Kitobni o'qish: «Тестостерон»

Глава 1. От издателя

Эта книга — странный гибрид. Уродливый и прекрасный, как сама жизнь, которая продолжается даже тогда, когда, казалось бы, все кончено. С одной стороны, это исповедь. История врача, который одним махом был низвергнут с пьедестала всезнающего целителя в бездну беспомощного пациента. С нейрохирурга до парализованного больного, прикованного к кровати. Это взгляд изнутри на тот ад, куда мы, медики, заглядываем лишь на время обхода, всегда имея возможность уйти, отгородившись белым халатом.

С другой стороны, это — медицинское исследование. Но не то, что публикуют в рецензируемых журналах. Это клиническое наблюдение, где «кейс» — это я сам. Где объект и субъект исследования совпали. Где отчаяние и надежда являются не побочными эффектами, а ключевыми переменными. Я буду говорить с вами на двух языках одновременно: на языке сердца, переживающего боль, потерю и ярость, и на языке холодного, аналитического ума, который даже в агонии продолжает ставить диагнозы, строить гипотезы и искать пути спасения.

Здесь не будет легких ответов и чудесных исцелений по мановению волшебной палочки. Будет тяжелая, кропотливая, часто унизительная работа по восстановлению связи между разумом и телом, распавшейся в момент падения из электрички. Я подробно, дотошно опишу все методики, к которым прибегал: от сухих протоколов лечебной физкультуры до пограничных с лженаукой практик ментальной визуализации. Я разберу, что в них работало, а что было самообманом, и почему вера иногда оказывается важнее химического состава лекарства.

Пару слов об образе Старухи. Не знаю, была ли она галлюцинацией, порождением лихорадки или чем-то иным, более древним и основательным.

Она не стучалась. Она просто появлялась в кресле у печки, бесшумная, как дым. Её руки, сухие и холодные, поправляли простыню. Её голос, без возраста и интонации, произносил слова, которые я слышал лишь внутри себя.

И если вы читаете это, значит, я либо мёртв, либо… нашёл дорогу назад. И тогда эти записи — не эпитафия, а карта. Карта той тьмы, что лежит между падением и полётом. Между последним вздохом и первым — новым — вдохом.

Начинается же всё всегда просто. С одного-единственного вопроса, который ты задаёшь себе, лёжа в пустоте: "Что остаётся от человека, когда его тело становится ему не домом, а склепом?"

Я оставлю здесь не только свои победы, но и свои срывы, свое грязное белье, свои ночи, пропитанные страхом и запахом антисептика. Я сделаю это потому, что кто-то, оказавшись в подобной ситуации, возможно, найдет в этих записках не утешение — я не верю в утешение, — а инструмент. Лом, чтобы попытаться выбить пробоину в стене собственной тюрьмы.

Я — Дмитрий Воронов, врач, знавший о теле всё, кроме того, как вдохнуть в него жизнь обратно, — начал вести эти записи. Не как историю болезни. Как дневник осады. Осады немого тела бодрствующим разумом. Осады жизни — тем, что ждёт её по ту сторону.

Это не руководство к действию. Это — свидетельство. О том, как можно сражаться, даже когда ты обездвижен. Как можно ненавидеть, даже когда не можешь сжать кулак. Как можно искать выход из комнаты с заколоченными окнами, вслепую, наощупь, используя единственный инструмент, который у тебя остался, — память о движении.

Эта книга — плод долгой работы и многих рук. Прежде всего, я хочу выразить глубочайшую признательность всем специалистам, без чьей помощи этот замысел остался бы лишь набором догадок, но в первую очередь:

Марии Анохиной, медицинской сестре;

Зиннеру Роману Рафаиловичу, урологу, андрологу;

Филипповой Анастасии Геннадьевне, неврологу, врачу функциональной диагностики; эпилептологу, КМН;

Молохову Борису Борисовичу, кардиохирургу, радиологу, кардиологу, торакальному хирургу, аритмологу, нейрохирургу;

Ясинской Яне Альбертовне, инструктору лфк;

Щелоковой Поликсене Николаевне, кинезиологу, физиотерапевту,

и, конечно, моему бесценному другу Константину Владимировичу Анохину —нейробиологу, доктору медицинских наук, профессору, академику РАН (2019), директору Института перспективных исследований мозга МГУ имени М. В. Ломоносова. До осени 2023 года Константин также возглавлял лабораторию нейробиологии памяти НИИ нормальной физиологии имени П. К. Анохина (институт реорганизован путём объединения с другой организацией).

