Kitobni o'qish: «Пролог. Документальная повесть»

Внукам своим посвящаю

 
Мы все, почти что поголовно
Оттуда люди, от земли,
И дальше деда родословной
Не помним. Предки не вели.
 

Александр Твардовский

 
Мой дар убог, и голос мой не громок,
Но я живу, и на земле мое
Кому-нибудь любезно бытие:
Его найдет далекий мой потомок.
 

Евгений Баратынский

Изображение на обложке klenger / Shutterstock.com

В оформлении макета были использованы фотографии и художественные материалы, предоставленные автором.

ebooks@prospekt.org

© Гродзенский С. Я., 2024

© ООО «Проспект», 2024

От автора

В «Записной книжке» писателя-сатирика Виктора Ардова прочитал:

– Старый швейцар говаривал: «Человеческий век – шестьдесят лет. А все, что свыше, это нам Господь Бог на чай дает…»

Мне скоро 80 лет, как видно, отпущено «на чай» достаточно много. Я принимаюсь за книгу «Пролог» о своем происхождении со смешанными чувствами, и, пожалуй, главная составляющая этой «смеси» – опасение быть обвиненным в нескромности. Я ведь предполагаю говорить о своих предках, и волей-неволей придется рассказывать «о себе любимом».

Над каждой строчкой этого текста буквально повисают вопросы: кому ты интересен и, тем более, кто может проявить любопытство к твоей родословной? Вспоминаются слова французского поэта Шарля Бодлера из сочинения «Мое обнаженное сердце»: «Любой имеет право говорить о себе, если только умеет быть занимательным». Это лишь усугубляет положение, потому как занимательностью мои литературные опыты никогда не отличались.

Кому адресована книга? В первую очередь тем, кому я не безразличен, кто интересуется моим скромным творчеством, кто будет помнить меня. Может быть, в будущем какой-нибудь дотошный исследователь наткнется на мои труды. Как и я, бывало, с волнением изучал произведения авторов прошедших эпох. В этой книге я в основном описываю историю своих предков, родителей. По определению писателя Бориса Васильева: «История родителей – всегда ПРОЛОГ твоей жизни, а твоя жизнь – ЭПИЛОГ жизни твоих родителей»¹.

В молодости я не интересовался своей родословной. Да и поговорить со мной на эту тему было некому. Оба моих дедушки и бабушка со стороны отца ушли в мир иной задолго до моего появления на свет. Бабушки по материнской линии не стало, когда мне едва исполнилось пять лет.

Отец на мои вопросы о его происхождении отвечал скупо и с явной неохотой. Его – ветерана Воркутлага и Карлага – двадцать лет репрессий приучили к чрезвычайной, просто патологической осторожности. Боясь навредить сыну, он не распространялся не только о своем происхождении или месте рождения, но и национальности, настоящей фамилии, при первой возможности уничтожал лишние документы, случалось, не щадил и семейные реликвии. При этом история каждой семьи как раз и состоит из имен, дат, документов и фотографий.

Мать иногда предавалась воспоминаниям, но, как мне казалось, рассказывала всякий раз об одних и тех же событиях. Испытывая теперь чувство вины перед ней, должен признаться, что относился к ее повествованию без интереса. Острая потребность в этом возникла, как только моей мамы не стало. Что и говорить, жить моим отцу и матери пришлось в тяжелейшие годы – войны, революции, репрессии. Как сказал поэт Николай Глазков:

 
И на мир взираю из-под столика:
Век двадцатый, век необычайный —
Чем он интересней для историка,
Тем для современника печальней.
 

Книга состоит из двух частей. Первая – это изложение того, что удалось узнать о предках (происхождение мое и по материнской, и по отцовской линиям теряется на третьем-четвертом поколениях) в государственных и личных архивах. Затем следует жизнеописание родителей, обстоятельства их знакомства и сближения, приведшего к появлению автора на свет. Вторая часть – все, что удалось собрать, сохранившееся в черновиках, записных книжках, дневниковых записях моего отца Я. Д. Гродзенского, которого Варлам Шаламов называл одним из своих ближайших друзей, а Александр Солженицын посвятил по нескольку хвалебных строк в книгах «Архипелаг ГУЛАГ» и «Двести лет вместе».

Все знающие Якова Давидовича отмечали его гуманитарную одаренность. Но биография его исковеркана тюрьмами и ссылками, при жизни он увидел опубликованным одно свое произведение – книгу «Стойкость», написанную в соавторстве с другом детства писателем Павлом Подляшуком.

В «Прологе» много цитат. Помимо того, что обильное цитирование – мой излюбленный прием, я использую много документов, которые теряют в достоверности, когда их излагаешь своими словами.

В этой книге в основном пишу о людях, которых нет в живых. При этом стараюсь следовать принципу De mortuis – veritas! («О мертвых – правду!»), а не более известному латинскому изречению De mortuis aut bene, aut nihil («О мертвых или хорошо, или ничего»), которое справедливо разве что во время похорон и поминок.

Мне близка мысль В. Войновича: «…В моих воспоминаниях об известных людях я показываю их такими, какими их видел. Без прикрас. Не хочу уподобляться ритуальным косметологам, украшающим гримом покойников. Если мы вспоминаем эпоху такой, какой она была, а не такой, какой ее хотелось бы видеть, то и люди эпохи должны остаться в нашей памяти со всеми своими достоинствами и недостатками»².

Когда-то свою первую книгу воспоминаний я назвал «Исповедь на шахматную тему», но могу вслед за великим Иоганном Гете сказать: «Все мои произведения – фрагменты одной большой исповеди».

Приступая к написанию этой книги, мысленно произношу клятву, которую приносят в суде США: «Обещаю говорить правду, только правду и ничего, кроме правды».

Родословная по материнской линии

О происхождении бабушки с материнской стороны мне рассказывала мама и дожившая до 1960-х годов младшая сестра бабушки. По их версиям, мой прапрадед был крепостным по фамилии Федотов, бунтовщиком, его таскали на аркане для острастки других.

«Положениями» Александра Второго от 19 февраля 1861 года бывшие помещичьи крестьяне, получившие личную свободу, но не выкупившие землю у помещика и потому продолжавшие исполнять оброк или барщину за пользование помещичьей землей, стали называться временно обязанными.

Бывший крепостной Федотов, судя по всему, был человеком деятельным, «временно обязанным» быть не захотел и вскоре после реформы 1861 года с женой (моей прапрабабушкой) перебрался в губернский город Рязань. Федотовы приобрели дом около церкви Вознесения Господня, чаще называвшейся по одному из своих приделов Никольской или Николы Долгошеи. Каменный храм был построен около 1566 года на высоком берегу реки Трубеж по указанию царя Ивана IV Грозного. В 1761 году в храме был устроен главный престол в честь Святителя Николая Чудотворца и построена колокольня. Из-за того, что над алтарной частью купол был выше колокольни, церковь в народе прозвали «Никола Долгошея».

Храм расположился на перекрестке двух старинных улиц Рязани – Борисоглебской (современной Трубежной) и Никольской (ныне Павлова). Двадцать лет с 1848 по 1868 год священником церкви был Петр Дмитриевич Павлов, отец одного из самых знаменитых уроженцев земли рязанской, первого русского Нобелевского лауреата, академика Ивана Петровича Павлова. В Никольской церкви будущий академик венчался.

Этот православный храм первым в городе встречал приезжающих из Москвы, а основным въездом в Рязань со стороны столицы была Большая Мещанская (в советские времена улица Каляева, ныне Семинарская).

В 1863 году было учреждено «Общество Московско-Рязанской железной дороги», которое соорудило участок от Коломны до Рязани. Железнодорожные пути от Рязани до Москвы возводились при участии английских специалистов и строителей. В Англии в 1776 году был принят «Дорожный акт», в соответствии с которым по традиции, заведенной в Древнем Риме, вводилось левостороннее движение – способ организации дорожного движения, при котором транспортные средства обязаны двигаться по левой стороне проезжей части. В Великобритании и большинстве бывших британских колоний до сего времени принято левостороннее движение как на автомобильных дорогах, так и на железнодорожном транспорте.

Церковь Николы Долгошеи

В России было узаконено правостороннее движение, и, таким образом, железная дорога на участке Москва – Рязань так и осталась единственным исключением. Первый поезд из Москвы прибыл в Рязань 27 августа 1864 года. Тогда же было торжественно открыто здание вокзала «Рязань-1», и буквально с первого дня на железнодорожной станции работал буфет, который держали мои прапрадедушка и прапрабабушка.

Прапрабабушка прожила долгую жизнь и умерла в 1893 году в возрасте 96 лет. В 1843 году, когда ей было далеко за сорок, родилась моя прабабушка Александра.

Вокзал «Рязань». 1860-е гг.

Она рано начала работать, была золотошвейкой, так называли мастериц, выполняющих шитье или вышивку металлическими позолоченными (золотными) и серебряными нитями. Александра работала у Евгении Яковлевны – дочери ректора духовной семинарии. Квартира ректора находилась в здании, где через сто лет была мужская средняя школа, в которую я поступил в 1951 году. Квартира находилась в той части здания, что в начале 1950-х годов занимала детская поликлиника, в которой работала врачом моя мама.

Против воли отца Александра Федотова вышла замуж за Гаврилу Данилова – дворового человека из деревни Лесок (ныне – в черте Рязани). У Александры и Гаврилы было шестеро детей, появившихся на свет в такой последовательности: Иван, Елизавета, Татьяна, Василий, Прасковья и Анастасия.

Умерший молодым Иван был сапожником, Василий столярничал, Елизавета и Татьяна рано вышли замуж и посвятили себя воспитанию детей. Младшую Анастасию (и мама, и я называли ее «тетей Настей») я помню, еще в студенческие годы навещал ее. Жила она памятью о единственном сыне, погибшем на Великой Отечественной войне. Умерла в середине 1960-х годов.

Старшая сестра моей бабушки Татьяна Гавриловна вышла замуж за высланного из Санкт-Петербурга рабочего Василия Дементьевича Владимирова, который устроился на только что начавший функционировать в Рязани завод сельхозмашин – будущий «Рязсельмаш». В семье родилось восемь детей.

Хорошо помню двоюродных сестер мамы – богомольных старушек Екатерину, Надежду и Варвару. Чаще всего мама общалась с Екатериной, которая была для меня «тетей Катей». Не хочу сказать о них ничего дурного, но не представляю, чем они занимались, кроме ежедневных походов в церковь. Замуж вышла только Надежда, у которой была дочь Лариса (р. 1935), приходившаяся мне, таким образом, троюродной сестрой.

Среди детей Татьяны Гавриловны и Василия Дементьевича Владимировых выделялся старший сын Николай. Николай Васильевич Владимиров (1903–1959) – один из первых комсомольцев Рязани. В заметке «Сто лет назад»³, посвященной столетию Рязанской губернской комсомольской организации, о двоюродном брате мамы подробно рассказывается.

Коля Владимиров – работал киномехаником (тех, кто демонстрировал фильмы и занимался техническим обслуживанием кинооборудования, в то время называли «машинистами») в кинотеатре «Дарьялы» на Почтовой улице. В 1920 году вступил в ВКП(б) и был направлен в один из райкомов партии города. К концу 1920-х годов дослужился до председателя Ухоловского райисполкома, затем работал в г. Орехово-Зуево Московской области. Позднее устроился в ВЧК.

Служба в «органах» на протяжении всего советского периода оставалась чрезвычайно опасной, а в годы сталинского безвременья уцелеть чекисту было очень нелегко. Вот и Николай Владимиров погорел. В 1942 году его арестовали, осудили по 58-й статье.

Поскольку не только двоюродный брат моей мамы, еще многие персонажи этой книги были «людьми 58-й статьи», считаю долгом немного напомнить читателю о ней, – имеющей прямое отношение к прологу моей жизни.

Александр Солженицын назвал эту статью «безразмерной», поскольку она содержала целых 18 пунктов, дал ее подробный обзор, начинающийся словами: «Парадоксально: всей многолетней деятельности всепроникающих и вечно бодрствующих Органов дала силу всего-навсего ОДНА статья из ста сорока восьми статей не-общего раздела Уголовного кодекса 1926 года. Но в похвалу этой статье можно найти еще больше эпитетов, чем когда-то Тургенев подобрал для русского языка или Некрасов для Матушки-Руси: великая, могучая, обильная, разветвленная, разнообразная, все подметающая Пятьдесят Восьмая, исчерпывающая мир не так даже в формулировках своих пунктов, сколько в их диалектическом и широчайшем истолковании.

Кто из нас не изведал на себе ее всеохватывающих объятий? Воистину, нет такого проступка, помысла, действия или бездействия под небесами, которые не могли бы быть покараны дланью Пятьдесят Восьмой статьи. Сформулировать ее так широко было невозможно, но оказалось возможно так широко ее истолковать»⁴.

Статья 58 карала за «контрреволюционную деятельность», которая трактовалась очень широко. С 1921 по 1953 год, по данным МВД СССР, по этой статье было осуждено около четырех миллионов человек, приговоры часто выносили юридически неграмотные, зато «очень сознательные» секретари соответствующих парторганизаций.

Заключенные, приговоренные по статье 58, назывались «политическими» по сравнению с обычными преступниками («уголовниками», «бытовиками»). После освобождения «политические» в оговоренные судом сроки не имели права поселиться ближе, чем в ста километрах от крупных городов.

Председатель Спецколлегии Верховного Суда РСФСР Я. Я. Кронберг в 1935 году выделял девять форм контрреволюционной агитации, среди которых: «исполнение и распространение контрреволюционных рассказов, песен, стихов, частушек, анекдотов и т. п.; уничтожение и издевательства над изображениями, портретами, бюстами руководителей партии и правительства; контрреволюционная агитация, связанная с восхвалением и одобрением личностей и деятельности вождей троцкистско-зиновьевской оппозиции; все прочие виды и моменты контрреволюционной агитации».

Статья 58–10 гласит, что за анекдот или частушку, «а равно распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания, влекут за собой – лишение свободы на срок не ниже шести месяцев». Поразительно, но эта статья предусматривала любой срок, устанавливая нижнюю границу тюремного заключения, ничего не говоря о верхней!

Большинство пунктов 58-й статьи предусматривали смертную казнь. Более того, члены семьи репрессированного, «если они чем-либо способствовали готовящейся или совершенной измене или хотя бы знали о ней, но не довели об этом до сведения властей, караются – лишением свободы на срок от пяти до десяти лет с конфискацией всего имущества. Остальные совершеннолетние члены семьи изменника, совместно с ним проживавшие или находившиеся на его иждивении к моменту совершения преступления, – подлежат лишению избирательных прав и ссылке в отдаленные районы Сибири на пять лет».

Не знаю, какую именно контрреволюционную деятельность инкриминировали до мозга костей идейному коммунисту Николаю Владимирову, однако, как ни кощунственно это звучит, но, учитывая, что привлечен он к ответственности был во время войны, то, получив «десятку», можно сказать, еще сравнительно легко отделался. И, насколько знаю, члены его семьи при этом не пострадали – Бог миловал.

Срок мой двоюродный дядя отбывал в Воркутлаге. Отсидел от звонка до звонка, дожил до реабилитации и права на жилплощадь в Москве. В последние годы жизни занимался «хозяйственной работой», как написано в справочнике. В школьные годы, бывая в Москве, я гостил у дяди Коли. Тем более жили он на улице Гаврикова недалеко от Казанского вокзала. Николай Васильевич, приезжая в Рязань, заходил к нам. Помнится, он делился воспоминаниями о Воркуте с моим отцом.

Беседа двух ветеранов ГУЛАГа была взаимно уважительной. Запомнилось высказывание Николая Владимирова: «Думаю, современной молодежи было бы полезно испытать хотя бы небольшую часть того, что довелось нам с вами». Н. В. Владимиров до конца жизни так и остался комсомольцем 1920-х годов с наивной верой в идеалы коммунизма. Во всяком случае, в семейном кругу убежденно высказывался в таком духе. И, конечно, как настоящий коммунист оставался воинствующим атеистом.

Никогда не забуду, как он отчитывал свою сестру Екатерину, которая попыталась перекрестить («осенить крестным знамением») любимого брата. Досталось от него и другой сестре Надежде, когда он узнал, что она, желая выздоровления брату Коленьке, поставила в церкви свечку святому великомученику и целителю Пантелеймону.

Бабушка – Карновская Прасковья Гавриловна

Бабушка моя, Прасковья Гавриловна Карновская (урожденная Данилова), родилась 27 октября (8 ноября по новому стилю) 1878 года. В метрической книге Спасо-Преображенской церкви об этом имеется запись: «Параскева родилась 27 октября, крещение 29 октября. Родители: бывший дворовый села Лесок Гавриил Михайлов Данилов и законная его жена Александра Федотова, оба православного вероисповедания. Восприемники: Рязанский цеховой Стефан Феодосиевич Громов и Рязанская мещанка Анна Алексеевна Жданова»⁵.

Родители «Параскевы» умерли рано. В 1884 году скончался Гавриил Михайлович, а через год, прожив всего 42 года, Александра. Семилетнюю Прасковью («Пашу», как ее именовали домашние) взяла к себе Евгения Яковлевна, помнившая, насколько трудолюбивой и добросовестной была ее мать Александра.

Как и мать, Прасковья стала портнихой. Правда, моя мама рассказала один штрих – бабушка, хотя и была простого происхождения, любила ходить в театр, особенно посещать премьеры, а чтобы билеты приобретать по льготной цене, одалживала у знакомой форму гимназистки.

Всю жизнь Прасковья Гавриловна безвыездно прожила в Рязани. Ей было всего 13 лет, когда она сама начала зарабатывать на жизнь. Ее пристроили в мастерскую верхнего дамского платья известного в Рязани портного Ушера Борисовича Клейнера. Его след нашелся в рязанском областном архиве в списке заключенных заложников 1919 года: «Клейнер Ушер Борисович, 49 лет. Из мещан Влодавы Холмской губернии. Рядовой, после излечения в госпитале в Рязани, портной, неграмотный. Заключен советскими властями в Рязанский Концлагерь (функционировал 1919–1923)»⁶.

