Kitobni o'qish: «Обезглавленные. Трагическая история Марии-Антуанетты, мадам Дюбарри, мадам Ролан и Олимпии де Гуж»
Посвящается Натали и Валериане, моим подругам
Мою безграничную любовь к вам не выразить словами, но я все же попробую
Cécile Berly
GUILLOTINÉES
Marie-Antoinette, Madame du Barry, Madame Roland, Olympe de Gouges
© Passés composés / Humensis, 2023
© Магнус В., перевод на русский язык, 2025
© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025
КоЛибри®
За республиканцев
За короткое время Революционный трибунал подал женщинам величайший пример, который, без всяких сомнений, надолго им запомнился, ибо всегда беспристрастное правосудие преподает урок, исполненный строгости.
Воспитанная при вероломном и властолюбивом дворе, Мария-Антуанетта переняла пороки своей семьи, что не могло не отразиться на судьбе Франции. Она пожертвовала своим мужем, детьми и целой страной, проливая кровь невинных, растрачивая казну и раскрывая государственные тайны в угоду амбициозным планам Австрийского дома. Не преуспев ни в супружестве, ни в материнстве, она умерла под бременем проклятий тех, кого тщетно пыталась искоренить. Одно ее имя во все времена будет отзываться ужасом в сердцах потомков.
С самого рождения Олимпия де Гуж отличалась богатым воображением. Собственное безумное видение мира она считала природным даром, а свой путь начинала с провокационных жестов и закончила его, примкнув к политическим противникам государства, которые стремились поделить Францию. Олимпия желала стать государственным деятелем и была за это наказана: ее обвинили в заговоре и пренебрежении добродетелью, подобающей ее полу.
Мадам Ролан сочетала в себе блестящий ум с грандиозными планами и философский подход к жизни при малом богатстве. Возомнив себя на мгновение королевой, она окружила себя наемными писателями: подавала им ужин и милостыню, заботилась об их крове и финансовом положении и во всех отношениях была настоящим чудовищем. Ее пренебрежительное отношение к народу и судьям, которых он избрал, надменность и упрямство ее ответов, ироничная приподнятость и твердость, которую она демонстрировала по дороге из здания суда на площадь Революции, доказывают, что она сделала свой выбор без сожалений. Будучи матерью, она пожертвовала материнским инстинктом, желая возвыситься над самой природой. Стремление стать ученой заставило мадам Ролан позабыть о достоинствах своего пола – именно это роковое забвение и привело ее к гибели на эшафоте.
Предисловие
В этой книге рассказывается история четырех женщин, оказавшихся в тюрьме. Их арестовали, заключили под стражу, предали суду, приговорили к смерти, а затем казнили на гильотине. Мария-Антуанетта, свергнутая королева Франции. Манон Ролан, блестящий мастер пера, жена министра и политическая муза. Олимпия де Гуж, писательница и драматург. Мадам Дюбарри, последняя фаворитка Людовика XV. Каждая из четырех женщин по-своему представляла собой все, что так яростно ненавидела революция, и прежде всего была заметна в публичном поле. Они выходили за пределы своих покоев и представляли себя миру, отстаивали личность и идеи и в той или иной мере влияли на окружающих. Осенью 1793 года революция ослабла, сталкиваясь со множеством как внешних, так и внутренних врагов. В конце апреля 1792 года она вступила в войну с целым союзом монархических держав. В то же время разгоралась гражданская война на западе страны, в Вандее, в провинциальных городах поднимались восстания федералистов, бросивших вызов радикальной политике, которую из Парижа проводили монтаньяры, заседавшие в Конвенте. В этих политических и экономических условиях, которые ошибочно называют террором, молодая Республика нуждалась в козлах отпущения, чтобы справиться со всеми трудностями и не дать себя уничтожить.
К декабрю 1793 года не стало Марии-Антуанетты, Олимпии де Гуж, мадам Ролан и мадам Дюбарри – самых выдающихся женщин казнили на гильотине. Революция только что отомстила молодой Республике за ее действия и идеи, которые исходили прежде всего от женщин и которые впоследствии исказили, испортили и извратили. Заточив женщин в темницах, предав их суду и казни, революция навела порядок в столкновении классов и полов: публичного и частного, политического и интимного, мужского и женского. Эти четыре женщины – антигероини революции, не желавшие отступать и потому сметавшие на своем пути врагов как настоящих, так и мнимых. Ведь обезглавленные тела больше не представляли угрозы для нового политического, республиканского и мужского строя.
И все же эта книга отнюдь не очередная работа, посвященная террору. Каждая ее страница – это попытка подобраться как можно ближе к самой человеческой сущности тех женщин. Женщин, которых лишили свободы и содержали под стражей в суровых условиях. Женщин, которых неделями, а то и месяцами вынуждали жить в страхе. Женщин, которых впереди ждала только гильотина. Женщин, которых несправедливо осудили и приговорили к смертной казни. Женщин, которым пришлось в одиночку противостоять злобной толпе, эшафоту и смерти. Женщин, которых отправили на гильотину и похоронили вне всяких приличий.
Невзирая на всю противоречивость и сложность политического пароксизма, давайте проследим за тем, как эти четыре женщины проживали последние месяцы своей жизни, и примем этот опыт как максимально приближенный к условиям, в которых они оказались, лишенные своего статуса и всякой помпезности.
1. Арестованные
Мария-Антуанетта
10 августа 1792 года
Париж, дворец Тюильри
Монархия только что нырнула с головой в великую кровавую бойню. Весь дворец Тюильри, от террас до садов, завален сильно изуродованными телами. В общей сложности погибло не менее тысячи человек, сотни людей ранены. На защиту дворца встали 800 швейцарцев, 200 дворян, тысяча жандармов и сотня гренадеров. Все эти люди остались верны монархии, королю Людовику XVI и королеве Марии-Антуанетте. Однако их старания оказались напрасны.