Если читатель найдёт в этих страницах убедительные медицинские детали и ощутит атмосферу больничных будней — это их заслуга. Если же он обнаружит вопиющие ошибки — не судите меня слишком строго.

Хочу сразу оговорить несколько моментов. Лекарств под названием Церебролизат (Cerebrolisate), ТКН-7 (TKN-7), Люмен (Lumen), КогниФлоу (CogniFlow), Протея (Protea) не существует, хотя в практике используются схожие препараты на основе Нейраксилина (Neuraxilyn), Синаптоксина (Synaptoxin), Нейротропина (Neurotropin), Аксонидина (Axonidine), НоваНейро (NovaNeuro) и Регенекса (Regenex). Увы, порой такие лекарственные практически невозможно купить даже в Москве — этот печальный факт тоже взят из реальности.

Все персонажи и места действия в романе вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми или учреждениями — случайность. Перед вами не документальное исследование, а попытка средствами художественной литературы заглянуть туда, куда редко ступает нога постороннего — в сознание человека, оказавшегося по ту сторону медицинской карты.

Эта книга — мой последний, самый важный консилиум. Приглашаю тебя, читатель, войти в палату и стать его участником.

Дмитрий Воронов, врач-нейрохирург

Глава 2. Предисловие автора рукописи

Эта книга — странный гибрид. Уродливый и прекрасный, как сама жизнь, которая продолжается даже тогда, когда, казалось бы, все кончено. С одной стороны, это исповедь. История врача, который одним махом был низвергнут с пьедестала всезнающего целителя в бездну беспомощного пациента. С нейрохирурга до парализованного больного, прикованного к кровати. Это взгляд изнутри на тот ад, куда мы, медики, заглядываем лишь на время обхода, всегда имея возможность уйти, отгородившись белым халатом.

С другой стороны, это — медицинское исследование. Но не то, что публикуют в рецензируемых журналах. Это клиническое наблюдение, где «кейс» — это я сам. Где объект и субъект исследования совпали. Где отчаяние и надежда являются не побочными эффектами, а ключевыми переменными. Я буду говорить с вами на двух языках одновременно: на языке сердца, переживающего боль, потерю и ярость, и на языке холодного, аналитического ума, который даже в агонии продолжает ставить диагнозы, строить гипотезы и искать пути спасения.

Здесь не будет легких ответов и чудесных исцелений по мановению волшебной палочки. Будет тяжелая, кропотливая, часто унизительная работа по восстановлению связи между разумом и телом, распавшейся в момент падения из электрички. Я подробно, дотошно опишу все методики, к которым прибегал: от сухих протоколов лечебной физкультуры до пограничных с лженаукой практик ментальной визуализации. Я разберу, что в них работало, а что было самообманом, и почему вера иногда оказывается важнее химического состава лекарства.

Пару слов об образе Старухи. Не знаю, была ли она галлюцинацией, порождением лихорадки или чем-то иным, более древним и основательным.

Она не стучалась. Она просто появлялась в кресле у печки, бесшумная, как дым. Её руки, сухие и холодные, поправляли простыню. Её голос, без возраста и интонации, произносил слова, которые я слышал лишь внутри себя.

И если вы читаете это, значит, я либо мёртв, либо… нашёл дорогу назад. И тогда эти записи — не эпитафия, а карта. Карта той тьмы, что лежит между падением и полётом. Между последним вздохом и первым — новым — вдохом.

Начинается же всё всегда просто. С одного-единственного вопроса, который ты задаёшь себе, лёжа в пустоте: "Что остаётся от человека, когда его тело становится ему не домом, а склепом?"

Я оставлю здесь не только свои победы, но и свои срывы, свое грязное белье, свои ночи, пропитанные страхом и запахом антисептика. Я сделаю это потому, что кто-то, оказавшись в подобной ситуации, возможно, найдет в этих записках не утешение — я не верю в утешение, — а инструмент. Лом, чтобы попытаться выбить пробоину в стене собственной тюрьмы.

Я — Дмитрий Воронов, врач, знавший о теле всё, кроме того, как вдохнуть в него жизнь обратно, — начал вести эти записи. Не как историю болезни. Как дневник осады. Осады немого тела бодрствующим разумом. Осады жизни — тем, что ждёт её по ту сторону.