Прасковья Гавриловна Карновская (в девичестве Данилова)

Бабушкина швейная машина «Зингер» с механическим приводом и через 100 с лишним лет стояла в моей московской квартире в полной эксплуатационной готовности. На ней, бывало, строчила и моя мама, имевшая специальность врача, но, видимо, гены давали о себе знать, у нее была страсть к вышиванию, вязанию и смежным ремеслам. Во всяком случае, ее поделки (детские носочки, варежки и прочее) бывали просто очаровательны.

Из воспоминаний моей мамы, обнаруженных после ее смерти: «В рождественский сочельник⁷ 6 января 1924 года мама простудилась и заболела крупозным воспалением легких. Девять дней она была в тяжелейшем состоянии, без сознания. В бреду молилась Богу за нас с сестрой, чтобы он нас не оставил.

Денег на доктора и лекарства не было. Мама заболела ночью, и я побежала к другу нашего отца доктору Идельсону без зимней одежды. Как в сильный мороз добежала, не знаю, прислуга не хотела меня впускать, но я так просила и плакала, что разбудила доктора. Он моментально оделся, закутал меня в шаль, и на извозчике мы быстро добрались к нам. Доктор назначил лекарства и дал денег на их покупку.

А чтобы в дальнейшем не платить фельдшерице, показал, как делать уколы: кололи камфору каждые два часа. Мне было десять лет, и это был мой первый опыт медицинского работника.

Добрые соседи доктор Гинзбург и его сестра Эсфирь Давыдовна, жившие в этом же доме на третьем этаже, присылали бульон, кисель, лимоны. Я же все дни делала уколы и молилась, чтобы Господь не отнимал у нас мать. На девятый день был кризис, мама пришла в сознание и медленно стала поправляться».

Прасковья Гавриловна Карновская, какой я ее запомнил

Бабушку мою Прасковью Гавриловну немного помню. Она совсем не походила на ту, что изображена на вышеприведенном портрете. Старушка часто, стоя у окна, молча плакала, вспоминая свою рано умершую дочь Зою. А мне говорила, что у Зои есть сын Феликс (она называла Феля), очень хороший мальчик. Из слов бабушки я запомнил, что этот Феля – мой двоюродный брат – для меня образец поистине недосягаемый.

Вот этот каждодневно повторяемый разговор о хорошем Феле и плохом непослушном Сереже я и запомнил больше всего из общения с бабушкой.

Правда, было у меня важное «смягчающее обстоятельство» – и бабушка, и мама отмечали мою похожесть на деда – мужа бабушки Евгения Дмитриевича Карновского. Так, маленьким мальчиком я всегда считался похожим на дедушку с материнской стороны, и только став старше – на своего отца, к тому времени вернувшегося из ссылки.

1 августа 1949 года отмечался мой день рождения. Мне исполнилось пять лет, собралось много гостей, мне дарили подарки, я почувствовал, что значит быть именинником. А вскоре, 26 сентября 1949 года, бабушка умерла.

И стали мы с мамой ходить на Лазаревское кладбище. Долгие годы это был мой любимый туризм: мама окапывала могилу, сажала цветы, а я ходил за квартал от кладбища на колонку за водой и поливал их. Это регулярное посещение кладбища стало одним из ярких дошкольных воспоминаний.

Дедушка – Карновский Евгений Дмитриевич

Фамилия моих предков по линии отца моей мамы Карновские. В книге русско-французского лингвиста Александра Бейдера (р. 1963)⁸ отмечается, что поскольку фамилия часто указывает на местность, откуда предки человека, то фамилия Карновский произошла от деревни Керны. Найти сей населенный пункт на современной географической карте не удается.

Понятно, что эта фамилия имеет польские корни. Весьма любопытно, что книга Исроэла-Иешуа Зингера «Семья Карновских»⁹ начинается так: «О Карновских из Великой Польши каждый знал, что люди они тяжелые, упрямые, но ученые».

В фонде Рязанского губернского жандармского управления обнаружилось «Дело по обвинению Рязанского мещанина Карновского Иосифа Юделевича в принадлежности к политической партии. 01.04.1908–26.08.1908»¹⁰.

Итак, первое, что в результате поисков мне удалось узнать о своем дедушке по материнской линии, это что он – мещанин. Сразу вспоминается комедия Мольера «Мещанин во дворянстве», в самом названии которого чувствуется ирония и сатира. Мещанин – это антоним дворянина, человек без знатного происхождения. А еще приходит на ум пьеса Максима Горького «Мещане», в которой это сословие, состоявшее из мелких домовладельцев, горожан и ремесленников, конечно, «обличается».

В переносном смысле мещанин – человек с мелкими, сугубо личными интересами, узким кругозором, неразвитыми вкусами, безразличный к интересам общества. В Российской империи до 1917 года мещанство – сословие, низший разряд городских обывателей.

Еще одно определение мещанства дал в своих трудах немецкий писатель и художник, лауреат Нобелевской премии Герман Гессе (Hermann Hesse; 1877–1962): «Мещанство подразумевало спокойное следование большинству, для ведения средней умеренной жизни, оно пытается осесть посредине между крайностями, в умеренной и здоровой зоне, без яростных бурь и гроз».

Это значение слова «мещанство» появилось во второй половине XIX века, в более раннее время оно обозначало лишь мещанское сословие, не имея негативной коннотации, выражающей эмоциональные оттенки. Так и воспринимаю я своего дедушку без отрицательных ощущений из-за его мещанства.

Из документов, хранящихся в Государственном архиве Рязанской области, удалось почерпнуть сведения о его родителях. Моим прадедушке и прабабушке, для того чтобы поселиться в Рязанской губернии, нужно было преодолеть «черту оседлости» – границу территории, за пределами которой в Российской империи с 1791 по 1917 год запрещалось постоянное жительство евреям (то есть иудеям), за исключением нескольких категорий, в которые в разное время входили купцы первой гильдии, лица с высшим образованием, отслужившие рекруты, ремесленники, приписанные к соответствующим цехам.

В середине 1870-х годов мой прадедушка рядовой Юдель Михайлович Карновский, получив освобождение от воинской повинности, вышел в отставку и переселился из крупнейшего города Галичины Львова в уездный город Рязанской губернии Касимов.

Юдель Михайлович женился на Рейзе Мееровне Чеслер. Точное происхождение фамилии Чеслер неизвестно. По одной версии, она происходит от древнегерманского Kesil (Кесил), что означает «неловкий» или «торопливый», по другой – от немецкого Kessler, что можно перевести «изготовитель бочек». В XIII веке некоторые носители этой фамилии переехали в Швецию, где фамилия стала писаться как Keisler. В XVIII веке часть семьи обосновалась в Польше, где имя стало звучать как Chesler, а в русской транскрипции как «Чеслер».

Моя прабабушка была старшей из двенадцати детей многодетной семьи ремесленника Меера его жены Бэллы Зельдиной. Им удалось преодолеть черту оседлости и перебраться из Гродно в Рязань, потому что они были ремесленниками высокого класса.

На приводимом снимке Меер и Бэлла со своими старшими дочерьми. Поскольку Рейза была их первым ребенком, предполагаю, что девочка-подросток на заднем плане – это моя прабабушка.

Заметным и уважаемым лицом в городе Рязани был один из младших братьев прабабушки Абрам (ум. 1947). Абрам Миронович слыл любителем искусства, отвечал за освещение в драматическом театре, приятельствовал со многими артистами. В семейном архиве сохранилась коллективная фотография 1917 года «Кружка любителей и организаторов культпросвет работы», на котором А. М. Чеслер занимает почетное место.

Меер и Бэлла со старшими детьми

Но главное – он организовал в 1897 году Рязанское Вольное пожарное общество и бессменно возглавлял его более тридцати лет. «Общество» не являлось заменой профессиональных пожарных команд города. Наоборот, оно стало тем необходимым условием вовлечения граждан города в пожарное дело, тем «катализатором», благодаря которому борьба с пожарами становилась общенародным делом.

Рязанское Вольное пожарное общество было общественной организацией и не субсидировалось из городской казны. Деньги на лошадей, бочки, обмундирование команда зарабатывала сама. Абрам Миронович привлек к работе свою семью, включая старшую дочь Фаину.

Борьба с огнем была во все времена делом опасным, и случалось, что Абрам возвращался с пожара без своих роскошных усов, которые, впрочем, довольно быстро отрастали.

Абрам Миронович Чеслер

К 30-летию пожарного общества ему преподнесли сувенирный топорик с дарственной надписью «За ХХХ лет работы на пожарном поприще от команды Ряз. ДПО. А. М. Чеслеру 14/V111 1927». Этот инструмент у пожарных именуется «хулиганом» (англ. Halligan bar, Halligan tool) – ручной немеханизированный пожарный инструмент, конструктивно состоящий из стального стержня.

Когда он умер, на похоронах перед гробом несли пожарную каску.

У Абрама Мироновича и его супруги Патии Ефимовны было пятеро детей. Имени старшего сына не знаю, называли его на русский лад Кузьмой. Прожил «Кузьма» (1904–2002) почти сто лет. Второй сын Меер (1906–1995; моя мама называла его Майор) вел уроки труда в средней школе, младший Михаил (по паспорту Моисей; 1917–1970) работал в часовой мастерской на улице Почтовой (в советскую эпоху – улице Подбельского). Я иногда заходил к нему по поводу ремонта будильника. Он моментально все исправлял, денег с меня не брал и как будто признавал во мне родственника.

Пожарный топор («хулиган»), подаренный А. М. Чеслеру

А еще Михаил Чеслер был заядлым футбольным болельщиком. Во всяком случае, когда я ходил на стадион «Спартак», находящийся в конце моей улицы Свердлова, то почти всегда видел там орущего или свистящего «дядю Мишу». Он был знаком с «корифеями» Рязанского футбола, имел «собственное видение» причин неудач местных игроков (успехов заметных, откровенно говоря, и не было). Не раз наблюдал я сцену, когда он обсуждал с местными футболистами их неудачную игру.

В конце 1950-х годов рязанский «Спартак», допущенный в класс «Б» чемпионата СССР, взялся тренировать бывший нападающий московского «Динамо», один из героев исторической поездки команды по Великобритании в ноябре 1945 года Василий Карцев. Однажды, прислушиваясь к тому, что говорит знаменитый тренер подопечным, услышал: «Это лучше всех знает Миша Чеслер, – и на следующую реплику прибавил: – Я же тебе сказал, спроси у Мишки».

Старшая дочь Абрама Чеслера Фаина Абрамовна (ум. 1971) была замужем за военнослужащим по фамилии Шатилов, погибшим в конце Великой Отечественной войны. Фаина работала на фабрике бракером и воспитывала сына Эдуарда.

Со своим одногодкой Эдиком Шатиловым (1944–2010) мы в раннем детстве дружили. Сначала ходили в одну группу детского сада № 26, а затем оказались одноклассниками в школе № 2 (тогда 1-й мужской). Эдик был парнем добрым, но непослушным и неважно учился. У мамы его с ним было немало хлопот. О его взрослой жизни знаю мало, он был неоднократно женат, имел внебрачную дочь. Пожалуй, все.

Младшая дочь Абрама Чеслера Рахиль Абрамовна (1915–2007) вышла замуж за журналиста Моисея Исааковича Израильсона, командированного в областную газету «Сталинское знамя» и вскоре ставшего фронтовым корреспондентом. В 1941 году родился сын Валерий.

В отличие от своего двоюродного брата Эдика Шатилова Валера Израильсон был образцом послушания и прилежания. В школе хорошо учился, несмотря на «звонкую» фамилию, уверенно поступил в престижный радиотехнический институт. И последующую жизнь о нем доводилось слушать только положительные отзывы.

Когда пишутся эти строки, Валерий Моисеевич Израильсон – единственный здравствующий из моих рязанских родственников, который немного старше меня, и с готовностью дополняет скудные сведения, добываемые мной в архивах.

Долгие годы сестры Чеслер со своими семьями жили в малюсенькой квартирке на улице Подбельского. Каким-то образом там размещались Фаина с сыном, Рахиль с мужем и сыном. С ними жила самая младшая сестра моей прабабушки Рейзы Двейра Мееровна (Вера Мироновна; 1888–1971). Получилось так, что и моя мама, и я называли ее «тетей Верой», хотя мама приходилась ей внучатной племянницей, а я, стало быть, правнучатым племянником. Валере и Эдику она заменила бабушку, будучи сестрой их дедушки.

Старшие братья и сестры «тети Веры» перед Первой мировой войной разъехались из России. Она почти никого из них и не знала, и рассказать ничего толком не могла.

Я часто пользовался гостеприимством этой дружной семьи. В середине 1950-х годов в Рязани впервые появилась возможность принимать передачи московского телецентра. Высшим достижением техники казался черно-белый телевизионный приемник «Темп», который приобрели Израильсоны-Чеслеры, и я почти ежедневно заходил посмотреть в домашних условиях кино.

Продолжая свою родословную, отмечаю важную веху – в 1892 году Юдель Михайлович и Рейза Мееровна, после замужества ставшая Карновской, переселились из Касимова в Рязань. Семья обосновалась на улице Астраханской в доме купца-бакалейщика М. Н. Часоводова. Это был одноэтажный дом с антресолью, его снесли в начале 1960-х годов вместе с деревянными домами №№ 48, 50, 52, 54 на улице Ленина (так в советскую эпоху стали называть Астраханскую), когда решили возвести новое здание областной библиотеки и стелу-барельеф М. Горького.

У Юделя Михайловича и Рейзы Мееровны 15 ноября 1880 года родилась двойня – дочери Кейлен и Михель, 11 октября 1887 года – сын Иосиф (мой дед) и 4 января 1890 года – сын Абрам.

Юдель Михайлович организовал переплетную мастерскую. Его старший сын Иосиф поступил в Городское четырехклассное училище, но, отучившись два года, бросил учебу, как он пишет в объяснении жандармскому управлению, «за недостатком средств продолжать учение».

Прервав образование, Иосиф помогал отцу в переплетном деле и служил в пожарной дружине, которую организовал в городе его дядя Абрам Чеслер.

Здание Городского 4-х классного училища, в котором одно время учился И. Карновский (ныне – 10-я школа г. Рязани)

В 1905 году антиправительственные и антимонархические выступления, сопровождавшие Первую русскую революцию, привели к массовым еврейским погромам – 690 погромов в 660 населенных пунктах Российской империи. В результате столкновений по меньшей мере 1600 человек погибло и 3500 было искалечено.

Октябрь 1905 года выдался и в Рязанской губернии беспокойным. В местной общественно-политической жизни произошли события, возбудившие все местное население. 23 октября был собран митинг «для обсуждения вопросов, вытекающих из Манифеста 17 октября».

Манифест этот был разработан С. Ю. Витте по поручению царя в связи с непрекращающейся «смутою». В октябре в Москве началась забастовка, которая охватила всю страну и переросла во Всероссийскую октябрьскую политическую стачку. Манифест распределял прежде единоличное право Российского Императора на законодательную инициативу между собственно монархом и законодательным органом – Государственной Думой.

Кроме того, предусматривалось учреждение парламента, без одобрения которого не мог вступать в силу ни один закон. Также Манифест провозглашал и предоставлял политические права и свободы, такие как: свобода совести, свобода слова, свобода собраний, свобода союзов и неприкосновенность личности.

Во время выступления на митинге в Рязани совладельца завода сельскохозяйственных орудий, еврея Моисея Левонтина, призвавшего мирно, путем забастовок, добиваться от правительства осуществления обещанных гражданских прав и свобод, из толпы послышались крики: «Сукин сын, подлец, выжимаешь соки, ты же сам нас штрафовал за забастовки», нецензурная брань и далее: «бей жида».

Евреи-торговцы, узнав о случившемся в городском саду, уже успели тщательно закрыть свои магазины и квартиры, а сами, опасаясь насилий, перебрались в знакомые русские семьи или гостиницы. В седьмом часу вечера шествие вышло на Соборную улицу. Часть манифестантов с криками: «Бей жидов, громи, это они во всем виноваты!» бросилась к расположенным там еврейским магазинам, выбила в них двери и окна и, ворвавшись в магазины, расхитила и уничтожила почти весь бывший в них товар.

Почти одновременно с началом погрома на Соборной улице были разбиты и разграблены еврейские магазины и квартиры на Астраханской, Почтовой, Московской, Хлебной улицах, в Соборном проезде и на Базарной площади. В восьмом часу утра 24 октября на Базарной площади снова собралась большая толпа народа, которая здесь же принялась громить еврейские торговые лавки. Одновременно с этим погромы произошли на Маломещанской, Липецкой, Нижне-Почтовой улицах.

В ходе погромов пострадало четыре человека, мирное течение жизни было нарушено. Рязань жила слухами о скором возобновлении беспорядков. До 1 ноября 1905 года в городе были приостановлены занятия в школах, гимназиях, семинарии, не работали заводы и мастерские.

И тут случился пожар, в ходе которого 18-летний Иосиф Карновский смело бросился в огонь и вынес русскую девочку. По городу пошли разговоры о еврее, спасшем русского ребенка, которые надолго выбили «идеологическую почву» у потенциальных погромщиков. И погром в октябре 1905 года остался единственным в истории Рязани.

В 1908 году рязанский мещанин Иосиф Карновский, которому шел 21-й год, вызвал интерес у жандармского управления, о чем свидетельствует упомянутое выше хранящееся в Государственном архиве Рязанской области дело.

На первом листе докладная некоего полковника ротмистру Звайгзне:

«Начальник Рязанского Губернского жандармского управления. Апрель 1908 г. № 2062.

Совершенно секретно.

Отдельного Корпуса жандармов Ротмистру Звайгзне.

Предлагаю Вашему Высокоблагородию возбудить переписку в порядке охраны на предмет выяснения политической благонадежности Рязанского мещанина Иосифа Карновского, и если будут добыты данные, то приступить к формальному дознанию в порядке 1035 статьи Ус. участка суда и о результатах донести мне.

Приложение: вещественные доказательства.

Полковник [подпись неразборчива]».

Какие именно вещественные доказательства предъявил полковник, неизвестно, но развитие событий находим на втором листе дела в следующей докладной записке полковника также с весьма строгим грифом секретности:

«Совершенно секретно.

