Kitobni o'qish: «Ленин и Сталин против Троцкого и Свердлова»

© Войтиков С.С., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

Памяти Марка Андреевича Молодцыгина – замечательного исследователя истории партийного, государственного и военного строительства России эпохи Гражданской войны

3 октября 1918 г. член большевистского Центрального комитета (ЦК), нарком И.В. Сталин в письме основателю и члену ЦК, председателю рабоче-крестьянского правительства – Совета народных комиссаров (СНК, Совнарком) и вождю мировой революции В.И. Ленину призвал, «пока не поздно, обуздать» другого члена ЦК, главу военного ведомства Л.Д. Троцкого – «призвав его к порядку»¹. С чем было связано столь резкое предложение и как ленинское руководство «обуздало» человека, не вполне заслуженно вошедшего в Историю в качестве Второго вождя Октябрьской революции – читайте в настоящей книге.

Ключевым в истории руководящего ядра ленинской «партии нового типа» следует признать 1918 г., удостоенный в советский период фундаментального исследования академика И.И. Минца², когда большевики столкнулись с новым положением вещей: первая, а с июля единственная правящая партия вступает в конфликт с Антантой вследствие сепаратного договора с Германией и продолжает одновременно отбиваться от наступающих в нарушение договора немецких частей, внутри страны сражается с разнообразными силами контрреволюции, среди которых спровоцированные ее собственной политикой крестьянские выступления.

В настоящей книге впервые в отечественной историографии создание осенью 1918 г. двух высших чрезвычайных государственных органов РСФСР: Революционного военного совета Республики и Совета рабочей и крестьянской обороны – анализируется сквозь призму борьбы за власть в большевистской партии, развернувшейся после ранения В.И. Ленина и завершившейся на VIII съезде РКП(б) 1919 г., в т. ч. в его военной секции. В книге предложен новый взгляд на природу военной «оппозиции», анализируется военная дискуссия на VIII съезде большевистской партии. Кроме того, исследована эволюция персонального состава Совета обороны как военно-политического и военно-экономического центра ленинской власти вплоть до реорганизации в Совет труда и обороны при СНК РСФСР в 1920 г.

В книге изучены источники и литература по проблеме (раздел I); формирование узкой группы вождей большевиков, персональные качества В.И. Ленина, Я.М. Свердлова, Л.Д. Троцкого и И.В. Сталина (раздел II); цековское закулисье создания Реввоенсовета Республики, проведение решения высшего руководства РКП(б) о властной рокировке в условиях ранения В.И. Ленина «в советском порядке» на заседании ВЦИК и формирование цековских блоков после выздоровления вождя мировой революции (раздел III); борьба за власть после возвращения Ленина во власть и создание Совета рабочей и крестьянской обороны (раздел IV); две важнейшие дискуссии в преддверии подведшего итоги внутрипартийного противостояния VIII съезда РКП(б) и решение военного вопроса на съезде (раздел V); становление и эволюция Совета обороны – Совета труда и обороны от центра военно-политического к военно-экономическому (раздел VI).

Книга основана на материалах пяти архивов – федеральных и региональных: Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ), Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), Российского государственного военного архива (РГВА), Центрального государственного архива города Москвы (ЦГА Москвы) и Центрального государственного архива Московской области (ЦГАМО), а также опубликованных документах.

Отдельные фрагменты настоящего исследования были обсуждены на XIX Всероссийской конференции «Исторические чтения на Лубянке», проходившей в Москве 10–11 декабря 2015 г. (доклад «Коррупционное дело члена Реввоенсовета Республики П.А. Кобозева»), и опубликованы на страницах журналов «Военно-исторический архив» (ВИА), «Новейшая история России» (НИР) и «Новый исторический вестник» (НИВестник): Как был создан Реввоенсовет Республики? // ВИА. 2013. № 2 (158). С. 90—103; Военная оппозиция 1919 г. // ВИА. 2014. № 1 (169). С. 85—104; № 2 (170). С. 84—102; «Разногласие есть и вынесено в печать»: дискуссия по военному вопросу в Советской России во второй половине 1918 – начале 1919 г. // НИР. 2014. № 2. С. 8—24; «Официального заместителя не назначать». Попытка перехвата власти Я.М. Свердловым после ранения В.И. Ленина // НИВестник. 2015. № 2.

* * *

Автор признателен за ценные советы коллегам – архивистам и историкам: д.и.н. Г.А. Бордюгову («АИРО-XXI»), Д.С. Богданову, к.и.н. А.В. Крушельницкому (Историко-архивный институт РГГУ); М.М. Горинову, А.В. Карандееву (Главархив Москвы); Н.А. Апанасенко, О.А. Гришиной, Е.И. Логачёвой, Л.Л. Носыревой (Центральный государственный архив города Москвы); И.Н. Селезневой, И.П. Кремень, Т.А. Сихимбаевой, Е.К. Тарасовой, М.С. Шрубак, к.и.н. Г.А. Куренкову, М.В. Страхову (РГАСПИ); д.и.н. Н.С. Тарховой, Д.Г. Узенкову (РГВА); Н.А. Демидовой (ЦГАМО); Т.Н. Осиной, д.и.н. А.А. Здановичу, к.и.н. О.И. Капчинскому («Общество изучения истории отечественных спецслужб»); к.и.н. М.Ю. Морукову, д.и.н. В.А. Невежину (ИРИ РАН), к. филос.н. В.С. Ещенко (журнал «Военно-исторический архив»); к.и.н. С.В. Карпенко (журнал «Новый исторический вестник»), д.и.н. В.Г. Кикнадзе (журнал «Наука. Общество. Оборона»), д.и.н. М.В. Ходякову (журнал «Новейшая история России»).

Автор глубоко благодарен д.и.н. М.И. Мельтюхову и к.и.н. В.Н. Шепелеву за ценные замечания, полностью учтенные при подготовке книги к изданию.

Данная книга представляет собой переработанное и дополненное издание монографии «Узда для Троцкого», подготовленной под руководством д.и.н. Г.А. Бордюгова и опубликованной в 2016 г. в издательстве «АИРО-XXI». Автор выражает благодарность за объективную критику первого издания книги С.Д. Гарнюку и к.и.н. И.С. Ратьковскому.

Раздел I
Литература и источники

Глава 1
Литература

Здесь и далее будут рассматриваться преимущественно труды исследователей, которые изучают взаимоотношения внутри советской партийной, государственной и военной верхушки и историю высших органов военного руководства и центрального военного аппарата РСФСР в годы Гражданской войны и написаны по итогам многолетних научных изысканий. В некоторых трудах заметна гражданская позиция их авторов, однако заставить себя подойти «без гнева и пристрастия» к отнюдь не утратившим политическую актуальность сюжетам представляется делом крайне сложным³.

Конфликты внутри большевистской верхушки в 1918 – начале 1919 г. изучали А.Л. Литвин, В.Д. Тополянский и Ю.Г. Фельштинский.

Один из наиболее опытных специалистов по истории Гражданской войны в России А.Л. Литвин сделал ряд тонких наблюдений. Изучив острый кризис правящей партии летом 1918 г., он впервые указал на факты падения авторитета Владимира Ленина с одновременным усилением властных позиций второго главы Советского государства – председателя Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК), члена большевистского ЦК и вполне реального руководителя центрального партийного аппарата – Секретариата ЦК РКП(б) – Якова Свердлова. Поставив вопрос о цековском блоке Свердлова с председателем Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК) Феликсом Дзержинским, А.Л. Литвин подвел под эту гипотезу обоснование: Свердлов активно решал кадровые вопросы в ВЧК и потому состоял в постоянном контакте с руководством советского карательно-репрессивного аппарата, а позиции во власти Дзержинского серьезно пошатнуло антибольшевистское выступление временных попутчиков большевиков во власти – левых эсеров, а потому Дзержинский нуждался в серьезном союзнике в ЦК РКП(б) для своей партийной «реабилитации». А.Л. Литвин показал, как, будучи человеком принципиальным, Дзержинский нередко выступал против Ленина. Со свойственной профессиональному историку аккуратностью А.Л. Литвин признал блок «вполне вероятным» и уточнил: «Большевистская элита вкусила власти за примерно годичное правление и брала пример со своих лидеров, не стеснявших себя никакими ограничениями, дабы ее (власть. – С.В.) не потерять»⁴.

