.

– Он последний, – вздохнул Кеферберг. – Пожилая супружеская пара из Тюбингена покинула нас вчера. На следующие выходные было три брони, но две уже отменили. Из-за счета… – Он указал на ящик, кашлянул и большим пальцем ослабил ворот рубашки. – За последние три поставки мы так и не рассчитались, я знаю…

– Это не к спеху, не беспокойся, – мягко перебил его Хайнлайн. – Мне известно, что у тебя трудное время, Иоганн. Здесь нужна выносливость, ты ведь сам знаешь. – Он ободряюще кивнул Кефербергу на прощание. – Настоящее качество всегда вознаграждается.

* * *

– У вас найдется минутка?

– Разумеется, – отозвался Хайнлайн, как раз убирая посуду и направляясь к стойке, чтобы приготовить второй эспрессо. Мужчина с родимым пятном сидел на своем обычном месте – за столиком у правого окна – и жестом пригласил его занять стул напротив.

– Паштет сегодня был особенно изыскан, – сказал он, когда Хайнлайн присел. – А филе косули… в чем вы его мариновали? Неужто в джине?

– Не совсем, – улыбнулся Хайнлайн. – В женевере.

– Ах, конечно же! – отозвался гость, с особым нажимом выкатив р, которое задержалось во рту чуть дольше обычного. – Женеверрр! – Покачал своей увесистой головой. – Какой я, однако, глупец…

– Ну что вы, это было…

– Адам Морлок.

– Простите? – Хайнлайн заморгал, сбитый с толку, а затем заметил протянутую к нему руку. – Хайнлайн, – ответил он, пожимая ее. – Норберт Хайнлайн.

– Я знаю, – кивнул тот, кто представился как Адам Морлок. Его ладонь была столь велика, что рука Хайнлайна словно исчезла под его крупными пальцами. – Очень приятно, господин Хайнлайн.

За витриной машины тягуче пробирались сквозь вечернюю пробку. У стоянки такси курили водители, привалившись к капотам своих автомобилей; у стойки возле закусочной галдящие подростки бросались друг в друга картошкой фри.

– Я должен извиниться за вчерашнее, – сказал господин Морлок. – Если я позволил себе лишнее…

– Что вы! – возмущенно запротестовал Хайнлайн.

– Мне не следовало задавать вам тот вопрос.

Снаружи резко взвизгнул клаксон: такси резко затормозило за желтым фургоном «Фольксваген» с распахнутыми задними дверями, припаркованным во втором ряду. Госпожа Лакберг, хозяйка соседней копировальной лавки, выгружала из машины ящики и затаскивала их внутрь.

– Я вмешался в ваши личные дела, господин Хайнлайн, – произнес Морлок. Он извлек из кожаного портмоне несколько банкнот, аккуратно подсунул их под солонку, с кряхтением поднялся и пригладил пиджак поверх своего внушительного живота. – Обычно я так не поступаю. Разве что…

Он взглянул на Хайнлайна проницательными глазами небесного оттенка. Тот вопросительно поднял голову:

– Да?

– Разве что, – повторил мужчина с родимым пятном, Адам Морлок, – меня об этом попросят.

Глава 7

– Et voilà!⁴ – С изяществом жонглера Хайнлайн поставил тарелку на стол, уложил рядом завернутые в салфетку приборы и чуть подвинул фарфоровую вазочку. – Ваши petits pâtés⁵, госпожа Дальмайер!

Пожилая дама с любопытством склонилась над крошечными пирожками, обвернутыми в румяную золотистую корочку, которые Хайнлайн выложил кольцом на листьях зеленого салата с кубиками дыни вокруг маленькой чашечки с желе из шиповника.

– Ах, господин Хайнлайн… – Ее сморщенное лицо внезапно озарилось. – Да вы волшебник!

– Ну что вы, – скромно отмахнулся он. – Все, что необходимо, – это рагу из телятины, артишоки, черные трюфели и капля, – он щелкнул пальцами, – амонтильядо. Кстати… – Хайнлайн насторожился, подался вперед и с видимым изумлением вгляделся в пожилую особу. – Возможно, мне это лишь показалось… но, по-моему, вы с каждым днем лишь молодеете?

– Ах, боже, перестаньте, вы мне льстите, – произнесла госпожа Дальмайер, покраснев до самых корней своих фиолетовых кудрей, хотя подобные речи звучали почти дословно из года в год. – Не смущайте старую каргу такими вздорными фразами!

* * *

За ночь погода резко переменилась. День был прохладен, сквозь свинцово-серое небо мело мелким моросящим дождем, стучащим по витрине. Пока Хайнлайн направлялся к стойке, чтобы заварить для старушки японский зеленый чай, из кухни появился Марвин с полным ведром воды и шваброй, которые он волоком тащил к двери возле винного стеллажа – той самой, что соединяла торговый зал с жилым коридором.

– Н-нужно к-кое-что пр-прибрать, – пробормотал он на вопрос Хайнлайна и безуспешно попытался распахнуть дверь плечом. Когда тот помог парню, ему в нос ударил резкий, едкий запах из коридора – источник которого он вскоре обнаружил под почтовыми ящиками. Судя по тому, что на старых каменных плитах красовалась не только куча, но и изрядная лужа, пес, похоже, избавился сразу от обеих нужд.

– Подожди. – Хайнлайн перехватил ведро, едва ли не расплескав его. – Я сам. А ты, будь добр, принеси мне щетку и совок.

Пусть Марвин и числился помощником, но Хайнлайн не позволил бы, однако, обречь юношу на столь унизительное задание. Поборов подступившую тошноту, он взял швабру. Марвин принес все необходимое, и когда Хайнлайн, побелевший от отвращения, сгребал зловонную массу на совок, где-то наверху захлопнулась дверь – и по лестнице, громыхая тяжелыми ботинками, сошел Никлас Роттман в форменной куртке и со сдержанным презрением, игнорируя и Марвина, и запах, и сам факт того, что Хайнлайн в этот момент стоял на коленях перед пометом.

Вместо этого, приближаясь, он стал жаловаться на шум, доносившийся из квартиры Хайнлайна, – мол, тот мешает его матери насладиться заслуженным послеобеденным отдыхом.

– Мой отец плохо слышит, – объяснил Хайнлайн, все еще стоя на коленях. – Поэтому радио должно играть с определенной… громкостью.

– Под это треньканье мама и глаз сомкнуть не может!

– Это классическая станция, и я не стал бы называть это…

– Это раздражает!

Роттман встал перед Хайнлайном, расставив ноги и выставив вперед грудь, не скрывая своей враждебности. Хайнлайн выпрямился, высыпал содержимое совка в ведро и с трудом подобрался к вежливому заверению, что обязательно позаботится о громкости.

– Должного порядка, в конце концов, вправе ожидать каждый добросовестный квартиросъемщик, – буркнул Никлас Роттман, поправляя кожаный ремень на форменной куртке, уже дотягиваясь до дверной ручки.

– Господин Роттман?

– Что?!

Хайнлайн кашлянул.

– Собака…

– А что с ней?

И только последними силами воли Хайнлайну удалось выдержать этот тяжелый, нечеловечески холодный взгляд – терпение его было на исходе. Незадолго до того, как опустить глаза, он заметил, как Роттман почти театральным жестом коснулся лба, будто осознал что-то только теперь.

– Бертрам – натура чувствительная. Он терпеть не может дождя. Ну где-то же, – он указал взглядом на залитые плитки, – где-то же ему надо справлять свою нужду.

Роттман рванул дверь и, не оглядываясь, растворился в струях дождя, направляясь к инкассаторской машине, дожидавшейся его у тротуара.

– Мудак, – выплюнул Марвин.

– Марвин, – осек его Хайнлайн, – мы не будем…

Дверь с грохотом захлопнулась.

– …не будем опускаться до такого уровня, – договорил Хайнлайн, когда гул в подъезде стих. – Брань никому не поможет. Не руганью решаются проблемы, а аргументами. Тот, кто кричит громче, необязательно прав. И если один вопит, другой не обязан отвечать ему тем же. В конечном счете главное в том, что…

– Девятнадцать, – пробормотал Марвин.

– Прости, я не понял! – вскрикнул Хайнлайн. – Я ведь стараюсь тебе объяснить! Немного внимания – разве я многого требую?

Он замолчал. Марвин, прежде пристально изучавший витиеватые узоры на потрескавшихся плитках, с испугом глядел на него.

– Прости, – вздохнул Хайнлайн. – Я вовсе не хотел тебя отчитывать. – Колени его костюмных брюк были запятнаны и влажны, из совка в правой руке стекала бурая масса и капала прямо на лакированные ботинки. – Ну вот, – ободряюще кивнул он Марвину, – сейчас я все это закончу и пойду под душ. А ты присмотри за госпожой Дальмайер – она, наверное, уже дожидается своего чая сенча.

Он запнулся, как бы вспомнив что-то, и добавил:

– Но раз уж мы здесь… – Извлек связку ключей из кармана и открыл почтовый ящик. – Ах, как прекрасно! – воскликнул он, озаренный внезапной радостью, вытащив мягкий на ощупь, чуть вздувшийся конверт. – Лупита написала! Взгляни только, Марвин, как она выросла!

Марвин, как раз убиравший со стола госпожи Дальмайер, поставил тарелку на прилавок и ринулся рассматривать фотографию. На ней была изображена, с прижатой к щеке большой чашкой, темноглазая девочка из Сомали с тонкими запястьями и огромной улыбкой, сидевшая под пальмой, на фоне выбеленной известковой лачуги.

На ней была школьная форма – темная юбка, белая блузка и высокие гольфы до колен. Над головой вздымалась черная грива кудрей, и лишь тонкий серебристый ободок пытался обуздать их вольный размах.

Хайнлайн перевернул снимок. Его губы слегка разошлись в отцовском умилении, когда он стал разбирать неровные детские каракули: «Папочке Норберту от Лупиты с любовью». Он положил фото на прилавок, развернул письмо от матери Лупиты – как всегда, написанное на ломаном английском – и начал читать вслух:

– Они покрасили стены школы, а осенью собираются перестелить крышу, и… – Хайнлайн умолк. Его лицо постепенно омрачалось. – Колодец вышел из строя. Приходится носить воду в канистрах из соседней деревни – три километра туда и обратно. Им нужна новая помпа. Ну что ж… – Он выловил из конверта платежную квитанцию. – Всю сумму мы, конечно, не осилим… но поучаствовать все же должны.

Дождь за окном усилился, хлеща по тротуару и стеклам. Люди, пригнувшись, пробегали мимо, натянув капюшоны чуть ли не до бровей. Перед закусочной гнулись под ветром раскрытые зонты.

Марвин взял тряпку, подошел к окну и принялся яростно тереть мраморную столешницу. Вдруг замер и всмотрелся в ее поверхность.

– Никогда не забывай, насколько мы привилегированны, – произнес Хайнлайн. – Мы и не осознаём, как нам повезло. Это нельзя…

– Пять, – пробормотал Марвин.

– Ну, как скажешь, – вздохнул Хайнлайн.

* * *

Когда вечером он поднялся к своему отцу, за окнами обрушивался на землю почти тропический ливень. Вечерняя трапеза прошла практически в молчании. Старик выглядел на удивление бодрым и, казалось, вполне отдавал себе отчет в происходящем, но на лицо его легла тень помутнения и тоски. Он доел свой ужин быстрее, чем обычно, высказал мимоходом сыну замечание насчет сердец артишоков, которым, дескать, не помешала бы еще пара минут на сковороде, и, с трудом оторвавшись от стула, попытался было спуститься вниз, в лавку, чтобы подготовить холодный буфет к заседанию окружного штаба СЕПГ⁶. Лишь с большим трудом Хайнлайну удалось уговорить его прилечь.