Прикомандированному к Рязанскому Губернскому Жандармскому управлению коллежскому асессору Булич.

Прошу Ваше Высокоблагородие в порядке 29 статьи Высочайше утвержденного об Охране на основании 258 статьи Ус. участка суда произвести обыск в квартире переплетчика Иосифа Карновского – Астраханская, д. Часоводова на предмет обнаружения преступной литературы и данных о принадлежности к преступному сообществу…

Примечание. Предварительно обыска надлежит негласным путем узнать, проживает ли данное лицо в указанной квартире, и после того только входить в дом…»

Протокол обыска, проведенного 31 марта 1908 года, написан от руки и неразборчив. Можно лишь понять, что обнаружены «1) сорок семь брошюр разного наименования; 2) сорок пять номеров политических журналов; 3) записная книжка в клетчатом переплете; 4) семнадцать записок и писем; 5) пятнадцать экземпляров журналов “Альманах”…»

Немного добавили сведений результаты допроса заведующего сыскной частью в городе Рязани Василия Рыкова: «Слышал я о Карновском, что он принадлежит к левой партии, а больше о нем сказать не могу».

Показания помощника пристава Московской части Рязани были более многословны, но столь же неинформативны: «Мещанина Иосифа Карновского я знаю несколько месяцев. Я обратил внимание на то, что Карновский часто гуляет по улицам бесцельно, встречается и разговаривает с подозрительными лицами, а при приближении моем они расходились. На это я обратил внимание и стал за ним наблюдать, но ничего предосудительного в его поведении не нашел.

Я не слышал, чтобы у Карновского были какие-нибудь сборища, или чтобы он раздавал кому-нибудь нелегальную литературу или кого-нибудь возбуждал против правительства, но думаю, что он принадлежит к какой-нибудь левой партии…»

Наконец, 21 апреля 1908 года состоялся допрос самого И. И. Карновского, который ничего нового не дал: «На предложенные мне вопросы отвечаю: я живу у своего отца и занимаюсь переплетным делом, ни в каких обществах не состою и ни к какой политической партии не принадлежу. Отобранные у меня при обыске 31 марта сего года брошюры приняты мною в переплет, но от кого именно, указать не могу, так как не записываю лиц, сдающих нам книги в переплет. Все отобранные у меня брошюры принадлежат одному лицу, но кому именно, не знаю, и сданы мне месяцев пять тому назад.

Журналы “Альманах” принадлежат мне, большинство из них мною куплены в 1907 и 1908 г. г. в Рязани в магазине Темаева. Открытка и два письма, писанные мною моему брату, принадлежат мне, а писанные стихи на четырех листках не мои, и не знаю, как они попали ко мне, думаю, что эти стихи были мне принесены вместе с брошюрами. Я отобранные брошюры не читал и никому не давал их читать и не знаю, запрещенные они или нет. Больше ничего объяснить не могу».

Упомянутый в объяснении «Альманах» – ежемесячный литературно-художественный иллюстрированный журнал политической сатиры, издававшийся в Петербурге в 1906 году.

А вообще при обыске 31 марта у Карновского изъяли книги, среди которых:

Якушкин В. Е. Декабристы, кто они были и чего они хотели. СПб.: Народное право, 1906.

Рябинин Д. Восьмичасовой рабочий день. М.: Типография А. П. Поплавского, 1906.

Федорович С. Какъ собираются и на что расходуются народные деньги. СПб.: Молот, 1905.

Какие нужны порядки? М.: Труд и воля, 1906.

Минин С. Письма к пролетарию о программе и партии социалистов-революционеров. СПб.: Вперед, 1907.

Бебель А. Антисемитизм и пролетариат. Пер. с нем. Одесса: Новая заря, 1905.

Короленко В. Г. Последний луч. Очерки и рассказы. 4-е изд. СПб.: редакция журнала «Русское богатство», 1907.

Лассаль Ф. …К рабочему вопросу. СПб.: 1906.

Каутский К. …Экономическое учение Карла Маркса. Пер. И. М. Дебу. СПб.: В. Врублевский, 1907.

Этот перечень свидетельствует о том, что переплетчик Карновский, несмотря на незаконченное начальное образование, проявлял серьезный интерес к политике, придерживаясь левых взглядов. Часть обнаруженной при обыске литературы можно было отнести к нелегальной.

Напомним, что происходило это в период Первой русской революции 1905–1907 годов. Декабрьское вооруженное восстание 1905 года в Москве было подавлено, но его отголоски слышались в провинции. И в расположенной поблизости Рязани это было заметно.

Тем не менее ротмистр Звайгзне постановил: «Я не нахожу основания для привлечения Карновского к дознанию в качестве обвиняемого в Государственном преступлении…» Все ограничилось негласным наблюдением по месту жительства.

Впрочем, вскоре Иосиф утратил интерес к политике. Он познакомился и сразу увлекся русской девушкой Прасковьей Даниловой. Увидел он Пашу в мастерской Клейнера, куда случайно зашел с родителями. Это была взаимная любовь с первого взгляда.

И с того дня Иосиф, что называется, повадился ходить к Клейнеру, чтобы свидеться с Прасковьей. Приводимую фотографию, датированную 14 января 1909 года, Иосиф подарил Паше, надписав: «Дарю на добрую долгую память Паше от Иосифа» и снабдив незамысловатым четверостишьем:

 
Когда настанет час разлуки,
Когда не станет здесь меня,
  Возьми тогда портрет сей в руки
  И вспомни, кто любил тебя.
 

Паша была на девять лет старше, но не это было препятствием для женитьбы. Русская девушка не могла связать себя узами брака с иудеем, а семья Карновских была категорически против перехода Иосифа в православие.

Как бы там ни было, Иосиф крестился и в православии получил имя Евгения Дмитриевича. Обряд крещения прошел в церкви Преображения Господня, которая находится на набережной реки Трубеж, рядом с Кремлем. Высокий крутой берег, на котором возвышается храм, дал ему второе, народное, название – «Спас-на-Яру». Церковь до настоящего времени считается украшением города.

Церковь Преображения Господня, в которой в 1909 г. крестился Е. Д. Карновский

Находясь под надзором полиции («органы» – предшественники ВЧК все-таки установили его членство в социал-демократической партии), Евгений Дмитриевич не мог получить работу на государственной службе. Чтобы прокормить семью, он открыл переплетную мастерскую, в которой вначале работал один.

Потом с помощью друзей, получив кредит и поручительства, выписал из Германии машины, пригласил трех мастеров и стал брать сложные работы с золочением, выполнял дорогие переплеты.

Прасковья помогала мужу в работе и, кроме того, вела хозяйство. Надо было всех, включая рабочих, накормить. Дела в переплетной мастерской шли хорошо, жили вполне прилично.

В 1912 году у Прасковьи Гавриловны и Евгения Дмитриевича родилась дочь Зоя, а через два года – Нина. А родня Иосифа, ставшего Евгением, полюбила скромную и работящую Пашу. Правда, мама вспоминала, что кто-то из дальних родственников чуть ли не проклял детей «выкреста».

Нина и Зоя Карновские, 11 августа 1916 г.

Сестры Карновские росли очень разными. Несколько легкомысленная Зоя и сверхсерьезная Нина. Зоя имела способности к музыке, успешно окончила музыкальную школу. Она прожила всего 33 года и умерла в 1945 году от туберкулеза. Последние 12 лет жизни она постоянно болела, работать не могла, находилась на иждивении мужа – сотрудника МГБ Николая Ивановича Мирошникова.

Жарким днем 18 мая 1917 года Евгений с друзьями отправились на велосипедах купаться на речку Павловку, которая при слиянии в черте Рязани с Плетенкой образует впадающую в Оку реку Трубеж. Евгений бросился в речку и тотчас потерял сознание – случился сердечный приступ. Возможно, сказалась большая разность температур воздуха и воды.

Когда приятели вытащили его на берег, он уже не подавал признаков жизни. Евгению Дмитриевичу шел тридцатый год.

Евгений Дмитриевич Карновский

Кончина еще совсем молодых отца и сестры произвела на мою мать тяжелое и какое-то своеобразное впечатление – она решила, что и ей суждена недолгая жизнь, а потому с тридцати с небольшим лет стала считать себя старухой. Например, в ответ на замечание мужа: «– Ты рассуждаешь как старуха!» с готовностью соглашалась: «– А я и есть старуха».

Едва отметив сорокалетие, стала комментировать свой возраст репликой: «– Я – старый человек, мне скоро пятьдесят». И в этом не было кокетства или рисовки, а просто проявление характера.

Прасковья Гавриловна после внезапной смерти мужа осталась с двумя детьми (пяти и трех лет), без дающей постоянный заработок профессии и вообще без хоть сколько-нибудь радужной жизненной перспективы. Очень скоро переплетную мастерскую пришлось закрыть, ее имущество растащили. Осенью произошла революция.

П. Г. и Е. Д. Карновские

Шла Первая мировая война, в Рязани было много военнопленных, которых расселяли по квартирам. К Прасковье Гавриловне поселили венгра, принявшего имя Ивана Ивановича Волковского и решившего не возвращаться из плена на родину, а остаться в России. Он, как и Евгений Дмитриевич Карновский, занимался переплетным делом.

За него вдова и вышла замуж. У моей матери были плохие отношения с отчимом, а вот мой двоюродный брат Феликс Мирошников относился к нему с теплотой и называл дедушкой. Когда кузен стал курсантом Рязанского артиллерийского училища, однажды мы с ним посетили Ивана Ивановича, жившего на улице Горького. Феликсу он очень обрадовался, обнимал «внучека», который был его на голову выше. О моем существовании он тоже знал, обратился к Феликсу с вопросом: «А это и есть Сережа?»

Несмотря на десятилетия, проведенные в России, Иван Иванович говорил с заметным венгерским акцентом. На память подарил мне только что изготовленный им альбом для фотографий. Этот подарок «деда» я не сохранил.

После смерти мамы я обнаружил среди ее бумаг воспоминания, которые приведу:

«Отчим был суровым человеком, с нами был очень строг и при малейшей оплошности очень сильно наказывал. Сестра часто выражала непослушание, и ее часто наказывали. Меня отчим наказал один раз, когда мне было шесть лет. Он обвинил меня в том, чего я не делала, и я отказывалась признать себя виновной. Он привел меня в сарай и бил веревкой, пока не устал, но признания не добился.

Когда он ушел, заперев меня в сарае, я долго плакала и затем уснула. Утром пришла мама, увидев меня всю в синяках, она горько плакала, а я ее успокаивала. Мама была тихой, молчаливой, всего боявшейся. Боялась за нас заступаться перед мужем. Я это чувствовала, очень любила и жалела маму и мечтала, что вырасту и освобожу ее и дам ей спокойную счастливую жизнь.

Могила Е. Д. и П. Г. Карновских на Лазаревском кладбище Рязани (не сохранилась). Фото автора, 1973 г.

С тех пор меня не били, и отчим относился, если можно сказать, с уважением, считался с моим мнением. Став взрослой, я поняла, что он помог нам выжить, но полюбить его не смогла. Когда я была студенткой третьего курса мединститута, он ушел от мамы к другой женщине, и я почувствовала какую-то свободу, хотя на мои плечи легла забота о матери, и я старалась помогать ей – считала это своим долгом».

Иван Иванович Волковский прожил долгую жизнь и скончался в 1970-е годы. В 1965 году я видел его на Лазаревском кладбище. Он уже давным-давно жил в другом месте, но пришел на похороны бывшей соседки Екатерины Ивановны Лебедевой. С мамой моей они тогда друг друга не заметили. А с моим отцом он познакомился. Между ними возникла даже некоторая симпатия. Впрочем, это имеет весьма косвенное отношение к моей родословной.

Завершить рассказ о моих корнях по материнской линии я хочу рассказом о моем двоюродном брате – Феликсе Мирошникове (1934–2013).

В начале 1930-х годов Прасковья Гавриловна и Зоя Евгеньевна поселились в доме 23 на улице Свердлова. По соседству жила семья Лебедевых, глава которой Владимир Клавдиевич служил в НКВД.

Своими впечатлениями обо всех обитателях дома, позднее ставшего домом и моего детства, я поделюсь ниже. А пока отмечу факт, что к Лебедеву часто приходил его сослуживец молодой офицер Николай Иванович Мирошников. По образованию он был школьным учителем математики, но по велению партии пошел служить в органы внутренних дел.

Зоя Евгеньевна Карновская

Зоя Карновская и Николай Мирошников связали себя узами брака, и в 1934 году у них родился сын. Чекист Мирошников настоял, чтобы первенца назвали Феликсом в честь основателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского.

В годы моего детства наши соседи помнили маленького Феликса, отзывались о нем умиленно-восторженно. Его мать Зоя Евгеньевна постоянно болела, и воспитанием занималась ее сестра – моя будущая мама. Она была очень привязана к единственному племяннику, и он отвечал ей взаимностью.

Должен сказать, что отношения мамы с единственной сестрой были непростыми, а зятя своего она попросту терпеть не могла. (Один штрих: когда Н. И. Мирошников в 1957 году приехал в Рязань на свадьбу сына, то он посетил своего бывшего сослуживца В. К. Лебедева, а с моей мамой они при случайной встрече в общем коридоре лишь сквозь зубы поздоровались.)

Тем не менее до конца жизни Нина Евгеньевна оставалась любимой теткой Феликса, которой он готов был простить любое проявление тяжести характера. В начале 1940-х годов его отца перевели в другой город. В десять лет он остался без матери. Школу заканчивал в Жиздре – небольшом городке Калужской области.

Хорошо помню летний день 1952 года. Позади первый класс, в разгаре первые школьные каникулы. Я возился в песочнице, когда во дворе появился весьма скромно одетый юноша и поинтересовался моей мамой. У меня это не вызвало интереса, поскольку к Нине Евгеньевне – детскому врачу обращались многие и в любое время.

Вдруг одна из соседок, присмотревшись к парню, воскликнула:

– Это же Феликс! И тут же, указывая на меня, продолжила:

– Феликс, а это Сережа – сын твоей тети Нины.

Юноша посмотрел на меня и с нежностью произнес:

– Братишка.

Выяснилось, что по рекомендации своего отца Феликс решил стать военным и в Рязань приехал для поступления в местное артиллерийское училище. Рязанское артиллерийское училище (РАУ) – военное учебное заведение, существовавшее с 1936 по 1960 год. Училище готовило офицеров-артиллеристов для сухопутных войск.

Ох, как огорчилась тетя Нина, узнав об этом, как ругала его отца, но дело было сделано. В годы учебы Феликс в каждой увольнительной бывал у нас, и я всякий раз ждал его очередного «увольнения». Мы подружились, от него я выучил знаки различия всех родов войск. От него заразился интересом к фотографированию. Завидуя белой завистью брату и его товарищам, которые в военной форме выглядели весьма импозантно, я и сам стал мечтать о военной карьере, надеясь достичь при этом высших званий. С мамой этими мыслями не делился, и она, слава Богу, о таких крамольных замыслах сына не догадывалась.

Майор Феликс Николаевич Мирошников

Еще в училище брат вступил в КПСС и всю жизнь убежденно «колебался вместе с линией партии». Надо признать, что Феликс Николаевич Мирошников был из людей, убеждения которых всегда совпадают с общепринятыми мнениями.

После училища Феликса направили в войсковую часть, дислоцированную в городе Мозыре Гомельской области. Там он и прослужил всю военную карьеру, окончил академию, получив высшее военное образование, и вышел в отставку в звании майора.

После увольнения из армии вернулся в Рязань, работал инженером на заводе. За годы армейской службы приобрел болезни, в конце жизни тяжко страдал, но никогда я не слышал от него жалоб на жизнь и судьбу.

Люся и Феликс Мирошниковы в день свадьбы, 23 февраля 1957 г.

И чем бы ни занимался мой кузен, он все делал с душой, совестливо, самоотверженно. Хочется продолжить перечень хвалебных эпитетов дальше и дальше. Скажу еще, что у него были золотые руки, и этим он напоминал свою тетю Нину.

Будучи курсантом, познакомился с Люсей Пришвиной – одноклассницей и лучшей подругой Нины Пукиревой (в замужестве Друговой), дочерью подруги моей мамы Татьяны Евдокимовны Пукиревой (в девичестве Сухановой).

Люся была образцово-показательной девушкой, школу окончила с серебряной медалью, хорошо училась и на филфаке пединститута. Успела получить музыкальное образование.

Между Люсей и Феликсом, что называется, вспыхнула искра, и я нисколько не удивился, когда Люся, с которой через Нину Пукиреву я был знаком, вдруг объявила мне:

– Сержик, мы с тобой будем теперь брат и сестра.

Люся и Феликс прожили душа в душу более полувека. С Людмилой Васильевной Мирошниковой (1935–2019) мы поддерживали дружеские связи до конца ее дней.

Это все, что удалось выяснить о моих корнях по материнской линии.

Родословная по отцовской линии

Дедушка – Мойзе Наум

Наум Мойзе (ок. 1887–1908) был фотографом, жил в Одессе. Выражение «сапожник без сапог» относится и к моему биологическому деду по отцовской линии. Никаких фотографий этого фотографа нет. В начале 1970-х я встречался с двоюродным братом отца Иосифом Бреннером, который был его существенно старше и помнил Наума Мойзе.

Помнить-то помнил, но ничего вразумительного рассказать не мог. Вся информация свелась к тому, что «Яша – твой папа, похож на маму – Татьяну Старинскую, а Марк – на отца – Наума Мойзе».

По слухам, Наум Мойзе был студентом, но не удалось мне выяснить, в какой области он собирался приобрести профессию. Известно, что Н. Мойзе принял участие в демонстрации в Одессе по поводу события 9 (22) января 1905 года в Санкт-Петербурге, известного как «Кровавое воскресенье» – разгон шествия петербургских рабочих к Зимнему дворцу, повлекший гибель более сотни человек, вызвавший взрыв возмущения в российском обществе и во всем мире и послуживший толчком к началу Первой русской революции. За это он был сослан в Пермь.

В Перми 22 декабря 1906 года по старому стилю родился Яков, а примерно год спустя – Марк. Вскоре после появления на свет Марка Наум Мойзе умер от скоротечной чахотки.