Автор биографий ряда выдающихся большевистских вождей В.Д. Тополянский в своей статье «Загадочная испанка» и книге «Изнанка покушения» убедительно показал стремление к лидерству в большевистской партии «сгоревшего на работе» накануне VIII съезда РКП(б) 1919 г. Якова Свердлова. В.Д. Тополянский первый четко проанализировал ситуацию, сложившуюся к лету 1918 г.: «вся верховная власть в стране сосредоточилась в руках Ленина и Свердлова, а т. н. коллективное руководство государством и партией свелось фактически к единоличным указаниям того или другого повелителя»⁵. В очерке о председателе Революционного военного совета СССР Михаиле Фрунзе книги «Вожди в законе» В.Д. Тополянский доказательно раскрыл, что смерть этого кандидата в члены Политбюро ЦК РКП(б) стала лишь эпизодом в череде загадочных «кончин» советских партийных и государственных деятелей, в т. ч. alter ego Троцкого в центральном аппарате управления РККА Эфраима Склянского⁶, который – добавим от себя – скрупулезно собирал переписку «вождя Красной армии» с вождем мировой революции.

Ю.Г. Фельштинский проанализировал природу взаимоотношений большевистской партии и Германии, большевистско-левоэсеровский блок, альтернативу создания «однородного социалистического правительства», закулисье разгона Учредительного собрания и Брестского мира и др. искаженные в советской историографии темы исторических сочинений. Исследователь поставил вопрос о самостоятельной политике Свердлова, однако эта линия не получила самостоятельного исследования в работе⁷. Как доказал Ю.Г. Фельштинский, «безупречный авторитет Ленина в партии большевиков – одна из многочисленных не соответствующих истине легенд советской историографии. Игнорирующий директивы Ленина ЦК партии, Петроградский совет, во главе которого стоит «межрайонец» и очевидный конкурент на место Ленина в революции Троцкий; собирающийся в октябре 1917 г. II Всероссийский съезд Советов: ни один из этих институтов не смотрел на Ленина как на своего вождя и руководителя, ни один из этих составных элементов октябрьского вооруженного восстания в Петрограде не собирался подчиняться его воле»⁸.

С.А. Павлюченков доказал, что у вождя мировой революции были постоянные проблемы с руководителями Секретариата ЦК РКП(б) – Н.Н. Крестинским, затем И.В. Сталиным. Однако из текста его последней монографии⁹, как это ни удивительно, не следует, что неприятности с центральным партийным аппаратом у В.И. Ленина начались с Я.М. Свердлова.

Согласно заявлению В.П. Булдакова и П.В. Волобуева революцию 1917 г. и Гражданскую войну следует рассматривать «как часть системного кризиса [Российской] империи»¹⁰. Исследователи признали, что «о большевиках до сих пор пишут либо в хвалебных, либо в ругательных тонах. Фигуры Ленина и Троцкого – этих наиболее рельефных функциональных величин русской и мировой революции – обычно предстают либо объектами умиления, либо брезгливого отторжения. Лишь немногие авторы (Ф. Помпер, Р. Сервис) нашли в себе силы и способность измерить вождей революции на шкале большого исторического времени; у других авторов (Р. Пайпс, Д. Волкогонов) они выступают ключевыми фигурами сегодняшнего обывательского неприятия советского прошлого». П.В. Волобуев и В.П. Булдаков признали Ленина и Троцкого «не…палачами, а…«героическими жертвами» переломного времени», подчеркнув: любые личности должны быть рассмотрены в контексте своей эпохи¹¹.

В своей монографии В.П. Булдаков проанализировал происхождение и особенности достигшего своего апогея в 1917–1920 гг. революционного насилия¹². В.П. Булдаков – категорический противник «конспирологических» теорий. У исследователя сложились традиционные для постсоветской историографии представления о лидерах партии большевиков: реальными руководителями Октябрьской революции В.П. Булдаков признал исключительно Ленина и Троцкого, Сталина он вполне в духе Троцкого назвал «серой кляксой», Свердлова в один ряд с другими большевистскими лидерами не поставил принципиально¹³¹⁴. Свердлова В.П. Булдаков как бы вывел за рамки «товарищества революционных вождей» (выражение С.А. Павлюченкова). Характерно, что в книгах В.П. Булдакова Свердлов упоминается лишь разово в сравнении с другими вождями. Предельно уважительно отзываясь о трудах С.А. Павлюченкова, В.П. Булдаков вместе с тем демонстративно процитировал из «Ордена меченосцев» едва ли не единственный сомнительный пассаж этой книги о «сгорании» Свердлова на посту¹⁵. Основание для такого подхода, очевидно, лежит в сравнении разнообразных оценок Ленина, из которых, судя по набору цитат, прямо следует, что вождь всегда был непререкаемым лидером. Даже Троцкий, по мнению В.П. Булдакова, «мог поднять на гребне революционной смуты, но вряд ли мог удержаться на ней без Ленина»¹⁶. Исследователь посчитал более продуктивным изучение «т. н. сталинского Термидора […] не в рамках борьбы за власть, а в системе многомерного столкновения традиционализма и модернизаторства» и указал в сноске: «В частности, тема непрерывной борьбы за власть в большевистском руководстве пронизывает весьма содержательную книгу С. Павлюченкова». Здесь В.П. Булдаков прямо критикует концепцию книги С.А. Павлюченкова¹⁷.

В устных выступлениях В.П. Булдаков еще более категоричен. По его мнению, за ранением Ленина 30 августа 1918 г. скорее всего стояли «непримиримые революционеры, выступавшие в марте против Брестского мира и считавшие Ленина предателем революции». Прежде всего В.П. Булдаков склонен подозревать в организации покушения левых эсеров, хотя против Брестского мира выступали и левые коммунисты, т. е. фракция РКП(б). Основания для предположения о левоэсеровском следе имеются: 15 мая 1919 г. член ЦК Партии левых социалистов-революционеров Мария Спиридонова писала товарищам по партии: «Нас беки разгромили, пересажали по тюрьмам и взяли заложниками. Мы ответили постановлением о терроре»¹⁸. В.И. Ленин, который ознакомился с одной из последующих перепечаток, написал на документе: «лев[ые] СР»¹⁹. Правда, точно датировать постановление о терроре ЦК ПЛСР затруднительно. К тому же сами большевики позднее обвиняли во всем не левых, а правых эсеров. Впоследствии (1922), в разгар подготовки московского процесса ЦК правых эсеров, Г.Е. Зиновьев, критикуя меньшевистского вождя Ю.О. Мартова с его попытками защитить будущих подсудимых в печати, четко заявил: «Мартов обнаруживает при этом, что будто бы Коноплева находится в какой-то родственной связи с Семеновым (террористы, вроде бы участвовавшие в покушении на Ленина. – С.В.), почему обесцениваются ее данные. Меньшевики выступили от своего ЦК с целым рядом заявлений. Я думаю, товарищи, что нам надо хорошенько отметить в своей памяти и протоколах, что когда дело шло о группе определенных террористов, тех самых террористов, от руки которых т. Ленин до сих пор носит две пули в своей груди, от которых погибли [большевики В.В.] Володарский и [М.С.] Урицкий, когда дело шло о них, то Мартов находит, что это благородные люди, и целиком защищает их»²⁰. При этом в официальном «Отчете за год работы ЦК РКП» (1922) говорилось следующее: «Опубликованные теперь старым бывшим эсером, боевиком Семеновым, а затем старой эсеркой Коноплевой данные о боевой, в частности террористической, работе «эсеровской партии» и ее ЦК в 1918 г. являются одним из выдающихся изобличительных документов против этой партии. Эти документы выжигают клеймо предателей рабочего класса на знамени когда-то бывшей революционной партии, именующей себя Партией социалистов-революционеров»²¹. Таким образом, если уж приписывать организацию покушения на вождя эсерам, так логичнее, как и большевики поначалу (впоследствии, в годы сталинского террора, покушение на В.И. Ленина, а заодно подготовку к аресту и / или убийству Я.М. Свердлова и не игравшего в 1918 г. ключевой роли в партии и государстве И.В. Сталина «списали» помимо правых эсеров и на эсеров левых, и на Л.Д. Троцкого, и на Н.И. Бухарина²²), правым.

