Kitobni o'qish: «Дело дома на Английской набережной»

Первый гость с косой

Мартовский ветер, сырой и промозглый, терзал голые ветви деревьев на Английской набережной, срывая с них последние, замерзшие капли вчерашнего дождя. Он завывал в печных трубах, пробирался в малейшие щели оконных рам и нес с собой свинцовую тяжесть низких, набрякших облаков, которые, казалось, вот-вот прижмут к самой брусчатке величественные фасады доходных домов. Санкт-Петербург переживал смутное время. Не прошло и месяца с того рокового дня, когда бомба народовольца оборвала жизнь Государя Императора Александра II, и город, вся империя, затаили дыхание, ожидая, что принесет новый день. Тревога висела в самом воздухе, густая и липкая, как туман над Невой, проникая в души людей, от вельмож до последних оборванцев. Но здесь, на Английской набережной, за толстыми стенами и зеркальными стеклами окон, жизнь, казалось, текла своим чередом, подчиняясь заведенному десятилетиями порядку.

Дом под номером семнадцать, массивный, в четыре этажа, с гранитными атлантами, подпирающими эркеры, и строгой лепниной, выглядел неприступной цитаделью спокойствия и респектабельности. Он был свидетелем смены эпох и государей, хранил в своих стенах тайны нескольких поколений своих именитых жильцов и невозмутимо взирал на серые воды Невы, отражая в своих темных окнах вечно спешащее петербургское небо.

Николай Артемьев, смотритель этого дома, знал его душу, как никто другой. Он знал, как скрипит третья ступенька парадной лестницы под тяжелой поступью графа Орловского, как пахнет лавандой и нафталином из квартиры вдовы Барятинской, как по ночам доносится приглушенный кашель из апартаментов ростовщика Хвостова и как поздно порой возвращается, проигравшись в пух и прах, молодой поручик Бестужев. Артемьев был тенью этого дома, его безмолвным хранителем, человеком незаметным, но всевидящим. Его дни были расписаны по минутам, подчинены ритуалам, которые он сам для себя установил и свято соблюдал.

Этим утром, едва забрезжил серый, не обещающий солнца рассвет, Николай Артемьев, как и всегда, начал свой обход. Он был человеком средних лет, худощавым, с тихим лицом, на котором, казалось, никогда не отражалось сильных эмоций. Его движения были выверены и бесшумны. Сначала он проверил котельную в подвале, подбросил угля в ненасытную пасть котла, убедился, что тепло исправно поступает в квартиры господ. Затем, вооружившись влажной тряпкой и щеткой с длинной ручкой, он приступил к утренней уборке парадного холла.

Вестибюль дома был его гордостью. Огромные зеркала в золоченых рамах удваивали пространство, мраморный пол, выложенный черно-белой шахматной клеткой, всегда сиял чистотой, а широкая парадная лестница из каррарского мрамора, с тяжелыми резными перилами из мореного дуба, уходила вверх, в полумрак верхних этажей, подобно застывшей реке. Воздух здесь был прохладным и гулким, пахло воском, холодом камня и чем-то еще, неуловимым и старинным – пылью времен, въевшейся в бархат портьер и дерево панелей.

Николай Артемьев работал методично, неторопливо. Он протер пыль с массивной бронзовой люстры, отполировал медную табличку с именами жильцов, тщательно вымыл мраморные плиты пола. Каждый его вздох, каждый шорох тряпки отдавался гулким эхом в утренней тишине. Дом еще спал. Лишь через час-другой заскрипят двери, зазвучат шаги, и этот величественный вестибюль наполнится жизнью: шуршанием шелковых платьев, скрипом лакированных ботинок, приглушенными разговорами и звонкими приказаниями.

Закончив с холлом, смотритель принялся за лестницу. Он начал с верхнего пролета, медленно спускаясь вниз и протирая каждую ступень. Он знал здесь каждый скол, каждую трещинку на мраморе. Вот эта, у квартиры госпожи Барятинской, появилась, когда грузчики заносили ей новое фортепиано. А вот эту царапину оставил шпорой поручик Бестужев, возвращаясь под утро не в самом трезвом виде.

Когда Артемьев добрался до последнего лестничного пролета, ведущего в вестибюль, он заметил на ступенях что-то темное. Сначала он подумал, что это тень от массивной балясины, но, спустившись ниже, понял, что ошибся. На нескольких нижних ступенях, у самого подножия лестницы, распласталось человеческое тело.

Сердце смотрителя на мгновение замерло, а потом заколотилось часто-часто, отдаваясь глухими ударами в ушах. Он застыл, сжимая в руке влажную тряпку, с которой на безупречно чистый мрамор закапала грязная вода. Воздух вдруг стал плотным, дышать стало трудно. В тусклом свете единственной горевшей в холле газовой рожки он узнал тяжелую, некогда статную фигуру, дорогой бархатный халат с золотым шитьем и седую, растрепанную шевелюру. Это был граф Игнатий Захарович Орловский. Старый генерал лежал ничком, головой вниз по лестнице, одна рука была неестественно вывернута и зажата под туловищем, другая откинута в сторону, словно он пытался за что-то ухватиться в последний момент.

Николай Артемьев медленно, на негнущихся ногах, подошел ближе. Он не смел прикоснуться к графу, но страх заставил его прошептать:

– Ваше сиятельство? Граф?

Ответа не было. Тишина в холле стала оглушающей. Артемьев видел, что голова графа лежит в неестественном положении, а вокруг седых волос на белом мраморе расползается темное, уже запекшееся пятно. Рядом с протянутой рукой валялась его знаменитая трость из черного дерева с массивным набалдашником из слоновой кости в виде головы льва. Трость, с которой старый вояка не расставался почти никогда, даже в собственных апартаментах. И что-то в ней было не так.

Смотритель опустился на колени, не обращая внимания на холод камня. Он вгляделся в трость и увидел, что она сломана. Толстое, крепкое древко было переломлено почти пополам, и острые щепки торчали в стороны. Такое не могло случиться от простого падения. Чтобы сломать эту трость, нужна была недюжинная сила или очень, очень неудачное стечение обстоятельств.

Артемьев поднялся. Руки его дрожали. Нужно было вызывать полицию. Нужно было сообщить… кому? У графа не было близких родственников в этом доме, кроме его внучатой племянницы, девицы Карамзиной, что поселилась здесь всего несколько месяцев назад, унаследовав небольшую квартиру на последнем этаже.

Он бросился к себе в каморку, находившуюся под самой лестницей, наспех натянул форменный сюртук и, не чуя под собой ног, выбежал на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, отрезвляя. Он почти бегом добрался до ближайшего околотка, задыхаясь и бормоча что-то бессвязное дежурному унтер-офицеру.

Через полчаса у парадного входа дома номер семнадцать остановился извозчик, из которого вышли двое: пристав Клюев, полный мужчина с пышными рыжеватыми усами и усталым, отечным лицом, и околоточный надзиратель, молодой и суетливый. За ними следом, тяжело отдуваясь, прибыл и городовой, которого Артемьев встретил по дороге.

Пристав Клюев окинул величественный вестибюль оценивающим, но без особого интереса взглядом. Видывал он апартаменты и побогаче. Его работа научила его не впечатляться ни роскошью, ни нищетой.

– Так, где тут у вас покойник? – спросил он деловито, снимая перчатки.

Артемьев, все еще бледный, молча указал на подножие лестницы.

Клюев подошел к телу, брезгливо потыкал носком сапога в край халата.

– Граф Орловский, значит, – констатировал он, скорее для себя, чем для окружающих. – Игнатий Захарович. Старый хрыч. Знал я его, вечно на всех жаловался. То извозчики шумят, то мальчишки-газетчики громко кричат.

Он присел на корточки, стараясь не испачкать форменные брюки, и бегло осмотрел тело.

– Ну, что тут скажешь, господа. Картина ясная. Старику за семьдесят. Сердчишко, видать, прихватило. Шел по лестнице, голова закружилась, вот и полетел кубарем. Шею свернул, да и головой приложился знатно. Несчастный случай, как он есть.