10 августа 1792 года Людовик XVI, загнанный в угол и совершенно измученный, осознал, что монархия не просто выдохлась – до ее окончательного краха оставались считаные часы. Около 5 утра он осмотрел свои войска. Среди национальной гвардии все больше набирало обороты дезертирство. Гвардейцы примыкали к рядам народа, чьи силы начали сосредотачиваться на площади Каррузель сразу после того, как в полночь забили в набат. Ранним утром толпа санкюлотов, солдат, мужчин и женщин беспрерывно ревела в один голос: «Поражение! Поражение!» Восставшая Парижская коммуна под командованием мэра Петиона, прокурора Шометта и его заместителя Эбера со дня на день завоюет власть – в этом ей поможет грозная вооруженная сила санкюлотов 48 районов столицы. С конца июля, после публикации манифеста герцога Брауншвейгского, в котором он обещал парижанам заслуженное наказание в случае причинения хотя бы малейшего вреда королевской семье, вопрос власти перестал быть просто вопросом, который сталкивал лбами монархию и революцию. Идея создания Республики вызвала отклик у большей части общественного мнения, в то время как двуличие королевской четы становилось все более очевидным после ее безуспешной попытки бежать в Варенн в июне 1791 года. Людовик XVI и Мария-Антуанетта презирали и революцию, и монархию, в сентябре 1791 года провозглашенную конституционной. Представители революции и народных сил сошлись во мнении, что монархия должна быть свергнута, в том числе путем кровопролития. Не заручившись поддержкой своих сторонников, король все равно отказался от этой идеи – одна только мысль о том, что прольется чья-то кровь, была для него невыносимой. В отличие от Марии-Антуанетты, которая восстала против супруга: монархия должна испробовать все, чтобы спастись, и биться до последнего вздоха своих сторонников.
Ранним утром 10 августа 1792 года Рёдерер, прокурор-синдик парижского департамента, отправился во дворец Тюильри. Король ждал его в своей спальне в окружении королевы, двух детей, младшей сестры мадам Елизаветы, министров, принцессы де Ламбаль, а также мадам де Турвель, гувернантки своих детей с июля 1789 года. Рёдерер посоветовал Людовику XVI покинуть дворец, в котором король жил со своей семьей с 6 октября 1789 года. Тот принял предложение, что привело королеву в ярость. В последний раз королевская семья прошла через парадную анфиладу дворца Тюильри. На террасе их ожидали 300 швейцарцев и национальных гвардейцев, чтобы сопроводить их в Манеж, где заседало Национальное собрание. Там короля и его семью приветствовала делегация депутатов парламента. Члены собрания согласились защищать их. Как только обвиняемые разместились в тесной комнатке логографа, что находилась за решеткой, двери Законодательного собрания немедленно закрылись. Снаружи шли беспорядки: в течение нескольких часов стоял тяжелый гул артиллерийской стрельбы, слышались крики сражающихся. В тщетной попытке остановить бойню Людовик XVI начертал на небольшом клочке бумаги: «Король приказывает швейцарским наемникам немедленно сложить оружие и вернуться в казармы».
Поздним вечером 10 августа 1792 года во дворце Тюильри, разоренном и уничтоженном, царила мрачная картина: монархия прекратила существование. Сам дворец опечатали на следующий день же, и, несмотря на то что королевская чета уже покинула его, их владения подверглись методичному обыску. В апартаментах Людовика XVI был найден знаменитый железный шкаф, в котором хранилось более 700 документов, компрометирующих королевскую власть. С этого дня Людовик XVI и Мария-Антуанетта официально стали узниками революции, а точнее восставшей Парижской коммуны, чья вооруженная и народная сила внушала ужас даже среди депутатов собрания. 21 сентября монархию упразднили, низложив тем самым короля и королеву, которые теперь стали всего лишь супругами Капет.
Первые часы своего ареста Мария-Антуанетта переживала среди шума, исполненная гнева. В октябре 1789 года угрозами королеву вынудили покинуть Версальский дворец, и уже тогда она чувствовала себя лишенной всех своих свобод, однако только теперь оказалась по-настоящему взаперти. Именно здесь она провела остаток жизни вплоть до публичной казни 16 октября 1793 года. Случай Марии-Антуанетты стал первым в истории Франции, когда к смерти приговорили саму королеву. Все 14 месяцев, проведенные в заточении, сопровождались унижениями, лишениями, тяжелой утратой и другими психологическими потрясениями. 10 августа 1792 года перед депутатами встал первостепенный вопрос: что делать с королевской семьей, в частности с королем и королевой? Где их следует заточить? Быть может, в обители министра юстиции на Вандомской площади? Или в Люксембургском дворце, который принадлежал графу Прованскому, младшему брату Людовика XVI, пока тот не сбежал в феврале 1791 года? Депутатов одолевали сомнения, а члены Парижской коммуны приняли решение: королевскую семью перевели в замок Тампль вечером 13 августа. До этого момента они были вынуждены тесниться, если не ютиться, в комнате Законодательного собрания. Перед отъездом король и королева с большим трудом сумели договориться о следующем: часть королевской свиты, а также четверо придворных слуг из дворца Тюильри последовали за ними в Тампль. Среди них оказались служанки Марии-Антуанетты, ее верная подруга принцесса де Ламбаль, гувернантка мадам де Турзель вместе со своей дочерью Полиной (на тот момент ей было всего 17 лет) – все они последовали за своей королевой в ее первую тюрьму.
Тампль был уже знакомым местом для королевской семьи и в какой-то степени известен Марии-Антуанетте. Расположенный в самом сердце столицы – нынешнем III округе – и окруженный стеной, замок являл собой некое подобие маленького княжества, которое пользовалось значительными привилегиями до начала Французской революции. Эта средневековая постройка, тесно связанная с историей Ордена тамплиеров и Ордена госпитальеров, принадлежала графу Д’Артуа, младшему брату Людовика XVI, до его поспешного отъезда в июле 1789 года. Мария-Антуанетта, которая долгое время поддерживала хорошие отношения с младшим из своих шуринов, впервые посетила замок зимой 1776 года на санях. Вернулась туда королева лишь осенью 1781 года, сразу после того, как наведалась в собор Парижской Богоматери, желая выразить благодарность за рождение долгожданного дофина.