Затем он направился в свою комнату, сел за столик возле узкой кровати и принялся писать письмо своей подопечной из Сомали:

Дорогая Лупита!

Большое спасибо за твои милые строчки. Как прекрасно, что школу перекрасили! А скоро, надеюсь, вам заменят и крышу.

Помнишь, я рассказывал тебе о деревце, которое мы с Марвином посадили? Так вот, на нем уже появились первые бутоны! Завтра я буду готовить bouchées – это такие маленькие пирожки с начинкой из паштета, которые можно съесть за раз целиком. Даже приборы не нужны!

В качестве начинки – или, как говорят французы, farce – я подумываю о сочетании куриной печени, копченой ветчины и белых трюфелей. Разумеется, особенно последние – весьма недешевое удовольствие. Паштету, как ты знаешь, необходима благородная начинка, а потому мои дела с деньгами в последнее время немного… напряженные.

Вот почему я, увы, смогу лишь частично поучаствовать в сборе на новый насос для колодца (ежемесячные переводы, разумеется, я продолжу).

Но, дорогая моя Лупита, деньги – не всё в этом мире. Есть вещи куда важнее. Позволь я выражу их в небольшом стихотворении:

Делай все с любовью – без расчета,

Сердцем, а не ради мнимых благ.

Пусть ладонь твоя – как зов к полету —

Дарит свет, не требуя наград.

И тогда воздастся тебе прибылью:

Сияньем и радостью обильной.

Вот и всё, любимая Лупита. Слушайся маму и папу, учись усердно. Цель достигается не силой. Терпением, добротой и умом можно достичь всего.

С любовью, твой папа Норберт

P. S. Марвин передает тебе сердечный привет.

Глава 8

– Вот оно! – воскликнул сияющий Адам Морлок. – Святая святых!

Он вежливо попросил Хайнлайна разрешить ему заглянуть на кухню. С почти благоговейным выражением провел пальцем по длинному, отполированному до блеска рабочему столу, под которым на металлической раме были нагромождены кастрюли, сковороды и миски всех мыслимых форм и объемов.

– Значит, вот здесь и рождаются ваши изыски, – пробормотал Морлок, окидывая взглядом стенные шкафы из сверкающей нержавеющей стали и целую армию половников, шумовок и ножей, выстроившихся под полками с приправами, что тянулись вдоль кафельной стены. – Настоящая мастерская. Мастерская подлинного художника…

– Что вы, право, – смущенно возразил Хайнлайн, чуть покраснев.

– Сколько здесь всего! – восторгался Морлок. – И у всего свое место!

– Само собой. Чтобы творить, нужно прежде навести порядок.

Морлок наклонил свою увесистую голову, прищурил левый глаз под родимым пятном и задумчиво уставился на Хайнлайна.

– Значит, порядок – основа творчества, – произнес он, словно раздумывая вслух. – Мне нравится эта мысль. О, как она мне нравится!

Его гнусавый голос гулко раздавался в кафельных стенах, словно он обращался не к пустой кухне, а к переполненной аудитории, и говорил не о поварских инструментах, а о высших материях – в окружении внимающих ему студентов.

Морлок развернулся вокруг своей оси и еще раз обозрел кухню.

– Все выглядит таким новеньким…

– Да нет же, просто все тщательно прибрано.

– Это требует немалых усилий и большого труда, господин Хайнлайн.

– Безусловно. Но, к счастью, у меня есть помощник.

Хайнлайн указал на распахнутую дверцу – за ней, тремя ступеньками ниже, находился торговый зал. Там, стоя на коленях, Марвин с пульверизатором и тряпкой полировал выпуклое стекло сырной витрины.

– А вон там, – Хайнлайн кивнул в сторону двух холодильников в человеческий рост, – мои последние приобретения. Куплены четыре года назад. Духовки и мойка – еще со времен отца, а вытяжка… вытяжке уже чуть больше двадцати лет.

– Качественная техника, ничего не скажешь, – констатировал Морлок.

– Так точно, – согласился Хайнлайн, умолчав лишь о том, что вытяжку уже недели три как нельзя включать на полную мощность, ибо тогда она начинает издавать стоны, до боли схожие с ревом простуженного лося, затянувшего брачный гимн.

– У вас здесь довольно просторно, – сказал Морлок, указав на дальний угол, где стоял небольшой стол, за которым Хайнлайн с Марвином проводили перерывы в холодное время года. На задней стене – полка с чистящими средствами и шкафчик Марвина, в котором он хранил свои халаты и огромный чемодан с инструментами, оставшийся у него со времен работы в учебном центре. Подъемник в углу, ведущий в подвал со старым холодильником, давно уже устарел и был в нерабочем состоянии.

– Раньше здесь было еще просторнее. – Глаза Хайнлайна загорелись. – Тогда у нас было шесть, а то и десять работников. Но нужно идти в ногу со временем, и я велел сдвинуть переднюю стену, чтобы увеличить торговый зал.

– Понимаю, – кивнул Морлок, сцепил руки за спиной, опустил голову и начал медленно расхаживать туда-сюда, как генерал по штабу. Его кожаная сумочка покачивалась на запястье. – Я ведь тоже человек дела и, как и вы, знаю: рынок диктует правила. Порой нужно расширяться. А порой – наоборот, терпеть сокращения.

– Оздоровительная умеренность, – поддержал Хайнлайн. – Мое кредо. Я…

– Простите, что перебиваю, но… – Внезапно остановившись, Морлок поднял указательный палец; сверкнул под бело-неоновым светом перстень с печатью. – Но есть одна загвоздка.

– Какая же?

Морлок снова продолжил расхаживать по кухне.

– Таким сокращениям есть предел, господин Хайнлайн. Сокращаться можно лишь до известной черты. Потому что рано или поздно, – он сложил большой и указательный пальцы и сомкнул их кончиками, – исчезает сам человек.

Морлок был ниже ростом на полголовы и потому окинул Хайнлайна взглядом снизу вверх, с легкой улыбкой, как бы в ожидании ответа. Но, не дождавшись, отмахнулся:

– Впрочем, о чем это я! Вам, конечно, такие вещи объяснять не нужно…

Но тут к ним влетел Марвин. Прогрохотав по ступеням, он распахнул маятниковую дверцу и, запыхавшись, выпалил, что возникла п-п-проблема. Когда Хайнлайн вбежал в торговый зал, его обдало волной шума. Он распахнул входную дверь, бросил взгляд через улицу, потом наверх – и у него прервалось дыхание.

И в самом деле возникла проблема. С одной стороны – трое гогочущих подростков у тротуара напротив, перед закусочной. А с другой – куда безумнее – престарелый отец Хайнлайна, который, совершенно голый, стоял на маленьком балкончике над магазином и, подбадриваемый хохотом тинейджеров, декларировал кипящую филиппику о меню заведения WURST & MORE.

– ПОЖИРАЙТЕ СВОЙ ПОМЕТ! – визжал старик. – ТРАВИТЕСЬ ЭТИМИ ОБЪЕДКАМИ, ДУРАКИ!

Один из мальчишек вцепился зубами в жареную сосиску, театрально выпучил глаза и, взывая о помощи, под общий хохот покатился, корчась, по асфальту.

– ЖИР! ПРОГОРКЛОЕ МАСЛО! – Истерика старика нарастала, его голос срывался на фальцет. – РЫНОЧНЫЙ МУСОР!

Хайнлайн ринулся в дом, но кто-то схватил его за руку.

– Мне нужно ваше разрешение, – спокойно произнес Адам Морлок.

– Что вам нужно?

– АРАХИСОВОЕ МАСЛО! – неслось сверху. – У НЕГО ВЫШЕ ТОЧКА НАКАЛА!

– Разрешите? – терпеливо повторил Морлок.

Подросток – тот самый, с сосиской – поднялся и, демонстративно развернувшись задом, предъявил публике свою обнаженную пятую точку.

– Разрешите? – переспросил Морлок. – Вмешаться в ваши дела…

Норберт Хайнлайн не понял ни слова.

– Делайте что хотите, – бросил он и исчез в подъезде.

Унять бушующего старика оказалось непросто. Лишь с огромным усилием Хайнлайну удалось разжать его пальцы, вцепившиеся в перила, и завести обратно в гостиную. Он заключил отца в крепкие объятия, прижал к груди – а тот зарыдал.

– Все хорошо, папа, все хорошо…

Из окна Хайнлайн наблюдал за Морлоком. Что бы тот ни сказал подросткам, атмосфера резко изменилась. Теперь они заключили его в полукруг; главный – который грыз сосиску, явно заводила – яростно жестикулировал, его движения походили на угрожающие ужимки самца шимпанзе. Даже самый низкорослый из троицы был выше Морлока почти на голову. Но того это, казалось, совершенно не смущало. С безмятежной улыбкой он раскачивался с носков на пятки, кожаный саквояж покачивался между его руками, сцепленными за спиной.

Отец снова всхлипнул. Хайнлайн притянул его голову к своей груди, провел рукой по тонким, влажным от пота волосам. Кислый запах мочи смешался с теплым, приторным духом одеколона.

– Сейчас мы приведем тебя в порядок, папа. Потом ты немного отдохнешь. А вечером – оленина со спаржей и соусом из шиповника. Тебе точно понравится…

Он умолк: у заводилы в руке сверкнуло выкидное лезвие. Но даже теперь Морлок был невозмутим. Когда парень вытянул руку и начал размахивать ножом в непосредственной близости от живота Морлока, тот лишь шире улыбнулся.

– Мне холодно, – всхлипывал старик, прижимаясь к сыну; его слюна пропитывала отглаженную рубашку. – Так холодно…

– Сейчас мы тебя оденем.

– Я… я… обмочился.

– Ничего, папочка. Ничего.

Хайнлайн глянул через его костлявое плечо в окно. Подростки бросились наутек. Главный убрал нож, обернулся и показал Морлоку средний палец. Тот в ответ помахал ему рукой – вежливо, почти снисходительно.

– Норберт?.. – прохрипел старик.

– Да?

– Почему ты не даешь мне умереть?

Глава 9

– Я должен вас поблагодарить, – с трудом переводя дыхание, сказал Хайнлайн, опускаясь на стул у окна напротив Адама Морлока. – Я все видел. Это был весьма неприятный случай…

– Как чувствует себя ваш отец?

– Он спит. Марвин остался с ним наверху.

…Когда Хайнлайн вернулся в магазин, Морлок уже вновь сидел на своем привычном месте у окна.

– Что… – Хайнлайн кивнул в сторону улицы. – Что вы им сказали?

– Самую малость, – ответил Морлок, проводя ногтем большого пальца по родимому пятну на лбу. – Я попросил их вести себя потише.

– Но ведь они… – Хайнлайн кашлянул, – они же угрожали вам ножом.

– Угрожали? – переспросил Морлок и покачал головой. – Они просто им размахивали. А ведь это совсем не то, для чего нож предназначен. Нож – это оружие, господин Хайнлайн. А если кто-то достает оружие, он должен быть готов им воспользоваться.

– И вы им это сказали?

– Так и есть.

Кончик языка Морлока коснулся его передних зубов (так и ефть), и он вновь впал в свой особый, почти театральный напев, что усиливало шепелявость.

– Лично я всегда считал, что слово обладает большей силой, а человеческий разум… – отметил Хайнлайн.

– Это часто переоценивается, господин Хайнлайн! – оборвал его Морлок важным тоном. – Все зависит от ситуации, как и в делах торговли. Надо следить за рынком, анализировать – и действовать соответственно. В данном случае, – он повернулся и указал подбородком в сторону закусочной за витриной, – все было ясно.

У одного из высоких столиков молодая женщина дула на бумажный стакан с кофе и раскачивала ногой детскую коляску. В парке поодаль под старыми платанами сидели студенты, курили самокрутки и передавали друг другу пластиковую тарелку с картошкой фри.