Околоточный усердно заскрипел пером в своей записной книжке. Городовой встал у входа, приняв важный вид и отгоняя любопытную прислугу, которая уже начала выглядывать из-за дверей черного хода.

– Доктора бы, – лениво проговорил пристав. – Пусть освидетельствует. И родне сообщить надобно. Есть у него тут кто?

– Внучатая племянница, господин пристав, – подал голос Артемьев. – Анна Николаевна Карамзина. Живут на четвертом этаже.

– Вот и отлично. Сходи, голубчик, обрадуй девицу, – махнул рукой Клюев. – Да помягче как-нибудь, не в лоб. Барышни нынче нервные пошли.

Пока Артемьев, с тяжелым сердцем, поднимался по черной лестнице на четвертый этаж, внизу продолжался осмотр. Вскоре прибыл сонный уездный врач, пахнущий карболкой и вчерашним алкоголем. Он бесцеремонно перевернул тело графа, пощупал пульс на уже остывшем запястье, открыл веко и заглянул в остекленевший зрачок.

– Да, определенно, – заключил он, выпрямляясь и отряхивая руки. – Смерть наступила несколько часов назад, ночью или под утро. Причина – перелом шейных позвонков вследствие падения с высоты. Весьма вероятно, что падению предшествовал апоплексический удар или острая сердечная недостаточность. Возраст, знаете ли. Сосуды уже не те. Ничего подозрительного не вижу.

Пристав удовлетворенно кивнул. Дело обещало быть простым, бумажным, без лишней головной боли. В нынешнее неспокойное время, когда все силы полиции были брошены на поиски цареубийц и прочих нигилистов, возиться со смертью старого аристократа от естественных причин не было ни малейшего желания.

– Обыскать карманы, – распорядился он.

Околоточный, морщась, принялся шарить по карманам дорогого халата. Он извлек оттуда золотые часы на цепочке, которые остановились на половине третьего, массивный золотой перстень с печаткой, носовой платок с вышитым вензелем, несколько золотых монет и ключ от квартиры.

– Все на месте. Ограбления не было, – доложил он. – Что еще более подтверждает версию о несчастном случае.

– Вот и ладушки, – пробормотал Клюев, потирая руки. – Составим протокол, и можно увозить тело в покойницкую.

В этот момент наверху лестницы послышались быстрые шаги, и в вестибюль спустилась молодая женщина. Это была Анна Карамзина. Она была бледна, ее большие темные глаза, обычно живые и насмешливые, сейчас были полны ужаса и недоверия. За ее спиной маячила испуганная фигура смотрителя Артемьева.

Анна была художницей, и в ее облике была та особая, немного небрежная элегантность, свойственная людям искусства. Темные волосы были поспешно собраны в узел на затылке, простое темное платье было испачкано краской. Увидев распластанное на полу тело, она издала тихий, сдавленный стон и прижала руку ко рту.

– Дядюшка! Игнатий Захарович!

Она бросилась к нему, но пристав Клюев мягко, но настойчиво преградил ей путь.

– Сударыня, прошу вас, не нужно. Картина не для дамских глаз. Примите мои глубочайшие соболезнования. Вашему дядюшке не повезло. Сердечный приступ… он упал с лестницы.

Анна смотрела на него непонимающими, полными слез глазами.

– Упал? Но как… он был так осторожен. Он всегда…

Ее взгляд скользнул по телу, по застывшей позе, и вдруг остановился на чем-то, что лежало рядом. На сломанной трости.

– Его трость… – прошептала она.

Клюев проследил за ее взглядом.

– Да, при падении, видимо, сломалась. Упал всем весом на нее. Жаль, красивая была вещица.

Но Анна качала головой, ее лицо выражало не только горе, но и крайнее недоумение.

– Нет… это невозможно. Эту трость ему подарил сам Государь после Севастополя. Она из железного дерева. Дядюшка говорил, что ею можно волка убить. Он так гордился ею. Он бы скорее себе ногу сломал, чем ее. Чтобы она так… так разлетелась в щепки…

Пристав вздохнул. Опять эти женские эмоции.

– Сударыня, горе затуманивает ваш взор. При падении с такой высоты всякое случается. Человек весит немало, особенно такой крупный, как покойный граф. Угол падения, удар о ступень… Поверьте моему опыту, тут нет ничего необычного.

– Но он никогда не расставался с ней! – голос Анны дрогнул, но в нем зазвучали упрямые нотки. – Даже когда шел из кабинета в столовую, он брал ее с собой. Это была его опора, его… реликвия. Если бы у него закружилась голова, он бы вцепился в нее, как в якорь. Он бы не упал на нее так, чтобы сломать.

Пока она говорила, санитары, прибывшие с носилками, начали готовиться к тому, чтобы унести тело. Они осторожно приподняли торс графа, чтобы подсунуть под него брезент. И когда они сдвинули руку покойного, ту, что была откинута в сторону, Анна увидела еще кое-что.

На тыльной стороне ладони, у основания большого пальца, алела свежая, глубокая царапина. Кровь уже запеклась, но было видно, что рана свежая, полученная незадолго до смерти. И она была странной – не ссадина, какую можно получить, проехавшись по перилам или стене, а ровная, будто прочерченная чем-то острым.

– Смотрите! – воскликнула она, указывая на руку. – Что это?

Клюев нахмурился и наклонился.

– Царапина. Вероятно, зацепился за перила, когда падал. Или за собственный перстень. Пустяки.

– Это не пустяки! – Анна сделала шаг вперед, ее голос звенел от подступающей истерики и рождающегося подозрения. – Посмотрите внимательно! Перила гладкие, резные, но без заусенцев. Я знаю, я рисовала их сотню раз. А перстень на другом пальце. Эта царапина… она похожа на след от ногтя. Словно он отбивался от кого-то… или срывал чью-то руку с себя!

В вестибюле повисла напряженная тишина. Санитары замерли с носилками. Околоточный перестал писать и уставился на пристава. Даже смотритель Артемьев, стоявший в тени, подался вперед, в его тихих глазах блеснул интерес.

Пристав Клюев побагровел. Какая-то девчонка-художница, начитавшаяся французских романов, смеет оспаривать его выводы и строить нелепые предположения.

– Мадемуазель Карамзина, – произнес он ледяным тоном, – я понимаю ваше горе, но прошу вас не выдумывать небылиц. У нас есть труп пожилого человека, умершего от падения. У нас есть заключение доктора. У нас есть все признаки несчастного случая. И нет ни единого признака насильственной смерти. Ни взлома, ни грабежа, ни следов борьбы. Царапина и сломанная трость – это не доказательства, а лишь трагические детали.

Он повернулся к санитарам.

– Уносите.

– Нет, подождите! – почти выкрикнула Анна. – Вы должны осмотреть все как следует! Вы не можете просто… просто списать все на несчастный случай! Я знала своего дядю. Он был сильным стариком, несмотря на возраст. У него были враги, у него был тяжелый характер, но он не был немощным! Он не мог так просто умереть!

Клюев окончательно потерял терпение.

– Сударыня! – рявкнул он. – Ваше место в вашей квартире, с нюхательной солью и утешающими подругами, а не здесь, где работают представители закона! Город наводнен настоящими преступниками, бомбистами и убийцами, а вы предлагаете мне тратить время на ваши фантазии! Дело закрыто. Несчастный случай. Прошу вас не мешать нам.

Он сделал знак санитарам, и те, не мешкая, уложили тело графа на носилки и накрыли его простыней. Белое полотно скрыло и застывшее в последней гримасе лицо, и растрепанные седые волосы, и царапину на руке.

Анна смотрела, как уносят тело ее единственного близкого родственника. Слезы текли по ее щекам, но в глазах горел уже не только ужас, но и гнев, и упрямая решимость. Она видела то, чего не хотели видеть эти сытые, самодовольные люди в мундирах. Она видела маленькие, но важные детали, которые не укладывались в их простую и удобную картину мира. Сломанная трость из железного дерева. Странная царапина на руке. И еще что-то, что она не могла пока выразить словами – общее ощущение неправильности, какой-то чудовищной постановки.