Это не руководство к действию. Это — свидетельство. О том, как можно сражаться, даже когда ты обездвижен. Как можно ненавидеть, даже когда не можешь сжать кулак. Как можно искать выход из комнаты с заколоченными окнами, вслепую, наощупь, используя единственный инструмент, который у тебя остался, — память о движении.

Эта книга — мой последний, самый важный консилиум. Приглашаю тебя, читатель, войти в палату и стать его участником.

Дмитрий Воронов, врач-нейрохирург

Глава 3. Запах

Сначала не было ничего. Ни тьмы, ни света. Ни я. Только ничто, плотное и бархатное, как поглощающая все звук вата.

Потом из пустоты возникло давление. Глухое, всесокрушающее. Оно было повсюду — к востоку от солнца и к югу от моих ушей, как единственные координаты в несуществующей вселенной. Давление обрело ритм. Глухой, отдающийся в костях стук. Бум-бум. Бум-бум. Я не знал, что это. Может, билось гигантское сердце мира. Может, это молот бил по наковальне из моего черепа.

Запах пришел вторым. Он всплыл из небытия, как труп из глубокой воды. Резкая нота озона, будто после грозы, смешанная со сладковатым, тошнотворным духом миндаля. Пахло смертью. Не метафорической, а самой что ни на есть химической, лабораторной смертью. Пахло цианидом.

Потом начался свет. Он не разгонял тьму, а прожигал ее фиолетовыми иглами, болезненными и резкими. Иглы складывались в узор — бесконечный, повторяющийся орнамент, пляшущий у меня над головой. Потолок. Это был потолок.

Звуки обрели форму, отделившись от гула. Металлический скрежет, превращающийся в сипение. Шипение, выстраивающееся в ритм. Ритм, ставший знакомым. Ффф-хух. Ффф-хух. Аппарат ИВЛ. Дыхание, которое было не моим.

Я лежал на дне глубокого, илистого озера, а мир до меня доходил искаженным, как сквозь толщу воды. Голоса были призрачными, растянутыми.

— ...креатинин в норме... дренаж...

— ...двигательных... ниже Th10...

Слова были обрывками, лишенными смысла. Но одно пронзило меня, как та самая фиолетовая игла. «Двигательных».

Я попытался пошевелить рукой. Приказал ей. Ничего. Абсолютная, всепоглощающая пустота. Паника, слепая и животная, закипела где-то в груди. Я попытался крикнуть. Мое горло не издало ни звука. Внутри стоял немой вопль, разрывающий меня на части.

Время потеряло смысл. Минуты растягивались в века, а часы пролетали мгновенно. Стены комнаты дышали, медленно сжимаясь и расширяясь. Тени на потолке складывались в лица — без глаз, без ртов, просто наблюдающие силуэты.

И тогда, сквозь этот хаос, пробился другой запах. Слабый, но неотвратимый. Запах старой пыли на забытых фотографиях. Запах шёлка свадебного платья, которое никогда не наденут. Запах запертой на ключ комнаты, в которой годами не открывали окон. Он накрыл собой озон и миндаль, как саван накрывает тело.

И я вспомнил.

Не себя. Не имя. Вспомнил старый, полуистлевший корень, торчавший из песка на берегу озера в детстве. Я лежал на пледе и смотрел, как вода набегает на него, заливает, а потом, когда мы уже уезжали, он вновь показывался, черный и мокрый. Без корня не было бы этого движения. Вода приходила и уходила, а он оставался.

(меня зовут Дима я — Дима я сегодня упал с велосипеда и вечером мама помажет ссадину зеленкой)

Мысль пролетела ослепительной вспышкой. И исчезла.

А потом, в полной тишине моего сознания, что-то дрогнуло. Не в теле. Где-то подо льдом пустоты, в самой глубине той нейронной пустыни, что была моими ногами, шевельнулась тень движения. Эхо от сигнала, посланного в никуда.

Воспоминания приходили обрывками, не связанные между собой. Яркий свет операционной. Холод скальпеля в руке. Запах стерильности. Потом ночь, электричка, дети, совсем еще дети. Девчонка, онемевшая от ужаса. Ее крик. Смех. И вдруг — резкая боль, удар, падение в пустоту. Обрывки плёнки, которую кто-то разрезал и склеил в случайном порядке.

Я попытался сфокусироваться на чём-то реальном. На узоре потолка. Но розетки на стене начали пульсировать, как живые существа, их чёрные отверстия превратились в наблюдающие глаза.