Монументальность замка поражала воображение посетителей: с одной стороны располагался роскошный декорированный дворец великого приора, с другой – разрушенная крепость, выполненная в готическом стиле, также известная как «башня Тампльского замка». Построенная в XIII веке, чтобы хранить в ней сокровища тамплиеров, башня квадратной формы достигала в высоту 50 метров. Высотное сооружение из тесаного камня обрамляли четыре башенки поменьше. В XV веке была пристроена вторая башня, вдвое ниже первой. Со времен Средневековья обе башни последовательно использовались в качестве тюрем, пороховых складов и мест для размещения военных гарнизонов. Уже в августе 1792 года они заметно опустели.
Королевская семья прибыла в замок в сумерках 13 августа. Там, при свете фонарей, их встречал Сантер, ранее – пивовар, а теперь командир национальной гвардии. Картина кажется нереальной: словно они прибыли на праздник или по случаю какого-нибудь торжества. Ослепленные яркими фонарями, Мария-Антуанетта и Людовик испытали облегчение при мысли о том, что их поместят во дворец великого приора. Впрочем, революционные власти ничего не оставляли на волю случая. Королевские покои тщательно убрали, начистили зеркала, с изысканной мебели, изготовленной краснодеревщиком Жоржем Жакобом (одним из обожаемых Марией-Антуанеттой мастеров), сдули пылинки. Королевская чета осмотрела покои – все они были роскошными. Людовик рефлекторно поделил их между членами своей семьи и верными последователями. В одном из залов даже накрыли великолепный ужин, которым королевская семья наслаждалась, пока за ней внимательно наблюдали члены Коммуны и пара местных жителей. Для них в некотором смысле воссоздали торжественную и вместе с тем уединенную атмосферу так называемых «парадных» трапез, к которой они привыкли и которая лежала в основе этикета в Версале, а затем в Тюильри. Однако около 11 вечера семья поняла, как жестоко была обманута: мадам де Турзель с заснувшим у нее на руках дофином проводили не в роскошные покои, а в башню Тампльского замка. Их заставили испытать зверское, сокрушительное и всеобъемлющее унижение.
Первые дни своего заключения королевская семья провела в малой башне, поскольку основная пребывала в очень плохом состоянии. С 14 августа проводились масштабные ремонтные работы, чтобы создать достойные и безопасные условия заключения. Революционные власти справедливо опасались заговоров и попыток похитить знаменитых узников. Королевскую семью временно разместили в скромных покоях Жака-Альбера Бартелеми, бывшего архивариуса Мальтийского ордена, куда в спешке перевезли матрасы, простыни и постельное белье, хранившиеся в кладовой. За неимением места Мария-Антуанетта спала в кабинете бывшего архивариуса. 18 августа арестовали верных последователей, в том числе принцессу де Ламбаль, которую перевели в тюрьму Ла Форс. Теперь в Темпле осталась только королевская семья – Мария-Антуанетта, Людовик, его сестра мадам Елизавета, принцесса Мария-Тереза и принц Луи-Шарль. Они оказались в полной изоляции и тесноте, с которой не сталкивались прежде.
Мария-Антуанетта провела в башне Тампльского замка 10 месяцев и 21 день. Именно в этих стенах она овдовела 21 января 1793 года, в день публичной казни Луи Капета на площади Революции, и 3 июля того же года навсегда рассталась со своим сыном. Революция стремилась дать мальчику республиканское образование и для этого поручила его воспитание Симону, сапожнику и безупречному патриоту. 1 августа Барер выступил с трибуны Конвента и напомнил всем о существовании вдовы Капет, лишь после этого депутаты приняли решение предать бывшую королеву Революционному трибуналу. Женщина, которой в ту ночь зачитали приказ о переводе в тюрьму Консьержери, не просто была измучена одиночеством, годами революции и месяцами заключения. Для нее это прежде всего означало отставку, отречение от прошлой себя – королевы Франции. Ночной перевод в тюрьму, прозванную «преддверием смерти», не вызвал у нее ни протеста, ни эмоций. Напоследок она обняла дочь и невестку, которые спешно собрали часть ее одежды и личных вещей. На первом этаже башни Марию-Антуанетту попросили подписать формуляр о переводе. Собираясь уходить, она ударилась головой о низкий дверной проем. Ударилась достаточно сильно, чтобы потекла тонкая струя крови. Кто-то спросил ее, не ушиблась ли она, на что та невозмутимо ответила: «Теперь ничто не сможет причинить мне вреда».
Консьержери, Майский двор, два часа пополуночи. Вдова Капет прибыла в карете под пристальным наблюдением комиссаров Коммуны. Отвели ли ее сперва к Туссену Ришару, тюремному надзирателю, чей кабинет располагался в нескольких шагах от канцелярии суда? Или тотчас бросили в темницу, зарешеченные окна которой выходили на Женский двор, где позднее при Реставрации построили Капеллу Покаяния? Выделили ей одну камеру или две? Похоже, что ее избавили от процедуры повторного заключения под стражу. В Консьержери она прибыла, одетая во все черное, в знак траура по мужу. На шее был повязан белый платок, кончики которого свисали к лифу, на голове – траурный белый чепец, его черная вуаль скрывала от посторонних глаз поседевшие волосы Марии-Антуанетты. На ней не было лица, она крайне исхудала. Стоило ей только попасть в камеру, как большинство ее личных вещей конфисковали, за исключением золотых часов, двух бриллиантовых колец и обручального, а также медальона с портретом и волосами ее сына, дофина – их разрешили ненадолго оставить.
В зловещей тюрьме она провела последние 76 дней своей жизни. 76 дней, исполненных одиночества и принудительной изоляции, в то время как за ней, как бы парадоксально это ни звучало, постоянно наблюдали, следили за каждым ее шагом.