Когда тело унесли, а пристав с околоточным, закончив с бумагами, отбыли восвояси, оставив после себя лишь запах дешевого табака и ощущение пустоты, Анна осталась одна посреди огромного, гулкого вестибюля. Рядом с ней, не решаясь заговорить, топтался смотритель Артемьев.

Анна опустилась на нижнюю ступеньку лестницы, холодную, как могильная плита, и закрыла лицо руками. Плач сотрясал ее плечи. Она оплакивала не только смерть дядюшки, но и то оглушительное безразличие, с которым столкнулась. Она была одна против всех. Никто ей не верил.

Она подняла голову и посмотрела на смотрителя. Его лицо было, как всегда, непроницаемо, но в глубине глаз она уловила тень сочувствия.

– Вы… вы тоже это видели, Николай? – тихо спросила она. – Трость… царапину…

Артемьев помедлил, потом медленно кивнул.

– Видел, сударыня.

– И вы тоже думаете, что это… странно?

Смотритель снова кивнул, еще более неохотно.

– Граф Игнатий Захарович были человеком привычки. И трость свою берегли пуще глаза. Я сам не раз видел, как он ее полировал замшей. Чтобы она так… да, это странно, Анна Николаевна.

Его слова были для нее как глоток воды в пустыне. Значит, она не сошла с ума. Значит, не только она это заметила.

– Но полиция… они ничего не хотят слушать, – прошептала она.

– Полиции нынче не до старых графов, – глухо ответил Артемьев. – У них дела поважнее. Весь город на ушах стоит.

Анна встала. Ее слезы высохли. На смену горю и отчаянию приходила холодная, ясная решимость. Если полиция не хочет искать правду, значит, ее должен найти кто-то другой. Она не позволит, чтобы смерть ее дядюшки осталась просто несчастным случаем, строчкой в полицейском протоколе. Она чувствовала, кожей чувствовала, что в этом величественном, респектабельном доме, за его толстыми стенами, скрывается зло. И это зло прошлой ночью явилось к графу Орловскому. Первый гость с косой посетил этот дом, и Анна была уверена, что он пришел не случайно.

Она вспомнила, как несколько дней назад дядюшка был чем-то сильно встревожен. Он ссорился с кем-то за закрытыми дверями своего кабинета. Она слышала его гневный, рокочущий голос и чей-то другой, более вкрадчивый и тихий. Она не разобрала слов, но в голосе графа звучала не только ярость, но и… страх? Да, пожалуй, это был страх, который старый вояка, герой Крымской кампании, пытался скрыть за гневом. А потом, вчера вечером, он был необычайно задумчив и молчалив за ужином, долго смотрел в окно на темную воду Невы и теребил набалдашник своей трости.

Нет, это не было случайностью. Это было убийство. И убийца, возможно, все еще находится здесь, в этом доме. Он живет за одной из этих тяжелых дубовых дверей, здоровается с ней на лестнице, улыбается ей, а ночью его руки способны сломать железное дерево и оставить на теле старика смертельную отметину.

Анна обвела взглядом парадный холл. Зеркала отражали ее одинокую, хрупкую фигуру. Лестница уходила вверх, в полумрак, где за каждой дверью скрывалась своя жизнь, свои тайны. Вдова Барятинская, вечно жалующаяся и скупая. Ростовщик Хвостов, с его бегающими глазками и сальной улыбкой. Вечно пьяный и погрязший в долгах поручик Бестужев. Кто из них? Или кто-то еще?

Она знала, что сама она не справится. Ей нужен был человек, который поверит ей. Человек, который сможет увидеть то, что не видит полиция. Человек, который не побоится заглянуть за благопристойный фасад этого дома и разворошить осиное гнездо старых тайн.

И она знала, к кому обратиться. Несколько недель назад на одной из выставок она познакомилась с критиком, который в прошлом служил в сыскной полиции. Он обмолвился как-то о своем бывшем сослуживце, Арсении Петровиче Воронцове. Человеке с блестящим умом, который ушел со службы, разочаровавшись в системе, и теперь занимался частной практикой, берясь лишь за самые запутанные и безнадежные дела.

Да, ей нужен был именно он.

Анна повернулась и решительно пошла к выходу. Ветер на набережной все так же выл и бросал в лицо холодные брызги. Но она его уже не замечала. В ее душе разгорался огонь. Это было не только желание найти убийцу дядюшки. Это было предчувствие долгой и опасной борьбы за правду, которая скрывалась в стенах дома на Английской набережной. И первый шаг в этой борьбе она собиралась сделать прямо сейчас.

Шепот за дубовой дверью

Карета извозчика, нанятого Анной у самой Дворцовой площади, с дребезжанием катилась по выщербленной брусчатке Гороховой улицы. Промозглый мартовский воздух пробирался даже сквозь поднятый воротник ее скромного пальто, а серое, безрадостное небо, казалось, давило на город всей своей свинцовой тяжестью. Петербург, и без того город по большей части меланхоличный и сумрачный, в эти дни после гибели Государя Императора и вовсе погрузился в тревожное оцепенение. На перекрестках стояли усиленные патрули, хмурые городовые и жандармы с подозрением оглядывали каждого прохожего. Лица людей были замкнуты и настороженны, разговоры велись вполголоса, словно сам воздух пропитался страхом и недоверием. Для Анны этот всеобщий траур и смятение сливались в единое целое с ее личным горем, усугубляя его, делая ощущение потери и несправедливости почти физически невыносимым. Она сидела прямо, вцепившись замерзшими пальцами в ридикюль, и смотрела невидящим взглядом на проплывающие мимо фасады домов – серые, желтые, охристые, с темными провалами окон, похожие на безмолвные лица стариков. В ее голове снова и снова прокручивались события этого утра: безжизненное тело дядюшки на холодном мраморе, самодовольное лицо пристава Клюева, его снисходительный, ледяной тон, которым он отмахивался от ее доводов, как от назойливой мухи. «Несчастный случай». Эта фраза звучала как приговор, как оскорбление памяти Игнатия Захаровича, как глухая стена, о которую разбились ее попытки достучаться до правды. Но она не отступит. Гнев, холодный и ясный, вытеснил первоначальный шок и горе. Она чувствовала, знала, что за этим «несчастным случаем» скрывается нечто большее, нечто зловещее, и эта тайна все еще дышала в стенах их дома на Английской набережной.

Извозчик остановился у нужного дома, ничем не примечательного четырехэтажного строения, зажатого между двумя более пышными соседями. Его фасад был выкрашен в тусклый горчичный цвет, облупившийся местами и покрытый темными потеками от вечной петербургской сырости. Анна расплатилась, вышла из кареты и с сомнением посмотрела на обшарпанную дубовую дверь с потускневшей медной табличкой: «Арсений Петрович Воронцов. Частные расследования». Место не внушало доверия. Оно разительно отличалось от респектабельного мира Английской набережной, от блеска зеркал и холода мрамора. Здесь все было проще, будничнее и как будто честнее. Анна глубоко вздохнула, собираясь с духом, и потянула за тяжелую чугунную ручку звонка.

Дверь ей открыл не сам Воронцов, а пожилой, сутулый мужчина в поношенном жилете, с лицом, испещренным сеткой морщин, и безразличными, выцветшими глазами. Он окинул Анну оценивающим взглядом, в котором не было ни удивления, ни интереса.

Вам кого, сударыня?

Мне нужен господин Воронцов. Арсений Петрович.

Он занят, – буркнул старик, уже собираясь закрыть дверь.

Подождите! – торопливо сказала Анна. – У меня дело чрезвычайной важности. Срочное и… конфиденциальное. Я по рекомендации господина Стасова.

Упоминание имени известного критика, который и свел ее с бывшим сослуживцем Воронцова, возымело действие. Старик помедлил, еще раз оглядел ее с ног до головы, словно решая, стоит ли ее скромное, но приличное пальто и убитое горем, но решительное лицо того, чтобы беспокоить хозяина.

Извольте подождать здесь, – наконец проворчал он, пропуская ее в крохотную, темную прихожую, пахнущую пылью, кислыми щами и еще чем-то старым, залежавшимся. Он скрылся за дверью, обитатой потрескавшимся дерматином, и Анна осталась одна, вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов где-то в глубине квартиры. Через минуту старик вернулся.