– Наблюдая за ходом дела, – сказал Морлок, откидываясь назад так, что стул скрипнул под тяжестью его туловища, – я счел, что нож был скорее… – он на секунду задумался, подбирая нужное выражение, – проявлением некоей юношеской бравады, нежели действительной угрозой.

– Вы это им так и сказали?

– Разумеется. Это была очевидная, а потому и действенная реакция. Проблемы существуют для того, чтобы их решать. Но как человек дела, я не могу позволить себе тратить время понапрасну.

– Позвольте спросить, чем вы… – Хайнлайн прикусил губу. – Чем вы, собственно, занимаетесь?

– Вы имеете в виду – по профессии?

– Простите, я не хочу быть настойчивым… – Хайнлайн стряхнул невидимую крошку с мраморной столешницы. – Не мне задавать подобные вопросы, я…

– Напротив, господин Хайнлайн. Учитывая, что вы позволили мне вмешаться в ваши дела, вы имеете полное право также проявить интерес и к моим.

Сработала холодильная витрина – хрустнули фарфоровые тарелки с нарезанными паштетами.

– Я работаю в торговле, – ответил Морлок. – Импорт и экспорт, в самых разных сферах. Можете не волноваться, – он рассмеялся, – никаких запрещенных веществ, а тем более оружия. Или иных товаров, которые могут навредить людям. Это вопрос торговой чести.

– Разумеется.

Хайнлайн улыбнулся в ответ. Против обаяния этого человека – с телосложением боксера и манерами университетского профессора – трудно было устоять.

Снаружи хлопнула тяжелая дверца автомобиля. Инкассаторская машина остановилась у таксопарка. Никлас Роттман обогнул капот, хлопнул водителя по руке через открытое окно, поправил темные очки и перешел улицу. В руке у него болталась пластиковая упаковка с лапшой, которую он, очевидно, принес матери из китайского ресторана при оперном театре.

– Я не хотел обидеть вас в тот день, – произнес Морлок, заметив, как лицо Хайнлайна омрачилось при виде Роттмана. – Мой вопрос – почему вы позволяете с собой так обращаться – не был упреком. Меня действительно заинтересовало положение вещей.

– Что ж, – вздохнул Хайнлайн. – Как и вы, я наблюдал, анализировал и…

Стены старого дома задрожали, когда дверь с грохотом захлопнулась. Тяжелые шаги Роттмана прогремели по коридору и стихли в лестничном пролете.

– Итак, я наблюдал, – повторил Хайнлайн, – анализировал – и поступил соответственно ситуации.

– А можно осведомиться, – Морлок подался вперед, – к какому выводу вы все же пришли?

– Что словами ничего не добиться. Вы правы: человеку, у которого есть свое дело, незачем тратить время впустую. И, как говорится, умный всегда уступает.

– Совершенно верно! – Морлок поднял указательный палец. – Но возникает другой вопрос. А именно, – он сделал эффектную паузу, – почему такой человек уступает, господин Хайнлайн?

– Я… я не совсем понимаю…

– Почему он уступает?

– Ну, потому что… он умнее?

– А почему он умнее?

– Потому что… уступает?

– Ерунда! – рявкнул Морлок. – Мы ходим по кругу!

Под его взглядом Хайнлайн поежился и нервно заерзал на стуле.

– У умного есть план, – продолжал Морлок. – Он мыслит на перспективу. Он отступает, чтобы потом нанести достойный удар. В противном случае он не умен – а просто трус!

Он откинулся назад, давая Хайнлайну возможность возразить. Но тот тщетно искал подходящий ответ, чувствуя, что в этом странном поединке его скромной риторике противостоит целая артиллерия аргументов коренастого мужчины с весьма странной прической. К его облегчению, зазвенел дверной колокольчик и появилась госпожа Глински из банка напротив – пополнить запасы чая. Как всегда, Хайнлайн уделил ей безупречно учтивое внимание; в итоге она взяла не только упаковку марокканской мяты, но и полфунта паштета из оленины. Он проводил ее до двери, вежливо попрощался и вновь занял место напротив Морлока.

– В любом случае я вам весьма признателен, – вновь заговорил Хайнлайн, желая направить беседу в иное русло. – Эти… шалопаи наверняка вернутся снова.

– Теперь это исключено, – заверил Морлок.

– Я в долгу перед вами.

– Что вы, господин Хайнлайн! – Адам Морлок развел руками в почти опереточном жесте. – Разве что, – добавил он спустя мгновение, – осмелюсь попросить вас об одной услуге. Ничего значительного: просто небольшое складское помещение, где можно было бы ненадолго оставить кое-что на хранение.

– В принципе, это возможно, – кивнул Хайнлайн, – но не на кухне – санитарные нормы… Впрочем, в подвале у нас есть старое холодильное помещение. Между винными стеллажами, думаю, найдется местечко. Только оно неотапливаемое и немного сырое – если груз не слишком чувствителен, то…

– Это абсолютно не проблема, – заверил его Морлок и с радостью принял предложение, когда Хайнлайн передал ему запасные ключи от парадной двери и подвала, достав их из ящика под старым кассовым аппаратом.

Любую плату за услугу Норберт Хайнлайн решительно отверг. Сделка, как и полагается между порядочными торговцами, была скреплена рукопожатием. Это произошло как раз в том самом месте, где всего несколькими неделями позже Адам Морлок будет корчиться в агонии, проклиная все и вся, судорожно сотрясаемый предсмертными спазмами.

Глава 10

Незадолго до закрытия Марвин появился у двери, доложив, что отец Хайнлайна спит крепко, словно младенец.

Как обычно, они вдвоем привели всё в порядок – молча, с почти монашеской сосредоточенностью. Пока Марвин возился с молодой каштановой порослью у входа, Хайнлайн, отказавшись от привычной второй сигары, спустился в подвал – хотел проверить, всё ли в порядке, и еще немного расчистить место. Но это оказалось излишним: кроме пары десятков винных ящиков, нескольких жестяных ведер и разбросанных тут и там средств для уборки, на полках ничего не было.

В желтом свете оголенной лампочки Хайнлайн осмотрелся. Когда-то, во времена его юности, здесь располагалась мясная лавка. Даже десятилетия спустя воздух подвала сохранял воспоминания об испарениях теплой крови, о сыром мясе и варящихся внутренностях. В его ушах вновь зазвучали отзвуки четких ударов тесаков, отрывистых окликов отца и грубых выкриков его потных помощников, окруженных клубами пара, – они варили кровяную колбасу и сдирали жилы с говяжьих вырезок.

Давным-давно уже исчезли и чугунные мясорубки, и тестомесильные машины, и рубочные пни – остались лишь старая холодильная камера и неработающий подъемник, что соединял подвал с кухней. И еще – цепи, висящие с потолка, с крюками, на которых когда-то качались разделанные туши. Белые плитки потемнели и обрели цвет пропитанных никотином пальцев. По стенам расползлись трещины. Оголенные трубы отопления торчали из стен, словно старые кости.

Хайнлайн осмотрел те самые свинцовые трубы, паутину, липнущую по углам, спутанные старые кабели. Провел пальцем по металлической полке и поморщился: палец оставил отчетливую борозду в толстом слое пыли.

Было бы стыдно предоставить Морлоку подвал в таком состоянии! Хайнлайн схватил тряпку и стал стирать пыль с железных стеллажей. Со следами на плитке уже ничего нельзя было сделать, но осыпавшуюся штукатурку и засохших пауков можно было вымести.

Он этим и занялся – но незадолго до завершения работы, споткнувшись о плитку, ударился о стеллаж и потерял сознание.

Очнулся Хайнлайн уже распластанным на полу, с рваной ссадиной на затылке. С трудом поднялся, взобрался по лестнице наверх и понял, что был без сознания совсем недолго: Марвин все еще хлопотал у каштана, выдергивая сорняки.

Хайнлайн поднялся в квартиру, разбудил отца, накрыл на стол. Старик, напротив, ничего не помнил о событиях прошлого дня. Он с аппетитом съел паштет из оленины, похвалил аромат чеснока и едва уловимый оттенок арманьяка. Попросил добавки. Сам Хайнлайн не стал ужинать. Его мутило, слегка кружилась голова.

Рана, хоть и болезненная, почти не кровоточила. Он ожидал шишку, а может, и головную боль. Но все это пройдет, казалось ему. Мелочь, досадное недоразумение – он скоро забудет об этом…

Хайнлайн ошибался.

Ночью его стошнило несколько раз. Под утро, с тяжелой головой и ватными коленями, он спустился на кухню, словно сквозь густой туман. Приготовил простой паштет из гусиной печени, мариновавшейся с вечера. Все остальное он делал машинально, не пробуя ни ингредиентов, ни готового блюда: желудок отказывался мириться даже с малейшей попыткой дегустации. Хайнлайн поручил Марвину оформить витрину, а сам сел на скамейку перед магазином, надеясь, что свежий воздух принесет ему облегчение.

День был весенний, солнечный. Но пение птиц и шаги на лестнице он воспринимал как из-за стекла. Только когда хлопнула входная дверь, вздрогнул – и увидел задыхающегося пса с высунутым языком, стоящего перед ним в лучах утреннего солнца.

– Какая же в подъезде стоит вонь, – сонно замычал Никлас Роттман. Над его спортивными штанами нависала выцветшая футболка с надписью «Раммштайн». Волосы были взъерошены, на щеке еще остался морщинистый узор от подушки. – Вся квартира провоняла.

– Ну, – возразил Хайнлайн, – я бы не назвал это вонью…

– Вся лестничная клетка будто прогорела!

– С корочкой, – устало уточнил Хайнлайн. – Тесто для паштета требует высокой температуры для того, чтобы корочка получилась хрустящей…

Собака принялась обнюхивать его брюки. Он заметил лужу у каштана, но был не уверен, закончил ли пес свои дела. Осторожно подтянул ноги, чтобы спасти лакированные туфли.

– Кроме того, – продолжал оправдываться он, игнорируя тупую боль в затылке, – вентиляция на кухне полностью соответствует нормам. Если же возникли неудобства…

– Мама задыхается!

– …я, конечно, проверю все еще раз.

– Мы кучу бабла за эту рухлядь платим! Мы вправе ожидать… что-то не так?

Это уже было адресовано Марвину, который стоял в дверях магазина и смотрел на Роттмана так, будто вот-вот заплачет. Собака залаяла и, рванув поводок, начала принюхиваться к его белым кроссовкам.

– Господин Роттман, – вздохнул Хайнлайн. – Вы же видите, он боится. Будьте добры, уведите вашу собаку…

– Бертрам и мухи не обидит. Повзрослей уже, дурачок, – фыркнул Роттман, который был на полгода младше Марвина, и потащил пса обратно в дом.

– Жизнь не сахар, – пробормотал Хайнлайн, когда затих шум от хлопнувшей двери. – Надо принимать ее такой, какая она есть.

– Восемьдесят один, – сказал Марвин.

* * *

– Et voilà, Madame Dahlmeyer! – провозгласил Хайнлайн, поставив тарелку на стол со свойственным ему изяществом. – Паштет из гусиной печени с запеченным инжиром и желе из мадеры!

– Ах, господин Хайнлайн! – Старушка всплеснула руками. – Вы просто… – Тут ее взгляд задержался на лице Хайнлайна. Она сменила тон: – Простите, но вы как-то… немного бледны. Всё ли в порядке?

– Всё превосходно! – воскликнул он с сияющей улыбкой. – Особенно когда вы оказываете мне честь вашим посещением!

Ни его дед, ни отец ни разу в жизни не оставляли «Лавку деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» из-за болезни – ни на минуту. И он оставался верным этому принципу. Даже когда много лет назад оступился у пандуса пансиона, доставляя ящик Кефербергу, и потянул ногу – вернулся в лавку, волоча за собой поврежденную конечность, и три дня отработал на костылях. Долговязые и с виду неуклюжие Хайнлайны не отличались физической крепостью – но были выносливы и преданны долгу. Норберт не собирался нарушать эту вековую традицию из-за какой-то жалкой шишки.