Бабушка – Старинская Татьяна Львовна

Татьяна Львовна Старинская (1889–1932) родилась в местечке Пружаны в Польше в 1889 году. Ныне – город, центр Пружанского района Брестской области. Некоторую известность этот район приобрел благодаря находящемуся на его территории хутору Вискули – месту подписания «Беловежского соглашения» о ликвидации СССР и образовании СНГ.

Мой прадед Лев Соломонович Старинский в 1880-е годы был раввином местной синагоги. Имя Л. С. Старинского встречается в двух делах, хранящихся в Российском государственном историческом архиве (РГИА) в Санкт-Петербурге, из которых, в частности, следует, что мой предок по отцовской линии также был из мещан¹¹.

Татьяна Львовна Старинская

В семейном архиве сохранилось несколько фотографий Татьяны Старинской. Можно сказать, что она была весьма привлекательна.

Красавицей считалась ее старшая сестра – Голда. Мне отец рассказывал, что, овдовев, его тетя Голда вышла замуж за Александра Певзнера – поистине легендарного «Сашку-музыканта» – героя рассказа Куприна «Гамбринус».

В центре Одессы, на пересечении Дерибасовской и Преображенской улиц располагался самый известный пивной бар Одессы – «Гамбринус». Много лет, до самой революции, в нем играл скрипач, которого посетители называли Сашка-музыкант. Довольно скоро его известность переросла в популярность, о чем первым написал знаток одесского «дна», литератор, журналист «Одесских новостей» Лазарь Осипович Кармен (отец известного советского кинодокументалиста Романа Кармена).

Александр Иванович Куприн, охочий до пива и колоритных личностей, не просто познакомился с Сашкой, но подружился с ним, полюбил и в 1907 году описал в прекрасном, экранизированном, инсценированном, на многие языки переведенном рассказе «Гамбринус»: «С каменных стен сочилась всегда белыми струйками подземная влага и сверкала в огне газовых рожков, которые горели денно и нощно, потому что в пивной окон совсем не было. Вместо столов на полу были расставлены тяжелые дубовые бочки, вместо стульев – маленькие бочоночки. Направо от входа возвышалась небольшая эстрада, а на ней стояло пианино. Здесь каждый вечер уже много лет подряд играл на скрипке для развлечения гостей музыкант Сашка – кроткий еврей, веселый, пьяный, плешивый человек с наружностью облезлой обезьяны, неопределенных лет…»

Именно для того, чтобы послушать этого кабацкого скрипача, и ломились самые разные люди по вечерам в глухой подвал «Гамбринуса». Через несколько месяцев после опубликования рассказа об этом кабачке и его главном герое Александр Иванович Куприн посетил «Гамбринус», расцеловал Сашку и подарил ему серебряный портсигар и журнал с рассказом, снабдив последний трогательной надписью…

Сашка-музыкант – это Александр Яковлевич (Шендель-Шлема Янкелев) Певзнер (1870–1920). Обладая несомненным музыкальным дарованием, Александр Певзнер, что называется, на лету схватывал мелодию и играл для публики любые песни и танцы. «Сашка-музыкант» удовлетворял любые вкусы.

Из-за запрета продажи спиртных напитков в 1916 году «Гамбринус» был закрыт, а музыканты уволены. В газете «Одесские известия» от 24 июня 1920 года в рубрике «Скончались» появилось сообщение: «… Александр Яковлевич Певзнер (Сашка – скрипач из «Гамбринуса»), о чем извещает жена, дети и родственники. Вынос тела из Еврейской больницы сегодня, в час дня по советскому времени».

На это объявление в газете обратил внимание К. Г. Паустовский. Он жил тогда в Одессе и, судя по всему, тоже знал музыканта из «Гамбринуса» Александра Певзнера. Вот что пишет он в повести «Время больших ожиданий» о смерти Сашки-музыканта: «…Никто не обратил бы внимания на это объявление, если бы внизу под фамилией… не было напечатано в скобках «Сашка-музыкант» из «Гамбринуса». Далее Паустовский описывает похороны Сашки, в которых «за женщинами шли сизые от холода товарищи Сашки-музыканта».

В 2001 году в Одесском парке скульптур у здания Одесского литературного музея установлен памятник «Сашке-музыканту» – моему родственнику А. Я. Певзнеру.

В Московском театре «У Никитских ворот» под руководством Марка Розовского много лет с успехом идет спектакль «Гамбринус». Автором пьесы-мюзикла, музыки и постановки является сам Марк Розовский. Спектакль, наполненный музыкой, танцами, эмоциями и восторгом. Автор этих воспоминаний, между прочим, во время спектакля подумал, что может считать себя внучатным племянником главного героя «Гамбринуса»…

Оба сына Голды Старинской и Александра Певзнера, двоюродные братья моего отца, Соломон и Аркадий сражались на фронтах Великой Отечественной войны, были награждены боевыми орденами. Соломон погиб в 1943 году под Сталинградом, Аркадий вернулся с войны с медалью «За отвагу» и с тяжелым ранением легкого, от которого скончался в 1946 году.

Татьяна же Старинская после ссылки жениха добилась «Высочайшего позволения» отправиться вслед за ним. После смерти мужа в 1908 году, оставшись с двумя крохотными детьми, безуспешно пыталась вернуться из ссылки. В Перми она организовала обеды еврейской кухни. Это дело приносило доход, появилась возможность нанять прислугу. Кроме того, удалось сдавать комнаты постояльцам.

Памятник «Сашке-музыканту из «Гамбринуса» в Одессе Фото с сайта www.shanson.org

Одним из них оказался Давид Ефимович Гродзенский (1884–1921) – служащий «Чайных концессии Высоцкого». На рубеже XIX и XX веков торговля чаем была очень прибыльным делом, на котором делали состояние. В начале XX века крупнейшим в России стало Товарищество чайной торговли «В. Высоцкий и Ко». Основателем чайной компании был Калонимос-Вульф Высоцкий. Он стал купцом первой гильдии, получил звание потомственного почетного гражданина Москвы и титул Поставщика Двора Его Императорского Величества.

В начале XX века семейство Высоцких называли «чайными королями» – они контролировали 35 % чайного рынка Российской империи. Введение в 1914 году сухого закона привело к увеличению потребления чая и еще больше их обогатило.

Татьяна Старинская вышла за Давида Гродзенского замуж. Давид усыновил ее детей, взявших его фамилию. В результате мой отец – урожденный Яков Наумович Мойзе стал Яковом Давидовичем Гродзенским.

Отец считал, что фамилия Мойзе происходит от немецкого Die Maus – «мышь» и почему-то называл ее отвратительной (?!). Не уверен, что такая трактовка верна, да и потом быть однофамильцем главного героя романа Ф. М. Достоевского «Идиот» не так уж плохо.

Возможно, фамилия Мойзе произошла от имени Моше (по-русски Моисей). Моше (др. – евр. מֹשֶׁה – «спасенный из воды») в Пятикнижии – еврейский пророк и законодатель, основоположник иудаизма, который организовал Исход евреев из Древнего Египта и сплотил израильские колена в единый народ.

Т. Л. Старинская с сыновьями Яковом (слева) и Марком. Пермь, 1909 г.

Что касается фамилии Гродзенский, скорее всего, польской – происходит от города Гродно, входившего в разные эпохи в состав Литвы, Польши и Белоруссии. По-польски grodz – огороженное место.

В мемуарах Константина Ваншенкина [Ваншенкин К. В мое время. – Знамя, 2012, № 6] прочитал, что на Севере и в Сибири ударение в фамилиях делается на первом слоге. Они говорят: Ка́менский, Бу́рков, Дро́здов. Мой отец родом из Перми. Может быть, поэтому он в своей фамилии делал ударение на первом слоге, хотя в польских фамилиях оно, как правило, должно быть на втором, точнее – на предпоследнем.

Главный герой романа Александра Житинского «Потерянный дом, или Разговоры с милордом» имел фамилию Демилле. Автор пишет: «Фамилию свою Евгений Викторович называть не любил, во избежание недоразумений: как? простите, не расслышал? Демилев? Деми… что? и т. п.». Я испытываю те же чувства, когда слышу: «Гроздецкий, Гроздненский», «Грозденский» и т. п.

Т. Л. Старинская и Д. Е. Гродзенский с сыновьями Яковом (слева) и Марком, 1910 г.

Перенося ударение на первый слог и, таким образом, искажая собственную фамилию, Яков Давидович не щадил чужие, например, известного конферансье называл Бру́новым, героиню романа Льва Толстого «Война и мир» – Ро́стовой (?!). Последнее у меня вызывало возмущение, а родитель, не признававший в спорах с сыном никогда своей неправоты, реагировал весьма оригинально:

– А почему это я не прав? Разве кто-то доказал, что фамилия «Ростовы» происходит от города Ростов, а не от слова «рост»?!

Жизнеописание Якова Гро́дзенского впереди, а сейчас скажем, что во втором браке у Татьяны Львовны родилось еще два сына: Ефим (1913–1984) и Лев (1919–1996).

Яков, Ефим и Марк Гродзенские, 6 ноября 1932 г. Снимок сделан через несколько дней после похорон их матери

В начале 1921 года Д. Е. Гродзенский выехал в командировку, в дороге заболел сыпным тифом и умер. Т. Л. Старинская в это время совершала вояж на теплоходе с четырьмя детьми. Она направилась в Тюмень, а затем к овдовевшей старшей сестре Голде в Одессу. Татьяна Львовна занялась торговлей (продукты возила в Москву на продажу, а в столице приобретала товары, которых не было в Одессе).

Позднее она в третий раз вышла замуж, на сей раз ее супругом стал экономист В. И. Штейнер, на тридцать с лишним лет переживший жену (умер 13 января 1963 года). Жила с новым мужем в Иране, где Владимир Иосифович Штейнер работал в советском постпредстве. Когда в 1925 году Яков привез младшего брата Льва, то Татьяна Львовна при встрече просила старшего сына не называть ее мамой, стесняясь столь взрослого отпрыска.

Умерла Т. Л. Старинская 30 октября 1932 года от диабета после неудачной операции. По воспоминаниям моего отца, его мать очень страшилась предстоящего хирургического вмешательства, которое само по себе было не очень сложным. Это и стало основной причиной летального исхода. Теперь расскажу о ее детях – младших братьях моего отца.

Гродзянский (Гродзенский) Марк Давидович

По документам, родился 18 октября 1908 года в Перми. Как вспоминал отец, в детстве Марк отличался драчливостью, мальчишеской смелостью, нежеланием учиться и был «на руку нечист».

Мне удалось познакомиться с фрагментами личного дела Марка Давидовича и выяснить некоторые факты его биографии. Читая собственноручно написанную в апреле 1952 года автобиографию, вижу, что желание прифантазировать очевидно.

Марк Давидович Гродзянский (Гродзенский)

Он исказил свою фамилию, назвавшись «Гродзянским». Предполагаю, это было сделано для того, чтобы его не заподозрили в родственных связях с братом Яковом, ставшим «неблагонадежным». Зато ударение в фамилии все Гродзя́нские делали как положено – на предпоследнем слоге.

Отчима, в «автобиографии» также, естественно, «Гродзянского», он определяет, как «железнодорожного служащего» на разных должностях (истопник, проводник, кондуктор). Вероятно, это требовалось, чтобы подчеркнуть пролетарское происхождение.

В 1930 году Марк призван в армию, направлен в погранвойска, а оттуда прямая дорога в НКВД. В связи с переводом по службе в 1935 году переехал в Ленинград. Участник Великой Отечественной войны, дважды ранен. Награжден орденом Красной Звезды, медалями «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Во время блокады Ленинграда Марк Гродзянский воевал в составе 45-й гвардейской стрелковой дивизии на так называемом Невском пятачке. С этого плацдарма советские войска неоднократно пытались прорвать изоляцию города. Невский пятачок стал одним из символов мужества, героизма и самопожертвования воинов.

После второго ранения Марк уже не мог по состоянию здоровья воевать на передовой, и его призвали в контрразведку Смерш. В 1946 году Главное управление контрразведки «Смерш» при Министерстве Вооруженных Сил было передано в Министерство государственной безопасности СССР и преобразовано в 3-е главное управление МГБ. В новой структуре майору М. Д. Гродзянскому места не нашлось.

Семья Гродзянских. Слева направо Т. М. Гродзянская, Д. М. Кузьмин, М. М. Кузьмина, М. Д. Гродзянский, А. М. Гродзянская, 8 ноября 1954 г.

В справке, имеющейся в личном деле, указано, что в связи с сокращением штатов. Достаточно хорошо зная своего дядю Марка, не исключаю, что увольнению способствовало злоупотребление спиртным.

После войны работал на рабочих должностях: слесарем по меди на заводе «Электросила», затем до выхода на пенсию – инструктором то ли по технике безопасности, то ли по гражданской обороне на хлопкопрядильной фабрике «Веретено». Завершил свой трудовой путь в должности охранника.

В автобиографии указал среди наград и награждение в 1939 году коллегией МВД оружием «За беспощадную борьбу с контрреволюцией».

В служебной характеристике от 15 апреля 1940 года сказано: «т. Гродзянский дисциплинированный и инициативный сотрудник, умеет работать с агентурой и воспитывает ее в нужном направлении. Методы оперативной работы усвоил хорошо, может самостоятельно решить вопросы агентурно-оперативной работы. Политически грамотен, идеологически выдержан».

К этому можно добавить весьма положительную аттестацию М. Д. Гродзянского, подготовленную 15 января 1941 года: «За время работы в 4-м Отделении с ноября 1939 г. по январь 1940 г. т. ГРОДЗЯНСКИЙ обслуживал художников, архитекторов. За это время достаточно ознакомился с объектами. С агентурой работать умеет. Пользуется у нее авторитетом. С января 1940 г. по декабрь 1940 г. работал в качестве старшего оперативной группы по розыску авторов анонимок».

Кстати, в своем жизнеописании, составленном в 1952 году, Марк Давидович о существовании старшего брата не упоминает. Зато сообщает: «Как лично я, так и мои родственники на территории, оккупированной немцами, не проживали». Это не вполне соответствовало истине, потому что один его брат Ефим был в плену, а другой – Лев – партизанил в оккупированной в то время Белоруссии.

В 1960-е и 1970-е я при поездках в Питер (тогда Ленинград) останавливался у своего дяди Марка. Предаваясь воспоминаниям, он рассказывал, что во второй половине 1930-х годов в системе НКВД вербовал сексотов, иначе говоря, «стукачей» (осведомителей – людей, тайно сотрудничающих с правоохранительными органами или со спецслужбами и передающих им нужную информацию о деятельности лиц, представляющих оперативный интерес) среди артистов ленинградских театров.

В 1971 году мы были с ним на спектакле в Александринском театре, тогда театре им А. С. Пушкина. Смотрели пьесу Г. Гауптмана «Перед заходом солнца» со знаменитым Николаем Симоновым в главной роли. Публика устроила актеру овацию, дядя спокойно оценил его, сказав, что до войны хорошо знал Николая Симонова, который здорово выпивал. Развивая близкую ему тему, Марк Давидович предался воспоминаниям:

«– В этом театре на первых ролях были два Коли: Коля хороший и Коля плохой. Хороший – это Николай Черкасов, а репутация плохого была у Симонова. Черкасов слыл во всех отношениях “правильным”. А вот Симонов “закладывал за воротник”, спьяну мог сболтнуть лишнее. Сколько раз я с ним проводил разъяснительные беседы, только все было напрасно».

Речь шла о двух великих артистах, народных артистах СССР, многократных Сталинских лауреатах Николае Черкасове (1903–1966) и Николае Симонове (1901–1973). (Последний к своему 70-летию получил «Гертруду» – звание Героя Социалистического Труда). Но в рассуждениях бывшего чекиста не было хлестаковщины. Просто он вспоминал о своей во многом рутинной работе: кого-то надо было завербовать, с кем-то провести «беседу», от кого-то выслушать донесение.

В антракте, когда я хотел было оценить театральный буфет, дядя повел меня в противоположную сторону и, указав на неприметную дверь в тупике, полушепотом заметил: «Перед войной здесь у меня был кабинет, в котором принимал осведомителей».

В начале 1930-х годов Марк Давидович женился на Марии Михайловне Кузьминой (1907–1989). На приводимом семейном снимке жена Марка Давидовича в задумчивости. Что и говорить, жили супруги как кошка с собакой. Расходились, а потом снова сходились. Младший сын, мой ровесник Дима, появился на свет, когда его родители находились в разводе, а потому носил фамилию мамы.

Хотя М. М. Кузьмина вышла замуж за еврея, родила трех полукровок, но к представителям этой национальности относилась, мягко говоря, настороженно. При скандале запросто могла обозвать супруга «жидовской образиной».

Я присутствовал при объяснении моего отца с ней по этому поводу. Мнение «сторон конфликта» формулировалось репликами:

– Яша, если я бы жила с тобой, то никогда так бы не сказала. А в ответ на выходки Марка иногда просто невозможно сдержаться.

– Пойми, Маруся, говоря так, ты ругаешь не мужа, а целый народ, превращаясь в антисемита.

Что и говорить, дядя Марк «погуливал», любил выпить, спьяну, да и на трезвую голову мог поднять руку на жену. При каждой встрече Мария Михайловна жаловалась моему отцу на его младшего брата, а после смерти Якова Давидовича мне – на моего непутевого дядю.

Лишь незадолго до его кончины смягчилась, ограничилась в телефонном разговоре на мой дежурный вопрос о дяде:

– Очень он мучается. Жалко его, бедненького.

И, конечно, после смерти мужа вспоминала о нем тепло. Нужно сказать, что Мария Михайловна прожила тяжелую жизнь (а кому было тогда легко?!), долго и тяжело болела. К старшему брату мужа относилась уважительно, а после его смерти вспоминала Яшу просто с нежностью, также тепло отзывалась о моей матери, а меня всегда ставила в пример сыну.

Умер Марк Давидович 13 ноября 1983 года от тяжелой формы диабета, скорее всего, передавшейся ему от матери. Он более 50 лет «пребывал в рядах КПСС», поэтому райком партии организовал похороны по соответствующему разряду.