Проходите. Третья дверь налево.

Кабинет Арсения Петровича Воронцова оказался просторной, но запущенной комнатой, где царил организованный хаос. Стены от пола до потолка были заставлены стеллажами с книгами – тяжелыми фолиантами в кожаных переплетах, тонкими брошюрами, подшивками газет и журналов. На огромном письменном столе из темного дуба громоздились стопки бумаг, раскрытые книги, карты города, химические реторты и колбы со странными осадками на дне. В углу стоял манекен, одетый в старый полицейский мундир, а рядом на подставке покоился человеческий череп с трещиной во лбу. Воздух был густым и тяжелым от запаха крепкого табака, старой бумаги и каких-то химикатов. Единственное большое окно выходило в типичный петербургский двор-колодец, и тусклый дневной свет едва пробивался сквозь запыленные стекла, создавая в комнате вечные сумерки.

Сам хозяин кабинета сидел в глубоком кожаном кресле спиной к двери и, казалось, не замечал ее прихода. Он был поглощен созерцанием шахматной доски, стоявшей на маленьком столике перед ним. Это был мужчина лет сорока пяти, крепко сложенный, хотя в его фигуре уже угадывалась некоторая усталая одутловатость человека, ведущего сидячий образ жизни. Темные волосы с едва заметной проседью на висках были коротко острижены. Когда он наконец медленно повернулся, Анна увидела его лицо – лицо человека умного, но глубоко уставшего и разочарованного. У него были резкие, почти хищные черты, проницательные серые глаза под густыми бровями и плотно сжатые губы, придававшие ему несколько циничное выражение. Он не встал, лишь кивком указал на стул напротив.

Сударыня, – произнес он ровным, лишенным всяких эмоций голосом. – Мой слуга сказал, у вас нечто чрезвычайное. У меня есть не более четверти часа.

Его холодность и явное нежелание тратить на нее время смутили Анну, но она быстро взяла себя в руки.

Меня зовут Анна Николаевна Карамзина. Господин Стасов упоминал о вас…

Да, Владимир Васильевич имеет привычку отправлять ко мне всех экзальтированных особ, начитавшихся Габорио. Чем могу служить? Пропавший бриллиант? Неверный супруг?

В его голосе слышалась неприкрытая ирония. Он явно причислил ее к категории скучающих богатых дам с выдуманными проблемами. Это задело Анну и придало ей сил.

Сегодня утром умер мой двоюродный дед, граф Игнатий Захарович Орловский. Его нашли мертвым на лестнице нашего дома на Английской набережной.

Воронцов слегка приподнял бровь.

Граф Орловский? Герой Севастополя? Наслышан. Мои соболезнования. Но при чем здесь я? Полиция занимается подобными делами.

Полиция уже была. Они заключили, что это несчастный случай. Сердечный приступ, падение с лестницы. Дело закрыто.

Ну вот и прекрасно. Зачем же беспокоить частное лицо, если официальные власти уже вынесли свой вердикт?

Потому что они неправы, – твердо сказала Анна, глядя ему прямо в глаза. – Это было не падение. Это было убийство.

Воронцов откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. На его лице появилось выражение скучающего терпения.

Сударыня, я понимаю, горе заставляет видеть вещи в искаженном свете. Но поверьте моему опыту, пожилые люди, увы, часто падают с лестниц. Особенно те, кому за семьдесят. Сердце, сосуды…

Дело не в этом, – перебила она, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. – Есть детали, на которые полиция не захотела обратить внимание. Мой дядюшка никогда не расставался со своей тростью. Она была сделана из железного дерева, подарок Государя. Он говорил, что ею можно волка убить. А ее нашли сломанной пополам. Пристав сказал, что граф упал на нее всем весом. Но это невозможно! Он бы скорее сломал себе кости, чем эту трость! Чтобы ее сломать, нужна была чудовищная сила, направленный удар.

Она сделала паузу, переводя дыхание. Воронцов молчал, его лицо оставалось бесстрастным, но в серых глазах мелькнул едва уловимый огонек интереса. Он уже не смотрел на нее как на очередную просительницу, он слушал.

И это не все, – продолжила Анна, воодушевленная его вниманием. – Когда санитары сдвинули его тело, я увидела у него на руке, на тыльной стороне ладони, свежую царапину. Глубокую, ровную, словно прочерченную чем-то острым. Пристав сказал, что он зацепился за перила. Но я знаю эти перила, я рисовала их. Они гладкие, резные, но без единой заусеницы. Царапина была похожа на след от ногтя. Словно он отбивался от кого-то… или пытался сорвать чью-то руку со своей.

Она замолчала, выложив свои главные козыри. В кабинете повисла тишина, слышно было лишь тиканье часов и треск догорающих поленьев в камине. Воронцов смотрел куда-то в сторону, на шахматную доску, и его пальцы легонько барабанили по подлокотнику кресла.

Любопытно, – произнес он наконец, скорее для себя, чем для нее. – Сломанная трость из железного дерева и царапина. Вы наблюдательны, мадемуазель Карамзина. Весьма. Но этого мало. Это лишь детали, которые можно истолковать по-разному. У вас есть основания полагать, что у графа были враги? Кто-то, кто желал бы его смерти?

Анна на мгновение задумалась.

Дядюшка был человеком тяжелого нрава. Старый вояка, прямой, несговорчивый. Он мог нажить себе врагов одним только своим характером. Но… чтобы дойти до убийства… Несколько дней назад он был чем-то очень встревожен. Я слышала, как он ссорился с кем-то у себя в кабинете. Голоса были приглушены, но я разобрала, что речь шла о каких-то старых бумагах и… деньгах. Дядюшка был в ярости, но в его голосе мне послышался страх.

Страх? У героя Крымской войны? – в голосе Воронцова прозвучало сомнение.

Да. Именно страх. Такой, какой бывает у человека, столкнувшегося с чем-то из прошлого, о чем он предпочел бы забыть навсегда.

Воронцов медленно кивнул. Он взял со стола потухшую трубку и принялся набивать ее табаком из кисета. Его движения были неторопливыми и точными.

Дом на Английской, семнадцать, если не ошибаюсь. Весьма респектабельное место. Кто ваши соседи? Кто живет в доме, помимо вас и… покойного графа?

Анна начала перечислять:

На нашем этаже, в соседней квартире, живет вдова купца Барятинская, Елизавета Федоровна. Набожная, но очень скупая и сварливая дама. Они с дядюшкой часто ссорились из-за всяких пустяков. Этажом ниже – ростовщик Степан Игнатьевич Хвостов. Человек крайне неприятный, скользкий. Говорят, многие жильцы дома у него в должниках. И еще там живет поручик в отставке Дмитрий Александрович Бестужев. Молодой человек, картежник, прожигатель жизни. Он тоже потомок одного из… старых жильцов дома. Он постоянно в долгах, и я знаю, что дядюшка не раз отказывал ему в займах.

Наследство, – прервал ее Воронцов, раскуривая трубку. Густой сизый дым заполнил комнату. – Граф был богат? Кто его наследники?

Анна почувствовала, как краска залила ее щеки.

Он не был сказочно богат, но состояние у него имелось. По завещанию, все переходит мне. Я его единственная родственница. Но я вас уверяю, господин Воронцов, деньги здесь ни при чем!

Я ни в чем вас не уверяю, сударыня, – спокойно ответил он. – Я лишь собираю факты. Итак, у нас есть несколько потенциально заинтересованных лиц. Сварливая соседка, ростовщик, которому граф мог быть должен или который знал его финансовые тайны, и промотавшийся поручик. И, разумеется, наследница, которая утверждает, что это убийство. Картина вырисовывается занятная.

Он замолчал, выпустив в потолок несколько колец дыма. Анна ждала, затаив дыхание. Ей показалось, что она прошла некое испытание, что ей удалось пробиться сквозь его броню цинизма и апатии.

Я хочу нанять вас, господин Воронцов, – сказала она твердо. – Я хочу, чтобы вы нашли правду. Сколько бы это ни стоило.