Так или иначе, обратив внимание на тот факт, что у историков нет источников для внесения в вопрос окончательной ясности, В.П. Булдаков назвал версию о плохо организованном заговоре Свердлова «совершенно дикой»: вся ситуация лета 1918 г., когда большевики могли слететь, не располагала, по убеждению исследователя, к организации покушения на лидера партии, а, наоборот, заставляла партию сплотиться; Свердлов «ни по каким параметрам на роль заговорщика не подходил»; поспешный расстрел Фанни Каплан связан с тем, что большевики быстро поняли: реального исполнителя задержать не удалось, эсерка не виновата, но вполне подходит для роли «козла отпущения».

Сторонников теории «Кремлевского заговора» (намек на А.Л. Литвина, Ю.Г. Фельштинского, В.Д. Тополянского) В.П. Булдаков назвал людьми, имеющими склонность «спрямлять причинно-следственные связи»²³. Вне всякого сомнения, основания для соответствующих выводов есть, хотя детальный анализ событий внутрипартийной истории второй половины 1918 – начала 1919 г., который в задачи исследования В.П. Булдакова не входил, дает основания и для иных утверждений.

Как справедливо заметила Л.В. Борисова, на настоящий момент «…нет достаточных данных, безусловно подтверждающих или опровергающих версию о заказном характере покушения, но совершенно очевидно, что это событие было выгодно большевикам», поскольку «полностью развязывало» им «руки в кровавом уничтожении любого противостояния»²⁴. В условиях, когда прямых доказательств непосредственной организации покушения на Ленина его «лучшим другом и младшим братом» во власти Свердловым нет и, видимо, уже никогда не будет, а «Кремлевский заговор» как рабочая гипотеза полностью отработан в трудах А.Л. Литвина, В.Д. Тополянского и Ю.Г. Фельштинского, на наш взгляд, следует перенести исследование в иную плоскость, а именно сосредоточиться на борьбе за власть, развернувшейся после ранения Ленина. РКП(б) не могла удержать власть, если бы она осталась обезглавленной, а посему после покушения, что совершенно естественно, во главе партии встали новые лидеры. И, как свидетельствуют источники, они отнюдь не спешили уйти в тень после выздоровления вождя мировой революции.

Институциональный аспект противостояния вождей после ранения В.И. Ленина до сих пор не изучен, хотя было бы большим преувеличением утверждать, что в историографии не нашли освещения ни созданный 2 сентября 1918 г. под председательством Л.Д. Троцкого Революционный военный совет Республики (РВСР, Реввоенсовет Республики), ни созданный 30 ноября под председательством В.И. Ленина Совета рабочей и крестьянской обороны (Совет обороны).

Реввоенсовету Республики как государственному органу, действовавшему вплоть до преобразования в Революционный военный совет СССР в 1923 г., уделено определенное внимание и в отечественной, и в зарубежной историографии²⁵. Из вышедших в постсоветский период следует выделить труды Г.И. Герасимова и Ю.В. Щербакова. Г.И. Герасимов с помощью специальной компьютерной программы просчитал протоколы и приказы высших военных коллегий (РВСР – РВС СССР, Военного совета при наркоме обороны и Главного военного совета Красной армии) за 1921–1941 гг. и установил: количество вопросов материально-технического обеспечения армии, рассмотренных указанными органами; количество соответствующих докладов, сделанных членами этих коллегий, а также число лиц, принявших участие в прениях по докладам. Г.И. Герасимов также подсчитал общее количество присутствовавших на заседаниях высших военных коллегиальных органов, решавших вопросы материально-технического обеспечения РККА, с решающим голосом²⁶. Дискуссии, связанные со строительством Красной армии, и в частности с созданием и становлением РВСР, стали предметом исследований Ю.В. Щербакова²⁷.

Однако до настоящего времени отсутствуют специальные исследования истории создания и организационного развития РВСР. А многочисленные упоминания этого органа на страницах исторических и историко-правовых трудов носят по преимуществу отрывочный и односторонний характер. Как правило, РВСР рассматривается только в качестве военной инстанции, – без учета политической составляющей. При этом неизменно подчеркивается руководство им В.И. Ленина как лидера ЦК РКП(б). Символично, что крупнейший советский специалист по истории Красной армии в годы Гражданской войны – Ю.И. Кораблев – заявил в биографическом очерке о Л.Д. Троцком: результатом обсуждения вопроса о необходимости создания единого высокоавторитетного высшего военного органа руководства и стало создание РВСР «…под руководством Ленина (который в это время был тяжело ранен. – С.В.) в ЦК»²⁸. Аналогичная точка зрения утвердилась и в зарубежной историографии: по заявлению Р. Пайпса, Реввоенсовет Республики был учрежден «правительство[м] (даже формально – Всероссийским центральным исполнительным комитетом, т. е. парламентом. – С.В.)» и действовал «непосредственно под руководство[м] ЦК компартии»²⁹.

Конец весны – лето 1918 г. характеризовалось для Советской России ситуацией системного кризиса. В начале июня Л.Д. Троцкий признался одному из сотрудников германской дипломатической миссии: «Мы уже фактически покойники, теперь дело за гробовщиком»³⁰. 4 июня В.И. Ленин прямо заявил на объединенном заседании ВЦИК, Московского совета и профсоюзов: «Перед нами теперь […] может быть, один из самых трудных, самых тяжелых и самых критических переходов нашей революции…»³¹ В тот же день сотрудник германской миссии в Москве Рицлер доложил послу Бергену: «За последние две недели положение резко обострилось. На нас надвигается голод, его пытаются задушить террором. Большевистский кулак громит всех подряд. Людей спокойно расстреливают сотнями. Все это само по себе не так плохо, но теперь уже не может быть никаких сомнений в том, что материальные ресурсы большевиков на исходе. […] Никто не в состоянии предсказать, как они встретят свой конец, а их агония может продлиться еще несколько недель»³².

В данном контексте крайне нелогичен в историографии (в т. ч. современной) тезис, что созданный в условиях прогрессирующего кризиса Реввоенсовет Республики был нацелен лишь на укрепление военной организации³³. Представляется, что такая оценка серьезно упрощает действительность. Во-первых, произвольно смешивается собственно РВСР как реальная коллегия высших военно-политических руководителей и «РВСР» как условное обозначение руководящего военного аппарата. Во-вторых, не учитывается эволюция организационного устройства (компетенции, функций, персонального состава) этой коллегии. В-третьих, преувеличивается значение преемственности между РВСР и его «предшественником» в лице Высшего военного совета. И главное: недооцениваются особенности конкретно-исторических обстоятельств зарождения замысла создания РВСР и первоначального этапа его реализации.

В советской историографии утверждалось, что факт создания РВСР никак не повлиял на расстановку внутриполитических сил в стране, несмотря на то что создание новой высшей государственной институции неизбежно влечет за собой кадровые перестановки. Понятно, что советская историография военного строительства РСФСР в годы Гражданской войны исходила из двух идеологических постулатов: все военное строительство – результат ленинского руководства; в этом процессе участвовала «единая когорта ленинской гвардии». Причем в данном случае советской историографии вторила и «троцкистская», ведь Л.Д. Троцкий еще в 1920‐е гг. активно создавал миф о «ленинском режиме» в партии³⁴, вполне оправдывая этим наклеенный на него членом Политбюро ЦК Я.Э. Рудзутаком ярлык – «опытный, квалифицированный клеветник»³⁵.

Историографический «канон» для трудов по истории созданного 30 ноября 1918 г. Совета рабочей и крестьянской обороны заложили сами большевистские лидеры в годы Гражданской войны и сразу после ее окончания. «Кратким курсом» стал для историографии подготовленный в июле 1921 г. И.В. Сталиным набросок плана брошюры «О политической стратегии и тактике русских коммунистов»³⁶. Сталин четко связал создание Совета обороны с «военным периодом, наложившим печать на всю внутрен[нюю] и внеш[нюю] жизнь России». Ни о какой политической борьбе в контексте создания Совета обороны Сталин ни в это время, ни впоследствии в публичных выступлениях не высказывался, поэтому все излагалось в советский период во вполне традиционном, идеологически-выдержанном ключе.

Весьма характерна дискуссия о месте и роли ленинского Совета рабочей и крестьянской обороны, развернувшаяся на излете хрущевской «оттепели».