Марья Михайловна, когда пребывала в добром расположении духа, рассказывала, что за Марка вышла замуж не по любви, а потому что он в молодости был очень красивый, а она мечтала, чтобы у нее были красивые дети. У супругов было трое детей: Татьяна, Алла (Алиса) и Дмитрий, и все они были действительно внешне очень симпатичные.

Старшая дочь Татьяна Марковна Гродзянская (р. 1934; во втором замужестве – Светлых) окончила школу с серебряной медалью и прекрасно училась в знаменитом Горном институте в Ленинграде (ныне – Санкт-Петербургский горный университет императрицы Екатерины II). Успешно работала инженером, вела исследовательскую работу, итогом которой стала кандидатская диссертация по техническим наукам, защищенная в 1972 году.

В январе 2009 года я был в гостях у кузины и получил на память автореферат. Татьяна Марковна, только что отметившая 75-летие, выглядела очень моложаво. Английскому лирику XIX века Мортимеру Коллинзу принадлежит афоризм: «Мужчине столько лет, на сколько он себя чувствует, женщине столько, на сколько она выглядит». Тане в ее 75 никак нельзя было дать больше 50-ти.

Любимицей Марка Давидовича всегда оставалась средняя дочь Алла (по паспорту Алиса; 1935–2014). Она была помягче сестры, с нежностью относилась к отцу, защищала в спорах с матерью, а то и держала его сторону.

Еще в роддоме вся палата новорожденных была заражена кишечной инфекцией, что и определило слабое здоровье Алисы в будущем. Она очень рано, с трех лет, начала читать. Выбрала ту же профессию, что и старшая сестра, окончила геофизический факультет горного института, но ее дорога к высшему образованию пролегла через техникум.

Окончила семилетнюю школу с похвальной грамотой. Поскольку в этот период ее семья едва сводила концы с концами, после седьмого класса поступила в техникум, который выбирала по принципу – где больше стипендия. Остановилась на индустриальном техникуме, который окончила с отличием. После этого была учеба в Ленинградском горном институте на геофизическом факультете, по окончании которого в 1961 году получила диплом с отличием по специальности «Горный инженер-геофизик по поискам и разведке нефтяных и газовых месторождений».

Автореферат кандидатской диссертации Татьяны Марковны Гродзянской

Затем в течение четырех лет была работа в тяжелых климатических условиях в Печорской геологической экспедиции с базой в г. Воркуте, где долгие годы работал в системе ГУЛАГа ее дядя Яша. Не отличаясь хорошим здоровьем с детства, последние годы жизни Алла была прикована к инвалидному креслу.

С моим ровесником Димой Кузьминым (1944–2006) мы познакомились в августе 1961 года во время моей первой поездки в Ленинград. Я уже был зачислен на первый курс Рязанского радиотехнического института и на несколько дней приехал в город на Неве.

С Дмитрием мы подружились. Сближению способствовало то, что оба были настоящими футбольными фанатами, внимательно следили за перипетиями всевозможных матчей разного уровня. Дима перешел в выпускной одиннадцатый класс, и через год ему предстояло поступление в вуз. Он в целом неплохо учился в школе, тем не менее я с удовольствием натаскивал кузена по физике и математике.

Наши труды были не напрасными. Дима поступил в Лесотехническую академию (ныне – Санкт-Петербургский государственный лесотехнический университет имени С. М. Кирова). Вуз Дмитрий окончил, но особенных достижений в работе по специальности не достиг. После того как старшие сестры обзавелись семьями, он продолжал жить с родителями, отношения между которыми к тому времени еще более обострились. Теперь уже сын выступал в качестве рефери в скандалах папы и мамы и твердо держал сторону матери.

Вот строчки из его письма 14 октября 1966 года моему отцу:

«Здравствуйте, дядя Яша, тетя Нина и Сережа! Может быть, Вы будете удивлены тем, что я неожиданно решил вам написать. Причина этому связана с моим отцом. Дядя Яша, мы обнаружили Ваших два письма, и знаете, Вы совершенно правы, написав, что он негодяй. И зря Вы волновались из-за него. Говорю Вам от чистого сердца: он этого не стоит.

Дядя Яша, у меня к Вам и Вашим родным огромная просьба, пожалуйста, не думайте о всей нашей семье так, как о нашем отце. Просим Вашего совета, как нам поступить с ним. И, пожалуйста, когда будете в Ленинграде, останавливайтесь у нас. Ведь это человек, павший окончательно, которого нужно в шею гнать из партии…»

У меня сохранилось ответное письмо отца своему племяннику.

«Дима, здравствуй!

Признаюсь, трудно быть судьей или просто советчиком в делах семейных. В них обычно много такого, что укрыто от посторонних, много интимного, не поддающегося объяснению. Область супружеских отношений бывает очень сложна, и всякие споры, раздоры, взаимные обиды, оскорбления – это только поверхность, под которой скрываются глубокие причины. Но, кроме этого, трудно судить и рядить по той простой причине, что твое письмо – это одна сторона. А ведь есть еще и другая сторона – твой отец.

Ни один судья, юрист, советчик никогда не вынесет своего окончательного суждения, ограничиваясь выслушиванием только одной из сторон. И никогда не бывает, чтобы в раздорах вся вина полностью ложилась на одного, а другой был бы чист, как ангелочек. Другое дело, что один может быть более виновен, а другой менее. Но в какой-то, хотя и в разной мере, вина ложится на обоих.

В твоем же письме отец только вымазывается дегтем. И в этом смысле оно не совсем объективно и лишено того справедливого тона, каким следует говорить о своем родителе, при всех его недостатках, быть может, даже пороках.

В твоем письме слишком много злобы. Постарайся понять семейные ваши дела. Отец – человек неглупый, но легкомысленный и бесхарактерный. Мать, увы, я это слышал от многих и заметил сам, не отличается доброжелательным отношением к людям. Отец оказался в семье на положении бедного родственника.

Между тем все вы имеете ленинградскую кровлю благодаря отцу и его трудам. Он приносит пусть небольшие, но трудовые заработки в семью. И, самое главное, как бы плох он ни был, но он по-своему и горячо любит вас, его детей. Этого не будет отрицать и твоя мама. Лет двадцать назад она писала мне в Воркуту, ругательски ругала отца, но признавала, что детей он любит.

Мать позволяла кричать отцу: “Жидовская морда!”, не понимая, что наносит оскорбление не мужу, а народу, наконец, что ее собственные дети были бы первыми жертвами Гитлера. А образованные дети не могут разъяснить маме, что с почвы семейной она переходит на почву политическую и совершает тяжкое преступление против совести и против собственных детей.

Человек с умом и волей нашел бы способ пресечь оскорбительное отношение к нему. Бесхарактерный же человек в отчаянии ищет выхода из семейной трясины в пьянстве и распутстве. Это скверно, но это понятно и объяснимо.

Мне кажется, ты должен трезво и критически относиться к словам и делам родителей и стараться сохранить семью и дом. Не ругайся и не скандаль, а спокойно, по-мужски, логично разговаривай с отцом и матерью, с каждым в отдельности. От тебя в семье зависит многое (сестры ушли, у них своя жизнь). Постарайся быть не тараном, разрушающим семейные устои, а буфером, смягчающим удары.

У твоей мамы была трудная жизнь. Вырастить и воспитать троих детей – дело нелегкое. Но из этого вовсе не следует, что надо бить или уже, быть может, добивать отца, толкать его на наклонную плоскость.

Чтобы встать на сторону матери и поносить отца – ума не надо. Но, чтобы подняться над ссорой, примирять и находить способы “мирного сосуществования” – требуется гибкость ума, выдержка, такт, и я был бы рад, если бы ты проявил их.

И поверь мне, что слова об отце – “таких надо в шею гнать из партии” – звучат наивно и по-бабьи. Сколько раз приходилось слышать подобное от обманутых, глупых и злых жен. И если бы эти слова были верны, то половину партийцев надо было бы “гнать в шею”, – так много семейных неурядиц, даже у людей честных и идейных.

Мне очень досадно, что ты прочел мои письма, адресованные только отцу. Не знаю, как это получилось.

Во всяком случае, ругательное слово “негодяй”, в устах старшего брата может быть оправдано и совершенно недопустимо в устах сына. “Что позволено Юпитеру, то не позволено быку”, – говорили древние. В данном случае я – Юпитер.

Чтобы не обострять вражду и дрязги, а примирять стариков, надо обладать великодушием и умом. Надеюсь, Дима, ты проявишь их.

Приветы от тети Нины и Сергея.

Твой дядя Яша».

Прошли годы, и оказалось, что Дима унаследовал от отца пагубную привычку к спиртному. Судя по всему, даже превзошел в этом Марка Давидовича. Это привело к раннему старению, полной слепоте и преждевременной смерти.

Всякое бывало в семейной жизни Марка Давидовича и Марии Михайловны, но невозможно забыть, что в тяжелейшие дни Ленинградской блокады Марк отдавал свой паек жене и детям, их жизни были для него важнее своей. Сам выжил благодаря мешку сухарей, которые заблаговременно успела насушить его предусмотрительная жена. Сухари Марк заваривал столярным клеем и получалось по блокадным понятиям настоящее лакомство.

В последние годы жизни их отношения стали, кажется, более ровными. Видимо, прислушались к совету Якова стараться жить в соответствии с первой частью старинной русской пословицы: «Кто старое помянет, тому глаз вон, а кто старое забудет, вон оба глаза» и не отравлять наступившую старость взаимными упреками.

На приводимом снимке, сделанном в середине 1970-х годов их зятем, профессором Юрием Лукашиным (первый муж Татьяны Гродзянской), отношения супругов представляются идиллическими.

Пусть такими, как на фотографии, останутся в памяти потомков Мария Михайловна Кузьмина и Марк Давидович Гродзянский.

Получилось так, что у меня установилась родственная связь с внуками Марка Давидовича: Мариной Смирновой – дочерью Тани, а заодно и с дочерью Марины – Наталией Герасимовой, Алексеем Рогозиным – сыном Аллы, Константином Кузьминым – сыном Димы от первого брака и Полиной – дочерью от второго.

М. Д. Гродзянский и М. М. Кузьмина, 1975 г.

В детстве, будучи единственным ребенком, я очень переживал, что у меня нет ни братика, ни сестренки. Искал встреч со всеми своими кузенами и кузинами. А на склоне лет возникла сердечная близость с двоюродными племянниками, помогающими мне в установлении родословной.

Марина Юрьевна Смирнова и Наталия Олеговна Герасимова нашли в Пермском архиве материалы, позволившие восстановить начало трудовой деятельности моего отца. А Константин Дмитриевич Кузьмин обнаружил сведения об отце Татьяны Львовны Старинской.

Будучи евреем всего на одну четверть, Костя получил израильское гражданство и, кажется, единственный из моей родни перебрался на землю обетованную. Вот бы его бабушка Мария Михайловна удивилась…

Гродзенский Ефим Давидович

Родился 9 августа 1913 года. Трудовую деятельность начал в 16 лет, устроившись в 1929 году в типографию газеты «За индустриализацию» подсобным рабочим. Без отрыва от производства поступил в Московский институт инженеров железнодорожного транспорта.

О студенческой поре дядя Фима вспоминал частенько. Среди вузовских профессоров Е. Д. Гродзенскому запомнились братья Николаи. Виктор Леопольдович Николаи (1878–1955) преподавал несколько специальных дисциплин и особенно актуальную в то время – «Расчет и проектирование городской подземной железной дороги», поскольку был руководителем проектов первых линий Московского метрополитена.

Его младший брат Евгений Леопольдович (1880–1950) специализировался по теоретической механике – преподавал в Ленинградском «Политехе» и раз в неделю приезжал в Москву для чтения лекции в МИИТе. Разговор с моим дядей на эту тему возник в связи с тем, что я через тридцать лет изучал в техническом вузе теоретическую механику по учебнику Е. Л. Николаи.

Самой колоритной фигурой, по воспоминаниям Е. Д. Гродзенского, в годы его учебы в МИИТе был профессор В. Н. Образцов (1874–1949) – будущий академик АН СССР. Прекрасный был лектор и часто завершал лекцию словами: «Какие вы все молодцы, что учитесь на инженера, – и иногда продолжал с глубокой грустью, – а вот мой старший сын Сергей вместо этого пошел в актеры. Да был бы хотя бы нормальным актеришкой, а то ведь, подумать только, взрослый мужик куклами играет».

Ефим Давидович Гродзенский

Говорилось это в начале 1930-х годов, а уже в их середине к его сыну Сергею Образцову (1901–1992) – основателю и художественному руководителю Государственного академического Центрального театра кукол, ныне носящего его имя, придет всесоюзная слава. Сегодня при всем уважении к академику В. Н. Образцову о нем вспоминают в основном как об отце актера, публициста, народного артиста СССР, лауреата всяческих премий и, самое главное, великого гражданина своей страны Сергея Владимировича Образцова.

После окончания института молодой специалист Ефим Гродзенский в 1936 году работал инженером в организации, называвшейся «Главторгплодовощ», в системе Наркомата труда СССР. В 1940 году призван в армию, служил на границе, где его и застало начало войны.

В сентябре 1941 года около города Демянска Ленинградской области (ныне входит в состав Новгородской области) 3-я армия попала в окружение. 9 сентября город был оставлен. Побродив девять дней по лесам, 18 сентября Ефим с товарищами сдались в плен.

Каково было еврею в немецком плену, даже трудно себе представить. Правда, за годы неволи вдоволь попрактиковался в немецком языке, который до этого без особого прилежания учил в школе и институте. Ефим был освобожден в самом конце войны. Удалось устроиться переводчиком немецкого языка в особый отдел 5-й Гвардейской армии. В августе армию передислоцировали в Чехословакию, надобность в знатоке немецкого отпала. Заканчивал армейскую службу рядовой Ефим Гродзенский в 39-м отдельном танковом полку.

В советское время, особенно в первые годы после окончания Великой Отечественной войны, все красноармейцы, попавшие в плен, приравнивались к предателям, не заслуживающими снисхождения. Репрессии против них считались делом естественным. К тому же Ефим Давидович очень хорошо знал все перипетии судьбы старшего брата, первый арест которого происходил на его глазах. Поэтому он выработал в себе крайнюю степень аполитичности, просто панически боялся любых разговоров о политике, а если вынуждали на такой диалог, то безоговорочно поддерживал курс партии и правительства. «– Рассуждаешь как секретарь райкома в глухом захолустье!» – выразился однажды в его адрес Яков Давидович, которого двадцать лет тюрем, концлагерей и ссылок не сделали более осторожным.

После демобилизации в декабре 1945 года дипломированный инженер Гродзенский устроился на соответствующую должность и до выхода на пенсию в 1978 году буднично трудился в компании «Гипростройматериалы», завершив трудовой путь начальником отдела.

В своей проектной организации инженер Ефим Гродзенский познакомился с машинисткой Ниной Смагиной, которая была на 14 лет моложе, и вскоре женился на ней. При этом настоял, чтобы супруга взяла его фамилию. У Нины Трофимовны и Ефима Давидовича Гродзенских была дочь Татьяна (р. 1947).

Нина Трофимовна Гродзенская (1927–2008) происходила из простой рабочей семьи, ей подростком пришлось зарабатывать себе на хлеб и не удалось даже закончить школу. Недостаток образования и дефицит общекультурных знаний у моей тети Нины с лихвой компенсировались ответственностью и трудолюбием.

Кроме того, она владела искусством общения. Это позволило ей добиться определенных карьерных успехов. Я посещал ее на работе. Перед выходом на пенсию она занимала какую-то престижную должность в управлении торговли. Имела свой кабинет, и чувствовалось, что коллеги считались с ее мнением и относились с уважением.

Ну и она была преданной женой и верным другом дяде Фиме, а после его кончины трепетно сохраняла память о нем. Мне вспоминается один штрих.

Как-то Ефим Давидович заболел, и Нина Трофимовна, поскольку относилась к номенклатуре, сумела добиться, чтобы мужа положили в отдельную палату в какой-то престижной больнице. Я навестил больного дядю и никогда не забуду, с какой гордостью и буквально восторженно он долго расхваливал условия содержания, великолепное питание и прочие удобства лечебного заведения. Я тогда так и не добился внятного ответа на вопрос о его самочувствии.

Могу представить, какой разнос устроил бы ему старший брат Яков, если бы услышал этот рассказ о лечебном заведении, в котором Ефим очутился не за личные заслуги, а просто как «член семьи».

Дядя Фима, тетя Нина и крохотная кузина Таня – мое самое раннее воспоминание о Москве. В конце 1949 года мы с мамой останавливались у него в квартире в Токмаковом переулке. После войны он был единственным из братьев Гродзенских, когда-то проживавших здесь. Яков скитался по тюрьмам и ссылкам, Марк служил в армии и к этому времени уже давно обосновался в Ленинграде, Лев стал Суреном и обзавелся семьей в белорусском Борисове.

У семьи Гродзенских была комната небольшой площади в коммунальной квартире, и даже днем в летний день в ней было мало света. В 1960-е годы мой отец сочинил дневники – воспоминания о 1930-х. Впечатление, что в них он описывает комнату, в которой некоторое время жил его брат Ефим с семьей: «Меньше двух метров в ширину и меньше трех в длину. Окно выходит в каменный тупик, образованный высокой кирпичной стеной и моим домом. Не жилье, а полутемная тюремная камера».

Дядя Фима той поры запомнился добрым, веселым, по каждому поводу заливавшимся смехом. Позади было трудное детство, нелегкая юность, служба в армии, война, немецкий плен и совсем не мирное возвращение к мирной жизни.

Все это и бытовые неудобства не имели большого значения – он был счастливым отцом. Он хотел дочь, заранее решил назвать ее Татьяной в честь матери.

Позднее я наблюдал, как восхищается Ефим своей дочерью-подростком. Все они делали сообща – отец старался выглядеть рядом с дочерью молодцевато. Я застал сцену, когда, вернувшись с лыжной прогулки (Тане было тогда лет 16, а ее папе, следовательно, 50), мой дядя не без гордости сообщил:

– Сегодня на этой трассе тренировались студенты. Я с ними прошел «десятку». Они, наверно, подумали, какой сильный у Тани старший брат!