Когда он наклонился, упершись руками в бедра, чтобы, как обычно, пошутить про возраст дамы («Неужто вы с каждым днем всё молодеете?»), перед глазами у него все потемнело. Едва удержавшись от падения, Хайнлайн сделал неловкий шаг, развернулся и пошел к прилавку. Пожилая мадам уже начала трапезу. Бледная, дрожа от тревоги, она смотрела на тарелку, не спуская с нее глаз.

– Все хорошо, госпожа Дальмайер? – пробормотал Хайнлайн немного сбивчиво.

– Ну… – Женщина смаковала кусочек, перекатывая его во рту. – Вкус… какой-то особенный.

– Разумеется! Это все из-за кумина. – Хайнлайн попытался изобразить улыбку, но вместо улыбки получилась какая-то судорога.

– Ага, – кивнула она, напряженно жуя.

– В сочетании с коричневым сахаром и французским коньяком он дает тот самый… – ему удалось подмигнуть ей, – финальный штрих.

– Если вы настаиваете… – Пожилая дама сжала ярко накрашенные алой помадой губы и попыталась проглотить кусок. Это удалось ей лишь с трудом. – Мне это кажется, – она с облегчением выдохнула, – немного… немного…

– Да?

– Ну… пересоленным, что ли?

– Разумеется, – горячо заверил ее Хайнлайн. – И это неудивительно, ведь тестяная оболочка приправлена щепоткой морской соли.

Но мадам Дальмайер уже отодвинула от себя тарелку наманикюренными кончиками пальцев. Выражение ее лица говорило само за себя.

– О… А я пока побеспокоюсь о вашем чае.

В глубине души Хайнлайн чувствовал: что-то здесь неладно.

На пути к кухне он прихватил тарелку из витрины. Каким-то чудом преодолел три ступени, не оступившись, распахнул дверь бедром и, опершись на рабочий стол возле тестомешалки, оказался вне поля зрения посетителей.

Он присел. Посмотрел на паштет. Поднес его к губам. Осторожно вкусил. Сжал челюсти. Проглотил. Закрыл глаза. И вновь приоткрыл.

Ничего.

Он повторил. Второй укус был больше. Он смаковал его дольше. Проглотил, затаил дыхание – и побелел.

Он поставил тарелку на стальной стол. Его поверхность блестела, была чиста. Инструменты свернули на ночь, но баночки с пряностями и приправами остались на привычном месте у плиты – тяжелые, пузатые, из толстого стекла времен деда. Пробки, когда-то из коры, уже давно были заменены, так как постепенно рассыпались, но некоторые пожелтевшие этикетки – все еще в старинной сюттерлинской вязи – хранили почерк основателя лавки.

Хайнлайн пробежался глазами по изысканным надписям. Строчки, начертанные чернилами и пером, кружились перед глазами. Подавляя в себе крик, он застонал, отшатнулся и сполз по холодильнику на пол. Его взгляд выхватил банку с надписью «Сахар» – но она стояла не там. А вместо нее стояло другое. Не то.

То, что он в то утро не убрал приправы на место, можно было бы простить – его состояние было помутненным. Но что простить было невозможно – это то, что он перепутал баночки.

Блюдо было не просто пересолено – оно было невыносимым. Это граничило с чудом, что пожилой госпоже Дальмайер вообще удалось проглотить хоть один кусок – ведь ее замечание о том, что блюдо «немного пересолено», было сущим преуменьшением.

Поскольку Хайнлайн приготовил запеченные инжиры не с сахаром, а с солью, блюдо оказалось несъедобным.

Даже это, пожалуй, еще можно было бы стерпеть. Но причина, по которой Норберт Хайнлайн сидел сейчас на полу с лицом, слившимся по цвету с кафельной плиткой, крылась вовсе не в этом.

Когда утром Никлас Роттман пожаловался на запах на лестничной клетке, он – Хайнлайн – счел это бестактным лепетом невежественного обывателя. Была ли то ошибка, теперь уже невозможно было установить: ведь Норберт Хайнлайн сам не мог этот запах учуять.

Но и это было еще не все.

Хайнлайн попробовал паштет. Он знал – да, знал, – что тот не удался, но был не в состоянии составить о нем собственное суждение. Соленый? Пересоленный? Несъедобный? Он не различал этих оттенков вовсе.

Норберт Хайнлайн утратил вкус.

Глава 11

Он убрал паштеты из витрин и с вежливым сожалением сообщил покупателям, что, увы, на кухне возникли технические неполадки.

Его шишка оказалась гораздо серьезнее, чем обычная царапина: это было нечто смахивающее на катастрофу экзистенциального порядка. И все же Норберт Хайнлайн, стойкий хранитель ремесла, исполнял свой долг: продавал польскую салями из дичи, оливковое масло двойного холодного отжима и неуловимо душистый мед манука с далеких берегов Новой Зеландии. И лишь когда, как всегда, с точностью до минуты запер дверь лавки, он попросил Марвина остаться с отцом – и отправился в приемное отделение больницы.

До глубокой ночи Хайнлайн пребывал в стенах госпиталя. Головокружение и тошнота, равно как и утрата обоняния вместе с вкусовыми ощущениями, были объяснены последствиями падения: первые симптомы, правда, к утру отступили, тогда как вторые остались безжалостно неизменны. Компьютерная томография не выявила ни трещин в черепе, ни повреждений мозга, что внушало надежду. Однако окончательный диагноз можно было поставить лишь по прошествии длительных неврологических исследований. Несмотря на настоятельные рекомендации оставаться под наблюдением, Хайнлайн, приняв всю ответственность на себя, покинул больницу и направился домой.

Дома он застал Марвина спящим на диване, а из соседней комнаты доносился храп отца. Хайнлайн осторожно укрыл парня и, бесшумно покинув квартиру, спустился вниз.

На кухне он провел ряд испытаний, пробуя горчицу, мед и всевозможные приправы. Результат был удручающим.

Положение казалось безнадежным. Но еще не все было потеряно, ибо Норберт Хайнлайн был не одинок: за его спиной стояла вековая традиция, хранимая в зачитанной до ветхости, изрядно потрепанной тетради.

Он перелистывал страницы старинной книги рецептов, всматриваясь в изогнутый шрифт Зюттерлина⁷ – почерк деда – и в резкие, угловатые примечания отца. Тот обладал сносным даром рисовальщика: не раз изображал пирог в разрезе или аранжировку блюда, порой даже цветочную вазу. Среди этих набросков встречались и изображения румяной молодой женщины с большими смеющимися глазами в халате за прилавком – одно из немногих воспоминаний о матери Норберта Хайнлайна, скончавшейся всего через несколько часов после рождения ее единственного сына.

Сам Хайнлайн иногда вписывал сюда мимолетные мысли или короткие стихотворения – например, то, что он посвятил своей крестнице в Сомали. Что касалось рецептов, то здесь он ограничивался краткими пометками, ибо основной замысел всегда жил в его воображении. Он ассоциировал ароматы с образами зарисовок и выстраивал из ингредиентов ландшафты; коль скоро он углублялся в работу над рыбным пирогом, запах тушенной в красном вине трески, запеченной спаржи с морской солью и свежего майорана складывались в единую, почти живописную картину – и перед его мысленным взором вставал луг на атлантическом побережье Франции, где под утренним зимним ветром сгибались стебельки травы.

Ароматы он более не ощущал, но стоило ему сомкнуть веки, как каждая деталь вставала пред ним в своей полной живости: чайки на стальном небосклоне, холодноватый оттенок солнечного света, отражающийся в замерзших лужах, и песок, вихрями взлетающий над краем дюны.

Нет, не все еще было утрачено…

На заре Норберт Хайнлайн принял решение. Он надел поварской колпак и халат, натянул одноразовые перчатки, разложил свои орудия труда – и принялся за работу.

Глава 12

Дорогая Лупита,

с тревогой прочел я в твоем письме, что работы по новому колодцу не продвигаются. К несчастью, я по-прежнему не в состоянии увеличить свою финансовую помощь. В доме назрели срочные ремонтные работы, поставщики вновь повысили цены, да и Марвину понадобится новая пара очков.

Но я не стану жаловаться, Лупита. У нас в Германии наконец-то наступило лето, и молодой каштан у моего магазина растет и крепнет.

Еще несколько недель назад мое положение после досадного несчастного случая, пожалуй, можно было бы назвать безвыходным. С последствиями мне до сих пор приходится бороться, но будь спокойна – я справился. Я «наблюдал, анализировал – и наконец начал действовать», как посоветовал мне один из моих постоянных клиентов (которого я теперь могу с полным правом назвать своим другом).

В жизни всегда возникают новые пути и возможности, и я уверен: с колодцем дело уладится! Позволь мне выразить это вот такими словами:

Не дрожи, коль защелкнулся замок,

Дверь новая отверзнется в свой срок.

С наилучшими пожеланиями – твоим родителям – тебя обнимает

твой папа Норберт

P. S. И Марвин шлет сердечный привет.

– Ах, господин Хайнлайн… да вы просто… художник! – воскликнула мадам Дальмайер.

Прежде Норберт Хайнлайн отвечал на это с кротким протестом. Теперь же то, что он молча поставил перед ней на фарфоровую тарелку, не поддавалось иному определению.

– Какой аромат!

Старушка, в восторге склонившись над своей порцией, закрыла глаза и с удовольствием вдохнула через нос. Хайнлайн, стоявший у прилавка, сделал то же самое. Конечно, он ничего не почувствовал – но он видел картину: то готическое витражное окно, с которым у него всегда ассоциировался этот рецепт и которое он теперь воплотил по памяти в своем произведении.

В центре ломтика паштета сияло белое солнце, вырезанное из хвоста омара, окруженное звездочками перца в золотистом желе из куриного бульона. Гарниры Хайнлайн уложил в виде заостренной дароносицы: тончайшие ломтики моркови, листья мангольда и хрустящие полоски бекона, обжаренные до прозрачности.

Сначала он был крайне осторожен и щепетилен. Теперь же действовал уверенно, тщательно следуя старой кулинарной книге. Но если раньше Хайнлайн экспериментировал с ингредиентами, то теперь заботился о форме. Чем дольше он этим занимался, тем смелее становился, создавая скульптуры, игривые коллажи, – и так открыл в себе неожиданное, доселе неведомое дарование.

Марвин принес даме чай. Парень сильно изменился к лучшему: новые очки с тонкой оправой из нержавеющей стали удивительно шли ему, прыщи на щеках постепенно исчезали. Он с охотой заботился о Хайнлайне-старшем, подолгу сидел с ним наверху, а в магазине уже освоил множество новых задач – обслуживал клиентов, принимал оплату…

Поскольку Хайнлайн, невзирая на всю свою осмотрительность, не мог исключить нового промаха – наподобие тогдашней путаницы между солью и сахаром, – он просил Марвина дегустировать каждое блюдо. Тот, как всегда, отзывался кратко «х-хорошо», и это утешало. А когда Хайнлайн говорил, что они с ним – отличная команда, лицо Марвина сияло неподдельной радостью.

Госпожа Дальмайер велела принести счет и дала чаевых на один евро больше обычного. Когда она неторопливо зашаркала прочь из лавки в залитое солнцем летнее утро, Хайнлайн с улыбкой провожал ее взглядом.

Он никогда прежде не называл себя художником – подобное сравнение казалось ему несколько неуместным. Но теперь, возможно, настало время взглянуть на это иначе.

Глава 13

– Разрешите?

Адам Морлок постучал костяшками по дверной раме, отворил маятниковую дверь и шагнул на кухню. Хайнлайн, склонившийся с большим ножом над разделочной доской, не отвечал.