20 февраля 1963 г. на теоретической конференции по теме «Ликвидация последствий культа личности в освещении вопросов Великой Отечественной войны» на использование И.В. Сталиным в 1941 г. ленинского опыта 1918 г. указал советский историк Ф.И. Тамонов: «Из первого периода [Великой Отечественной] войны мне бы хотелось остановиться только на одном вопросе, который не получил у нас в литературе полного освещения. Я имею в виду систему стратегического руководства войной. Формально как будто эта система соответствовала ленинскому периоду Гражданской войны. Я тщательно проследил по документам, как это выглядело. – Политическое руководство обороной страны при Ленине, как известно, осуществлялось Советом РКО (рабочей и крестьянской обороны. – С.В.) во главе с Лениным. – Стратегическое руководство войной – РВСР и Главкомом, который был членом РВСР. – Политическое руководство обороной страны в годы Великой Отечественной войны осуществлял ГКО. – Стратегическое руководство – Ставка Верховного Главнокомандования.

Повторяю: формально как будто система соблюдена точно по-ленински. Но, вдумываясь в сущность системы, мы приходим к выводу, что при Ленине руководство обороной страны и стратегическое руководство войной было коллективным в полном смысле этого слова, при руководящей роли ЦК РКП(б). Председатель Совета рабочей и крестьянской обороны, [председатель] Реввоенсовета и Главком – это были разные люди. Главком был, как известно, подчинен Реввоенсовету [Республики], Реввоенсовет подчинен Совету РКО и СНК, последний – ВЦИК и ЦК партии. Все важнейшие вопросы военной политики, строительства вооруженных сил и их использования на театрах войны решались по указаниям ЦК партии, а иногда даже съездов партии.

Известно, что за три года Гражданской войны (до ноября 1920 г. – С.В.) состоялось три съезда партии, две партийные конференции и 13 Пленумов Центрального комитета; известны решения ЦК по крупнейшим стратегическим операциям Гражданской войны – таким, как разгром Колчака, Врангеля, оборона Петрограда, война с Польшей.

Совершенно другую картину мы видим в прошлой войне. Сталин кроме войны (помимо двух высших военных постов – Верховного главнокомандующего всеми вооруженными силами СССР и наркома обороны СССР. – С.В.) возглавил кроме Центрального комитета (формально не возглавлял даже аппарат ЦК, будучи одним из его секретарей. – С.В.) и Совет народных комиссаров, Государственный комитет обороны (прямой аналог ленинского Совета обороны образца 1918 г. – С.В.) – короче говоря, сосредоточил в своих руках все высшие политические, государственные и военные органы в стране.

Съезды партии и Пленумы ЦК в ходе войны (кроме одного в 1944 г.) не созывались. Вследствие этого Сталин сосредоточил в своих руках всю полноту власти и оказался вне контроля высших конституционных органов нашей партии и нашего государства.

Учитывая тяжелые условия войны, на которых я сейчас не останавливаюсь, получилось не ослабление культа [личности], как некоторые считают, а дальнейший отход Сталина от ленинских принципов в руководстве войной»³⁷.

С Ф.И. Тамоновым не согласился заведующий Отделом истории Великой Отечественной войны генерал-майор Е.А. Болтин, в годы Великой Отечественной войны трудившийся под руководством А.С. Щербакова в Советском информбюро. Е.А. Болтин не согласился с тезисом об укреплении «культа личности» И.В. Сталина. Однако и вопрос о том, что в советской историографии называлось «ленинским руководством обороны страны», вызвал не меньшие возражения со стороны Болтина: «Очень интересную мысль т. Тамонов высказал в отношении сопоставления руководства в период Гражданской и Великой Отечественной войн. Но при этом он допустил фактическую ошибку. Совет рабочей и крестьянской обороны никогда не был органом политического руководства войной (на самом деле в 1918 г. он был органом ленинского политического руководства страной. – С.В.). Если вы прочтете Положение о Совете рабочей и крестьянской обороны (либо постановление о создании Совета обороны, либо, что вероятнее, более позднее постановление о Совете труда и обороны. – С.В.), вы в этом убедитесь, что это не был орган политического и военного руководства и никогда Реввоенсовет Республики не был подчинен ему. Поэтому из фундамента рассуждений т. Тамонова выпадает основной кирпич. Совет рабоче-крестьянской обороны был органом мобилизации всех сил страны и прежде всего экономических сил на ведение войны. А политическим руководством войной ведал и занимался Центральный комитет партии. Об этом неоднократно говорил В.И. Ленин»³⁸.

Если бы Ф.И. Тамонов поставил вопрос о природе «ленинского руководства войной» не в то время, когда «оттепель» сменялась «заморозками», весьма вероятно, мы бы имели другую историографию не только Совета обороны, но и высшего руководства РСФСР в годы Гражданской войны. Однако сложно не обратить внимание на тот факт, что Е.А. Болтин перспективное направление исследовательской мысли попросту похоронил.

Центральными исследованиями о Совете обороны позднесоветского периода стали брошюра Ю.С. Кукушкина, монографии А.Л. Кубланова, М.П. Ирошникова, С.В. Липицкого, Э.Б. Генкиной, А.Е. Ненина.

Брошюра Ю.С. Кукушкина по истории Совета обороны – с 30 ноября 1918 г. до его реорганизации в Совет труда и обороны весной 1920 г. – оценила создание Совета как реакцию на необходимость усиления обороноспособности РСФСР, перестройки жизни страны на военный лад, укрепления Красной армии и ее тыла³⁹. Подчеркнув, что персональный состав Совета за время Гражданской войны изменялся, а функции эволюционировали от военно-экономических к чисто военным⁴⁰, Ю.С. Кукушкин рассмотрел деятельность Совета сквозь призму основных направлений деятельности его председателя Ленина – в силу ограниченного объема брошюры предельно схематично.

Обстоятельная монография А.Л. Кубланова о Совете рабочей и крестьянской обороны в 1918–1920 гг. была основана на материалах десяти архивов, ключевыми следует признать привлеченные исследователем документы личного фонда В.И. Ленина (Центральный партийный архив, совр. РГАСПИ) и документы вождя как включенные в полное собрание его сочинений, так и не вошедшие в данное издание. Завершение истории Совета рабочей и крестьянской обороны А.Л. Кубланов связывал, естественно, «с решающими победами на фронтах, выразившимися в разгроме Колчака, Юденича и Деникина» и приведшими к «серьезным изменениям внутренней и международной обстановки»⁴¹. О взаимоотношениях Совета обороны и лично вождя большевиков с Реввоенсоветом Республики и тем более с его председателем в монографии А.Л. Кубланова по идеологическим соображениям, естественно, не было написано ничего. Монография фундаментальна, но ее положения нуждаются в серьезнейшей корректировке, т. к. исследование изначально было задумано как гимн ленинскому руководству обороной страны.

Известнейший специалист по истории создания и становления советского правительства М.П. Ирошников поставил своей целью раскрыть в первой монографии 1976 г.⁴² даже не историю деятельности Совнаркома, но историю деятельности В.И. Ленина на посту председателя СНК. Исследование основано на достаточно ограниченной источниковой базе: преимущественно на сочинениях самого вождя и воспоминаниях о нем. М.П. Ирошников показал, что «в результате решительных экстренных мер, принятых Коммунистической партией и советским правительством, фактически вся экономическая и социально-политическая жизнь страны в 1918–1920 гг. была перестроена применительно к условиям военного времени»⁴³. Во второй, фундаментальной, монографии⁴⁴ предмет исследования был несколько изменен: им стали Совнарком и Совет обороны, при этом личность вождя отошла на второй план. М.П. Ирошников проанализировал методику принятия решений в СНК и Совете обороны, деятельность этих органов, их место в системе высших государственных органов РСФСР, рабочий аппарат, хотя в последнем случае, естественно, без традиционного гимна ленинскому руководству не обошлось. Историк детально изучил вклад Совета обороны (и СНК) в военное строительство. М.П. Ирошников использовал в своей работе количественные методы, вследствие чего монография представляет особый интерес.