Воронцов посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. Он видел перед собой не просто скорбящую племянницу. Он видел молодую женщину с незаурядным умом, наблюдательностью и стальной волей, скрытой за внешней хрупкостью. И он видел дело. Настоящее дело, а не рутинную возню с неверными мужьями. Дело, в котором официальное следствие поспешило умыть руки. Дело, от которого пахло старыми, хорошо спрятанными тайнами.

Мои услуги стоят дорого, мадемуазель Карамзина, – медленно произнес он. – И я не даю никаких гарантий. Возможно, полиция права, и ваш дядюшка действительно стал жертвой несчастного случая. И вы лишь впустую потратите деньги.

Я готова рискнуть.

Хорошо, – сказал он после паузы, которая показалась Анне вечностью. Он резко встал, и его усталость словно испарилась. Перед ней стоял другой человек – собранный, энергичный, с острым, хищным блеском в глазах. – Я берусь за это дело. Но при одном условии. Вы будете отвечать на все мои вопросы, даже если они покажутся вам неуместными или оскорбительными. И вы не будете ничего от меня скрывать. Ничего. Договорились?

Да, – без колебаний ответила Анна.

Тогда не будем терять времени. Поедемте на место происшествия. Я хочу увидеть эту лестницу, эту трость и эту царапину вашими глазами. А потом мы начнем слушать шепот за дубовыми дверями вашего почтенного дома.

Когда они вернулись на Английскую набережную, день уже клонился к вечеру. Тяжелые сумерки сгущались в парадном холле, и смотритель Артемьев уже зажигал газовые рожки. Их тусклый свет выхватывал из полумрака холодный блеск мрамора, позолоту рам и резные перила лестницы, уходящей вверх, в темноту. Тело графа уже увезли, но на ступенях еще витал едва уловимый дух трагедии. Воздух казался тяжелым и неподвижным.

Воронцов снял пальто и шляпу, передал их молчаливому Артемьеву, который появился из своей каморки словно тень, и принялся за осмотр. Он двигался не так, как полицейские – те суетились, громко разговаривали, оставляли после себя беспорядок. Воронцов был похож на хирурга перед сложной операцией. Он был сосредоточен, точен и предельно внимателен. Он не трогал ничего руками, но его взгляд, казалось, ощупывал каждую деталь. Он прошел вверх по лестнице до площадки второго этажа, а затем медленно спустился, внимательно изучая каждую ступень, перила, стену. Он присел на корточки там, где лежало тело, и долго смотрел на мраморные плиты, словно мог прочесть на них историю последних мгновений жизни графа.

Артемьев, – позвал он, не оборачиваясь. Смотритель тут же подошел, бесшумно ступая по полу. – Кто убирал здесь после того, как увезли тело?

Я, господин Воронцов. Я все вымыл.

Жаль. Очень жаль. Вы ничего необычного не заметили? Кроме того, что уже видела полиция. Может, пуговица чужая, или обрывок нитки, или запах, которого не должно было быть?

Артемьев на мгновение замялся. Его бесстрастное лицо оставалось непроницаемым, но Воронцов заметил, как его пальцы нервно сжались.

Нет, господин. Ничего такого. Все как обычно. Только…

Говорите.

Запах. Когда я вошел утром, пахло сыростью, как всегда. И еще воском для пола. А потом… мне показалось, что пахнет фиалковой водой. Совсем слабо.

Фиалковой водой? – переспросил Воронцов. – Граф пользовался такой?

Что вы, господин. Граф признавал только терпкий одеколон с запахом табака и кожи. Он терпеть не мог цветочные ароматы. Говорил, что это для субреток.

Воронцов задумчиво кивнул.

Покажите мне трость.

Анна принесла из квартиры дядюшки два обломка. Воронцов взял их в руки с осторожностью, словно это были драгоценности. Он долго рассматривал место излома, гладкую, отполированную поверхность темного дерева и торчащие острые щепки.

Вы были правы, мадемуазель, – сказал он наконец, возвращая обломки Анне. – Это не случайный излом. Чтобы так переломить этот кусок дерева, нужно было опереть его на что-то твердое, например, на край ступени, и с огромной силой нажать или ударить сверху. Как будто кто-то наступил на нее всем весом, с разбега. Или ударил по ней чем-то тяжелым. В любом случае, это не могло произойти при обычном падении.

У Анны перехватило дыхание. Это было первое, настоящее подтверждение ее правоты от человека, чьему мнению можно было доверять.

Теперь, – продолжил Воронцов, и его голос стал жестким, деловым, – я хотел бы поговорить с жильцами. Начнем, пожалуй, с соседки покойного, вдовы Барятинской. Проводите меня, Анна Николаевна. И будьте добры, просто присутствуйте. Все вопросы буду задавать я.

Квартира Елизаветы Федоровны Барятинской была полной противоположностью аскетичным, почти спартанским апартаментам графа. Здесь царил душный, мещанский уют. Комнаты были перегружены тяжелой мебелью красного дерева, повсюду стояли фарфоровые статуэтки, лежали вышитые салфеточки, висели картины в массивных золоченых рамах с пасторальными сюжетами. Воздух был спертым, пахло лавандой, нафталином и чем-то кислым, старческим.

Сама хозяйка, невысокая, полная женщина лет шестидесяти пяти, в черном платье и чепце, приняла их в гостиной. Ее лицо, с мелкими, недовольными чертами и маленькими, близко посаженными глазками, выражало скорбь, но скорбь какую-то ритуальную, показную. Она то и дело прикладывала к глазам батистовый платочек, но глаза ее оставались сухими и колючими.

Ах, какое горе, какое несчастье! – запричитала она, усаживаясь в кресло. – Игнатий Захарович, покойничек, царствие ему небесное! Такой был видный мужчина, такой представительный! Хотя и шумный, господи прости. Вечно топал своей тростью, как слон. А уж как кашлял по утрам – все стены дрожали! Но чтобы так… внезапно… Господь прибрал.

Примите наши соболезнования, Елизавета Федоровна, – начал Воронцов мягким, вкрадчивым тоном. – Я частный поверенный, Арсений Петрович Воронцов. Анна Николаевна попросила меня помочь с улаживанием дел покойного. Мы лишь хотели задать вам пару вопросов, как ближайшей соседке. Скажите, вы ничего не слышали прошлой ночью или сегодня под утро? Никаких необычных звуков, криков?

Барятинская поджала губы.

Что вы, голубчик! Я сплю очень чутко, вся на нервах. Ночью была тишина гробовая. Да и что я могла услышать? Старик он был одинокий, посетители к нему ходили редко. Разве что этот ростовщик, Хвостов, да поручик этот беспутный, Бестужев, за деньгами бегали. А так – тишина.

Вы говорите, они часто бывали у графа?

Да уж не на чай захаживали, – фыркнула вдова. – Все денег просили. Игнатий Захарович, он хоть и был прижимист, но иногда давал. А потом злился, кричал, что они его по миру пустят. Он вообще в последнее время очень нервный стал. Все какими-то бумагами своими занимался, запирался в кабинете на целый день. Вчера вот вечером я слышала, как он с кем-то разговаривал у себя. Очень громко.

Вы не знаете, с кем?

Как же я могу знать? Дверь-то дубовая! Но голос был не из наших. Не Хвостова, не Бестужева. Чужой какой-то, вкрадчивый. Они долго говорили, а потом гость ушел. Я в глазок видела – мужчина средних лет, прилично одет, в котелке. Лица не разглядела. А после его ухода граф еще долго ходил по квартире взад-вперед, прямо у меня над головой. Топал, топал… Я уж думала, пойти сказать ему, что спать мешает. А потом все стихло. Видно, тогда-то ему и поплохело.

Воронцов слушал очень внимательно, слегка наклонив голову. Его лицо не выражало ничего, кроме вежливого участия.

А скажите, Елизавета Федоровна, у вас с графом были… добрососедские отношения?

Да какие там отношения! – снова фыркнула Барятинская. – Он был гордец, ни с кем не знался. Вечно недовольный. То ему музыка моя мешает, хотя я только псалмы играю, то запах от моей стряпни ему не нравится. Мы с ним как-то из-за старых счетов поссорились, еще отцы наши вместе дело имели, так он до сих пор мне это припоминал. Говорил, что моя семья их семье должна осталась. Вздор! Старый скряга. Хотя, конечно, царствие ему небесное.