– Можно спросить, что вы…

– Паштет со сморчками, – пробормотал Хайнлайн, не отрывая взгляда от янтарного батона на доске. – Я думаю, – он нежно коснулся корки подушечками пальцев, – ему не помешало бы еще полчаса отстояться.

Морлок приблизился, не скрывая любопытства. Это было не впервые, когда он появлялся в неурочное время. Сперва – робко, почти смущенно; но после того как Хайнлайн не раз заверил его в искренней радости видеть его здесь, Морлок, как будто это подразумевалось само собой, наслаждался теперь своим привилегированным положением: наблюдать за мастером в час творения.

– Вы, похоже, немного простужены, – заметил он.

– Пустяковый насморк, – Морлок потер заложенный нос. – Мелочь.

– Уже завтракали?

– Нет. Господин Кеферберг несколько… недомогает.

– Ах вот как…

– Ничего серьезного, – промямлил Морлок в нос. Его волосы, прежде зализанные назад, отросли и теперь, став жидковатой пепельно-серой гривой, ниспадали на плечи. – Надеюсь, я не заразил его… Я ведь у него единственный постоялец. Кажется, его дела идут неважно…

– Гостиница Кеферберга и мой магазин – старейшие заведения на площади. – Хайнлайн тихонько надавил лезвием на блестящий паштетный батон. – У него и вправду есть трудности, но есть и выдержка.

– Я вообще считаю трудности полезными – испытаниями, так сказать, – рассуждал Морлок. – Они вступают в противоборство с нашей естественной вялостью и побуждают нас к действию. Мы обязаны либо действовать, либо хотя бы малость напрячь свой ум. Человечество и поныне мычало бы на ветвях деревьев, если б перед ним не вставали новые задачи. Технический прогресс, все изобретения мира начинались с решения той или иной проблемы.

Хайнлайн, слушавший вполуха, утвердительно буркнул и произнес:

– Марвин будет через час. Если хотите эспрессо, придется…

– Благодарю, чуть позже, – перебил его Морлок, наклонившись к паштету. – Ах, как жаль… – Он раздраженно хлюпнул носом. – Уверен, запах божественный.

– Безусловно, – кивнул Хайнлайн, который тоже не слышал запаха.

Никто об этом не знал. Он прошел немало обследований, но даже МРТ не дало никакого результата. Повреждение, если оно и было, ничем не подтверждалось.

Хайнлайн выпрямился, вертя нож в пальцах, и окинул взглядом дюжину паштетов, чинно выстроившихся на противнях рабочего стола.

– Если разрезать их слишком рано, то…

Послышался сухой хруст, за ним – жестяной скрежещущий хрип. Звук исходил от детской радионяни, установленной на полке над крюками для поварешек. Хайнлайн прислушался.

– Как ваш отец? – спросил Морлок.

– У него бывают хорошие и плохие дни.

– Вы не думали определить его в пансионат?

– Нет.

– Почему?

– Я его сын.

– Разумеется, – проскрипел Морлок. – Простите, это был неуместный вопрос. Дети должны заботиться о родителях.

Такого же твердого убеждения был и сам Норберт Хайнлайн. А то, что он вряд ли мог бы позволить себе достойное учреждение, было в его глазах пустяком.

– Ну что ж, довольно болтовни. – Хайнлайн расправил плечи и глубоко вдохнул. – Пора за дело.

Нож вонзился в хрустящую корку. Начав с осторожного надреза, Хайнлайн быстро вошел в ритм и через несколько секунд разделил батон.

– Посмотрим, – пробормотал он, снял ломтик и аккуратно уложил его на фарфоровую тарелку.

– Подсолнухи! – воскликнул Морлок.

– Я вдохновлялся Ван Гогом.

– Эти краски! Это же фейерверк!

– Суть здесь в безупречной выверенности акцентов, – пояснил Хайнлайн, указывая кончиком ножа на компоненты: – Кусочки яблока, свекла, тертая морковь, яичный желток и розовый перец.

– Гениально! – Морлок с почти раболепной улыбкой указал на тарелку. – Разрешите?..

– Ему бы еще немного отстояться… Чтобы ароматы могли бы раскрыться.

– Понимаю, – кивнул Морлок с оттенком разочарованности.

– Ну ладно, – сдался Хайнлайн и протянул ему вилку.

Морлок положил на столик кожаную сумочку, одернул пиджак и, сияя глазами, потянулся к тарелке, а Хайнлайн тем временем вскрыл следующий батон и стал оценивать результат.

– Контраст с фоном мог бы быть поярче… – Он оперся ладонями о бедра, прищурился. – Телятина из банки дает отличную текстуру, но…

– Идеально! – уверял жующий позади Морлок.

– Цвет немного тусклый, – пробормотал Хайнлайн. – Возможно, из-за сочетания со сморчками и мадерой…

Из прихожей донесся лай. Никлас Роттман взял за привычку выпускать по утрам свою собаку на самовыгул, а сам отправляться обратно в постель, пока пес справлял нужду под почтовыми ящиками.

– Украшение из рукколы должно бы завершить композицию, – размышлял Хайнлайн. – А малина…

Позади него звякнула вилка в тарелке.

– …могла бы быть выложена по кругу. Нет, – поправился он, – обрамляя блюдо по углам. Это бы…

Раздался грохот, а за ним – глухой, нервный стук. Хайнлайн резко обернулся. Тарелка разбилась вдребезги, а Адам Морлок исчез за рабочим столом. Не целиком, как он тут же понял. Стук исходил от каблуков его замшевых ботинок, которые судорожно барабанили по кафелю.

Человек с родимым пятном медленно умирал в мучительной агонии. Он бился в судорогах на полу. Хайнлайн бросился ему на помощь – но все было тщетно. Морлок, чье красноречие он так ценил, обрушился на него с руганью столь грубой, что ее едва ли можно было назвать иначе, кроме как только вульгарной. Он задыхался, корчился, но все равно изрыгал оскорбления: «грязный мудак», «тупая свинья» – все это было совершенно непростительно. И все же Хайнлайн отчаянно пытался развязать ему галстук, а тот, напротив, осыпал его слюной и наконец вцепился ему в горло.

Даже умирая, задыхаясь и беспорядочно лягаясь, Морлок физически превосходил его. Его мясистые пальцы впились в горло Хайнлайна, глаза пылали ненавистью.

– Сволочь… – прорычал он, выплевывая пену. – Ты меня своим гребаным паштетом…

На его губах лопались пузыри. Последнее судорожное подергивание – и Адам Морлок испустил дух между мойкой и рабочим столом.

Второе блюдо и комплимент от шефа

Глава 14

Норберт Хайнлайн отчаянно пытался собрать разбегающиеся мысли в связное целое.

Ситуация была ясна: Адам Морлок, несомненно, мертв. Это неоспоримо.

Человек с родимым пятном лежал навзничь, ноги его были широко раскинуты, левый ботинок сполз. Коричневый носок в ромбик был изношен, из дырки торчал большой палец. Несколько пуговиц на пиджаке не выдержали предсмертных конвульсий и отлетели; громадный живот вздымался над ремнем, словно кожаный медицинский мяч. Рубашка вылезла из измятых брюк, а в паху темнело пятно. К облегчению Хайнлайна, лицо было скрыто под длинными прядями волос; лишь один остекленевший глаз, глядевший откуда-то из-под родимого пятна, безучастно уставился в пустоту.

Первым порывом Хайнлайна было просто сбежать. Но даже в бегстве он не смог бы укрыться от правды и обличений совести: горло саднило, а на предплечьях отчетливо выступили полумесяцы кровоподтеков – следы от ногтей Морлока.

Итак, Адам Морлок мертв.

Почему, что произошло?

Последняя фраза – «Ты меня своим гребаным паштетом…» – не была окончена. Но в этом и не было нужды. Вопрос заключался в другом: был ли справедлив этот упрек?

Хайнлайн огляделся. Его взгляд скользнул по мискам с маринадами, по бутылочкам с маслами и уксусами на полках, по банкам с пряностями и консервированными фруктами в навесных шкафах. Он судорожно вдохнул, оперся на край рабочего стола и на мгновение закрыл глаза.

В прихожей залаяла собака.

Хайнлайн открыл мусорное ведро, порылся в нем немного и извлек сначала винтовую крышку, а затем – соответствующую банку со следами мяса и жира внутри. Телятина в рассоле – продукт, не продававшийся в оптовых магазинах; Хайнлайн закупал ее напрямую у одной бретонской мануфактуры.

Он покрутил банку в руках. На вычурной этикетке было выведено: La belle Ménagère⁸. Он вытянул шею, сделал вид, будто принюхивается, – и застыл со сжатыми губами.

Бессмысленно.

Он взял крышку. На ощупь она была вздута. Хайнлайн побледнел.

Не это ли оказалось причиной?

Снова лай.

Хайнлайну нужна была безусловная ясность.

Он взял ломтик паштета с разделочной доски, положил его на тарелку, прошел сквозь маятниковую дверь в магазин и отпер внутреннюю дверь, ведущую в прихожую. Собака с радостным повизгиванием и вилянием хвоста бросилась к нему.

– Хороший песик, – подозвал ее Хайнлайн. – Посмотри-ка, что дядя Норберт для тебя припас…

Малое существо претерпело не менее мучительную смерть, чем Адам Морлок. Когда его агония подошла к концу, Хайнлайн стоял на кухне и продолжал свой анализ.

Дело было, со всей очевидностью, в телятине. При герметичном хранении в ней образовались токсичные бактерии – явление редчайшее, но смертельно опасное при употреблении. Телятина же являлась основой паштета, следовательно, концентрация яда была достаточно высокой. Почти полное отсутствие запаха не могло оправдать Хайнлайна – он должен был заметить вздутие крышки, но упустил это из виду.

Без сомнений, он стал причиной гибели человека.

Хайнлайн был готов нести за это ответственность. Он заслуживал наказания.

Но в тюрьме он не смог бы заботиться о своем отце. И что тогда станется с Марвином? А с маленькой Лупитой?

Хайнлайн взглянул на часы. До прихода Марвина оставалось лишь пятнадцать минут. Времени почти не было. Ситуация была проанализирована. Пришла пора действовать.

Дрожащими пальцами он собрал разлетевшиеся осколки и остатки паштета и уложил их вместе с остальными батонами в мусорный мешок. Когда шел к раковине, споткнулся о ногу Морлока и чуть было не рухнул навзничь.

Кухня закружилась у него перед глазами. Он плеснул себе в лицо холодной водой – и разум немного прояснился. Мусорный мешок – дело простое. Но что делать с телом Морлока? И с собакой, что в предсмертной агонии вбежала из магазина на кухню и сдохла в углу, рядом со шкафчиком Марвина?

Взгляд Хайнлайна метнулся к задней части кухни – к старому грузовому лифту.

Как однажды сказал Адам Морлок, еще пребывая среди живых: «Проблемы существуют для того, чтобы их решать…»

Глава 15

– Я не стану оправдываться, – сказал Хайнлайн, усевшись рядом с Марвином на скамью перед лавкой. – Нет тому прощения, что мы обманули ожидания нашей уважаемой клиентуры, и я беру всю ответственность на себя. Да, я вынул паштет из печи всего на минуту позже, чем следовало, но этого оказалось достаточно, чтобы корочка потеряла всякое достоинство.

Он закурил сигару, держа ее дрожащими пальцами, глубоко затянулся и выпустил дым узкой струйкой в теплый утренний воздух сквозь сложенные в трубочку губы. Он скорее желал бы вдохнуть выхлоп от такси, стоявшего через дорогу, – но необходимо было сохранять лицо, держать себя в руках.

– Все, что мы предлагаем, всегда было наивысшего качества, Марвин. И так должно оставаться. Качество – наша первейшая заповедь. Мы обязаны предоставить его нашим покупателям. Ведь именно этого, – голос его чуть повысился, – они от нас и ждут. Лучше не предложить вовсе ничего, чем подать продукт низкой пробы.