С.В. Липицкий, поскольку в вышедшей на тот момент «исторической литературе высказывалась точка зрения, будто основные функции Совета обороны состояли в организации материально-технического снабжения Красной армии»⁴⁵, заострил внимание читателей своей монографии о ленинском руководстве обороны страны на «активной роли» Совета обороны «в решении государственно-политических и оперативно-стратегических вопросов»⁴⁶.

Э.Б. Генкина в виртуозном источниковедческом исследовании проанализировала вклад В.И. Ленина в государственное строительство, и прежде всего его деятельность в СНК и Совете обороны – Совете труда и обороны РСФСР⁴⁷. При этом Э.Б. Генкина не ставила специальной целью своей работы изучение вклада других членов и участников заседаний Совета обороны в деятельность этого органа по руководству государственным строительством и военной экономикой.

Последним вкладом советской историографии в изучение истории ленинских Совнаркома и Совета обороны можно считать вышедшие в постсоветский период монографии А.Е. Ненина. Проанализировав опубликованные работы вождя мировой революции, его биографическую хронику, а также достижения историографии советского партийного и государственного строительства, исследователь пришел к выводу, что «историческая заслуга лидера большевистской партии В.И. Ленина заключалась во всестороннем развитии марксистского принципа подбора и расстановки руководящих кадров по политическим и деловым качествам, в обосновании права ЦК партии большевиков на распределение, расстановку и систематическое обновление работников государственного аппарата, выдвижение к руководству новых способных организаторов с одновременным обеспечением стабильности руководства и изучения опыта прошлого в процессе формирования кадров государственного аппарата»⁴⁸. Как установил исследователь, «подбор кадров на руководящие посты в СНК и его комиссариаты осуществлялся по политическим и деловым качествам. Основными методами подбора кадров были личная беседа председателя Совнаркома с выдвигаемой кандидатурой, устный или письменный опрос лиц, знавших рекомендуемого, тщательное изучение письменных рекомендаций, обсуждение и утверждение кандидатур на заседании ЦК РКП(б) или [СНК] и в аттестационных комиссиях. Факты подтверждают, что эти методы позволили ЦК партии большевиков сосредочить в СНК и его комиссариатах лучшие партийные кадры с достаточно высоким уровнем образования и партийной подготовки»⁴⁹.

Следует заметить, что А.Л. Кубланов, М.П. Ирошников, С.В. Липицкий, Э.Б. Генкина, А.Е. Ненин не ставили своей задачей специальное изучение истории создания Совета обороны и механизма взаимодействия этого Совета с Реввоенсоветом Республики, а место Совета обороны в политической системе РСФСР обозначили, исходя из постулата о «единстве ленинской гвардии».

В современный историографический период в изучение государственных институтов 1917–1930‐х гг. вернул фактор личности крупнейший специалист по истории советской политической системы Е.Г. Гимпельсон⁵⁰. Именно он констатировал, что в дискуссиях вождей с группой демократического централизма (децистами) и Рабочей оппозицией в 1919–1921 гг. важную роль играла «межгрупповая и межличностная борьба»⁵¹. Однако сам Е.Г. Гимпельсон, занимаясь глобальной проблемой создания, становления и развития советской политической системы, не ставил специальной задачей изучение создания РВСР и Совета обороны в контексте внутрипартийной борьбы.

Особняком среди вопросов, обсуждавшихся на подведшем итоги противостояния в большевистском ЦК в 1918 – начале 1919 г. VIII съезде РКП(б), стоял вопрос военный. Историография четко делится на два периода: до введения в научный оборот протокола закрытого заседания военной секции съезда (1989) и после⁵². Причина засекречивания протокола закрытого заседания ясна: члены военной секции, как справедливо заметил один из них, вступили «на почву взаимных «комплиментов» и наговорили «очень много кислых вещей»⁵³ не только друг другу, но и, добавим от себя, Центральному комитету РКП(б) и лично В.И. Ленину. Очевидно, именно поэтому в дальнейшей истории большевистской партии во всех случаях, когда обсуждение военного вопроса могло вызвать разброд и шатание в «дружных» большевистских рядах, вождь либо просил «записывать меньше»⁵⁴, либо вовсе делал все для того, чтобы в стенографических отчетах историки могли найти только скупую запись вроде такой: «Утреннее и вечернее заседания 12 марта и утреннее заседание 13 марта [1921 г.], посвященные военному вопросу, были закрытыми, и протоколов по ним не велось»⁵⁵, и лишь материалы съезда позволяли установить, что доклад сделал лично председатель РВСР Л.Д. Троцкий.

События, связанные с военной «оппозицией», в частности с реальной политической обстановкой в ЦК РКП(б) и, мягко говоря, неоднозначной ленинской политикой, дали впоследствии, в 1920‐е гг., веский повод для спекуляций как сторонникам «генеральной линии» партии, так и оппозиционерам. В 1927 г. на Объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) огульные обвинения сталинцев заставили одного из трех вождей Объединенной оппозиции – Л.Б. Каменева – сделать краткий экскурс в историю военной «оппозиции» 1919 г., вызвавший у собравшихся массу негативных эмоций. Приведем фрагмент стенограммы:

«Каменев: […] Когда военная оппозиция: Бубнов, Ворошилов, отчасти Сталин (курсив наш. – С.В.) в 1918‐м (явный перебор. – С.В.), 1919‐м, 1920‐м (тут уж точно Сталин обвинял вождя в военном фиаско в Польше. – С.В.) годах критиковали методы Ленина, выступали против него…

Сталин (воплощенная невинность! – С.В.): Я выступал против него?

Голос (с издевкой. – С.В.): А вы где были?

Троцкий: Два раза вас снимали с фронта за оппозицию, за нарушение дисциплины и за ложную линию.

Ворошилов (с издевкой. – С.В.): И всегда правильно? (Шум, звонок председателя.) […]

Каменев: Товарищи, я не хочу здесь копаться в личных вопросах, но факт, которого не может отрицать и Сталин, что во время самой напряженной военной обстановки была военная оппозиция, которая не согласна была с Лениным и Троцким и с ЦК (под этим псевдонимом здесь, как и в массе других источников, выведен Свердлов. – С.В.) и которая боролась за другое направление, за другие методы.

Ворошилов (со знанием дела. – С.В.) Ленина вы приплетаете зря! (Шум.)»⁵⁶.

Естественно, материалы Объединенного Пленума ЦК – ЦКК ВКП(б) вплоть до известнейших указов первого президента РФ были засекречены, канон для изучения военной оппозиции 1919 г. заложила книга «История ВКП(б). Краткий курс» 1938 г.: «Особо стоял на съезде вопрос о строительстве Красной армии. На съезде выступала т. н. «военная оппозиция». Она объединяла немалое количество бывших «левых коммунистов» (а немалое не объединяла. – С.В.). Но вместе с представителями разгромленного «левого коммунизма» «военная оппозиция» включала и работников, никогда не участвовавших ни в какой оппозиции, но недовольных руководством Троцкого в армии (вот тут все по делу. – С.В.). Большинство военных делегатов было резко настроено против Троцкого, против его преклонения перед военными специалистами из старой царской армии, часть которых прямо изменяла нам во время Гражданской войны, против высокомерного и враждебного отношения Троцкого к старым большевистским кадрам в армии. Приводились на съезде примеры «из практики», когда Троцкий пытался расстрелять целый ряд неугодных ему ответственных военных коммунистов-фронтовиков, действуя этим на руку врагу, и только вмешательство ЦК и протесты военных работников предотвратили гибель этих товарищей. Борясь против искривления Троцким военной политики партии, «военная оппозиция» защищала, однако, неправильные взгляды по ряду вопросов военного строительства. Ленин и Сталин решительно выступили против «военной оппозиции» (Ленин решительно, Сталин вынужденно. – С.В.), защищавшей пережитки партизанщины в армии и боровшейся против создания регулярной Красной армии, против использования военспецов, против той железной дисциплины, без которой армия не может быть настоящей армией. Возражая «военной оппозиции», т. Сталин требовал создания регулярной армии, проникнутой духом строжайшей дисциплины. «Либо, – говорил т. Сталин, – создадим настоящую рабоче-крестьянскую, по преимуществу крестьянскую, строго дисциплинированную армию и защитим республику, либо пропадем»⁵⁷. Здесь Иосиф Сталин из скромности умолчал о своей роли в организации военной «оппозиции».