И тогда я понял, что она здесь. Она прошла где-то рядом, я не видел её, но ощутил, как воздух сгустился и похолодел от её прохода, словно открылась дверь в погреб…

И в углу комнаты, в кресле, которое до этого было пустым, я почувствовал присутствие. Я не видел ее. Я знал, что она там. Сидит и смотрит на меня. И вяжет. Вяжет мое будущее из тишины и тьмы.

Звук был едва уловимым — сухое шуршание, словно костяные спицы терлись друг о друга. Я не видел её, но с каждым движением этих невидимых спиц моё тело становилось тяжелее. Простыня впивалась в кожу тысячами иголок, а под затылком пульсировала тупая боль.

— Доктор Воронов, — прошептал я внутри себя, цепляясь за это имя как за спасительный якорь. — Я — доктор Дмитрий Воронов. Нейрохирург.

Но слова повисали в пустоте, не находя отклика. Воспоминания приходили обрывками, не связанные между собой. Яркий свет операционной. Холод скальпеля в руке. И вдруг — резкая боль, удар, падение в ничто.

Интересно, на что это будет похоже, подумал я.

В ответ не последовало ничего. Лишь тиканье часов, отсчитывающих последние секунды чего-то важного.

— Не верь, что я такая, как её изображают, с косой и черепом, — голос был скрипучим, как старые половицы, — С не меньшим успехом это может быть просто тишина. Или пустота под грудой роз. Или у неё может быть лицо твоей первой любви.

Что-то пододвинулось совсем близко. Это было не движение, а смещение самого пространства. Она не имела формы, а просто занимала место в комнате, вытесняя собой воздух. Тень, у которой не было источника.

— Уходи! — попросил я, но мысль моя была слишком слаба, чтобы стать приказом.

Она не ушла. Она придвинулась ближе, и я почувствовал её дыхание. Оно пахло, как воздух из бутылки, в которой давно стояли срезанные лилии. Сладковатое тление и затхлость старой воды. Внутри меня всё сжалось от ужаса.

Она придвинулась ещё ближе, и теперь я уже не мог говорить с ней. Даже мысленно. Язык онемел, слова рассыпались. И, увидев, что я не могу говорить, она придвинулась ещё ближе. Я попытался прогнать её молча, силой воли, но она ползла всё выше и выше, бесформенная и неотвратимая.

Она навалилась на мою грудь, прижимая к кровати. Давила. Не было веса, было чистое давление, вытесняющее жизнь. Я не мог дышать. Лёгкие отказались работать, парализованные её присутствием. В ушах зазвенело, фиолетовые иглы света поплыли перед глазами.

Внезапно в комнате послышались шаги. Твёрдые, мерные. Они приближались к моей кровати. Я почувствовал лёгкое движение воздуха и запах — сладкий, приторный, как запах тубероз и мёда. Рука, холодная и сухая, легла мне на лоб.

— Проснулся, голубь наш ясный, думала, не выберешься.

Я не мог видеть её лица, только смутный силуэт, но каждое её слово отпечатывалось в моём сознании, будто выжигалось раскалённым железом.

— Ничего, ничего, — продолжала она, и её пальцы провели по моему лицу, оставляя ледяные следы. — Я с тобой. До самого конца.

Я слышал, как она наливает воду в стакан. Звук капель был невыносимо громким, каждая — как удар молотка по наковальне.

— Пить хочешь, — это было не вопросом, а констатацией факта.Она поднесла к моим губам стакан, но я не мог сделать глоток. Вода потекла по моему подбородку, холодная и липкая. Я чувствовал себя беспомощным, как младенец, и это унижение жгло сильнее любой боли.

— Ничего, — сказала она, вытирая моё лицо грубой тканью. — Привыкнешь.

Она отошла, и я снова остался один. Но её присутствие витало в комнате, насыщая воздух сладковатым запахом тления.

Тишина снова сгустилась, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов и моим собственным прерывистым дыханием. Но теперь я знал — я не один. И моё одиночество было хуже любой боли, потому что оно было разделённым с ней.

Внезапно, тяжесть, давившая мне грудь, исчезла. Воздух хлынул в лёгкие, обжигая и вызывая кашек, который я не мог издать. Я был снова один. Один в комнате с дрожащим светом и узором на потолке.

Но я знал. Она не ушла. Она просто отошла в угол, подождать. Её время ещё придёт. А пока она оставила мне свой запах — сладкий, густой, въедливый запах мёртвых лилий, смешанный с озоном и пылью. Запах моей комнаты. Запах моего будущего.