Марвин молча прихлебывал яблочный сок. По ту сторону улицы, у закусочной, худощавый человек в белом кителе подметал между стойками окурки сигарет и замасленные бумажки из-под сосисок.

– Я проявил невнимательность, – продолжал Хайнлайн. – Но не отрекаюсь от своей вины. Это важно, Марвин: никогда, слышишь, никогда не уклоняйся от ответственности…

Из подъезда донесся голос Никласа Роттмана, окликавшего свою собаку; послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и он, щурясь, вышел на солнце.

– Кто-нибудь видел Бертрама?

Хайнлайн, выражая сожаление, отрицательно покачал головой; Марвин, поправив очки, тоже молча мотнул головой.

– Но я точно слышал, как он лаял утром, – добавил Хайнлайн.

Роттман окинул двор озадаченным взглядом, почесал затылок и поплелся обратно в дом.

Часы над закусочной показывали без трех минут десять. Хайнлайн раскинул руки по спинке скамьи, откинул голову и стал разглядывать белые борозды на небе, вспахиваемом самолетом, пересекавшие синеву и постепенно растворявшиеся над гостиницей Кеферберга. Изнутри вновь донесся приглушенный голос: «Бе-ер-тра-ам?..»

– Какой чудесный день, – произнес Хайнлайн рассеянно. – Ты так не считаешь?

– Да.

– Ну, тогда… – он по-дружески обнял Марвина за плечи и слегка прижал к себе, – пора за дело, мой мальчик.

С усилием поднялся, потер поясницу и, слегка сутулясь, пошел по ступеням к входу в прилавок. Там еще раз обернулся, пояснил, что, видимо, немного перенапрягся, и великодушно позволил Марвину, который едва скрывал радость, на этот раз самому открыть ставни.

* * *

Когда они вечером закрыли лавку, Хайнлайн попросил Марвина заглянуть наверх – проведать отца. Сам же направился в подвал.

Его опасения, будто грузовой подъемник откажется повиноваться после стольких лет бездействия, поначалу, казалось, оправдывались. Стальные тяги заскрипели, словно пробуждаясь от затянувшегося сна десятилетий, и медленно, рывками, пришли в движение, чтобы затем внезапно на полпути замереть. В шахте что-то гулко грохнуло, и в тот страшный протяжный миг Хайнлайн был убежден, что кабину заклинило в направляющих рельсах. Но спустя несколько ударов и замираний механизм вновь ожил, и подъемник с чугунным скрежетом все же добрался до нижнего уровня.

Боль в спине, мучившая его весь день, заметным образом утихла, уступив место тупому, но терпимому покалыванию. С этим он мог смириться. В конце концов, Адам Морлок даже по ту сторону смерти оставался человеком весьма внушительного веса. Утром, спеша, Хайнлайн едва справился с задачей – перетащить тело наверх, на кухню, и погрузить его в подъемник. Приложив лишь предельное усилие, ему удалось втиснуть туда же и собаку, и мусорный мешок, и он был искренне благодарен судьбе за то, что при этом не защемил нерв и не обзавелся межпозвоночной грыжей.

Внизу, в подвале, таких сложностей уже не возникало. Кабина останавливалась в углу, у дальней стены. В противоположном углу стояла старая холодильная камера. Между ними было всего лишь несколько шагов. Толстостенная, обшитая изнутри утеплителем, камера была установлена еще при жизни деда Хайнлайна. В свое время в ней хранились целые свиные туши и десятки говяжьих половин – места в ней было в избытке.

Однако теперь Норберту Хайнлайну предстояло столкнуться с новыми препятствиями. Тяжелые железные засовы поддавались с большим трудом. Двустворчатая дверь с внутренней изоляцией заклинила, и, чтобы открыть ее, пришлось налечь плечом. Когда же наконец она поддалась и с хриплым лязгом открылась, из петель сыпанула ржавчина.

После того как Хайнлайн втащил в камеру тело Морлока, собаку и мешок с отходами, лицо его было залито потом. Уже собираясь захлопнуть дверь, он вдруг вспомнил об одной мелочи: вернулся, вынул из подъемника туфлю Морлока и его сумочку, отнес их внутрь, укорил себя за невнимательность и, втянув воздух сквозь сжатые зубы, снова с трудом затворил тяжелую дверь, задвинув засовы.

Он тяжело дышал, едва переводя дух, однако отдыхать было некогда. Подъемник, несмотря на десятилетия простоя, все еще работал – но как насчет холодильной установки? Взгляд его скользнул по толстой силовой линии, терявшейся за паутиной и тянувшейся к допотопному распределительному щиту. От него был проложен кабель к боковой стене холодильной камеры. Защитная крышка отвалилась, и взору открылся хаос: хрупкие, ломкие провода, окислившиеся зажимы и запыленные фарфоровые предохранители торчали вперемешку, словно внутренности старого организма, давно утратившего былую цельность.

Хайнлайн, беззвучно взмолившись, взялся за увесистый поворотный тумблер, соединенный с распределением. Раздался резкий щелчок, вспыхнули искры, и он отпрянул в испуге. Под тумблером затеплилась контрольная лампа. Из распределительного ящика потянулось тонкое облачко дыма, но при этом агрегаты с тяжелым гулом ожили.

Облегченно смахнув пот со лба, Хайнлайн уже собирался покинуть подвал, но тут заметил на полке две алюминиевые коробки. Обе были примерно вдвое больше обувной, снабженные складными ручками по бокам и надежными щеколдами.

Щелкнуло реле – холодильник перешел на повышенную мощность. Стены задрожали, металлическая дверь, ведущая от камеры и подъемника к более глубоким слоям подвала, задребезжала в петлях.

Адам Морлок был мертв. Он лежал там, за исцарапанной двустворчатой дверью. Краска облупилась, края были изъедены ржавчиной, из щелей выглядывали волокна старой теплоизоляции. Под поворотным тумблером на плитке пола расползалась лужа – вода сочилась из потрескавшейся свинцовой трубы под потолком.

Разумеется, Хайнлайн еще долго будет мучиться угрызениями совести. Ему будет не хватать бесед с Адамом Морлоком. Он никогда не интересовался тем, что именно Морлок хранил здесь, в подвале, и, поскольку неделями не заглядывал туда, увидел эти ящики впервые. В нем заколыхалось вполне объяснимое любопытство, но Хайнлайн помнил и об ответственности. Он знал: в гибели Морлока виноват он сам. Это было необратимо. И все же, как человек порядочный, как честный торговец, он чувствовал, что обязан хотя бы сохранить частную тайну покойного.

Хайнлайн погасил свет и начал подниматься по истертым ступеням. За его спиной сгущалась кромешная тьма. Лишь красная контрольная лампа под тумблером дрожала в этой мгле, как воспаленный глаз, исподтишка следящий за ним.

Глава 16

– И ты действительно не хочешь есть, папа?

– Сколько раз еще я должен повторять? – огрызнулся старик.

Они сидели за столом, освещенным мягким колеблющимся светом свечи. На сей раз вместо паштета Норберт Хайнлайн подал на сервировочном подносе фаршированные яйца, черную икру и разнообразные бутерброды – что, однако, не вызвало у его отца ни малейшего интереса. Но у того ныне был один из так называемых «лучших дней» – становившихся все реже, – и пока он не выкрикивал, стоя нагим на балконе, гневные тирады или не разводил в прихожей костер из книг, которые изредка сносил с полок, Хайнлайн был готов смиренно переносить сварливость старика.

Тот потянулся за бокалом, сделал глоток и нахмурился:

– Вишневый сок?

– Да, папа.

– А почему не вино?

– Ты не переносишь алкоголь.

– Эх!

– Из-за таблеток, – напомнил Хайнлайн.

– Выглядит как вино, – сказал отец и поднес хрустальный бокал к свету, вращая его в узловатых пальцах. – Что скажешь? Итальянец или француз?

– Итальянец, – отозвался Хайнлайн, склоняясь ближе. – «Бароло», я бы сказал.

– Ты помнишь? – Старческое лицо прояснилось. – Тот день рождения этого деятеля из районного управления? Как же его звали…

– Фельфе, – отозвался сын.

Да, даже в ГДР «Лавка деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» славилась далеко за пределами своего квартала. После того как дед Хайнлайна положил основу своему делу, отец развил его, распространил о себе слух, пустив корни в самых высоких партийных кругах, ибо, будучи проворным коммерсантом, он умудрялся даже в эпоху тотального дефицита доставлять редчайшие деликатесы.

– Никто не догадался, ни один из них, – хихикнул старик, и его глаза, затуманенные возрастом, на миг прояснились и вспыхнули живым весельем свечи. – Они думали, будто пьют «Бароло Монфаллетто» шестьдесят девятого года – бутылка почти за семьдесят западных марок! А между тем…

Смех сотрясал его хрупкое тело. Это был тот самый живой и искренний смех, который Хайнлайн помнил с детства, когда они вдвоем, отец и сын, сидели за этим самым столом и подтрунивали над неотесанностью партийных шишек.

– «Розенталер Кадарка»⁹, – фыркнул старик. – Вот было дешевое пойло, хуже не сыщешь.

Он поменял этикетки. А затем, уже держа настоящий бокал «Бароло», прошелся по залу, рассуждая с партийными важными птицами о глинистых почвах в Южной Италии и лигурийских сортах винограда, будто был сомелье в пятом поколении. Хайнлайн-младший, тогда еще ученик, восторгался его бесстрашием. И еще больше – его невозмутимостью.

– Это было довольно дерзко, папа, – улыбнулся он.

– Они это заслужили. Эти кретины не смогли бы отличить пармскую ветчину от просоленной бараньей ляжки. Они чуть не перегрызли друг другу глотки из-за простой ухи, потому что я назвал ее буйабесом¹⁰.

– Ты прав. Еще как заслужили.

– Они хотели, чтобы их обманывали! – с жаром вскрикнул старик. – Я дал то, что им было по сердцу! Я… А это еще что такое?

– Что? – спросил Хайнлайн.

– Вот! – Он мотнул небритым подбородком в сторону приоткрытой двери, откуда в комнату проникал треугольник света. – Ты не думаешь иногда о счетах за электричество?

Хайнлайн извинился, вышел в прихожую и выключил лампу. Когда он вернулся к столу, в его голове молниеносно пронеслась мысль о подвале. О том старом холодильном агрегате. Камера была размером с треть гаража, а счетчик наверняка вращался теперь с адским воем. На этом фоне свечение сорокаваттной лампочки казалось ничтожным.

– Я думал, что мне удалось воспитать из тебя настоящего коммерсанта, – проворчал отец.

– Ты не ошибся, папа.

– Так следи же за расходами! Не может же быть, чтобы…

Фраза оборвалась. Старик закашлялся. Хайнлайн поднес ему бокал.

– Вишневый сок? – переспросил тот.

– Ты не должен пить красное, папа. Таблетки.

– Но выглядит как красное. И, пожалуй, как… – Он прищурился. – Что думаешь? Француз или итальянец?

* * *

Ночь для Хайнлайна оказалась бессонной. Он ворочался в своей узкой постели, раздираемый совестью. Перед его мысленным взором снова и снова вставал образ Адама Морлока, искаженного болью в момент смерти.

Не было и не могло быть тому оправдания. Он бы отдал что угодно, даже свою жизнь, чтобы вернуться к началу трагедии и все исправить. Но повернуть время вспять было невозможно. Он принял действительность. Он действовал. Он выбрал то, что казалось ему единственно верным.

Может ли послужить утешением та мысль, что смерть Морлока спасла другого? Может ли это вообще называться утешением? Ведь паштет, по традиции, сначала пробовал Марвин. И если б Морлок не пришел в ту раннюю пору, жертвой стал бы он, мальчик… Хайнлайн даже не хотел представлять себе такого исхода и как это могло бы его сломать.