Мадам Ролан
В ночь с 31 мая на 1 июня 1793 года
Париж, улица де ла Арп
Набирая все более радикальные обороты, революция обезумела настолько, что в конце концов стала пожирать своих собственных детей одного за другим. Ранним утром 31 мая 1793 года вновь прозвучал набат – назревало новое восстание. Монтаньяры, заручившись поддержкой столь таинственного и в то же время незаконного революционного комитета, двинулись на Конвент в попытке добиться обвинения, а, следовательно, и ареста ведущих депутатов-жирондистов, в том числе господина Ролана, бывшего министра внутренних дел. Около 17:30 шестеро вооруженных монтаньяров прибыли к дому господина Ролана на улице де ла Арп. Несмотря на подготовленный приказ о его аресте, подписанный членами сформированного накануне революционного комитета, бывший министр наотрез отказался проследовать с ними, имея на это полное право – невозможно подчиниться приказу комитета, созданного на незаконных основаниях. Монтаньяры ушли с пустыми руками, о чем пришлось доложить совету коммуны.
В ситуацию незамедлительно вмешалась мадам Ролан: продиктовав мужу письмо протеста, адресованное председателю Конвента, она приняла решение доставить его в Собрание самой. Мадам Ролан с головы до ног закуталась в черную шаль и села в карету, которая привезла ее на площадь Каррузель. С 10 мая 1793 года Конвент заседал в самом сердце Тюильри, переименованного в Национальный дворец, в помещении бывшего театра, который подвергся масштабной перестройке. Пробираясь через вооруженную толпу, она добралась до зала прошений и в разгаре суматохи сумела передать письмо секретарю. Прошел всего час, который, казалось, длился целую вечность. Вернувшись, секретарь сообщил ей, что прямо сейчас один за другим петиционеры выступали на трибуне с требованием арестовать 22 жирондистских депутатов. В тот момент она поняла: ее письмо не будет прочитано.
Но мадам Ролан не сдавалась и попросила позвать Пьера Верньо, депутата-жирондиста и величайшего оратора Собрания. Она планировала снова выступить с трибуны, как ей довелось сделать несколько месяцев назад, 7 декабря 1792 года. Тогда мадам Ролан удалось снять все обвинения против своей семьи: нет, Роланы непричастны к попытке затянуть суд над королем; нет, они не вели переписку с эмигрантами, которые укрылись в Лондоне; и нет, они не занимались растратой государственной казны в своих интересах. В своем выступлении она была красноречива, высказывалась без всякого жеманства и сохраняла холодный разум. По завершении речи члены Собрания удостоили ее овациями и почестями. Однако к концу мая 1793 года времена сильно изменились. Друг Верньо убедил ее отказаться от этой идеи и умолял покинуть Собрание, которое теперь представляло для нее большую опасность.
Вернувшись домой, Манон узнала, что ее супруг укрылся в соседнем доме, в квартире их общего друга Боска на улице де Прувер. Там она поведала мужу о своей неудаче, после чего, не желая сдаваться, решила вернуться в Конвент и потребовать, чтобы письмо наконец прочитали. Попрощавшись с Роланом, она не подозревала, что видела его в последний раз. Когда Манон приехала в Собрание, заседание уже закончилось. Она пересела в другую карету и приехала домой лишь к полуночи. Поднимаясь по лестнице, мадам Ролан наткнулась на незнакомца, который предупредил, что ее мужа арестуют этой же ночью. Однако та решила остаться в своей квартире. Едва Манон закрыла дверь, как тут же объявились представители коммуны, прибывшие арестовать гражданина Ролана. Не получив никакой информации, делегация удалилась, но оставила часового у дверей ее квартиры и охранников у подножия здания. Мадам Ролан в тот вечер поспешно поужинала и, измученная, отправилась спать.
В 3 часа ночи Манон разбудил слуга Луи Лекок, который сообщил ей о присутствии неких людей в сопровождении часовых, у которых имелось теперь уже два приказа об аресте: один от революционного комитета, другой от Коммуны. Ни в одном из них причина ареста не называлась, однако мадам Ролан сопротивляться не стала и даже закрыла глаза на то, что арестовывать человека ночью незаконно. Сразу же после этого появился мировой судья, которые скрепил документы печатью. Рано утром, около 7 утра, она попрощалась со слугами, в том числе с преданной ей Маргаритой Флери, и в последний раз обняла свою дочь Юдору, которой на тот момент было всего 12 лет. Под вооруженным конвоем ее доставили в тюрьму Аббатства Сен-Жермен, расположенную в самом центре района Сен-Жермен-де-Пре. С самого первого дня, невзирая на строгие приказы революционных властей, чета привратников Делавакери проявляла добродушие к Манон, что несколько утешало знаменитую узницу. Она сумела договориться с ними о том, что сможет писать письма и ей разрешат свидания при условии, что эти послабления будут храниться в тайне и происходить под присмотром. Уже в первые несколько часов ее тюремного заключения, 1 июня 1793 года, мадам Ролан навестил Гранпре, тюремный инспектор, назначенный на эту должность еще во времена, когда Жан Ролан занимал пост министра. Он призвал ее написать в Конвент и министру внутренних дел Гара, чтобы выразить протест ее необоснованному аресту, что Манон и сделала. Этим же вечером, в 22:00, ее перевели в камеру, где она уснула в полном одиночестве.
На следующий день, 2 июня, тысячи военнослужащих под командованием санкюлота Анрио, которого революционный комитет повысил до звания генерала-главнокомандующего национальной гвардией, вторглись в здание Конвента. Способствовали вторжению 150 пушек, направленных на дворец Тюильри, что помогло окружить депутатов в зале, где они заседали. В это же время в своих домах были арестованы 29 депутатов-жирондистов, среди них министры Клавьер и Лебрен. Уже к вечеру тюрьма Аббатства Сен-Жермена испытала наплыв новых заключенных, в том числе и Бриссо. Мадам Ролан же перевели в новую камеру, где она по-прежнему находилась в полном одиночестве.
В тот же день верный друг Боск вверил воспитание Юдоры Ролан мадам Крюзе-Латуш, чей муж занимал должность депутата парламента, был близок по духу к жирондистам и в то же время весьма осторожно высказывался в стенах Собрания. Пара проживала на улице Отфёй, в двух шагах от де ла Арп. После этого Боск помог Жану Ролану тайно покинуть Париж и попасть в монастырь Сент-Радегонд, расположенный в самом сердце леса Монморанси. Оттуда Ролан отправился в Руан, добравшись туда примерно 15 июня и укрывшись у своих друзей – барышень Малорти.