Единственную дочь баловал и забаловывал. На замечания моего отца, что этим он ее только портит и делает неприспособленной к самостоятельной жизни, возражал:

– У меня не было детства, и я хочу, чтобы у моей единственной дочери оно было счастливым.

Следование такой логике вело к тому, что росла Татьяна Ефимовна с пониманием, что папа всегда придет на выручку и, конечно, займет ее сторону в любом конфликте. А конфликтность характера с самого детства была запредельной. Вот и получалось: поссорилась дочь практически со всем классом – виноват класс, погостив у Сурена, насплетничала о его семье – Ефим рассорился с любимым братом.

Разочарование пришло при первом жизненном испытании – поступлении в институт. Среднюю школу Татьяна окончила с весьма посредственным аттестатом зрелости. Подготовка в вуз должна была бы происходить самым серьезным образом. Но Ефим Давидович не хотел тратиться на репетиторов и попросил меня помочь двоюродной сестре подготовиться.

Я всегда стремился к общению с родственниками, имел опыт подготовки на волонтерских началах абитуриентов в технические вузы. Но то, что получилось с кузеном Дмитрием, не случилось с кузиной Татьяной по ряду причин. Сказалась и ее слабая подготовка, да и 20-летнему парню и 17-летней девушке трудно сосредоточиться только на учебе. Оба легко отвлекались от скучных занятий на разговоры, к подготовке в вуз отношения не имеющие. Кроме того, она подала документы в МВТУ имени Баумана – вуз достаточно сложный.

И я не был удивлен, что на первом же экзамене по математике Таня получила «неудовлетворительно». Разумеется, она и ее папа во всем винили негодяя-экзаменатора.

За одной неудачей последовали другие как в личной жизни, так и в профессиональной деятельности. Ефим Давидович устроил дочь в свое учреждение чертежницей, как мог опекал ее. Т. Е. Гродзенская с грехом пополам доработала до пенсионного возраста и мгновенно с глубоким облегчением и для себя, и для работодателя ушла на заслуженный отдых.

В конце жизни Ефим Давидович все больше времени проводил в больнице. Я посетил его в одном из лечебных учреждений.

…Он одиноко прогуливался в полутемном коридоре с лицом, на котором читалась полная обреченность и невозможность изменить что-либо, но едва встретившись со мной взглядом, дядя Фима мгновенно просветлел. Скрывать эмоции он умел, а потому беседа повелась на мажорной ноте, и окрашивалась наигранным оптимизмом. Правда, когда на прощание я банально пожелал скорейшего выздоровления, полушепотом, как бы по секрету произнес: «– Лучше бы не иметь детей». Это была моя последняя встреча с Ефимом Давидовичем. Следующий раз я увидел брата отца в гробу.

Ефим Давидович Гродзенский умер 20 сентября 1984 года. Зоологическая любовь к своему чаду сократила ему жизнь.

Все равно мой дядя Фима остался в моей памяти добрым и мужественным человеком, с достоинством переносил удары судьбы, сам всегда был готов прийти на помощь. Моего сына Якова, названного в честь его старшего брата, он называл своим внуком.

Мирзоян Сурен Аганесович (Гродзенский Лев Давидович)

Самый младший брат Якова Давидовича родился 12 апреля 1919 года.

К его 100-летию в Витебске открылась выставка «Сурен Мирзоян и сыновья», посвященная 100-летию известного в Белоруссии художника Сурена Аганесовича Мирзояна и 75-летию его старшего сына Леонида.

Сурен Аганесович Мирзоян

Приведем фрагмент текста, который дает вводную информацию о художнике С. А. Мирзояне посетителям выставки: «Родился в Армении в 1919 году. Воспитывался в Московском детском доме. Учился в школе-студии И. Грабаря. Во время Великой Отечественной войны, выбираясь из окружения, попал в город Борисов, где стал разведчиком партизанского отряда. С этого времени судьба навсегда связала его с Борисовым. В послевоенные годы Сурен Мирзоян руководил художественными мастерскими Белорусского отделения художественного фонда СССР, работал художником-постановщиком на киностудии “Беларусьфильм”.

В 1947 году в Борисове создал студию изобразительного искусства, где стал первым наставником многих художников… В течение продолжительного времени работал художником-декоратором и был актером Борисовского народного театра, возглавлял отделы эстетики на заводах “Гидроаппаратуры”, “БАТЭ”. В зрелые годы окончил Московский университет народных искусств им. Н. К. Крупской. Имя Сурена Мирзояна является символом культурно-эстетической жизни Борисовского района».

К процитированному тексту необходимо уточнение, что родился он на самом деле в Перми и до войны именовался Львом Давидовичем Гродзенским. Никакого отношения к Армении и армянской нации не имел, а новые документы получил от «органов» в начале войны, поскольку находиться в условиях немецкой оккупации с еврейским именем было смертельно опасно.

Став Суреном, мой дядя начал исполнять роль армянина в повседневной жизни. Несколько замеченных мною штришков: в разговоре жонглировал десятком армянских слов, собачку свою назвал Ахчик, что переводится с армянского как «девочка», в период обострения армяно-азербайджанского конфликта высказывал свою неприязнь к азербайджанской нации.

Во время Отечественной войны новоявленный Сурен познакомился с медсестрой, белоруской Анной Хомич, с которой вместе участвовал в партизанском движении. С ней он и прожил в счастливом браке до конца жизни.

Информация из интернета: «С июля 1942-го по июнь 1944 года Сурен Мирзоян был разведчиком партизанского отряда имени Чапаева в бригаде “Дяди Коли”, представлен ко многим государственным наградам. В часы передышек между боевыми заданиями доставал карандаш и рисовал, а после Победы по заказу Белорусского государственного музея Великой Отечественной войны написал серию портретов руководителей партизанского движения, зарисовок мест боев и партизанских стоянок, разрушений, оставленных оккупантами».

До конца жизни дядя Лев-Сурен переживал, что так и не получил заслуженных боевых наград. В утешение я мог бы привести саркастический афоризм (не помню автора): «Награды не надо заслуживать. Надо просто вовремя оказаться в том месте, где их выдают». Наград Лев-Сурен не имел, но имя себе создал.

Приводимую ниже фотографию он прислал моим родителям с надписью «Якову и Нине от Сурена и Анны. 24.04.45 г.».

Анна Хомич и Сурен Мирзоян

А я храню подаренный мне дядей в далеком 1967 году каталог его первой персональной выставки с надписью: «Дорогому племяннику Сергею Гродзенскому от автора. С. Мирзоян. 2.3.67 г.». Вот одна из работ моего дяди из этого каталога.

С. Мирзоян. На охоте

В 1960-е годы старший сын Сурена Леня бывал у нас, и мой отец посоветовал ему взять фамилию матери: «Ты наполовину Хомич и совсем не Мирзоян». Леонид Сергеевич (дети Сурена по паспорту Сергеевичи) Хомич (р. 1945) окончил художественно-графический факультет Витебского педагогического института. Участник художественных выставок, в том числе международных, член Белорусского союза художников. Среди произведений: рельефы из металла для витебской фабрики «Знамя индустриализации» и Новополоцкой средней школы № 8, гостиниц «Витебск», «Аврора» (г. Витебск), кинотеатра «Родина» в Полоцке.

Фото афиши «Выставка работа самодеятельного художника С. А. Мирзояна»

Помимо Леонида, у младшего брата отца есть дочь Людмила Мирзоян (р. 1949) и сын Андрей Мирзоян (р. 1957).

О Людмиле Сергеевне могу сказать, что она проявила себя как хорошая дочь, хорошая мать и хорошая сестра. Андрей Сергеевич живет в Борисове, так же, как отец и старший брат, стал профессиональным художником. Мой самый младший кузен окончил Бобруйское художественное училище. Работает во многих жанрах изобразительного и декоративно-прикладного искусства: живопись, чеканка, резьба по дереву, работа с берестой и кожей.

На приводимом снимке дети Сурена, которые, уже будучи взрослыми, узнали, что на самом деле наполовину являются Гродзенскими.

Леонид, Людмила, Андрей Мирзояны, 2019 г.

Что касается Сурена, то в каждый приезд к нам он тотчас брался рисовать портреты членов моей семьи. В конце жизни заинтересовался литературным журналом «НОЙ», который выходил в 1992–97 годах под редакцией писателя, переводчика и публициста Вардвана Варжапетяна (р. 1941).

Это был армяно-еврейский вестник, замысленный издателем «как мост между культурами армянской, еврейской и русской и с главной идеей в сходстве судеб армянского и еврейского народов и в значимости их культур для человечества». Помню, что по просьбе Сурена Аганесовича я приобретал каждый номер «НОЯ» и высылал ему в Борисов.

Умер Сурен Аганесович Мирзоян в марте 1996 года.

Общение братьев было, главным образом, по переписке, и в основном Яков распекал своих «братишек», а они реагировали по-разному. Марк терпеливо сносил нравоучения, со всем соглашался, признавал вину и этим обезоруживал брата-критика; Ефим возражал, если это только касалось дочери, зато Лев-Сурен по каждому поводу огрызался, и довольно злобно, касаясь самых болезненных точек. Мне запомнился в одном из писем такой его пассаж: «В то время, как страна шла вперед пятилетними шагами, ты с Даниманом, Ливчаком, Шаламовым и им подобными занимался политическим онанизмом…»

Сурен не понимал, что как полемист он находится со старшим братом в существенно разных весовых категориях, а потому всякий раз, как говорится, получал по мозгам.

И все же при всем при том Яков искренне любил своих братьев, проявлял о них поистине отеческую заботу. В феврале 1943 года в письме Нине Карновской, с которой надеялся связать судьбу после освобождения, он не преминул обратиться с просьбой: «Если сможете, черкните несколько слов моим младшим братишкам. Их старый адрес: Москва 66, Токмаков, 4, кв. 7. Дайте им мой адрес и заставьте их написать о себе. Их, правда, вероятно, нет там, быть может, нет даже в живых, но за них, я думаю, мне ответит кто-либо, может быть, там есть их жены, друзья, соседи. Но я готов ко всякому удару. Меня теперь не перешибешь ничем».

Яков был для братьев непререкаемым авторитетом. Узнав о смерти Якова, Сурен выслал телеграмму со словами «Он был лучшим среди нас», а в начале 1990-х годов, когда уже не было на свете ни Якова, ни Марка, ни Ефима, я, будучи в гостях у дяди Сурена в Борисове, обратил внимание, что, разбирая в альбоме семейные фотографии, найдя фото самого старшего из своих братьев, он с какой-то теплотой всякий раз произносил: «Это – Яша».

Родители

Отец – Гродзенский Яков Давидович

В предисловии я отметил, что мой отец неохотно делился воспоминаниями о детстве и юности, хотя отдельные фрагменты его биографии я знал, но более или менее целостной картины о его происхождении не получалось.

Некоторые сведения на эту тему удалось почерпнуть в архиве Прокуратуры СССР, где мне предоставили для ознакомления следственное дело № П-28394, начатое 13 марта 1935 года, в день первого ареста Я. Д. Гродзенского. Свою автобиографию задержанный начинает словами: «Родился я 22/12–1906 г. в Перми в семье фотографа Мойзе Наума».

Среди бумаг отца я обнаружил листок, на котором он простым карандашом привел статистические данные: «Родилось в 1906 году в России – 6,8 миллиона человек (одно из самых многочисленных поколений страны – в 1917 году родилось немногим более 4 миллионов). На первом году жизни умерло 1836 тысяч (около 27 %). В войне 1941–1945 гг. погибло около 500 тысяч мужчин. Свое шестидесятилетие отметили 23 % мужчин и 38 % женщин, рожденных в 1906 году. В 2006 году, по прогнозам, будет жить 35 тысяч человек».

Детские годы Яши Мойзе, ставшего Гродзенским, прошли на Пермской улице, расположенной в центральной части города вдоль реки Камы. В 1960-е годы мои родители совершили вояж на теплоходе по Волге и Каме, добрались до Перми. Отец успел побывать у дома, где родился он и его братья, потому что это старое строение уже тогда подлежало сносу.

Начальное образование получил в Пермской классической гимназии. К тому времени, когда Яков Гродзенский стал гимназистом, этому учебному заведению, открытому в 1808 году, было уже более ста лет. В конце 1830-х годов здесь историю и статистику преподавал известный впоследствии писатель П. И. Мельников-Печерский (1818–1883). В 1871 году гимназия стала классической и получила наименование Александровской в честь царя Александра I. К изучаемым предметам добавились греческий и латинский языки, в гимназии создали подготовительные классы, ввели классных наставников.

Среди выпускников гимназии наиболее известен театральный и художественный деятель, один из основателей группы «Мир Искусства», организатор «Русских сезонов» в Париже С. П. Дягилев (1872–1929), окончивший гимназию в 1890 году.

У моего отца был хороший музыкальный слух, он увлекался художественным свистом. Рассказывал, что в помещении Пермского оперного театра устраивались концерты художественной самодеятельности, одним из номеров программы был художественный свист – гимназист Яков Гродзенский насвистывал со сцены увертюру к опере Дж. Россини «Севильский цирюльник» так, что было хорошо слышно и на самом верхнем третьем ярусе.

Пермская классическая гимназия, в которой с 1915 по 1919 г. учился Я. Д. Гродзенский

Проучившись положенный срок в подготовительном классе, Яков в 1915 году был зачислен в гимназию. После установления советской власти в 1919 году гимназия была преобразована в рабфак. Мой будущий отец успел к этому времени окончить 4-й класс.

Одновременно с получением начального образования он начал подрабатывать, устроившись в сентябре 1918 года (в неполные 12 лет) заместителем секретаря в Горпарткоме. Эта служба продолжалась всего около трех месяцев – 25 декабря белогвардейцы (Сибирская армия Радолы Гайды) захватила Пермь, Городской партийный комитет спешно эвакуировался, а Яков остался без работы и своего символического заработка – 280 руб.

Вскоре Гродзенские решили перебраться в быстро растущий город Тюмень, ставший центром Тюменской губернии. Семья, в которой в этот момент было уже четыре сына, поселилась в угловом доме 36/16 улиц Архангельской и Войковской. (Здание не сохранилось.)

В Тюмени на общественных началах Яков организовал Центральный кружок юных любителей искусств и шесть месяцев был его председателем. Но как и где продолжать образование, и, кроме того, стало нужно самому зарабатывать себе на хлеб. В Государственном архиве Пермского края обнаружилось личное дело служащего Тюменского района лесных разработок Желескома Пермской железной дороги Якова Давидовича Гродзенского [ф. 223(742), оп. 1, д. 244], из содержания которого удается восстановить начало трудовой жизни подростка.

Из личного дела устанавливаем, что Яков обратился на биржу труда, указал в анкете дату рождения 21 сентября 1905 года, прибавил себе, таким образом, год, три месяца и один день для того, чтобы взяли хоть на какую-то работу. После томительного ожидания получил направление в Желеском – Комитет лесозаготовок и оборудования для железных дорог, образованный в 1919 году в системе Наркомата путей сообщения.

Фотография заявления

Я. Гродзенский на многое не претендовал, в заявлении 19 января 1920 года на имя «заведывающего» (так принято было писать в то время слово «заведующий») он просит принять в канцелярию Желескома на службу в качестве переписчика или конторского ученика. А «заведывающий» после рассмотрения анкеты и других документов зачисляет подростка на должность журналиста с окладом по седьмой категории – 920 рублей в месяц. Конечно, не Бог весть какие деньги в начале 1920-х годов, но, безусловно, это было существенной поддержкой скудного семейного бюджета. Так, не достигнув и 14 лет, мой отец начал трудовую жизнь.

Из Тюмени Гродзенские перебрались в Москву, мать занялась транспортировкой фруктов с Украины, а дети оставались под присмотром старшего сына. Однажды, когда Татьяна Львовна была в очередной «командировке» в Одессе, на них обратил внимание патруль ВЧК, принявший за беспризорников. Стандартное решение в то время: беспризорников – в детский дом. Т. Л. Старинская по возвращении готова была забрать их оттуда, но дети, согласившись со старшим братом Яковом, предпочли остаться на государственном обеспечении.

«С 1922 по 1924 год я воспитывался в 168 детском доме в Москве. В конце 1922 года я вступил в ВЛКСМ…» [Архив Прокуратуры СССР. Следственное дело П-28394. Т. 1, л. 35]. Отец с теплотой рассказывал о жизни в детском доме в Подкопаевском переулке, рядом со знаменитым еще тогда Хитровым рынком, по соседству с ночлежкой – Кулаковской, которая была прототипом ночлежки, описанной Максимом Горьким в пьесе «На дне».

В 1960-е годы мы с отцом прогуливались в окрестности Китай-города, и родитель показал мне здание, где когда-то помещался его детский дом. Думаю, что строение это существует по сей день, но найти его теперь самостоятельно вряд ли смогу.

Ровесниками трех братьев Гродзенских в детском доме были братья Ливчаки, и образовались три пары друзей: Яков дружил с Борисом, Марк с Глебом (1908–1975), Ефим с Иосифом (1914–2006).

У братьев Ливчаков было две старшие сестры: Надежда (1903–1994) и Вера (1904–1995). И Вера Федоровна, и Надежда Федоровна всегда подчеркивали, что мой отец им как брат. Помимо сердечной дружбы в детстве и юности, Яков Гродзенский разделил судьбу мужа Веры Федоровны – Симона Александровича Долгоплоска (старшего брата выдающегося химика академика АН СССР и РАН Б. А. Долгоплоска; 1905–1994) и мужа Надежды Федоровны – Владимира Робертовича Расса. И С. А. Долгоплоск, и В. Р. Расс были узниками ГУЛАГа. И потому понятна дарственная надпись, которую сделал мой отец на своей книге «Стойкость»: «Сестрам моим Наде и Вере Ливчак с чувством большой симпатии. 5.7.1970».

Надежда Федоровна окончила Московский художественный институт, а перед войной – курсы повышения квалификации художников. В конце 1960-х годов она была довольно известным московским живописцем и графиком. Название для одной из лучших ее работ «Новобранец пятилетки», ставшей визитной карточкой художницы Н. Ф. Ливчак, предложил Я. Д. Гродзенский.