Когда бессонница окончательно вывела его из себя, он включил лампу, сел за старый письменный стол, тот самый, за которым в детстве выполнял домашние задания, достал плотную бумагу и перьевую ручку и стал писать.

Дорогая Лупита,

жизнь – это постоянное чередование подъемов и падений. Взобравшись на один утес, ты вдруг оказываешься на краю пропасти. И чем безнадежнее кажется ситуация, тем труднее принять верное решение.

Я тоже однажды оказался перед таким выбором. Долго, очень долго я колебался – пока наконец не задал себе один вопрос: «Что мною движет – по-настоящему? Делаю ли я это ради себя? Из эгоизма? Или ради других?»

Если верно второе, то знай, Лупита: тебе нечего бояться. Эгоизм – это всегда ложный путь. Мир и без того холоден и жесток.

И никто – никто! – не свободен от вины. И ты, Лупита, однажды познаешь это. Но если будешь помнить мои слова – однажды, спустя годы, в кругу любимых, ты сможешь закрыть глаза и сказать: «Да, я была виновата. Но тот поступок я совершила ради тех, кого любила».

Сердечно твой, папа Норберт

P. S. Привет и наилучшие пожелания маме с папой.

P. P. S. А Марвин, как всегда, передает тебе теплейший привет.

Глава 17

– Арабика, – пробормотал Хайнлайн, – из Бразилии. Но не только.

Он стоял с Кефербергом у входа в пансион напротив площади, и оба держали в руках по дымящейся фарфоровой чашке. Хайнлайн доставил ящик с заказом Кеферберга, и тот пригласил его выпить эспрессо.

– И еще Эфиопия, – продолжил он, пригубил, зажмурился от удовольствия и подставил лицо утреннему солнцу. – И…

Кеферберг взглянул на него вопросительно:

– Ну?

– Индия, – произнес Хайнлайн с легкой торжественностью.

– Ты прав, – с усмешкой признал Кеферберг. – Прав, как всегда.

– Очень красивый шоколадный аромат, – похвалил Хайнлайн, который краем глаза заметил упаковку с кофейными зернами у эспрессо-машины. Вкуса он, быть может, лишился, но память его не подвела. – Лично для меня он чуть-чуть горчит, – сказал он, наклоняясь над чашкой. – Что и неудивительно: обжарка-то триестская. И все же – великолепный эспрессо.

Они стояли на широких гранитных ступенях, ведущих от пансиона вниз, на площадь. Хайнлайн знал тут каждый клен, каждую скамью, каждое окно фасадов; он мог бы описать с закрытыми глазами каждую трещинку на штукатурке. Но отсюда, с противоположной стороны, открывался новый, непривычный ракурс. Импозантное здание в стиле модерн, что стояло на углу напротив его лавки, тянулось ввысь, угрожающе и властно, в безоблачное небо. Парк, ограничивающий площадь слева, казался отсюда уже, деревья ниже. Старая кирпичная трансформаторная подстанция с полукруглым стеклянным фасадом WURST & MORE выдвигалась, как чудовищный язык. Хайнлайн разглядел птичий помет на неоновых буквах и выцветшие зонтики, заметил трещины в ткани, мусор между стойками, пятна на мостовой – следы жира, кетчупа и разлитого пива, разбросанные бумажные стаканчики в затертых клумбах.

Кеферберг, уловив его взгляд, покачал головой:

– Как вообще можно там обедать?

– Мы живем в свободной стране. – Хайнлайн пожал плечами.

– Мы – уходящее поколение, – пробормотал Кеферберг. – Динозавры.

– Мы предлагаем качество, Иоганн. – Хайнлайн выпрямился. – Если это делает нас динозаврами – пусть будет так. Я согласен. Даже рад.

Трамвай просвистел через перекресток в юго-восточном углу площади. У светофора перед зданием в стиле модерн скапливались машины; солнце поблескивало в изогнутых окнах, на позолоченных лепных украшениях, эркерах, карнизах.

– А эти уже вымерли, – указал Кеферберг на первый этаж. – Меховой магазин старика Ваймана, рядом – парфюмерия Таушеля. Самые престижные адреса в городе. И что теперь с ними стало? Парикмахерская да фитнес-клуб. Все остальное пустует. А ведь на реставрацию миллионы угрохали…

На зеркальном остеклении второго этажа выцветший от солнца шрифт извещал, что эксклюзивные офисные и торговые помещения сдаются в аренду. И все же Хайнлайн считал добрым знаком, что этот великолепный фасад был спасен от разрухи. На этом фоне его собственный дом казался крошечным, случайно попавшим на перекресток, словно чужак в этом месте.

Из лавки вышла тонкая фигура в белой шапочке – Марвин в развевающемся халате нес пустую винную коробку к мусорным бакам.

Кеферберг указал на дом слева от лавки:

– Жаль все-таки антикварную лавку…

– Теперь там копировальный салон. И что же тут ужасного?

Марвин стоял на открытом пространстве между двумя зданиями, перед мусорными контейнерами, и разрывал картон – дело, которое в иных руках завершилось бы в два счета. Но только не у Марвина. Его движения казались вялыми и медлительными. Однако в каждом жесте ощущалась продуманность: он тщательно прикидывал размер, прежде чем со всей точностью сложить картон по краю.

– Когда, напомни, закрылось туристическое бюро госпожи Венке? Больше двух лет назад, не так ли?

Палец Кеферберга двигался вдоль фасада, от одной пустующей витрины к другой. Страховая контора, бутик модных детских товаров по запредельным ценам, мастерская по ремонту велосипедов – все это возникло совсем недавно.

– Мне пора, – сказал Хайнлайн. – Паштет еще в духовке. Не хотелось бы снова испортить корочку.

Марвин закончил свое задание с коробкой, аккуратно закрыл контейнер, бросил взгляд на старенький «Рено» на стоянке и, возвращаясь в лавку, остановился у молодого каштана – чтобы проинспектировать ветви и листву.

– Не беспокойся из-за счетов. – Хайнлайн хлопнул Кеферберга по плечу. – У тебя неограниченный кредит.

– К слову, – тот прокашлялся, – та пармская ветчина, что ты мне прислал… Я ведь ее не…

– Знаю. Ты не заказывал. И я не возьму за нее ни цента. У меня она испортилась бы.

– У меня тоже, Норберт, – серьезно сказал Кеферберг. – У меня один-единственный постоялец. И даже он – господин Морлок – кажется, сегодня пропустил завтрак.

Хайнлайн отвернулся, чтобы скрыть свое побледневшее лицо:

– Может… он совсем простыл… может, он еще спит…

– Сомневаюсь, – сказал Кеферберг и ткнул пальцем за спину. – Старое здание, слышно все. А его номер как раз над моей квартирой. Вчера вечером его не было слышно.

– Наверное, ночевал где-то в другом месте, – отмахнулся Хайнлайн нарочито небрежно. – Он часто бывает в разъездах.

– Тоже верно… – Кеферберг пожал плечами. – Но далеко он уйти не мог.

– Что… что ты хочешь этим сказать?

– Его машина на месте, – сказал Кеферберг, указывая на парковку перед лавкой. Под слепящим солнцем поблескивал хромированный спойлер роскошного автомобиля Морлока, стоящего рядом с обшарпанным «Фиатом Панда». – Значит, он где-то поблизости.

– Вполне возможно.

Хайнлайн, вымучив улыбку и прощально махнув рукой, направился обратно к Марвину. И на душе у него было так убого и тоскливо, как никогда.

* * *

– Ну как? – спросил Хайнлайн. – Каково оно? Проглоти сперва, – предостерег он, заметив, что Марвин собирается ответить, не дождавшись, пока справится с жеванием. – С полным ртом не говорят.

Марвин послушно подчинился.

– Ну?

– Вкусно, – ответил тот.

Хайнлайн удовлетворенно кивнул. Несмотря на то что повторение трагического происшествия казалось почти невероятным, он все же первым отломил кусочек еще теплого пирога и попробовал, дабы удостовериться, что ни малейшего вреда здоровью новое блюдо причинить не может. Теперь, в лице Марвина, вторая контрольная инстанция подтвердила правильность примененных ингредиентов.

– Начинка, – пояснил Хайнлайн, – представляет собой смесь рубленого куриного и свиного мяса, цветков бузины, фисташек и…

– Пять, – заметил Марвин.

– Верно, – подхватил Хайнлайн, – в середине – пятиконечная звезда.

С эстетической точки зрения результат, правда, оставлял желать лучшего. Звезда, которую Хайнлайн вылепил из фарша с черемшой, оказалась смещенной ближе к краю, нежели к центру; да и колористическая игра на разрезе не оправдала надежд. Не чета она была вчерашнему подсолнуху – пусть и смертельно опасному, но все же, как успел перед смертью заметить Адам Морлок, подлинному произведению кулинарного искусства.

– Мы слегка запаздываем, – проговорил Хайнлайн, взглянув на часы. – Через полчаса надо открываться. Я быстро наведу порядок здесь, на кухне, а ты будь добр…

В этот момент из торгового зала раздался скрип двери, ведущей в домовой коридор; раздались гулкие шаги в сапогах, и вот уже в следующий миг створку маятниковой двери распахнул Никлас Роттман.

– Бертрам все еще не вернулся!

Хайнлайн, выразив сожаление, тактично попросил Роттмана покинуть кухню и проследовал за ним через маятниковую дверь вниз – три ступени, – в торговый зал, дабы продолжить разговор за пределами санитарной зоны.

– Я искал его повсюду, – проворчал Роттман. Очевидно, он только что вернулся с ночной смены: поясной ремень сидел наискосок поверх форменной куртки, верхняя пуговица рубашки была расстегнута, а сапоги покрыты пылью. – Он ведь не мог испариться! Просто взять и исчезнуть…

Через улицу, у тротуара перед закусочной, стоял инкассаторский фургон. Он, по-видимому, был пуст, ибо задние двери его были открыты настежь. Коллега Роттмана, прислонившись спиной к бамперу, держал в руках дымящуюся чашку кофе. За его спиной в открытом кузове на металлических полках высились ящики, которые Хайнлайн, как ему показалось, уже где-то видел.

– Может быть, – предположил он, – стоило бы поспрашивать соседей…

– Чушь! – перебил Роттман.

По его словам, Бертрам беспрекословно слушался и его, и его мать и мысль о бегстве казалась ему совершенно чуждой. Даже если б он и попытался сбежать – то каким образом? В конце концов, чертова дверь в подъезд постоянно закрыта!

– Нет-нет, – пробормотал Роттман, с недоверием окинув взглядом помещение. – Он где-то поблизости, я в этом уверен.

Хайнлайн, которому всего несколько минут назад довелось услышать эти же слова из уст Кеферберга, ощутил, как к горлу подступает тяжелый комок. Он откашлялся и заверил, что добрый пес наверняка скоро отыщется.

– Мы с Марвином будем держать ухо востро.

– Да уж конечно, эта слепая змеюка¹¹ его точно отыщет, – буркнул Роттман.

Марвин стоял наверху, за маятниковой дверью. Его взгляд, скрытый за толстыми линзами очков, был направлен в сторону зала, но, как всегда, невозможно было с уверенностью сказать, куда именно он смотрит.

Роттман резко развернулся на каблуках, дверь с грохотом захлопнулась за ним, и вскоре в коридоре разнеслись его призывные крики: «Бертрам? Иди ко мне, малыш!» – за которыми последовал резкий, сиплый голос его матери с верхнего этажа: та требовала свои сигареты.

– Не принимай его слова близко к сердцу, Марвин, – сказал Хайнлайн. – Господин Роттман не со зла. Он просто волнуется за своего пса.

– За пса, – повторил Марвин.

– Именно, за того, который пропал.