Новость об аресте жены сильно потрясла господина Ролана. В течение нескольких месяцев ему приходилось быть с кампанией общественного мнения необычайного масштаба: его имя, брак и репутацию его супруги ежедневно порочили злые языки. Из его жизни исчезла не только политика, но и любовь женщины, без которой бывший министр не представлял своей жизни и которой восхищался больше всего на свете. Лучезарная Манон полюбила другого – друга семьи и политического союзника Бюзо, – о чем сообщила мужу прямо. И хотя Манон уверяла супруга, что эта любовь во всех отношениях платоническая, ревность Жана усугубила его молчаливый характер. В их паре Манон была единственной, в чьих жилах текла кровь политика. С начала 1780-х годов она вела корреспонденцию мужа, который то служил торговым и фабричным инспектором, то редактировал «Методическую энциклопедию», то составлял статьи и научные сочинения для Академии наук. Жан-Мари Ролан не мог обойтись без писательского таланта своей жены порой даже при личной переписке. Мадам Ролан беспрекословно служила ему пером, оставаясь в тени. Вдумчивая и образованная, с абстрактным мышлением и философским подходом к жизни, талантливый музыкант, превосходный экономист и прирожденная писательница – все это можно сказать о Манон. С первых дней революции она открыто проявляла горячие политические и патриотические чувства. В то время супружеская пара проживала в поместье Кло-де-ла-Платьер в Теизе, в нескольких километрах от города Вильфранш-сюр-Сон. Мадам Ролан имела огромное влияние на мужа и подтолкнула его заняться политикой. В феврале 1791 года семья Роланов переехала на улицу Генего в Париже.
Дважды в неделю месье и мадам Ролан принимали у себя избранное общество из самых видных членов парламента и политиков. В их числе находились и якобинцы, которые всего через несколько месяцев стали их заклятыми врагами, во главе с Робеспьером. В феврале 1792 года Ролан вступил в ряды Заочного комитета якобинцев. Не обошлось и без помощи Манон в этой обширной эпистолярной работе – она написала сотни писем, не оставив ни на одном своего имени. Жан-Мари Ролан занял пост министра внутренних дел в марте 1792 года, незадолго до того, как Людовик XVI от имени французского народа объявил войну Австрии. Вскоре Ролан и министры-жирондисты Клавьер и Серван обвинили короля в двуличии, поскольку тот отказался подписать два указа: первый касался депортации непокорных священников, второй – формирования военного лагеря федератов под Парижем. В знак несогласия Ролан вручил Людовику XVI письмо, написанное собственноручно его женой и обнародованное 10 июня 1792 года. Три дня спустя министров-жирондистов отправили в отставку.
После свержения монархии 10 августа 1792 года Ролан вернулся на пост министра внутренних дел, однако все шло не так гладко. Общественное мнение, формировавшееся в те времена Дантоном, Демуленом, Маратом, Робеспьером и Эбером, воспринимало супругов Ролан, даже несмотря на их республиканские убеждения, как дьявольскую пару, которая стремилась привести революцию к краху и жаждала крови и золота французского народа. В этой паре именно жена была исполнена духом макиавеллизма, мечтала о власти и литературной славе и превратила свое тело в политический инструмент. Мадам Ролан называли нимфоманкой, проституткой и, что хуже всего, окрестили новой Марией-Антуанеттой. Эбер в своей газете Père Duchesne3 дал ей прозвище «королева Коко». Ролан – он же «король Коко» – в глазах общества предстал слабаком, стариком, импотентом и рогоносцем. Министра внутренних дел обвиняли во всем подряд: в растрате государственной казны на написание и распространение листовок, восхваляющих заслуги одних лишь жирондистов; в нежелании обнародовать свое состояние; в защите свергнутого короля, запертого под стражей; в намерении бежать за границу; в трусости как в политике, так и в личной жизни. Истощенный и больной Ролан через два дня после казни Людовика XVI подал прошение об отставке, датированное 22 января 1793 года, черновик которого также принадлежал Манон. 23 числа пара покинула казенную квартиру в отеле на улице Нев-де-Пти-Шам и переехала на улицу де ла Арп.
Семья Роланов хотела уехать из Парижа, однако бывший министр не мог этого сделать, не предоставив информацию о своих счетах Конвенту, который в свою очередь должен был их утвердить. Восемь раз Ролан писал в Собрание, но ответа так и не получил. Кроме того, ему не удалось получить паспорт ни для самого себя, ни для жены, ни для дочери, ни даже для прислуги. Иными словами, несмотря на то что Ролан больше не занимал пост министра и оба супруга отошли от общественной жизни, их по-прежнему обвиняли во всех бедах. В начале марта с трибуны якобинцев, а затем и Собрания Колло Д’Эрбуа заявил, что Ролан и его жена перевели в Англию 12 миллионов франков. Все усугубилось предательством Дюмурье, героя сражения при Вальми, который был приближен к жирондистам. 31 марта на улице де ла Арп с 9 утра до 6 вечера проходил обыск, в ходе которого изъяли бумаги бывшего министра и его жены.
В своей квартире семья Роланов жила за закрытыми дверями, царила гнетущая атмосфера: запрещалось даже упоминать Бюзо. И все же его имя безмолвно витало в воздухе. Ролан, от природы меланхоличный, страдал от почти патологической ревности. Уже тогда мадам Ролан ощутила себя пленницей: своего мужа, своего дома, своей добродетели. Дни сменяли недели, а слухи об арестах и убийствах все полнились. Мадам Ролан наконец получила паспорта для себя и своей дочери – теперь они могли отправиться в поместье Кло-де-ла-Платьер. К несчастью, Манон заболела и не смогла приехать в мэрию проставить необходимые штампы. Прикованная к постели в течение шести дней, она страдала от сильных колик и непрекращающихся судорог. 30 мая ей стало лучше. Мадам Ролан планировала решить все формальности уже на следующий день, но ее планам не суждено было сбыться: рано утром раздался набат.