Вера Федоровна Ливчак стала врачом. Теплые слова о ней можно найти в воспоминаниях академика А. Д. Сахарова: «Во время голодовки за состоянием моего здоровья наблюдала доктор Вера Федоровна Ливчак, ее нашла тогда Маша Подъяпольская, жена Гриши. Впоследствии мы очень сблизились с Верой Федоровной, вся наша семья» [ «Знамя», 1991, № 2, с. 189]. Это была первая голодовка протеста А. Д. Сахарова, о причинах которой он пишет там же: «Цель ее – привлечь внимание к судьбе политзаключенных … Голодовка была приурочена к пребыванию в Москве президента США Р. Никсона – это дало ей такую гласность, которой иначе быть не могло».

Н. Ливчак. Новобранец пятилетки

В 1989 году в кулуарах учредительной конференции историко-просветительского, правозащитного общества «Мемориал»¹² я, оказавшись рядом с Еленой Георгиевной Боннэр, сказал, что у нас с ней есть общая знакомая – Вера Федоровна Ливчак. Елена Георгиевна живо откликнулась:

– Вера Федоровна – близкий друг нашей семьи, один и самых порядочных людей, которых я встречала в жизни.

Я с удовольствием согласился с этой характеристикой. А много позднее я узнал о поистине героическом поведении Веры Федоровны в 1930-е годы.

Когда ее муж Симон Александрович Долгоплоск после восьмилетнего заключения был отправлен в ссылку в г. Боровск близ Соликамска (ныне – входит в Пермский край), Вера Федоровна немедленно отправилась вслед за ним. Позднее в качестве вольнонаемного терапевта работала в лагерной больнице в Ухте. По найденным в интернете воспоминаниям бывших заключенных, она делала все, от нее зависящее, чтобы облегчить их участь.

Зятем В. Ф. Ливчак оказался врач Меир Гельфонд (1930–1985) – разносторонне талантливый человек, один из лидеров борьбы за свободу выезда евреев из СССР в последней трети 1960-х годов и начале 1970-х годов. А началась его активная политическая деятельность еще во время войны. В конце 1944 года группа подростков в городе Жмеринка, потрясенная массовым уничтожением евреев на оккупированных территориях, создала сионистскую организацию, которую назвали «Эйникайт» (идиш – «единство»). Среди лидеров организации был 14-летний школьник Меир Гельфонд.

По окончании школы он поступил в Винницкий медицинский институт, а 24 марта 1949 года студент-медик Гельфонд был арестован. В конце октября 1949 года решением Особого Совещания МГБ СССР он был осужден на десять лет лагерей. Меир отбывал наказание в «Речлаге» (Воркутинский угольный бассейн).

В конце сентября 1954 года члены «Эйникайт» были освобождены с формулировкой: «срок наказания снизить до фактически отбытого». Прощаясь с Меиром, его приятель по «Речлагу» Иосиф Меллер попросил, когда тот будет в Москве, зайти к Вере Федоровне Ливчак, о которой он сохранил самые светлые воспоминания о совместной работе в лагерной больнице в Ухте, где он был зэком-медбратом.

Помимо просьбы передать самый горячий привет Вере Федоровне, Иосиф многозначительно добавил: «Будешь у Веры Федоровны, приглядись к ее дочери Марине, которая года на два моложе тебя. Как-то она приезжала в Ухту во время студенческих каникул повидаться с родителями. Вера Федоровна привела ее на работу, и мне удалось побеседовать с ней. Интересный человек, и я думаю, что тебе стоит с ней познакомиться поближе».

Меир выполнил поручение Иосифа и последовал его совету. Меир и Марина сразу понравились друг другу. В 1955 году Меир поступил в Карагандинский мединститут и на новом месте стал активным членом сионистского кружка, в котором большинство составляли бывшие политзаключенные. С января 1957 года местное отделение КГБ стало вызывать на допросы кружковцев, М. Гельфонд почувствовал, что над ним нависла угроза нового ареста, а потому спешно перевелся в Калининский (ныне – Тверской) мединститут. В Калинине, несмотря на непрекращающуюся слежку за ним, Меир продолжил и даже расширил свою сионистскую деятельность.

В 1958 году Меир женился на Марине Долгоплоск и перевелся в московский вуз. Его новое «географическое положение» позволило организовать первое общее мероприятие разрозненных кружков, сочувствующих Израилю, – издание ряда брошюр, что, по мнению М. Гельфонда, явилось «началом настоящего еврейского самиздата».

Меир говорил: «Шестидневная война превратила все советское еврейство в единую подпольную инстинктивную организацию. Почти не было еврейского дома, где бы не обсуждались события в Израиле и где бы не желали Израилю победы. Поскольку советские средства массовой информации излагали события в Израиле в искаженном виде, еврейский самиздат прилагал все усилия, чтобы дать возможность людям знать об истинном положении дел». М. Гельфонд получил выездную визу 3 марта 1971 года с предписанием покинуть страну не позже 12-го. 9 марта Меир, Марина и их девятилетняя дочь Сима вылетели из Москвы в Вену, а затем – в Израиль.

Свою политическую деятельность Меир Гельфонд сочетал с успешной научной работой. В Советском Союзе успел опубликовать 17 научных работ по вопросам заболеваний сердечно-сосудистой системы. В 1968 году защитил кандидатскую диссертацию о лекарственных препаратах при лечении тяжелой сердечной недостаточности. В 1967–1970 годы отвечал за испытания новых советских и зарубежных лекарственных средств, проводившиеся в терапевтической клинике.

По приезде в Израиль М. Б. Гельфонд поселился с семьей в городе Петах-Тиква, работал врачом-кардиологом в местной больнице «Бейлинсон» и параллельно в больницах «Меир» в Кфар-Сабе и «Ихилов» в Тель-Авиве. Предложил несколько новых лекарственных препаратов. Умер Меир Беркович Гельфонд в 1985 году от рака легких. В больнице «Меир» установлена в его честь мемориальная доска.

Когда в декабре 1970 года у моего отца, находившегося в тот момент в Рязани, произошел тяжелый сердечный приступ и возникло подозрение на инфаркт миокарда, Меир моментально отправился в Рязань для консультации и уточнения диагноза. Нужно сказать, что он был знаком с моим отцом и на протяжении нескольких лет у них установились теплые отношения, хотя Я. Д. Гродзенский в целом взглядов и устремлений сионистов не разделял. При этом я уверен, что М. Б. Гельфондом в данном случае двигала не только личная привязанность, а прежде всего врачебный долг.

Одним из ближайших друзей Якова Давидовича на протяжении всей жизни стал Борис Федорович Ливчак (1906–1993) – историк права, доктор исторических наук, профессор Свердловского юридического института (ныне – Уральский государственный юридический университет). К 50-летию моего отца он прислал письмо, в котором вспоминает об их зародившейся в детские годы дружбе. Эти воспоминания опубликованы в литературно-художественном журнале «Урал»¹³.

Борис Федорович Ливчак

Поздней осенью 1956 года Б. Ф. Ливчак приезжал в Рязань. Автор этих строк своими неумелыми руками с помощью фотоаппарата «Любитель-2» сделал приводимый ниже снимок.

Б. Ф. Ливчак и Я. Д. Гродзенский. Рязань, 1956 г. Фото автора

Фрагмент письма Б. Ф. Ливчака от 17 декабря 1956 года, касающийся детдомовской поры: «Посылаю тебе твою личность “по состоянию на 1925 год”. Портрет сделан с групповой фотографии агиткурсов, где руководителем был Березин¹⁴. Тогда нам было по девятнадцать лет! Глядя на этого паренька с расстегнутым воротом, я припоминаю нашу юность от того дня, когда в детдом на Подкопаевском весной 1922 года явился мальчик с великоватым при стриженой голове носом, худощавый, но плечистый, в синей с белыми горохами матроске. Пришел, кажется, готовый к выходкам детдомовцев, с общим выражением: «Попробуй тронь!»

Вот так припоминается наша первая встреча. Я был уже обжившийся детдомовец, а ты – новичок. Отсюда, естественно, не очень с нашей стороны вежливое “опробование”, завершившееся борьбой с самим Федькой. Как сейчас вижу вас, катающихся по полу. Ничейный, помнится, результат, в наших глазах делал честь твоим мускулам и заставил уважать с первого же дня.

Сходились мы не сразу, на почве, так сказать, интеллектуальной, были в этом отношении чуточку выше остальных ребят. Потом появился Давид…»¹⁵

В юности Яков был большим театралом. Борис Ливчак сочинил пьесу, а его друг исполнил в ней главную роль. Узнав о наборе в театральную студию при Художественном театре, Борис Ливчак и Яков Гродзенский приготовили для вступительного экзамена в студию чтение стихов. Пошли подавать заявления и там узнали печальное для них обстоятельство: обучение платное – червонец в месяц. Отсутствие «червонца» (наименование из тогдашней денежной реформы) ограничило их театральный энтузиазм самодеятельностью в этой области…

Еще одно увлечение моего отца детдомовской поры – футбол. Борис Ливчак продолжает воспоминания: «Яша был, без преувеличения сказать, самым популярным в футбольной юношеской лиге вратарем (по-тогдашнему – голкипер). По его рассказу, после расконвоирования он проходил мимо тренировавшихся шкетов¹⁶ и, встав в ворота, брал “смертельные” мячи, седой вратарь привел их в восторг».

Я помню, в начале 1950-х годов мы с отцом были на футбольном матче любительских команд в поселке Новорудное – месте его последней ссылки, и Яков Давидович со знанием дела оценивал действия вратарей противоборствующих команд («надо же было выходить на перехват», «смотреть следует все время только на мяч, а не игрока, владеющего им в этот момент», «такой удар берется намертво» и т. д.). И, наконец, сделал заключение, что и сейчас, если бы немного потренировался, то стоял бы в воротах не хуже местных «голкиперов».

В годы его юности в отечественном футболе использовались исключительно английские термины: «положение вне игры» называлось «офсайд», одиннадцатиметровый штрафной удар – «пенальти», угловой – «корнер», нападающий – «форвард», ну а вратарь – «голкипер» (англ. goalkeeper). Сейчас в русском языке с нарастающей частотой и интенсивностью используются новые слова – производные от иностранных (в основном английских) аналогов. В этой ситуации спортивным комментаторам, как говорится, сам Бог велел произносить «овертайм», или «центр форвард». Впрочем, это уже другая тема.

Увлечение театром и футболом не помешало Якову своевременно окончить семилетку и пройти успешную аттестацию Московского губернского управления профессионально-технического образования при Московском отделе народного образования («Моспрофобр»). Это позволило поступить в электротехнический техникум, но проучился он там недолго. Борис Ливчак переманил в промышленно-экономический (МПЭТ), где начал заниматься сам.

МПЭТ был создан в 1918 году на базе Александровского коммерческого училища (АКУ), в задачи которого входило готовить кадры для восстановления и реорганизации производственной инфраструктуры РСФСР. Ныне это Государственный университет управления, в котором ведутся исследования в таких ультрасовременных направлениях, как цифровая экономика и искусственный интеллект.

В пору, когда Яков Гродзенский и Борис Ливчак учились МПЭТе, их однокашником был прозаик, автор путевых очерков, сталинский лауреат Николай Николаевич Михайлов (1905–1982). В техникуме было меньше десяти комсомольцев на триста учащихся. По воспоминаниям Бориса Ливчака, когда комсомольцы и некоторые беспартийные в должных случаях в актовом зале запевали Интернационал, большинство демонстративно не вставало. Учеба превратилась в классовую борьбу. Комсомольцы «закомиссарились» в ученическом самоуправлении, постоянно конфликтовали с администрацией. Состояли при райкоме комсомола в отряде ЧОКа (части особого назначения), временами несли караулы (с винтовками).

Мой отец относился к тем, кто получил потом романтическое наименование «комсомольцы двадцатых годов». Удивлялся каждой непорядочности, верил людям и часто идеализировал их. Позднее идеалы первых комсомольцев были растоптаны, и к комсомольским деятелям 1930-х и особенно 1940-х годов он относился с легким презрением. В техникуме был литературный кружок, где комсомольцы Ливчак и Гродзенский вели «острую идеологическую борьбу», уровень которой несколько повышался приглашением известных молодых поэтов и литературных критиков. Решали проблему «пролетаризации» техникума.

Жизнь очень усложнялась из-за отсутствия общежития. Его зародышем явился чердак углового дома на улице Старой Басманной, в котором находился техникум. Чердак был неотапливаемым с потолком чуть выше головы и с окном – на крышу первого этажа. Друзья сложили кирпичную печурку. Дымоход вывели в форточку. Дымило чертовски. Закоптили дочерна потолок, и Яша пальцем начертал на нем сократовское «познай самого себя». Под этим девизом Яков с Борисом прожили больше двух лет. Когда учеба в техникуме приближалась к концу, Яков устроился ночным сторожем в редакцию газеты «Кооперативная жизнь» и поступил на курсы по подготовке в вуз.

«…Вспоминаю нашу довольно-таки бесшабашную техникумскую пору, – пишет Борис Ливчак Якову Гродзенскому и продолжает: – Ты хоть сколько-нибудь занимался, хоть научился у Фридмана запятые ставить. Я и этого не вынес (и спотыкаюсь по сей день). В анархицированном нашем быту мы не выработали в себе нисколько трудолюбия. Эти годы, на нашем чердаке, вспоминаются как мальчишеское комиссарство, “классовая борьба” с людьми старомодными, но честными, преданными своему преподавательскому труду. И некому было одернуть дураков и тогда, да и потом.

Но между этим легкомыслием, нигилизмом и прямо-таки бурсацкими развлечениями мы все же читали, и если не больше, чем нынешняя молодежь, то серьезнее и самостоятельнее воспринимали книги и жизнь. (Но нынешние, поскольку я наблюдаю их дома и в аудитории, имеют несомненные преимущества: трудовые навыки, дисциплину и практицизм)». (Из письма Б. Ф. Ливчака 17 декабря 1956 года).

Бориса Ливчака из техникума отчислили, «съехал» он и с чердака. К отцу подселился его новый приятель, служивший в милиции Алексей Андреев. С Алексеем Владимировичем Андреевым (1905–1981) отец дружил всю жизнь. А с чердака Якову пришлось уйти, когда «Лешка Андреев» привел молодую жену – Лену. От брака Алексея Владимировича и Елены Ивановны (1912–2001) Андреевых родились два замечательных сына. Старший – Владимир Андреев (1930–2020) – знаменитый актер и режиссер, народный артист СССР, художественный руководитель (в какой-то период – главный режиссер) театра им. М. Ермоловой. Младший их сын – Лев – профессор МИСИС, видный специалист, физико-химик.

В семье Андреевых «Яша» пользовался непререкаемым авторитетом. Супруги относились к нему с любовью. Он платил им взаимностью. Лев Алексеевич Андреев передал мне десяток писем моего отца, которые досамой смерти хранила Елена Ивановна. От этих писем буквально веет теплом. Книгу «Стойкость» отец подарил Андреевым с такой надписью: «Воскрешающим нашу молодость, Лене и Леше, дружба с которыми испытана многими десятилетиями. С любовью».

Еще одним другом юности Якова Гродзенского был знаменитый «летописец Колымы» Варлам Тихонович Шаламов. Помню, как от него пришел подарок: из обычного конверта выпала миниатюрная книжечка, которой в упаковке было просторно. Это «Огниво» – первый сборник стихов автора «Колымских рассказов», на титульном листе – дарственная надпись: «Якову Гродзенскому на память о чердаке на улице Баумана и всем, что было после. В. Шаламов».

В Вологде на одной из центральных улиц в исторической части города находится неприметный с виду двухэтажный особняк, известный местным жителям под названием «Шаламовский дом». В этом доме в 1907 году родился и жил до отъезда в Москву в 1924 году Варлам Шаламов, а с 1991 года работает мемориальный музей писателя.

На одном из стендов приводится портрет его друга, «геолога» Я. Д. Гродзенского. Экскурсовод, рассказывая о взаимоотношениях В. Т. Шаламова и Я. Д. Гродзенского, непременно отмечает, что по воспоминаниям друзей и знакомых Яков Давидович отличался доброжелательностью и характер у него был гораздо мягче, чем у Варлама Тихоновича.

Фрагмент экспозиции мемориального музея Варлама Шаламова в Вологде

О том времени Шаламов вспоминал: «В двадцатые годы до университета я часто бывал у Яшки на Басманной, где он жил на чердаке двухэтажного дома, где была выгорожена комната, в которой стояли четыре койки. Одна – девушки, глупой в отношении культуры, Вари. На второй – милицейский действительной службы – почти окончил вуз¹⁷. На третьей – Яшка. На четвертой? Забыл я, кто жил на четвертой. Я тоже тогда бедствовал, с ними ночевал раза два.

Там на побеленном потолке все – гости и хозяева – писали углем из голландской печки всевозможные лозунги того времени, лозунги классовой пропаганды – или как жить <неразборчиво>, которые надо выучить, либо лозунги, которые должны облагодетельствовать человечество немедленно.

…Я жил в Кунцеве у тетки, а потом в Черкасске в общежитии МГУ, а у Яшки была крошечная комнатенка на первом этаже какой-то коммунальной квартиры тоже в районе Басманной. Крошечная, метров шесть квадратных. Все свободное место было уставлено книгами… библиотечными и своими.

…С собой Яшка всегда таскал толстую переплетенную книжку, где писал мелко-мелко, но все же разборчиво – Яшка до смерти сохранил разборчивый газетный почерк. В хорошем разборчивом почерке, мне кажется, Яшка видел некую нравственную обязанность. «Я должен писать так, чтобы меня могли легко прочесть те люди, к которым я пишу, – это дань уважения другим людям – товарищам, друзьям, начальникам и подчиненным»¹⁸.

Яков Гродзенский – выпускник Московского университета

Сам Шаламов имел неразборчивый почерк. Письмо 22 мая 1965 года Яков Давидович начинает с претензии: «Дорогой Варлам, письмо твое получил. Ты пишешь чертовски неразборчиво. Ей-богу, приходится разбираться в нем, как в ископаемых шумерских клинописях.