Марвин долго думал, потом наконец произнес:

– Пропал.

И улыбнулся.

Глава 18

Дела развивались вяло, волочась, будто на привязи. В то время как напротив, у закусочной, уже вскоре после полудня толпились студенты, обступив высокие столики, у Хайнлайна, за исключением старой фрау Дальмайер, за весь день не появилось ни единого клиента, что он – как и всегда – объяснял сияющей летней погодой.

Мысли его то и дело ускользали вниз, в подвал, – не только к холодильной камере и тому, что покоилось в ней за изолированными дверьми, но и к тем двум алюминиевым ящикам. Если Хайнлайну не изменяла память, они были схожи с теми, что он заметил в фургоне инкассации.

Норберт колебался между честью и любопытством. Последнее в конце концов взяло верх, но лишь он протянул руку к связке ключей в ящике под старой кассой, как тут же появился второй клиент за день: благожелательный господин Пайзель – не только частый покупатель, но и чиновник из санитарного ведомства, и сегодня, судя по портфелю в его руке, он вновь явился с внезапной проверкой санитарного состояния лавки.

Хайнлайн приветствовал его как старого друга, подвел к одному из столиков у окна и подал бокал минеральной воды. Господину Пайзелю еще не было сорока, но выглядел он заметно старше: тщедушный человек с модными винтажными очками в темной оправе и аккуратным пробором в волосах.

Хайнлайн опустился рядом с ним, и, пока собеседник тщательно пережевывал, разговор незаметно перешел на погоду (эта удушливая жара, мол, не иначе как очередная причуда климатических сдвигов); господин Пайзель не преминул осыпать похвалами паштет (все так же – поэзия, с восклицанием и прищуром!), а когда Хайнлайн как бы невзначай заметил, что, разумеется, угощает, тот вскинул свои тонкие руки с видом притворного ужаса – театральным, чуть жеманным жестом, достойным провинциальной сцены:

– Ну что вы, прошу вас! – Подмышки его выглаженной рубашки с короткими рукавами были влажны от пота. – Это ведь можно счесть за взятку!

Хайнлайн ответил улыбкой. Он испытывал подлинную симпатию к этому культурному человеку, который напоминал ему его самого только по духу, но и по наружности: тот же орлиный профиль, те же резковатые, будто вырезанные ножом черты. Время от времени Пайзель являлся в сопровождении супруги – пышной особы, возвышавшейся над ним на добрых полголовы и питавшей слабость к изысканным сладостям.

Когда же речь зашла о здоровье досточтимой госпожи Пайзель, лицо чиновника мгновенно омрачилось: выражение стало серьезным, почти траурным…

– Вера опять… – он многозначительно посмотрел на Хайнлайна, – на диете.

– Ах вот как, – с участием кивнул тот. – А у меня как раз вчера пришли бельгийские миндальные пралине…

– Вы с ума сошли? Хотя… – Пайзель прищурился заговорщически. – Может, это ее хоть немного развеселит. Но пралине оплачиваются! – строго добавил он.

– Как пожелаете, – с мягкой усмешкой отозвался Хайнлайн.

– Ну-с… – тяжело вздохнул гость, поднял портфель на колени и перешел на официальный тон. – Долг зовет. У вас-то, разумеется, все это чистейшая формальность, но предписание есть предписание…

– Разумеется. – Хайнлайн указал на маятниковую дверь, ведущую на кухню. – Вы ведь у нас как дома.

Господин Пайзель принадлежал к тому исчезающему типу основательных, почти педантичных служащих, чье существование Норберт Хайнлайн почитал не просто уместным, но необходимым. В эпоху, когда понятия о чистоте и гигиене повсеместно уступали место неряшливому равнодушию, именно такие люди напоминали о том, что порядок следует блюсти не по обязанности – но по достоинству. Сам он, Хайнлайн, неустанно заботился о подобающем санитарном состоянии своей кухни и потому не выразил ни малейшего удивления, когда инспектор – все тот же, как и в прежние годы, – вновь засвидетельствовал безупречную чистоту в зоне кухни. И все же выражение лица господина Пайзеля оставалось напряженным и настороженным – и, как вскоре выяснилось, не без оснований: вытяжная установка над газовыми плитами не обеспечивала необходимой мощности, а следовательно, вся вентиляционная система работала с отступлениями от нормы. Очевидный недосмотр, который, несмотря на явную симпатию к заведению, господин Пайзель не мог позволить себе проигнорировать: его строгость была доброжелательной – но неподкупной.

В многолетней и богатой истории «Лавки деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» еще никогда не находилось повода для упрека. Посему чиновник пошел навстречу, назначив двухнедельный срок на устранение неполадок, оплатил счет банковской картой и покинул магазин – но только после того, как Хайнлайн выдал ему надлежаще оформленный счет за угощение.

Глава 19

За свои неполные шестьдесят лет Норберт Хайнлайн повидал немало ударов судьбы – и принял их с должной стойкостью.

Случившееся не застало его врасплох: он уже давно подметил, что с вентиляцией что-то неладно. Полная замена системы безнадежно вышла бы за рамки допустимого бюджета и потому исключалась, но две недели срока давали надежду – Хайнлайн был достаточно оптимистичен, чтобы верить в возможность решения проблемы.

Он возложил на Марвина попечение о лавке, строго-настрого велев ему не спускать глаз с детской радионяни, с помощью которой наблюдали за его отцом, и направился в подвал. Какой бы святой ни была частная жизнь, ящики Адама Морлока вызывали слишком острое подозрение – теперь пришло время выяснить, что именно они скрывают. А что, если внутри находились незаконные, а то и опасные для здоровья вещества?

Лампа в лестничном пролете подвала не горела. Ссутулившись и на ощупь пробираясь во тьме, Хайнлайн осторожно спустился вниз. Скрипнула дверь – и сразу стало ясно: что-то изменилось.

Он замер на последней ступени. Прислушался. Ожидаемое гудение агрегата замолкло. Из темноты же, напротив, доносился ровный, чуть игривый плеск.

Темнота была полной и густой. Не горела даже крошечная сигнальная лампочка холодильника, и именно это странным образом вывело его из равновесия.

Но и это было лишь прелюдией к веренице неожиданностей. Хайнлайн нащупал выключатель у дверного косяка, и лампочка наверху едва вспыхнула – лишь для того, чтобы в следующий миг взорваться с сухим хрупким треском. Стеклянные осколки обрушились вниз, точно пригоршня песка, брошенного в неподвижную воду.

Хайнлайн заколебался, а потом принял решение, спасшее ему жизнь: развернулся, поднялся обратно, велел Марвину принести фонарик из ящика с инструментами и вновь спустился во мрак.

Луч фонаря прорезал мглу, скользнул колеблющимися волнами по влажному кафелю стен. Ниже, на полу, свет разлился по дрожащим концентрическим кольцам. Подвал был затоплен – вода стояла по щиколотку, темная, неподвижная, с еле уловимой рябью. А у дальней стены, возле холодильной камеры, из лопнувшей под потолком свинцовой трубы струилась тонкая, хитро поблескивающая серебристая нить – струя воды, едва слышная, но непрерывная.

Вода плескалась у него под ногами, ударяясь о порог. Пронизывающий запах озона, раскаленного металла и плавящегося пластика он не ощущал – а потому не мог и предположить, в какой смертельной опасности оказался.

Хайнлайн сделал боязливый шаг вперед, желая получше разглядеть это стихийное бедствие. Полированный носок ботинка из бычьей кожи завис на пару сантиметров над поверхностью… И в этот миг кто-то схватил его за руку – это был Марвин, последовавший за ним и спасший ему жизнь.

Порыв отругать парня за то, что тот оставил кассу без присмотра, так и остался порывом: Марвин с немым ужасом указал на толстый кабель, отходящий от распределительной коробки к холодильнику. Изоляция в одном месте оплавилась, и перебитые оголенные провода погрузились в воду. Только теперь Хайнлайн понял: подвал не только залит водой, но и находится под напряжением.

Он не поддался панике. Немедленно велел Марвину возвращаться наверх – и лишь удостоверившись, что мальчику ничто не угрожает, выбрался сам. Впрочем, передохнуть ему не пришлось.

– Прекратите! Вы его пугаете!

Никлас Роттман стоял в коридоре и, словно вышедший из берегов поток, нависал угрожающе над сжавшимся у стены Марвином.

– Ты никогда его не любил! – рявкнул он. – Где он?

– Как я уже говорил, – попытался вступиться Хайнлайн, – мы держим ухо во…

– ГДЕ ОН?!

Голос Роттмана отразился эхом от стен. Его поднятая рука замерла – Марвин инстинктивно сжался, ожидая удара, но Роттман лишь смахнул с его головы кепку.

– Господин Роттман, не прибегайте к…

– Не трогай меня! – Роттман резко обернулся. Хайнлайн, положивший было руку ему на плечо, побледнел, но не отступил.

– Не лапай меня, дряхлый педик! – процедил тот, натягивая на живот ремень кителя.

– Я вовсе не…

– Где Бертрам?

Он уперся руками в бока. За его спиной Марвин снова поднялся с пола, зажав в пальцах кепку.

– Мы искренне рады были бы вам помочь… – начал Хайнлайн, незаметно подталкивая ногой дверь подвала. – Но, к сожалению, я не вижу возможности, как именно…

– Он там, – сверкнул прищуренными глазами Роттман.

– Уверяю вас, вы не найдете его в подвале.

Хайнлайн спрятал фонарик за спину и попытался другой рукой вставить ключ в скважину замка, но дрожь в пальцах мешала – мелкая дрожь, от которой металл ключа упрямо сопротивлялся отверстию.

– А зачем же вы тогда туда спускались?

Роттман грубо дернул Хайнлайна за руку, развернув его. Связка ключей с лязгом ударилась о старую плитку.

– Я вас не понимаю, – процедил Хайнлайн и вновь повернулся к Марвину: – Загляни, пожалуйста, на кухню. Возможно, придется заказать еще пару банок.

Марвин молча покачал головой. Это был первый случай, когда он ослушался, – и сам факт этого непослушания, продиктованного желанием не оставлять Хайнлайна наедине с беснующимся Роттманом, тронул Норберта – хотя помощи от него, разумеется, ждать не приходилось.

– Мама тоже говорит, что вы в этом как-то замешаны, – пробормотал Роттман.

Он ступил на шаг вперед. Его дыхание ударило в лицо Хайнлайну – и тот впервые искренне обрадовался, что лишен обоняния. Он ощущал, как сердце стучит до самой шеи, но даже теперь не отступил ни на шаг.

– Он там, внизу, – повторил Роттман, уставившись на него.

– Уверяю вас, вы не найдете там вашей собаки.

И это, надо сказать, вполне соответствовало истине.

– А зачем же вы туда спускались?

– Там возникла техническая неисправность, – сухо произнес Хайнлайн, – лампочка…

– Чушь!

Роттман отшвырнул его, как тряпичную куклу, распахнул дверь, втянул влажный запах плесени и заглянул в бездну.

– Бертрам?

– Вам не следует…

– Почему? – Он повернулся. На галстуке у него виднелся запекшийся желтый комок горчицы. – Потому что вы, два ушлепка, украли пса?

– Я не хочу вас обидеть, но боюсь, что вы недостаточно квалифицированы…

– Не гони чушь, ясно?! Бертрам! – Роттман уже сбегал вниз.

– Господин Роттман! – отчаянно закричал Хайнлайн. – В целях техники безопасности…

Снизу донесся резкий сухой хлопок. Затем – всплеск. И – тишина.

Дорогая Лупита,

совсем недавно я писал тебе, как тяжело порой принять верное решение. Сегодня же хочу поведать: иной раз решения принимает сама судьба и проблема разрешается сама собой.

Твой папа Норберт

P. S. Марвин передает тебе сердечнейший привет.