Она снова поднесла платок к глазам. Воронцов поднялся.

Благодарю вас за уделенное время, сударыня. Вы нам очень помогли. Не будем вас больше утомлять.

Когда они вышли на лестничную площадку и тяжелая дверь за ними закрылась, Анна не выдержала:

Какая неприятная женщина! Говорит о дядюшке гадости и тут же желает ему царствия небесного.

Люди часто прячут свои истинные чувства за маской приличий, Анна Николаевна, – негромко ответил Воронцов. – Но она сказала нам несколько важных вещей. Первое: граф в последнее время был нервным и занимался какими-то бумагами. Второе: вчера у него был неизвестный посетитель, после ухода которого граф был сильно взволнован. И третье: между их семьями была давняя финансовая вражда. Это уже три ниточки. Теперь отправимся к поручику Бестужеву. Нужно ковать железо, пока оно горячо.

Найти поручика Бестужева оказалось сложнее. Слуга в его квартире, унылый молодой человек с заспанным лицом, сообщил, что барина нет дома со вчерашнего вечера и где его искать, он не ведает.

Вероятнее всего, он в каком-нибудь игорном доме или трактире, просаживает последние деньги, – предположил Воронцов. – Нужно будет навести справки. Но не сейчас. Сейчас мы сделаем еще один визит. К ростовщику Хвостову.

Дверь им открыл сам Степан Игнатьевич Хвостов. Это был невысокий, полный мужчина лет пятидесяти, с редкими сальными волосами, зачесанными на лысину, и бегающими глазками, похожими на две темные бусины. От него пахло дешевыми сигарами и нечистоплотностью. Он был одет в потертый бархатный халат, из-под которого виднелась не очень свежая сорочка.

Чем могу быть полезен? – спросил он, и его голос был таким же сальным, как и его волосы. Он с нескрываемым интересом разглядывал Анну.

Воронцов представился и объяснил цель визита так же, как и Барятинской. Хвостов пропустил их в свой кабинет, который одновременно служил и гостиной. Комната была темной и захламленной. Вдоль стен стояли шкафы, забитые гроссбухами и папками с бумагами. На столе царил такой же беспорядок, как и у Воронцова, но этот беспорядок был не творческим, а каким-то грязным, неопрятным.

Ах, граф Орловский! Какая жалость, какая жалость! – запричитал Хвостов, усаживаясь за стол. – Почтеннейший был человек. Правда, в делах несколько… старомоден. Но платил всегда исправно.

Он был вашим должником? – прямо спросил Воронцов.

Глазки Хвостова забегали еще быстрее.

Ну что вы! Так, мелкие займы до получения пенсии. Сущие пустяки. Мы с ним были в добрых отношениях. Он иногда советовался со мной по финансовым вопросам. Очень доверял моему опыту.

Воронцов кивнул, делая вид, что верит каждому его слову.

Говорят, в последнее время граф был чем-то обеспокоен. Разбирал какие-то старые бумаги. Может, он говорил вам что-нибудь об этом?

Нет-нет, ничего такого, – поспешно заверил его ростовщик, вытирая вспотевший лоб платком. – Мы говорили исключительно о текущих делах. Курс рубля, новые акционерные общества… вы же понимаете.

Понимаю, – медленно произнес Воронцов, не сводя с него пристального взгляда. – А вы не знаете, кто мог навещать графа вчера вечером? Какой-то господин в котелке.

Хвостов заметно побледнел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом закрыл его.

Не имею ни малейшего понятия, – выдавил он наконец. – Я вчера весь вечер работал с бумагами. Никого не видел и не слышал.

Благодарю вас, господин Хвостов, – сказал Воронцов, поднимаясь. – Вы были очень любезны.

Они вышли от ростовщика в полной тишине. Уже на лестнице Воронцов остановился.

Он лжет, – констатировал он спокойно. – И он боится. Он знает, кто был у графа вчера, и упоминание об этом визитере привело его в ужас. Он боится так сильно, что пот выступил у него на лбу в холодной комнате.

Значит, он что-то знает? Он может быть причастен? – с волнением спросила Анна.

Он знает гораздо больше, чем говорит. Но причастен ли он? Не думаю. Убийцы редко так откровенно демонстрируют свой страх. Скорее, он боится того, кто убил графа. Боится, что может стать следующим.

Они спустились в холл. За окнами было уже совсем темно. Туман, поднимавшийся от Невы, заглядывал в окна, делая мир за ними призрачным и нереальным.

На сегодня достаточно, Анна Николаевна, – сказал Воронцов, надевая пальто. – Вы устали, и вам нужно отдохнуть. Я же займусь поисками нашего поручика. А завтра утром мы с вами осмотрим кабинет вашего дядюшки. Я хочу взглянуть на эти бумаги, которые его так тревожили.

Он проводил ее до дверей ее квартиры.

Господин Воронцов, – сказала Анна, остановившись на пороге. – Вы верите мне теперь? Верите, что это было убийство?

Воронцов посмотрел на нее, и в его серых глазах больше не было ни скуки, ни иронии. В них была холодная сосредоточенность охотника, напавшего на след.

Я верю фактам, мадемуазель. А факты таковы: трость сломана неестественным образом. У графа на руке царапина, которую он не мог получить при падении. Накануне смерти у него был таинственный гость, после которого граф был напуган и взволнован. Соседка его недолюбливала из-за старых счетов. А ростовщик, знавший его финансовые дела, смертельно боится упоминания о вчерашнем визитере. Да, Анна Николаевна. Я больше не верю в несчастный случай. В этом доме кто-то очень умело заметает следы. И шепот за дубовыми дверями только начинается. Будьте осторожны. Запирайте дверь на все замки.

С этими словами он повернулся и стал спускаться по лестнице. Его шаги гулко отдавались в тишине парадного, и вскоре его высокая, чуть сутулая фигура растворилась в полумраке. Анна осталась одна, перед дверью в опустевшую квартиру. Она чувствовала и страх, и странное, горькое удовлетворение. Лед тронулся. Расследование началось. Но слова Воронцова о страхе Хвостова эхом отдавались у нее в голове. Если убийца все еще в этом доме, кто станет его следующей жертвой? Она посмотрела на массивные дубовые двери соседних квартир, за которыми теперь, в вечерней тишине, скрывались тайны, ложь и, возможно, хладнокровный убийца. И впервые в жизни она почувствовала себя в своем доме как в ловушке.

Черная карета у парадной

Сырой предрассветный мрак, свойственный петербургскому марту, нехотя уступал место серому, безрадостному утру. Арсений Петрович Воронцов вернулся в свою квартиру на Гороховой, когда первые молочницы и дворники только начинали нарушать сонную тишину города. Ночь, проведенная в бесплодных поисках поручика Бестужева по игорным притонам и трактирам Лиговки, оставила после себя лишь головную боль и привкус дешевого табака во рту. Поручик словно в воду канул, испарился из всех своих обычных мест обитания, что само по себе было фактом примечательным. Либо его кредиторы оказались проворнее, либо молодой человек, почуяв неладное, решил на время затаиться.

Воронцов прошел в свой кабинет, бывший одновременно и лабораторией, и библиотекой, и крепостью. Воздух здесь был густой, настоянный на запахах старых книг, химических реактивов и остывшего трубочного табака. Он не стал зажигать лампу, сел в свое старое, продавленное кожаное кресло и устремил взгляд в мутное окно, за которым проступали очертания двора-колодца. Дело дома на Английской набережной не отпускало его. Оно было похоже на старинную шахматную задачу, где с доски убрали несколько ключевых фигур, но сама суть позиции осталась неизменной, полной скрытых угроз и обманчивых ходов.

Он снова и снова прокручивал в голове события вчерашнего дня. Девица Карамзина. Редкое сочетание женской хрупкости, эмоциональности и почти мужского аналитического склада ума. Она не просто скорбела, она искала логику в хаосе, искала правду там, где полиция предпочла увидеть удобную простоту. Ее вера в убийство была почти фанатичной, но она основывалась на деталях. Сломанная трость. Царапина. Эти два факта, словно два гвоздя, намертво прибивали версию о несчастном случае к доске лжи.