Как справедливо отмечено в книге «История ВКП(б). Краткий курс», «отклонив ряд предложений «военной оппозиции», съезд в то же время ударил по Троцкому, потребовав улучшения работы центральных военных учреждений и усиления роли коммунистов в армии. В результате работы военной комиссии, выделенной на съезде, было достигнуто единодушное решение съезда по военному вопросу. Решения съезда по военному вопросу повели к укреплению Красной армии и к дальнейшему ее сближению с партией»⁵⁸. Тут явно не хватает добавления: к установлению тотального контроля партии над армией как политическим институтом. Комментируя «Краткий курс» на лекции 1940 г., один из его создателей – Е.М. Ярославский – указал, что делегаты съезда жаловались на то, что Троцкий «…безобразно относится к коммунистам, третирует большевиков и ставит их в необычайно трудные условия»⁵⁹.

Несмотря на скупость сведений (впрочем, книга «История ВКП(б). Краткий курс» по определению не была призвана дать советским партийным, советским и прочим работникам подробную информацию о перипетиях внутриполитической борьбы) и умолчание о подоплеке реальных действий Ленина и Сталина, книга «История ВКП(б). Краткий курс» заложила прочный фундамент для изучения вопроса советскими историками, которое, впрочем, в полном объеме развернулось лишь во второй половине 1980‐х гг.

Основные тезисы советской историографии по истории военной «оппозиции» на VIII съезде РКП(б) 1919 г. содержатся в коллективной монографии по истории Гражданской войны. Как справедливо отмечается, «военная оппозиция не имела общей платформы»⁶⁰. Однако тут же утверждается, что большинство оппозиции, «по существу, выступило за добровольчество, против всеобщей воинской обязанности трудящихся, за выборность командного состава, против использования опыта старых военных специалистов, огульно считая всех их врагами советской власти, требовало предварительного обсуждения боевых приказов на собраниях личного состава. Оппозиционеры ратовали за сохранение партизанских методов управления армией и ведения войны, выступали против введения в армии твердой воинской дисциплины и уставных требований. Они считали, что строгая дисциплина будет отпугивать от военной службы среднего крестьянина»⁶¹. Последнее предложение уж точно было данью политической конъюнктуре: необходимости подчеркнуть единство пролетариата и беднейшего крестьянства, с одной стороны, и среднего крестьянина (курс на союз с которым партия взяла в марте 1919 г.) – с другой. Но главное – в действительности предложения, охарактеризованные в издании «История Гражданской войны в СССР», на съезде звучали, однако они не отражали взглядов большинства делегатов-«оппозиционеров». Основные тезисы военной оппозиции тем не менее четко названы в книге, но на них не акцентируется внимание читателя: «Делегаты резко и справедливо критиковали деятельность военного ведомства, которое возглавлял Троцкий»⁶². Вслед за «Кратким курсом» и отнюдь не безосновательно отмечалось, что Троцкий «враждебно относится к старым большевикам-фронтовикам, слепо преклоняется перед специалистами старой армии, пытается ослабить руководство партии в Красной армии. Нарушая классовый принцип, троцкисты засоряли ее ряды классово-чуждыми элементами, стремились строить армию по образцу царской, травили комиссаров (курсив наш. – С.В.), посылали в качестве таковых людей, не пригодных для этой роли, игнорировали партийно-политическую работу»⁶³. Акцент на главном, выделенном нами курсивом, авторы коллективной монографии по истории Гражданской войны сделать не могли, поскольку в этом случае пришлось бы признать ошибочность кадровой политики в военном ведомстве В.И. Ленина. В результате пришлось увидеть мнение «большинства» военной оппозиции там, где его по определению не было, и явно преувеличить трогательное «единение» пролетариата и беднейшего крестьянства с крестьянством средним.

Общую оценку советской историографии этого периода дал М.А. Молодцыгин в своей книге о создании и становлении Красной армии: «…В лучшую сторону… выделяется статья В.[В.] Журавлева и Л.[М.] Спирина. Авторы правильно охарактеризовали существо «военной оппозиции». Верно подмечено […] что Сталин выступил «в защиту тезисов ЦК по просьбе Ленина», а сам он «до этого был в оппозиции […]». Достойна уважения проявленная авторами лояльность в отношении Троцкого. Несколько позже […] появилась статья […] А.Ф. Данилевского «твердая линия (VIII съезд РКП(б) о военном строительстве)». Статья содержит целый ряд выпадов против Троцкого, не соответствующих истине, а по форме напоминает не столь далекие времена: «Что касается Льва Троцкого и его немногочисленных сторонников, то они впали в другую крайность – стали преклоняться перед военными специалистами, игнорировать политический контроль над ними партийных организаций и военных комиссаров»; «Делегаты выражали протест против политической линии Троцкого, пытавшегося свести на нет роль партийных организаций и военных комиссаров» и т. д.»⁶⁴.

К 50‐летию VIII съезда РКП(б) выпустил свою статью о военной дискуссии на съезде и Ю.И. Кораблев⁶⁵. Исследователь, основываясь на опубликованных источниках и документах Центрального партийного архива (совр. РГАСПИ), сделал вывод о том, что «Военная оппозиция» выступила против использования в армии военных специалистов, а взятую партией линию на их широкое привлечение рассматривала как «уклонение военной политики в сторону восстановления механических форм старой армии, в том числе и тех, которые в свое время обусловливались не потребностями военной техники, а классовыми отношениями дореволюционного порядка»⁶⁶. По мнению Ю.И. Кораблева, платформа «военной оппозиции» была «объективно […] направлена против линии партии на строительство и укрепление регулярной армии, на сохранение партизанских методов военного управления и ведения войны. Она явилась своеобразным отражением в военной политике мелкобуржуазных взглядов «левых коммунистов», которые еще весной 1918 г. выступили против привлечения буржуазных специалистов, считая это равносильным возвращению командных постов капиталистам, а также против устранения железной дисциплины во всей работе партии и государства»⁶⁷.

В западной историографии борьба, развернувшаяся на VIII съезде РКП(б), и в частности по военному вопросу, изучалась в работе А. Авторханова. Исследователь сосредоточился главным образом на персоналиях деятелей военной оппозиции и роли Сталина в этой оппозиции⁶⁸.

Изучение военного вопроса на VIII съезде РКП(б) на современном этапе фактически сводится к главе «Новые бои за новый курс» монографии М.А. Молодцыгина.

Сосредоточившись на политической составляющей вопроса, М.А. Молодцыгин доказал, что VIII съезд РКП(б) «несомненно сыграл немалую роль в советском военном строительстве. Принятые съездом документы содержали реальную программу действий ЦК партии, комиссаров и политработников, всех армейских коммунистов. Вместе с тем, именно с этого съезда можно начинать отсчет подчинения армии высшим партийным органам, без чего не могло быть всевластия РКП(б), прикрытого речами о власти народа, а на деле означавшего возможность использования военных частей против народа»⁶⁹. Впервые в историографии М.А. Молодцыгин проанализировал ход обсуждения военного вопроса на закрытом заседании специальной секции, детально проанализировав противоречия в якобы «стройных рядах» никогда не существовавшей в природе «ленинской гвардии»⁷⁰.

Кроме того, выявив и изучив тщательно отредактированный Троцким черновик его ответного послания в ЦК РКП(б) на тезисы, сформулированные на основании резолюций съезда Зиновьевым, М.А. Молодцыгин обнаружил в нем важнейший абзац, не вошедший в окончательную редакцию. В абзаце еще раз подчеркивалось, что партия большевиков «далеко не монолит, прежде всего в ее руководящем звене. Если все признавали лидером Ленина, то за второе место шла борьба между Троцким, Зиновьевым и Сталиным. Лидер умело пользовался этим, выступая в роли примирителя, борца за единство»⁷¹. Троцкий в этом фрагменте недоговорил только одно: такое положение в верхах сложилось после скоропостижной кончины Свердлова. М.А. Молодцыгин недоговорил другое: в марте 1919 г. Ленин, учтя опыт со Свердловым, распределил властные полномочия между несколькими своими соратниками, заложив тем самым под фундамент своей партии бомбу замедленного действия. Во время тяжелой болезни и после смерти вождя мировой революции именно окончательная ликвидация угрозы третьему «коллективному руководству» со стороны Троцкого, а также противостояние Зиновьева и Сталина предопределили в 1923–1925 гг. судьбу ленинской партии⁷².