24 июня 1793 года, тюрьма Аббатства Сен-Жермен. Ранним утром сон мадам Ролан прервала жена привратника, которая отвела ее к управляющему полиции. Тот сообщил, что Манон теперь свободна и что печать с ее дома снимут уже сегодня. В спешке собрав свои вещи, бывшая узница прыгнула в карету и уехала прямиком на улицу де ла Арп. Не успела она подняться на второй этаж родного дома, как ее остановили двое мужчин, чтобы заключить под стражу. Потерявшей дар речи мадам Ролан предъявили приказ об аресте, подписанный на этот раз Комитетом общественной безопасности.
Свобода, длившаяся всего час. Какая гнусная сцена!
Мадам Ролан надеялась получить защиту в своей секции, Борепер, что вызвало еще больше споров между секционерами и муниципальными служащими в мэрии. Напряженная ситуация достигла пика.
В конце концов было принято решение отправить ее в тюрьму Сент-Пелажи, расположенную на улице Пюи-де-л’Эрмит, недалеко от Сада растений.
31 октября 1793 года. Только после казни 21 жирондиста, около полудня, мадам Ролан перевели в Консьержери. Теперь ей оставалось лишь ждать суда и готовиться к смерти.
Олимпия де Гуж
20 июля 1793 года
Париж, Иль-де-ла-Сите, улица Барийри
Утро 20 июля 1793 года. В преддверии грозы на улицах стоял удушливый воздух. Олимпия де Гуж только что покинула дом одного из плакатистов Коммуны, гражданина Мёнье, проживавшего на улице Юшет в самом центре района Сен-Мишель. Писательница никак не могла смириться с утренним инцидентом – накануне Мёнье дал ей разрешение развесить на улицах Парижа свой последний памфлет, напечатанный на красном плакате. Однако утром 20 июля 1793 года он переменил свое решение, не пожелав иметь ничего общего с этим делом, а в качестве предлога для своего отказа выбрал весьма неубедительную причину: развешивать плакаты во время грозы слишком опасно. Что касается самой Олимпии де Гуж, то она никак не могла отказаться от задуманной идеи развесить политические плакаты, ведь она работала над этим в течение нескольких последних недель (как минимум, с конца июня). В сопровождении одного из своих печатников, Жан-Пьера Костара, она отправилась на поиски расклейщика плакатов вдоль моста Сен-Мишель. На часах 11 утра. На улице Барийри – ныне бульвар дю Пале – Костар заприметил молодого коробейника. Он предложил ему расклеить плакаты гражданки Олимпии де Гуж, и тот согласился. В это же время в нескольких метрах позади них дочь гражданина Мёнье незаметно указала на троицу двум комиссарам в сопровождении национальных гвардейцев. Через несколько минут Олимпию де Гуж в компании Жана-Пьера Костара и безымянного коробейника арестовали у ворот Дворца правосудия и доставили в мэрию, располагавшуюся неподалеку.
Там их немедленно допросили в отношении напечатанного плаката под названием «Три урны, или Спасение отечества воздушным путешественником», автор которого и название типографии не были указаны. Первым допросили коробейника, но его быстро оправдали и отпустили. Следующим стал Костар, печатник, издатель и книготорговец по профессии, который вызывал куда больше подозрений. Помимо того что он не имел никакого отношения к печати данного плаката4, Костар также заявил, что по просьбе гражданки Олимпии де Гуж передал один экземпляр председателю Комитета общественного спасения, а второй – депутату Эро де Сешель, председателю Конвента и по совместительству члену вышеупомянутого Комитета, которому и посвящался плакат. Вслед за коробейником Костара освободили.
На самом деле революционную власть не интересовали ни коробейник, ни печатник. Первый допрос Олимпии де Гуж проводили Луве и Бодре. Последний выписал ордер на арест совместно с Мишони. Как только Марино, управляющему Комитетом общественного спасения, сообщили, что де Гуж, к которой он питал исключительное отвращение, арестовали по доносу семьи Мёнье, он поспешил в мэрию, желая присутствовать при допросе лично. Олимпия де Гуж не стала скрывать свою личность и, полная хладнокровия, призналась в авторстве плаката. Вполне возможно, что после этих слов писательница добавила, что ей чуждо оставлять свои работы без подписи, за что ее неоднократно критиковали с самого начала литературной карьеры в 1780-х. Де Гуж допрашивали о связях с депутатами-жирондистами, которые теперь находились под стражей или бежали после государственного переворота, организованного в период с 31 мая по 2 июня. Хотя она и отрицала знакомство с Бриссо, Гаде и Роланом, зато подтвердила дружеские отношения с Верньо.
Все же в политическом плане Олимпия де Гуж имела близкую связь с жирондистами. Во время их ареста писательница пребывала в Турени, где навещала семью своего сына Пьера, генерал-адъютанта и командира батальона. Там Олимпия приобрела ферму – дом Кло-Фигье, окруженный четырьмя гектарами лугов. Тем не менее в своих взглядах писательница была солидарна с жирондистами. 9 июня она отправила в Конвент экземпляр своих «Политических работ» вместе с письмом, в котором делилась переживаниями о заключенных депутатах. В последующие дни она распространила новый памфлет, который считала своим Политическим Заветом. В нем она смело и яростно защищала жирондистов и их идеи, которые на самом деле были ее собственными:
«Люди, сбитые с пути бредовыми страстями, что вы натворили и какие неисчислимые беды навлекли на Париж, на всю Францию? Говорят, в порыве жадности вы рискнули всем; вы льстили себе, что для спасения народа нужно лишь ввести великий запрет [на жирондистов]; что департаменты, охваченные ужасом, слепо верят и принимают эти ужасные меры: если вы так уверены, что 22 жертвы смогут погасить ненависть и волнения, заставить иностранные державы провозгласить республику независимой и уничтожить армию контрреволюционеров, спешащих пролить свою кровь на эшафотах, я предлагаю вам еще одну жертву. Вы ищете главного зачинщика? Это я, бейте меня. Это я, подпольно защищая Людовика Капета5, проповедовала, как истинная республиканка, милосердие победителей к свергнутому тирану; это я подала идею обратиться к народу; это я хотела великой мерой сломать все скипетры, возродить народ и остановить реки крови, что хлестали все то время. Вот в чем, Франция, мое преступление; пришло время искупить его перед палачами»6.