Сломать трость из железного дерева… Воронцов усмехнулся в темноте. Пристав Клюев, этот самодовольный службист с заплывшими глазками, даже не попытался задуматься. Падение, вес тела… чушь. Чтобы добиться такого излома, нужен был рычаг и направленная сила. Удар ногой в солдатском сапоге. Или давление всем весом на трость, упертую в край ступени. Это было действие. Целенаправленное, яростное, жестокое. А царапина… след от ногтя. Да, именно так. Короткий, глубокий след, оставленный в отчаянной попытке отбиться или, наоборот, сорвать чью-то руку со своего горла.

Затем жильцы. Вдова Барятинская – клубок застарелых обид, мелочной зависти и показного благочестия. Она ненавидела графа, но ее ненависть была бытовой, кухонной. Из-за шума, из-за запахов, из-за старых счетов. Могла ли такая женщина нанять кого-то или сама столкнуть старика с лестницы? Маловероятно. Ее оружие – ядовитый шепот за спиной, а не грубая сила. Но она была ценным свидетелем. Таинственный гость. Вкрадчивый голос. Сильное волнение графа после его ухода. Это была самая жирная нить в этом запутанном клубке. Гость, который пришел вечером накануне смерти.

И ростовщик Хвостов. Вот этот был интереснее. Маленький, сальный паук, плетущий свою сеть из долговых расписок в темном углу дома. Он лгал. Лгал неумело, трусливо. Его испуг при упоминании гостя в котелке был почти осязаем. Он не просто боялся полиции, он боялся чего-то большего. Он боялся того, кто убил графа. Это был страх потенциальной жертвы, страх человека, который знает слишком много и понимает, что это знание может стоить ему жизни. Хвостов знал, кто был этот гость. Возможно, он даже устроил эту встречу. И теперь он сидел в своей захламленной квартире, дрожа и ожидая, что тень, посетившая графа, придет и за ним.

Воронцов поднялся, подошел к столу и налил себе стакан холодной воды. Город за окном окончательно проснулся, двор наполнился глухими звуками. Все сходилось в одной точке: некое старое дело, старые бумаги, о которых говорила и Барятинская, и Анна. Дело, связанное с деньгами, достаточно серьезное, чтобы старый вояка, герой Севастополя, испытал страх. Дело, которое спустя десятилетия привело в дом на Английской набережной ночного гостя, а следом за ним – и смерть.

Он решил, что начнет с кабинета графа. Нужно было найти эти бумаги. И параллельно – найти Бестужева. Промотавшийся поручик, отчаянно нуждающийся в деньгах, всегда был хорошим кандидатом на роль исполнителя грязной работы.

Его размышления прервал резкий, настойчивый стук в дверь. Не звонок, ручку которого нужно было дергать, а именно стук – торопливый, тревожный. Воронцов нахмурился. Так рано его беспокоили только в самых крайних случаях. Он накинул халат и пошел открывать.

На пороге стоял Николай Артемьев, смотритель дома. Он был без своего обычного сюртука, в одной жилетке, волосы в беспорядке, а на его обычно непроницаемом лице застыла смесь страха и растерянности. Он тяжело дышал, словно бежал всю дорогу от самой набережной.

Господин Воронцов… Арсений Петрович… – выдохнул он, хватаясь за косяк двери. – Беда у нас. Снова беда.

Что случилось, Артемьев? Говорите толком.

Барятинская… Елизавета Федоровна… мертвая. Горничная ее утром нашла. В спальне. Лежит, как спит, а сама холодная…

Сердце Воронцова пропустило удар, а затем забилось ровно и холодно. Вот оно. Продолжение. Убийца не стал ждать. Он действовал быстро, убирая тех, кто мог что-то знать или просто мешал.

Полицию вызвали?

Горничная побежала в околоток. А я – сразу к вам. Вы велели… девица Анна Николаевна просила… Я подумал, вам нужно быть там до пристава. Чтобы… увидеть все как есть.

Вы правильно подумали, Николай, – сказал Воронцов, уже застегивая воротник рубашки. Его усталость как рукой сняло. На смену ей пришло ледяное, хищное возбуждение охотника. – Возвращайтесь в дом. Никого не пускайте в квартиру Барятинской. Никого, слышите? Скажите, что ждете полицию. Анне Николаевне пока ничего не говорите. Я скоро буду.

Через двадцать минут, промчавшись половину пути на лихаче, Воронцов уже входил в парадное дома номер семнадцать. Утро было таким же промозглым, как и вчера, но теперь холод, казалось, исходил не только от Невы, но и от самого камня стен этого дома. В вестибюле царила необычная для этого часа суета. Перепуганные слуги сбились в кучку у дверей черного хода и испуганно перешептывались. На лице Артемьева, стоявшего на посту у лестницы, снова была маска бесстрастия, но в его глазах плескалась тревога.

Они наверху? – коротко спросил Воронцов, снимая пальто.

Да, Арсений Петрович. Горничная Аглая там, плачет. Я никого не пускал.

Воронцов быстро поднялся по лестнице на второй этаж. Он отметил про себя, что мраморные ступени, где еще вчера утром лежал граф, были безупречно чистыми, но само место, казалось, хранило невидимый отпечаток трагедии. Дверь в квартиру Барятинской была приоткрыта. Изнутри доносились сдавленные рыдания.

Воронцов вошел. Его сразу окутал знакомый по вчерашнему визиту душный, спертый воздух, пахнущий лавандой, нафталином и старостью. Но теперь к этому запаху примешивался еще один, едва уловимый, но отчетливый – горьковатый, аптечный. В гостиной, заставленной мебелью, на диване сидела молоденькая девушка в форменном платье и чепце и, сотрясаясь от плача, вытирала глаза передником. Это, очевидно, была горничная Аглая.

Где ваша хозяйка? – мягко, но властно спросил Воронцов.

Девушка вздрогнула и подняла на него заплаканные глаза.

Там… в спальне… Ох, батюшки, горе-то какое… Я ей утром кофий принесла, как всегда, стучу, а она не отвечает… Я вошла, а она…

Воронцов, не слушая дальше, прошел в спальню. Комната была такой же перегруженной вещами, как и вся квартира. Огромная кровать с пуховой периной под балдахином, трюмо с бесчисленными флаконами и коробочками, иконы в тяжелых окладах в углу. На кровати, аккуратно укрытая одеялом, лежала Елизавета Федоровна Барятинская. Она лежала на спине, слегка повернув голову набок. Чепец ее немного съехал, открывая редкие седые волосы. Лицо было спокойным, почти умиротворенным, если не считать синеватого оттенка губ и кожи вокруг них. Казалось, она просто спит очень крепким сном.

Воронцов окинул комнату быстрым, цепким взглядом. Окно закрыто. Дверь, судя по всему, не была заперта изнутри. На прикроватном столике стоял поднос с недопитым стаканом воды, лежали молитвенник и очки в роговой оправе. И рядом с ними – маленький пузырек из темного стекла с притертой пробкой и наклеенной аптечной этикеткой. «Сердечные капли. Принимать по 15 капель на рюмку воды при болях в сердце».

Воронцов подошел ближе, но не стал ничего трогать. Он наклонился над телом, но не для того, чтобы изучать покойницу, а чтобы принюхаться. От ее чуть приоткрытых губ исходил тот же слабый, горьковатый запах, который он уловил при входе. Он был похож на запах валерианы, но с какой-то посторонней, едкой ноткой. Нотой, напомнившей ему о чем-то из его старой практики.

Он выпрямился и внимательно осмотрел прикроватный столик. Пузырек. Стакан с водой. Маленькая серебряная ложечка на блюдце. Все выглядело абсолютно буднично. Старая женщина, страдавшая сердцем, приняла на ночь слишком большую дозу лекарства или ее сердце просто не выдержало. Идеальная картина для пристава Клюева. Еще один несчастный случай.