Письмо очень и очень интересное, ничего секретного и интимного в нем нет, поэтому я позволю себе привлечь к чтению нескольких своих товарищей по Рязани. Каждый из них проявляет очень большой интерес и к твоему творчеству, и к твоей личности. В укор тебе скажу, что ни один из них не сумел расшифровать полностью твое письмо, хотя, конечно, смысл его, в общем, понятен. Я давно советовал тебе поучиться у Акакия Акакиевича Башмачкина каллиграфии».

В ответном письме 24 мая Варлам Тихонович объясняет причину своего плохого почерка: «Яков. Получил твое письмо. Начну с оправданий. Я пишу разборчиво только карандашом, чернилами пишу редко. Переписывать не захотелось».

В стихотворении Шаламова «Инструмент» (1954) есть строки:

 
До чего же примитивен
Инструмент нехитрый наш:
Десть бумаги в десять гривен,
Торопливый карандаш…
 

Иногда этот карандаш оказывался слишком торопливым, местами Шаламов не дописывает окончания фразы, а то и пропускает целые слова или обозначает их буквами.

В 1926 году Яков Гродзенский поступил в МГУ на юридический факультет, через год перевелся на историко-философский (с потерей года). Как студента его «выдвинули» («выдвиженец» – термин в тогдашней служебной иерархии) в журналисты.

По свидетельству Шаламова, «Гродзенский окончил философский факультет университета, но поступал на юридический, на совправа. Увидев чрезвычайно сомнительное юридическое тогдашнее образование, перешел на философский, но философский был еще хуже… Гродзенский рос под надзором некоторых старых партийцев – от детдома к рабфаку, от рабфака к вузу… Естественно, что человек такой биографии должен был оказаться в рядах оппозиции. Так и было. В 1928 году Гродзенский был исключен из комсомола и из вуза, но в университете Якову удалось восстановиться, и он кончал уже не юридический (совправа), а философский»¹⁹.

Отец примкнул к троцкистской оппозиции в Московском университете. Наум Коржавин так объясняет увлечение Троцким среди комсомольцев 1920-х годов: «Большевизм, отказавшийся от мировой революции, – нонсенс. И этот нонсенс, эта прострация была смыслом духовной жизни при Сталине. И нет ничего удивительного, что молодежь, принявшая большевизм, принимала мировую революцию и в массе поддержала догматического большевика Троцкого против сталинской прострации»²⁰.

Отмечу один штрих. Мой отец свое кажущееся ему неумение ориентироваться называл «топографическим кретинизмом». Я узнал, что этот термин принадлежит Л. Д. Троцкому. В его книге «Моя жизнь» читаем: «Шутили, как всегда, по поводу того, попаду ли я один к себе домой: я очень плохо разбирался в улицах и из склонности к систематизации называл это свое качество “топографическим кретинизмом”. Позже я достиг в этом отношении успехов, которые давались мне, однако, нелегко»²¹.

Если в техникуме у Якова все же были проблемы с учебой, точные науки он не слишком любил, то в университете дела шли весьма успешно. Отец рассказывал, что экзаменов и зачетов он совершенно не боялся. Хорошо подвешенный язык и прекрасная память превращали проверку знаний, скорее, в повышение самооценки.

Одним из преподавателей университета, о которых вспоминал мой отец, был сын знаменитого ученого-биолога Климента Аркадьевича Тимирязева Аркадий Климентьевич – физик и философ-марксист. Масштаб личности отца раздул амбиции сына, который недостаток способностей компенсировал своей ортодоксальной партийностью. Приходит на ум описанный в воспоминаниях о М. Булгакове эпизод литературной жизни. Михаил Афанасьевич попросил Владимира Владимировича Маяковского придумать фамилию для сатирического изображаемого ученого, и тот мгновенно ответил: «Тимерзяев».

Яков Давидович с иронией отмечал, что Аркадий Тимирязев отпустил бородку и стал очень похож на памятник отцу, установленный у Никитских ворот. Студенты, в том числе и мой отец, за глаза звали Тимирязева-сына «сын памятника».

Совсем другим запомнился профессор кафедры философии Карев Николай Афанасьевич (1901–1936), являющийся заместителем председателя правления Общества воинствующих материалистов-диалектиков. Он отличался необычайной разносторонностью философских интересов. По Кареву, философия не «наука наук» и не обобщение их основных результатов, а активный методологический синтез, проникающий во все науки.

Как единство диалектики, логики и теории познания, философия – самостоятельная наука, но проявляющая себя в остальных науках и развивающаяся на их основе. В работах Карева нашли отражение все основные философские споры 1920-х годов.

Уже после того как Яков Гродзенский окончил Московский университет, в 1933 году Николая Афанасьевича арестовали и приговорили к трем годам тюремного заключения. После того как он отбыл установленный срок, его буквально на несколько недель выпустили на свободу, но затем повторно задержали и без суда расстреляли 11 октября 1936 года. Посмертная реабилитация пришла к профессору философии только в 1961 году.

Студента Якова Гродзенского заметил профессор Луппол. Иван Капитонович Луппол (1896–1943) – философ, академик АН СССР, один из главных авторов концепции диалектического материализма, легшей в основу советской школы истории философии, так называемой «деборинской школы». После разгрома этой школы И. К. Луппол был вынужден переключиться с философии на вопросы литературоведения. Был избран делегатом первого съезда советских писателей, а на самом форуме избран в правление вместе с Максимом Горьким.

Рассказы отца о встречах и беседах с И. К. Лупполом не отложились в моей памяти, ассоциативно они близки к описанию его внешности современником: «Встречаясь с И. К. Лупполом, каждый раз я удивлялся, как внутреннее благородство этого человека отражается на его внешнем облике. Выше среднего роста, светловолосый, с большими серо-голубыми глазами, всегда подтянутый, элегантно одетый, всем своим обликом он производил впечатление удивительно спокойного и рассудительного человека. За годы знакомства с ним я никогда не слышал повышенного голоса, раздражительного тона. Он был всегда спокоен и вежлив»²². Начало статьи Льва Колодного «В фаворе и опале» («МК», 4 августа 2008 года): «В 1939 году Академия наук СССР почетным членом избрала “дорогого Иосифа Виссарионовича”». В том году этой чести удостоили философа Ивана Луппола. …Сталин знал сочинения Ивана Луппола. Его пригласил на доверительную встречу с писателями на квартире Максима Горького. Сталин включил Луппола в состав советской делегации, командированной на международный конгресс писателей в Париже в защиту культуры. В 1935 году Иван Луппол стал директором созданного в Москве института мировой литературы (ИМЛИ)… Не кто иной, как Сталин, включил Ивана Луппола в состав Комитета по Сталинским премиям, учрежденного по случаю его 60-летия…

А в начале 1941 года, когда, казалось бы, «большой террор» угас, арестовали. Из фавора академик, убежденный марксист и апологет Ленина впадает в немилость и в расцвете сил оказывается на Лубянке. Дело его рассмотрела беспощадная Военная коллегия Верховного суда СССР на Никольской улице, где заседания длились по десять минут, без адвоката, без права на помилование. Присудили философа к расстрелу, но не привели приговор в исполнение немедленно, а отправили в Саратов… По неведомой причине Сталин решил академиков “не ликвидировать”. Так же, как и Вавилову Н. И., смертный приговор заменили исправительно-трудовым лагерем на 20 лет. Ивана Луппола довезли в Мордовский лагерь, где он вскоре и умер».

Реабилитирован посмертно решением Военной коллегии Верховного суда СССР от 26 мая 1956 года и еще через два месяца постановлением Президиума Академии наук тоже, естественно, посмертно восстановлен в звании академика. Профессор Луппол прочил студента Якова Гродзенского к себе в аспирантуру (по истории философии). Но, когда услышал, что он якшается с троцкистской оппозицией, то решил с ним никаких дел не иметь. Впрочем, как мы теперь знаем, осторожность не спасла профессора.

Яков Гродзенский окончил философское отделение историко-философского факультета МГУ в конце 1930 года с рекомендацией на преподавательскую работу по диалектическому и историческому материализму в вузах. В справке от 18 сентября 1931 года (семейный архив) говорится: «По согласованию с парторганами рекомендуется на преподавательскую работу по диамату и истмату в вузах».

Несмотря на солидную рекомендацию Московского университета, ни в один вуз бывшего троцкиста не взяли, и он недолго, до конца 1931 года, преподавал диамат в Московском электротехникуме, откуда также пришлось уйти «по собственному желанию». Справка от 30 декабря 1931 года (семейный архив): «Дана тов. Гродзенскому Я. Д. в том, что он работал в Электротехникуме ВЭО в качестве преподавателя диамата и истории классовой борьбы и 28 декабря 1931 года уволился по личной просьбе. В своей преподавательской работе тов. Гродзенский проявил себя политически выдержанным преподавателем, активно защищающим марксизм-ленинизм. В ноябре 1931 года дирекция техникума объявила т. Гродзенскому благодарность, и местком премировал его как лучшего преподавателя-производственника и общественника».

Некоторое время удавалось пристраиваться литературным сотрудником в провинциальные газеты. Сначала с января 1932 года по июнь 1933 года в газету «Снабжение, кооперация и торговля». С июня 1933 года по сентябрь 1934 года на должность секретаря и замредактора многотиражки Подольского крекинго-электровозостроительного завода (ныне – «Машиностроительный завод ЗИО – Подольск»).

Машиностроительный завод ЗИО – Подольск

В газетном зале Российской государственной библиотеки в многотиражке «Кэсовец» в номерах за период с июня 1933 по сентябрь 1934 года многие заметки подписываются «Грод-й», «Як», «Грод», «Я. Гр.», «Г», «Яковлев». В номере за 12 августа 1933 года статью, посвященную борьбе с троцкизмом, автор подписал своей фамилией без сокращения. Называется статья «Чистка партии – могучее орудие борьбы за план», а заканчивается словами: «Ленин писал, что большевистская партия – ум, честь и совесть эпохи. Ум нашей эпохи должен быть ясным, совесть чистой, а честь незапятнанной».

Могу себе представить, какие чувства испытывал мой будущий отец, вынужденный писать такое. Но были в «Кэсовце» и профессионально написанные материалы. В январе при заводской многотиражке Яков Гродзенский организовал литературный кружок. При его участии в номере за 16 июня 1934 года подготовлена целая полоса под общим заголовком «Знаете ли вы, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем?» На полосе разнообразные материалы на тему «Что и как читать рабочему человеку».

Подольск, 1934 г.

Летом 1934 года отец перешел на работу в подольскую газету «Наша правда». Подозреваю, что умеющего профессионально писать Якова Гродзенского просто переманили в более солидное издание. Но и там надолго задержаться не удалось.

1 декабря в Ленинграде убили Кирова. Отец рассказывал, когда он пришел в редакцию и услышал об этом, то густо покраснел. «Покраснел, как будто это я убил», – рассказывал он четверть века спустя.

Убийство Сергея Мироновича Кирова повлекло за собой множество политических последствий, в огромной степени повлияло на дальнейшую жизнь всего СССР, а также искалечило множество судеб. Через несколько дней в передовице «Правды» были напечатаны следующие слова: «Гнусные, коварные агенты классового врага, подлые подонки бывшей зиновьевской антипартийной группы вырвали из наших рядов товарища Кирова».

Яков Гродзенский ничего общего с зиновьевцами не имел, но все равно от этих слов становилось не по себе. 21 января 1935 года из «Нашей правды» по указанию компетентных органов его «вышибли». Оказавшись без работы и практически без средств к существованию, ему оставалось только считать дни до ареста. Долго ждать не пришлось.

14 марта 1935 года «пригласили на беседу» в органы. В самом начале следствия по делу моего отца, когда устанавливался круг знакомых троцкистов, одним из первых упоминается Шаламов²³. При этом оба обвиняются в КРТД – контрреволюционной троцкистской деятельности. Думаю, что Варлам Шаламов и Яков Гродзенский не были убежденными троцкистами, хотя и входили в антисталинскую оппозицию. Сталин же всех несогласных и неугодных называл троцкистами. Варлам Тихонович получил свой первый срок за попытку распространения так называемого «Завещания Ленина» («Письма к съезду»).

По поводу первого ареста Я. Г. Гродзенского в воспоминаниях Шаламова находим комментарий: «Архивы комсомольских собраний дали тот материал, который привел с 1935 года к первому, но далеко не последнему аресту Гродзенского. Его лагерь и ссылка начались с “кировского” дела, зачисления его навсегда в троцкисты. Гродзенский перенес неоднократный срок заключения и ссылки, как все КРТД, до реабилитации в Хрущевское время».

Писатель считал Якова Гродзенского с юности и до конца дней своим близким другом, называл его «праведником особого рода»²⁴. В наброске воспоминаний о моем отце он пишет: «У Гродзенского было редкое, редчайшее качество – полное преклонение перед чужим талантом. Желание этот талант выдвинуть, поддержать, верить в него, отметить его – хоть с согласия автора, хоть в одиночку», а в другом месте воспоминаний добавляет: «По своим душевным качествам превосходил если не всех, то очень и очень многих. Яков начисто вытравил из себя все, что может быть показным. Это я все думаю о нем сейчас, после его смерти. В Москве не было для меня ближе человека, чем Гродзенский». И ниже добавляет: «Бескорыстие? Да. Самоотречение? Да. А самое главное – в Яшке совсем не было хитрости. Той самой хитрожопости, которой пропитано прогрессивное человечество Москвы. По своим моральным качествам Гродзенский не идет ни в какое сравнение с литературным обществом московских “кружков”»²⁵.

По мнению Шаламова, в «Яшке» не было «этой проклятой хитрожопости», умения устраиваться за счет других и обделывать делишки, декорируя шкурничество лексикой двуличного «прогрессивного человечества».

В письме моему отцу 12 января 1965 года он писал: «За всю свою жизнь я усвоил урок, сделал твердый вывод, что главное в человеке, редчайшее и наиболее важное – это его нравственные качества… Падение общественной нравственности во многом объясняет трагические события недавнего прошлого. Я думаю, что ты своей жизнью приобрел главное человеческое право – право судьи. Что касается меня, то я просто стараюсь выполнить свой долг». Зная суровость Шаламова, его требовательность, такое признание дорогого стоит.

Яков Гродзенский первый раз был арестован в апреле 1935 года по адресу: Москва, Токмаков пер., дом 4, квартира 7. Ордер был выписан 13 марта, постановление об избрании меры пресечения и предъявления обвинения вручено обвиняемому 9 апреля.

Листаю следственное дело П-28394 в двух томах по обвинению Данимана Давида Львовича и Гродзенского Якова Давидовича, начатое 13 марта 1935 года, и приходят на ум строки поэта Николая Тихонова, скомпрометировавшего себя рядом недостойных поступков, но безусловно талантливого:

 
Наш век пройдет. Откроются архивы,
И все, что было скрыто до сих пор,
Все тайные истории извивы
Покажут миру славу и позор,
Богов иных тогда померкнут лики,
И обнажится всякая беда,
Но то, что было истинно великим,
Останется великим навсегда.
 

В постановлении на обыск и арест – стандартный набор слов: «гр. Гродзенский Яков Давидович достаточно изобличается в том, что, будучи к.[онтр-] р.[еволюционно] троцкистки настроенным связался с группой неразоружившихся троцкистов, с коими обсуждая генеральную линию и мероприятия партии, подвергали ее резкой к.[онтр-] р.[еволюционной] критике, намечали методы антипартийной борьбы за изменения политики партии и партруководства».

Москва, Токмаков переулок

На первой же странице дела читаем: «Даниман и Гродзенский в бытность свою студентами МГУ принимали активное участие в работе к/р троцкистской группировки этого университета. В настоящее время Даниман и Гродзенский, продолжая полностью оставаться на идейных позициях к/р троцкизма и поддерживая между собой связь и часто встречаясь на квартире друг у друга, ведут беседы на политические темы, подвергая резкой к/р критике политику партии и ее центральное партийное руководство».

Ордер 4426

…Гродзенский, касаясь приговора над участниками Московского центра Зиновьевым и Каменевым и др., заявляет: «Сейчас царит ужасный террор по отношению к бывшим троцкистам. Неужели можно поверить, что Зиновьев и Каменев могли быть связанными с Николаевым²⁶, хотя бы косвенно. Нет, этого не может быть, в это верить нельзя».

В следственном деле в качестве руководителя троцкистской группы Московского университета называется Мильман. Отец ни разу не упоминал этого имени. Но в его «Дневниках», обнаруженных много позже, он вспоминает: «Высокий и стильный Мильман, звонким голосом, тормошившим даже задние ряды балкона, легко и свободно обращался с Марксом, будто со старым другом, с которым еще вчера вел беседу. Маркс нигде и никогда не писал и не говорил о победе социализма в одной стране. Победа возможна только в планетарном масштабе».

Из интернета узнаем, что речь идет о Гдалии Марковиче Мильмане (1907–1937) – руководителе молодежной студенческой организации на историческом факультете 1-го МГУ, исключенном из ВЛКСМ в 1927 году и четырежды (1928, 1931, 1934, 1937) привлекавшемся к суду за троцкизм. Последний раз это случилось 30 сентября 1937 года. Заключенный Ухтпечлага (грузчик погрузколонны на станции Уса Ухтпечлага) Г. М. Мильман приговорен Тройкой УНКВД по Архангельской области 25 декабря 1937 года к высшей мере наказания (ВМН) и расстрелян 1 марта 1938 года. Реабилитирован по делам 1936 и 1937 годов Президиумом Красноярского крайсуда 30 августа 1960 года. Полностью реабилитирован Судебной коллегией по уголовным делам Верховного Суда РСФСР 11 марта 1961 года.

1 апреля принимается постановление «гр. Гродзенского Я. Д. привлечь в качестве обвиняемого по ст. 58 п. 10 и 11 УК, мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрать содержание под стражей» (дело П-28394, т. 1, л. 18). К июню выясняется, что контрреволюционной группы все-таки не было, оставляется только п. 10 ч. 1 УК РСФСР, однако мерой пресечения по-прежнему остается содержание под стражей.