Во время первого допроса она также заявила, что хорошо знает Кюбьера, давнего друга, который в прошлом горячо поддерживал ее литературные амбиции. Теперь же Кюбьер занимал должность секретаря Коммуны и был не последним человеком в клубе кордельеров. На каждый вопрос Олимпия де Гуж отвечала с достоинством, уверенностью и даже в некоторой степени пафосом, что Марино расценивал не иначе как напускным высокомерием. По окончании допроса он пригрозил отдать ее Революционному трибуналу, но писательница не растерялась: «А я жду увидеть там вас». Марино отдал приказ поместить Олимпию де Гуж под стражу без возможности связаться с кем-то из внешнего мира. Содержали ее в камере № 10, где ей приходилось следовать очень строгим и весьма унизительным правилам.
В июле 1793 года Париж пришел в замешательство, началась самая настоящая охота за врагами революции, будь то предполагаемыми, реальными или воображаемыми. 13 июля дворянка Шарлотта Корде убила Марата, одного из наиболее ярых сторонников якобинского террора, ударом ножа, пока тот принимал ванну. Поднялась паника. Таинственная незнакомка 25 лет, незамужняя и приехавшая из Кана, одного из французских городов, вставших на сторону федерализма, в одиночку сумела организовать убийство. Хотя Олимпия де Гуж с отвращением относилась к народным трибунам, она с ужасом осудила поступок убийцы. По ее мнению, Шарлотта Корде еще больше дискредитировала женщин в общественном мнении. Революционный трибунал казнил Корде на гильотине 17 июля, на ней была красная рубашка, которую надевали на отцеубийц. Три дня спустя арестовали Олимпию де Гуж.
Революционная Франция все больше загоняла себя в угол. Столкнувшись с объединенными войсками монархической Европы, армии революции терпели поражение за поражением. Кроме того, молодой Республике пришлось столкнуться с рядом внутренних врагов: на западе, на территории, которую позднее назвали Вандеей, войска роялистов и католиков разгромили республиканских солдат. Революция оказалась перед лицом гражданской войны. Напряжение между политическими группировками становилось все более радикальным, особенно в Конвенте. Свергнув жирондистов, монтаньяры планировали, что подавить федералистские движения в Кане, Бордо и Лионе им по силам. Как бы не так. В этих городах население формировало армии федератов в стремлении бросить вызов всемогущей столичной власти. Сторонники федерализма обвиняли некоторых политиков во главе с Робеспьером в желании установить тиранию ради собственной выгоды. Политические трудности усугублялись экономическими: товары первой необходимости находились в большом дефиците, а цены стремительно росли.
Со своим политическим памфлетом «Три урны, или Спасение отечества воздушным путешественником» Олимпия де Гуж рассматривалась не иначе как враг. В этом политическом сочинении, на работу над которым у нее ушло по меньшей мере несколько недель, она призывала организовать референдум: так граждане могли бы избрать форму правления для своего округа. В памфлете предлагалось установить «три урны» для голосования, по одной для республики, федерализма и монархии. Иными словами, писательница разработала проект по самоопределению для каждого из 83 департаментов Франции. Однако 29 марта 1793 года закон провозгласил Республику единой и неделимой, карая смертной казнью всех, кто выдвигал идею установить иное правительство, отличное от республиканского.
Таким образом, памфлет восприняли как очередную провокацию со стороны «ла де Гуж», которая с первых дней революции постоянно наводняла Париж своими памфлетами и плакатами. Поскольку она была писательницей, которая не только защищала свои идеи, но и осмеливалась их печатать, распространять и, как правило, подписывать своим именем, большинство современников считали ее извращенной, даже противоестественной женщиной, этакой «бой-бабой», сунувшей нос в политику. Она представляла собой нарушительницу общественного порядка, опасный элемент, подрывающий новый политический строй. 20 марта 1793 года ей удалось избежать засады (уже не первой), организованной, чтобы ее запугать. Вооруженным дубинками мужчинам платили за то, чтобы те приставали к де Гуж на улице, однако ей удалось урегулировать все мирным путем. Чего нельзя сказать о ее подруге, Теруань де Мерикур, которую 13 мая того же года обвинили в поддержке жирондистов и бриссотинцев, раздели догола и публично выпороли вязальщицы в саду Тюильри. Из-за пережитого Теруань де Мерикур лишилась рассудка, в результате чего ее поместили в больницу Сальпетриер, где она провела последние 23 года своей жизни и умерла в 1817 году.
22 июля Олимпия де Гуж всего на несколько часов покинула свою камеру. Ближе к вечеру, около 16:30, ее отвезли в дом на улице Арле для проведения обыска. Писательница поднялась по лестнице на второй этаж. Комиссар постучал в дверь ее квартиры, которую открыла преданная служанка Жюстин Тома, тронутая встречей с любимой хозяйкой. Перевернув квартиру вверх дном, комиссары уже собирались уйти с пустыми руками, как вдруг пленница сообщила им, что все бумаги следует искать в ее кабинете на четвертом этаже. Там они обнаружили корреспонденцию, рукописи, а также напечатанные брошюры и плакаты. И хотя комиссары изъяли часть документов, опечатывать их они все же не стали. Уже примерно в 10 вечера Олимпию де Гуж возвратили в мрачную камеру.