Но Воронцов не был приставом Клюевым. Его взгляд методично сканировал каждую деталь. И он заметил то, что не заметила бы полиция. Во-первых, пыль. На полированной поверхности столика лежал тонкий, ровный слой пыли, какой бывает в комнатах, где редко проветривают и много вещей. Пыль была нарушена в нескольких местах: там, где стоял поднос, там, где лежали книга и очки. Но вокруг пузырька с каплями пыль была стерта. Не полностью, а словно его взяли, а потом поставили обратно, но не совсем точно на то же место. Остался чистый полумесяц, едва заметный в косом утреннем свете. Значит, пузырек брали.

Во-вторых, пробка. Она была притертой, стеклянной. Такие пробки сидят в горлышке очень плотно. Чтобы ее открыть, особенно пожилой женщине, нужно приложить усилие. Но на самой пробке и на горлышке пузырька не было никаких следов капель. Если бы Барятинская сама себе отмеряла лекарство дрожащими руками, скорее всего, одна-две капли обязательно бы пролились. Здесь же все было идеально чисто.

В-третьих, запах. Он был не тот. Воронцов знал запах обычных сердечных капель – смесь валерианы, камфоры и еще чего-то мятного. Этот же запах имел оттенок горького миндаля. Очень слабый, почти исчезнувший, но он был. Цианид? Нет, слишком грубо. Скорее, что-то на его основе. Какая-нибудь синильная кислота в малой, но достаточной для больного сердца дозе.

Убийца действовал хладнокровно и расчетливо. Он либо пришел ночью, когда все спали, и влил яд в стакан с водой, либо, что более вероятно, заранее подменил содержимое пузырька. Вдова, почувствовав ночью недомогание, сама приняла свою смерть, запив ее водой. Просто, чисто и эффективно.

В этот момент внизу послышался шум, громкие голоса. Прибыла полиция. Воронцов вышел из спальни и столкнулся в гостиной с Анной Карамзиной. Ее привел Артемьев. Она была бледна, ее глаза расширены от ужаса, но в них уже не было вчерашней растерянности. Увидев Воронцова, она подошла к нему.

Это он, да? – прошептала она. – Это его рук дело?

Воронцов молча кивнул.

Будьте здесь, Анна Николаевна. И ничего не говорите. Просто наблюдайте.

В квартиру ввалился пристав Клюев в сопровождении околоточного и врача – того же самого, сонного и пахнущего карболкой, что был и вчера. Увидев Воронцова, Клюев побагровел.

А вы что здесь делаете, господин отставной? – прорычал он. – Опять суете свой нос не в свои дела?

Я представляю интересы наследницы графа Орловского, господин пристав, – спокойно ответил Воронцов. – А поскольку покойная была соседкой графа и потенциальным свидетелем по делу о его… кончине, мой интерес здесь вполне законен.

Клюев фыркнул, но спорить не стал. Он прошел в спальню, брезгливо оглядел тело, ткнул пальцем в пузырек с каплями.

Ну, что тут у нас, доктор?

Врач принялся за свою рутинную работу. Пощупал пульс, приподнял веко, понюхал воздух.

Похоже на острую сердечную недостаточность, господин пристав. Возможно, усугубленную передозировкой седативных капель. Старушка, видать, хватила лишку с перепугу после вчерашних событий. Обычное дело.

Вот и я так думаю, – удовлетворенно кивнул Клюев. – Все ясно, как божий день. Старуха перенервничала и отравилась собственным лекарством. Несчастный случай. Пишите протокол.

Арсений Петрович, вы не хотите им сказать? – тихо спросила Анна, стоявшая рядом с ним. Ее голос дрожал от гнева.

Пока нет, – так же тихо ответил Воронцов. – Пусть они сделают свою работу. Чем больше ошибок они совершат, тем проще будет нам.

Пока околоточный скрипел пером, опрашивая рыдающую горничную, Воронцов отозвал Артемьева в угол.

Николай, кто-то приходил к Барятинской вчера вечером или ночью? Вы видели кого-нибудь чужого на этаже?

Нет, господин Воронцов. После вашего ухода все было тихо. Я делал свой обычный обход в одиннадцать, все двери были заперты, свет нигде не горел. Ни звука.

А из жильцов кто-нибудь выходил или входил? Хвостов? Бестужев?

Никого не видел. Но вы же знаете, Арсений Петрович, я не могу быть везде одновременно. Черный ход… опять же. Хотя он всегда заперт на ночь.

Хорошо. Спасибо, Николай.

Клюев, закончив дела, уже собирался уходить.

Тело увозите в покойницкую, – распорядился он. – Квартиру опечатать до вступления в права наследников. И дело закрыть. Два несчастных случая за два дня. Дом какой-то проклятый.

Господин пристав, – вмешался Воронцов. Его голос был спокоен, но в нем звучала сталь. – Не кажется ли вам странным, что в «проклятом доме» несчастные случаи происходят с людьми, которые так или иначе были связаны старыми счетами, как говорила сама покойная?

Это вы на что намекаете, Воронцов?

Я лишь предлагаю проявить толику любопытства. Например, отправить этот пузырек с каплями на химический анализ.

Зачем? – искренне удивился Клюев. – Чтобы потратить казенные деньги и время? У меня убийство императора не раскрыто, а я буду с вашими пузырьками возиться!

Как знаете, – пожал плечами Воронцов. – Но я бы на вашем месте также поинтересовался, кто является наследником госпожи Барятинской. У нее ведь, кажется, были дальние родственники, с которыми она была не в ладах. Скупые люди часто оставляют после себя большие состояния и недовольных наследников.

Клюев на мгновение задумался. Эта мысль, более приземленная и понятная ему, ему понравилась.

Это мысль, – проворчал он. – Околоточный, выяснить насчет родни и завещания. Но дело все равно – несчастный случай. До свидания, господа.

Когда полиция отбыла, оставив после себя лишь тяжелый дух и ощущение пустоты, в квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Анна обвела взглядом душную, захламленную комнату, где еще несколько часов назад жила сварливая, неприятная, но живая женщина.

Она что-то знала, – сказала Анна. – Она знала или видела что-то вчера, и за это ее убили.

Именно так, – подтвердил Воронцов. – Вчерашний наш визит подписал ей смертный приговор. Убийца понял, что она может стать источником информации. Он не мог рисковать. Он действует на опережение.

И что теперь? – в ее голосе звучало отчаяние. – Полиция снова ничего не увидела. Они закроют дело.

А мы его откроем. Теперь у нас есть нечто большее, чем догадки. У нас есть серия. Убийство графа было замаскировано под падение. Убийство вдовы – под передозировку лекарства. Наш противник умен, хладнокровен и, что самое важное, он один из тех, кто живет в этом доме или имеет сюда свободный доступ. Он знает привычки своих жертв, их болезни, их распорядок дня. Он тень, которая скользит по этим коридорам.

В этот момент с улицы, с набережной, донесся глухой стук колес по брусчатке и фырканье лошадей. Воронцов подошел к окну и выглянул наружу. Анна встала рядом с ним. Внизу, у парадного входа, остановилась карета. Она была черной, с глухими стенками и черными плюмажами на углах крыши. Лошади тоже были черные, в траурной сбруе. Из кареты вышли двое мужчин в черных ливреях, молчаливые и деловитые. Это была похоронная карета, прибывшая за телом Елизаветы Федоровны.

Черная карета у парадной, – тихо произнес Воронцов, скорее для себя. – Второй раз за два дня. Это уже не случайность. Это становится традицией.

Вид этого мрачного экипажа произвел гнетущее впечатление. Он был зримым воплощением того зла, что поселилось в доме. Паника, о которой говорил Воронцов, начала обретать реальные черты. На лестничной площадке послышались шаги и приглушенные голоса. Жильцы, привлеченные шумом, а теперь и видом похоронной кареты, выходили из своих квартир. Воронцов увидел бледное, одутловатое лицо ростовщика Хвостова, который с ужасом смотрел на людей из похоронного бюро. Его губы дрожали, он что-то бормотал себе под нос и торопливо крестился. Он понял. Он понял, что смерть ходит по этажам. И он боялся, что следующая остановка будет у его двери.