Подоплека VIII съезда РКП(б) крайне важна и для понимания ситуации, сложившейся в высшем политическом руководстве к весне 1919 года. Так, исследователями по-разному трактуется удаление из центра Сталина. Д.С. Новоселов склонен расценивать удаление из Москвы Сталина в числе целого ряда большевистских руководителей как следствие их поражения в «крестовом походе» против ВЧК⁷³. При этом сам Сталин сетовал впоследствии на иное – сознательное противопоставление Лениным его веса в партии авторитету Троцкого в высшем военном руководстве⁷⁴.

В статье с анализом современной историографии истории создания и становления Красной армии единственный современный авторитет в области историографии истории Гражданской войны В.И. Голдин констатировал: «Комплекс принципиальных вопросов военного строительства и военной политики и дискуссии с участием представителей т. н. военной оппозиции стал предметом рассмотрения на VIII съезде партии большевиков […] Думается, что при наличии значительной литературы, в которой так или иначе освещалась эта дискуссия и различные подходы к строительству Красной армии, она заслуживает обстоятельного монографического исследования»⁷⁵.

Тема вклада Троцкого в строительство РККА, а также реального содержания дискуссий в большевистской партии о путях строительства Красной армии впервые была затронута, хотя и весьма осторожно, в монографиях и докторской диссертации Ю.И. Кораблева 1970‐х гг.⁷⁶ В постсоветский период Ю.И. Кораблев смог реализовать в полном объеме свои многолетние исследовательские наработки по советской военно-политической истории⁷⁷.

Процесс организационного развития высших военно-политических органов и отдельных структурных подразделений советского центрального военного аппарата в годы Гражданской войны рассмотрен в докторской диссертации Я.Г. Зимина⁷⁸ и нашей монографии «Высшие кадры Красной армии»⁷⁹. Так называемую «Завесу» обороны, действовавшую весной – летом 1918 г. вместо упраздненных по условиям Брестского мира вооруженных сил, изучил Н.Д. Егоров⁸⁰.

Аппарат управления РККА, без изучения истории которого в принципе невозможно исследование советской военно-политической истории, стал предметом трудов С.М. Кляцкина, М.А. Молодцыгина и А.В. Крушельницкого. В монографии С.М. Кляцкина кратко рассмотрены история создания и деятельности высшего военного коллегиального органа – Высшего военного совета; основные направления военного строительства в годы Гражданской войны, дана основная информация о Реввоенсовете Республики и системе подчиненных ему центральных органов военного руководства. В статье «120 дней Наркомвоена» М.А. Молодцыгин впервые проанализировал организацию руководства военным ведомством в период с 3 марта (времени создания Высшего военного совета) по июль 1918 (V Всероссийский съезд Советов) и смену руководства военного ведомства в марте 1918 г.; основные составляющие «нового курса» и первые шаги по его претворению в жизнь. В кандидатской диссертации и статьях А.В. Крушельницкого изучен процесс создания и начальный этап становления советского центрального военного аппарата (октябрь 1917 – март 1918 г.). А.В. Крушельницкий впервые исследовал процесс овладения большевиками центральными органами Военного министерства в октябре – ноябре 1917 г.; уточнил первоначальный состав коллегии Наркомвоена; изучил основные направления сворачивания структур старого Военного министерства и начальный этап становления новых – «советских». В статьях А.В. Крушельницкого проанализирован персональный состав коллегии Наркомвоена; изучена ликвидация контрреволюционного саботажа в Военном министерстве, имевшая место после Октябрьской революции; в соавторстве с М.А. Молодцыгиным по протоколам заседания коллегии проанализированы первые шаги советских военных руководителей по реорганизации доставшегося им центрального военного аппарата⁸¹.

Стала предметом современных исследований дискуссия о необходимости сохранения ВЧК, развернувшаяся летом 1918 г. и закончившаяся в преддверии VIII съезда РКП(б) 1919 г.

И.С. Ратьковский исследовал политику массового красного террора в Советской России в 1918 г., нашедшую свое выражение прежде всего в деятельности ВЧК и местных чрезвычайных комиссий. И.С. Ратьковский справедливо подчеркнул, что красный террор не ограничивался рамками 1918 г., однако «именно этот период дает наиболее четкую картину воплощения идеи политического и классового, отчасти социально-экономического террора»⁸². Дискуссии о судьбе ВЧК в конце 1918 – начале 1919 г. И.С. Ратьковский посвятил главу своего исследования⁸³ и сделал следующий вывод: «Толчком к началу [дискуссии] послужило выявление нескольких сотен случаев злоупотребления своим служебным положением при проведении красного террора сотрудниками чрезвычайных комиссий. В условиях резкого увеличения полномочий ЧК и слабого контроля над их деятельностью многие чекисты не выдерживали испытания властью. Массовый характер подобных преступлений выявил серьезные недостатки в системе чрезвычайных комиссий»⁸⁴. По мнению И.С. Ратьковского, «…Чрезвычайные комиссии, хотя и оставались карающим мечом советской власти, но их роль в репрессивной политике снизилась по сравнению с 1918 г. За девять месяцев (июнь 1918 г. – февраль 1919 г.) органами ВЧК было расстреляно на территории 23 губерний 5496 человек. С учетом губерний Северного Кавказа и северо-западных районов России эти показатели могут быть увеличены до 8–9 тыс. человек. Таковы были итоги осуществления политики красного террора в 1918 г. Дискуссия о ВЧК изменила характер карательной политики Советского государства [курсив наш. – С.В.]. За последующие девять месяцев количество расстрелянных в пределах указанных территорий было почти в три раза меньше. Прежняя политика превентивного красного террора, как террора прежде всего со стороны чрезвычайных комиссий, ушла в прошлое и на территории Центральной России в подобных масштабах уже не применялась»⁸⁵.

Главный специалист Государственного архива Российской Федерации Д.С. Новоселов в ряде публикаций⁸⁶ проанализировал дискуссию в контексте внутрипартийной борьбы в Советской России, сделав вывод о том, что за фасадом этой дискуссии скрывалось стремление лидеров РКП(б) вывести ВЧК из-под непосредственного подчинения В.И. Ленина, если не ликвидировать ВЧК в качестве «одного из главных рычагов власти»⁸⁷ председателя советского правительства.

Е.Г. Гимпельсон и Б.В. Павлов затронули проблемы, связанные с местом и ролью ВЧК – ГПУ – ОГПУ в системе государственных и партийных органов Советского государства, в своих фундаментальных исследованиях становления и эволюции советской политической системы⁸⁸. Е.Г. Гимпельсон⁸⁹ изучил основные аспекты взаимо- и противодействия ЧК, с одной стороны, местных советских органов, Наркомата юстиции, НКВД РСФСР и революционных трибуналов – с другой; сделал важный вывод о том, что, «как и в других областях государственной жизни, процесс строительства функционирования чрезвычайных комиссий не был однозначным и прямолинейным. Изменения военно-политической обстановки непосредственно влияли на объем полномочий этих органов»⁹⁰. Б.В. Павлов поставил вопрос о взаимоотношениях ЦК РКП(б) и ВЧК в годы Гражданской войны. Однако, поскольку для Е.Г. Гимпельсона и Б.В. Павлова ВЧК – частный вопрос, история этой комиссии как политического института не была исследована в их монографиях в полном объеме.

Общий контекст дискуссии помогает воссоздать исследования по истории ВЧК и ее местных органов в целом. Крупнейший современный историк ВЧК О.И. Капчинский в монографии о кадрах ВЧК изучил противостояние Ф.Э. Дзержинского с партийной коллегией ВЧК под руководством Я.Х. Петерса, сделав в том числе вывод о том, что исход этого противостояния был предопределен резким снижение процента латышей в ВЧК в начале 1919 г.⁹¹ На двух полюсах современной отечественной историографии находятся созданные: в рамках советского историографического канона биографические публикации А.М. и А.А. Плехановых⁹², в рамках критической традиции 1990‐х – начала 2000‐х гг. – монографии А.Г. Теплякова⁹³.

Основной фактологический массив о «кризисе ВЧК» собран, однако представляется целесообразным проанализировать данную внутрипартийную дискуссию в контексте противостояния в верхушке РКП(б), развернувшегося после ранения В.И. Ленина.