28 июля Олимпия де Гуж поступила в тюрьму Аббатства в тревожном физическом состоянии. Писательница вполне могла попасть в ту же самую камеру, в которой до 24 июня держали мадам Ролан. Она также обнаружила следы крови, должно быть, тех, кто был убит 2 сентября 1792 года. Несколько раз де Гуж писала председателю Конвента и общественному обвинителю Фукье-Тенвилю с тем, чтобы как можно скорее предстать перед Революционным трибуналом. 6 августа ее вновь допросили, на этот раз на чрезвычайном трибунале за закрытыми дверями, и этим же вечером вернули в Аббатство. Примерно в конце августа – начале сентября Фукье-Тенвиль отдал приказ перевести ее в женский лазарет при тюрьме Птит-Форс на улице Паве в районе Маре. В октябре Олимпию де Гуж поместили в психиатрическую лечебницу Мари-Катрин Махайе на улице Шеман-Вер, где принимали тяжело больных заключенных. Там за немалую плату больным предлагался определенный уход и, что немаловажно, чуть больше свободы.
28 октября Фукье-Тенвиль распорядился перевести писательницу в Консьержери. Гражданку «дегуж» держали без связи с внешним миром, вероятно, там, где находился склад медикаментов. Железную дверь ее темницы, толстую и тяжелую, запирали на три огромных замка. Ей, взывающей на протяжении долгих месяцев к суду, многократно бросающей вызов смерти, оставалось ждать всего несколько дней.
Мадам Дюбарри
22 сентября 1793 года
Замок Лувесьен, рядом с Версалем
Мадам Дюбарри представляла собой не только одну из последних фигур Старого режима, но и олицетворяла в глазах революционеров память о выродившейся монархии, изнеженной и упаднической, купающейся в безрассудной роскоши. Ее имя принадлежало ушедшей эпохе. Последняя фаворитка Людовика XV, она родилась в бедности, но смогла стремительно повысить в распутном Париже социальный статус благодаря своим прелестям. В результате изощренных махинаций элитная куртизанка попала в постель короля, став последней большой любовью Людовика XV. Она была нежной, начитанной, отзывчивой, благодушной и щедрой, поклонницей искусства и набожной католичкой. Изгнанная со двора после смерти своего возлюбленного в мае 1774 года, она проявила мужество в противостоянии недугу короля, а после и унижениям изгнания. После нескольких месяцев заточения в аббатстве Пон-о-Дам Людовик XVI позволил ей переехать в небольшой замок Лувесьен, получивший прозвище «Люсьен», недалеко от Версаля. Там мадам Дюбарри, вероятно, прожила одни из самых лучших лет своей жизни, вдали от двора и его интриг. Она ежедневно раздавала деньги, еду, вино и вещи нуждающимся.
Во время революции она вела жизнь, которая казалась ей простой, изысканной и прежде всего сдержанной. И хотя она держалась в стороне от политической жизни и страшилась все более радикальной революции, мадам Дюбарри искренне и глубоко сочувствовала народному гневу. Последняя фаворитка короля жила несколько замкнуто, в собственном мире, полном прекрасных вещиц, картин мастеров, скульптур, фарфора, изысканной мебели, дорогих тканей и украшений. В замке ее окружали лишь золото, бриллианты, жемчуг, перламутр, позолота, дерево ценных пород и ярких цветов. Все эти предметы роскоши олицетворяли ее становление в обществе. Глядя на них, мадам Дюбарри видела, какой большой путь она проделала: от берега ручья до королевской постели, от нищеты до богатства, от родной деревни на берегу реки Мёз до замка Лувесьен.
10 января 1791 года у герцога де Бриссака, губернатора Парижа и давнего любовника мадам Дюбарри, проходило торжество. В его отеле на улице Гренель-Сен-Жермен подавали пирог с сюрпризами. Праздник затянулся до глубокой ночи, и графиня решила переночевать в доме возлюбленного. Узнав ранним утром о том, что ее замок ограбили, мадам Дюбарри поспешила в Лувесьен. 11 января был составлен протокол о краже, а через три дня началось расследование. Руэн, один из главных ювелиров мадам Дюбарри, посоветовал ей развесить объявление с подробным описанием всех украденных драгоценностей и предметов. В считаные дни на улицах появились плакаты формата ин-октаво с заголовком: «2000 луидоров за найденные драгоценности». Список занимал не менее восьми страниц, а общая сумма перечисленных драгоценностей составляла более миллиона ливров. В конце плаката шла следующая надпись:
«Обращаться в замок Люсьен в окрестностях дворца Марли, лично к мадам Дюбарри; мэтру Руану в Париже, нотариусу на улице Пти-Шам; месье Руэну, торговцу ювелирными изделиями на улице Сен-Луи; и клерку бюро на улице Орфевр – вас будет ждать честное вознаграждение, соразмерное возвращенным предметам»7.
Появление на улицах нескольких сотен таких плакатов вызвало народное возмущение и гнев. Революции, которая стремилась к большему равенству и постоянно сталкивалась с крайней нищетой, словно дали пощечину. Из-за кражи мадам Дюбарри потеряла всякое ощущение реальности – на дворе революция, а ее беспокоили лишь украденные драгоценности. Она была готова пойти на любой риск, любое безрассудство, чтобы вернуть их. Однако больше всего ее волновала не стоимость драгоценностей – лишиться их означало вернуться в самое начало пути, к женщине, которая родилась ни с чем.
На объявление откликнулся некий Натаниэль Паркер-Форт, один из лучших секретных агентов Англии, и предложил графине задействовать в поимке воров свои связи. 15 февраля мадам Дюбарри получила письмо, в котором Паркер-Форт сообщал, что воров арестовали в Лондоне семью днями ранее. Их держали в тюрьме Сити, а драгоценности поместили в банковский сейф. Едва прочитав послание, мадам Дюбарри решила не терять ни минуты и как можно скорее отправиться в Лондон. Для этого она запросила у мэрии Лувесьена свой паспорт, который ей выдали без затруднений. Уже на следующий день графиня покинула замок в сопровождении шевалье Д’Эскура (адъютанта герцога де Бриссака), ювелира Руэна, которому мадам Дюбарри поручила идентифицировать драгоценности, горничной, двух лакеев и камердинера. Еще через три дня экипаж прибыл в Кале, где его встречал Паркер-Форт. 20 февраля все они отплыли в Булонь-сюр-Мер.
Bepul matn qismi tugad.