Глава 2
Источники

Общую картину политической борьбы в годы Гражданской войны и третьего «коллективного руководства» позволяет восстановить лишь комплексное изучение документов советских и партийных (до июля 1918 г. наряду с большевистскими левоэсеровских) съездов, высших партийных и высших государственных органов. По сути, приходится одновременно анализировать: предсъездовскую дискуссионную литературу; протоколы и стенографические отчеты заседаний всероссийских, всесоюзных съездов Советов, опубликованные максимально возможно полно; протоколы и стенографические отчеты партийных съездов и конференций, опубликованные полностью лишь в 1989 г.; протоколы заседаний большевистской и меньшевистской фракций съездов и конференций единой РСДРП, сохранившиеся частично и опубликованные фрагментарно; программы и уставы партии, полностью опубликованные; материалы комиссий и подкомиссий съездов и конференций, опубликованные частично; стенограммы заседаний президиумов и сеньорен-конвентов партийных съездов, президиумов конференций, опубликованные частично; протоколы заседаний ЦК РСДРП(б) – РКП(б) – ВКП(б), опубликованные за весь период, но выборочно⁹⁴ (и в части своей утраченные); стенограммы Пленумов ЦК РКП(б) – ВКП(б) за 1920‐е гг., опубликованные частично; протоколы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) и – за более поздний период – его «особой папки», опубликованные частично⁹⁵; стенограммы отдельных заседаний Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б), все известные из которых опубликованы⁹⁶; протоколы заседаний Оргбюро и Секретариата ЦК РКП(б) – ВКП(б), неопубликованные; стенограммы отдельных заседаний Оргбюро ЦК РКП(б), неопубликованные; протоколы и стенограммы отдельных заседаний ЦКК РКП(б) – ВКП(б) и ее Президиума, из которых опубликованы только совместные заседания ЦК и Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б), Собрание узаконений и распоряжений Рабоче-крестьянского правительства РСФСР и Собрание законов СССР, представляющие собой весьма специфические подборки нормативных актов; протоколы заседаний СНК РСФСР, опубликованные лишь за первые несколько месяцев советской власти, и СНК СССР, неопубликованные; протоколы и стенограммы заседаний ВЦИК Советов и ЦИК СССР, опубликованные выборочно; протоколы заседаний РВС Республики, опубликованные полностью лишь в 1997–2000 гг.; протоколы заседаний РВС СССР, отдельные из которых опубликованы; протоколы заседаний Совета рабочей и крестьянской обороны – Совета труда и обороны, незначительная часть из которых опубликована в различных документальных сборниках.

Из материалов съездов и конференций особое значение имеют партийные программы и уставы как документы системообразующие.

Программы считались основными политическими документами, в которых закреплялись стратегические задачи партии. Они представляли собой, как это называли советские историки и археографы, «фундамент стратегии и тактики революционной партии пролетариата»⁹⁷. Основатель большевистской партии В.И. Ленин, как всегда кратко и лаконично, заметил в одном из своих выступлений (1922): «Без Программы и обещаний выступить с мировой революцией нельзя»⁹⁸. Собственно, с 1903 г., когда редакция «Искры» и «Зари» навязала⁹⁹ II съезду РСДРП свой, радикальный, вариант Программы партии, началось размежевание российских социал-демократических рядов на большевиков и меньшевиков. Как с гордостью писали советские историки, «В.И. Ленин со всей решительностью и непреклонностью защитил положение о диктатуре пролетариата от всех нападок оппортунистов»¹⁰⁰. Г.В. Плеханов удовлетворенно констатировал «…факт тот, что, кроме т. Акимова, никто на съезде не возражал против основных положений нашей Программы. Они признаны огромным, подавляющим большинством съезда, а именно это признание ее таким большинством съезда показывает, что в нашей партии спор ревизионистов с ортодоксами решен в пользу этих последних»¹⁰¹.

Поскольку любые неосторожные заявления на страницах основного партийного документа могли привести к крайне серьезным последствиям, программные установки партия меняла редко. По справедливому замечанию А.И. Микояна, «большевики в течение 10 лет не имели отдельной собственной Программы»¹⁰², первую отдельную от меньшевиков Программу принял VIII съезд РКП(б) 1919 г.

И то один скверно прописанный в этой Программе РКП(б) пункт явился теоретической предпосылкой для Профсоюзной дискуссии, поставившей партию перед угрозой раскола. На IX съезде РКП(б) 1920 г. старый большевик Д.Б. Рязанов, накопивший огромный опыт по борьбе с синдикализмом в РСДРП¹⁰³, прямо заявил товарищам по партии: «Мы в Программе [1918 г.] осветили то, к чему теоретически не подготовлялись, осветили в Программе» роль профсоюзов «в той области, которая им не свойственна»¹⁰⁴.

Отнюдь не напрасно российский социал-демократ, будущий видный советский экономист и академик, С.Г. Струмилин еще на Объединительном съезде РСДРП 1906 г. призвал товарищей относиться к программным вопросам максимально ответственно, поскольку «Программные требования – это исторический вексель, по которому нужно при всяких обстоятельствах или расплатиться полностью, или признать себя политическими банкротами»¹⁰⁵. И поэтому, невзирая на то что в «партийных кругах» задолго до Первой мировой войны констатировали «полную устарелость» старой Программы¹⁰⁶, Г.Я. Сокольников и В.И. Ленин признали на VII (Апрельской) Всероссийской конференции РСДРП(большевиков) 1917 г. целесообразным отложить принятие нового варианта Программы «партии, которой следовало бы называться Коммунистической…»¹⁰⁷, до созыва съезда: «Было бы желательно, чтобы разработка партийной Программы стала делом всей партии»¹⁰⁸.

Уставы (на ряде съездов – Организационные уставы, на самом Первом съезде – Манифест РСДРП) представляли «собой своды правил и положений, определявших задачи, устройство и деятельность» партии. Устав фиксировал организационное устройство, функции, компетенцию, основные направления партийной деятельности, а также финансовые ресурсы, размер вступительных и членских взносов. В советские времена уставы составляли юридическую основу партийной деятельности¹⁰⁹.

Изначально В.И. Ленин, а возможно и другие вожди российской социал-демократии, был убежден в том, что «организовать – значит прежде всего составить Устав»¹¹⁰ (то ли в военно-монашеском, то ли в библейском духе: «Вначале было Слово»), однако жизнь подкорректировала теоретические представления партийных «литераторов»¹¹¹: так или иначе в уставы партии фиксировали то организационное устройство, которое сложилось фактически¹¹².

По образному выражению выдающегося «практика», одного из трех руководителей большевистской фракции (наряду с В.И. Лениным и А.А. Богдановым, а также М. Горьким, в определенный период входившим в РСДРП), Л.Б. Красина, «во имя… духа» Устава вполне можно было отступить от его «буквы»¹¹³. Так, когда на III съезде РСДРП 1905 г. дебатировался вопрос о легитимности партийного форума, В.И. Ленин безапелляционно заявил: «Съезд совершенно законен. Правда, по букве Устава его можно считать незаконным; но мы впали бы в карикатурный формализм, если бы так понимали Устав. По смыслу же Устава съезд вполне законен. Не партия существует для Совета партии (в то время высший орган РСДРП. – С.В.), а Совет партии для партии»¹¹⁴. Вождю большевиков «карикатурный формализм» был чужд, однако на сей раз Ленин сказал то, что думало подавляющее большинство членов его «партии нового типа»: не партия создавалась для Устава, а Устав для партии.

В годы Гражданской войны большевики стали менее бережно, чем ранее, относиться к главному организационному документу, что в определенной степени дискредитировало Устав как «альфу и омегу» партийной жизни. В рамках тотальной военизации партии и как следствия всеобщего зажима и без того крайне ограниченной «внутрипартийной демократии», ряд положений Устава был фактически отменен противоречащими ему резолюциями съездов и конференций.¹¹⁵

Следующим по значимости за Программой и Уставом документальным комплексом съездовской группы следует признать Аграрную программу РСДРП и то, ради обсуждения чего (на заседаниях и в кулуарах) делегаты главным образом и собирались на съезды и конференции – Политические и Организационные отчеты ЦК.

В истории «единой» РСДРП помимо общей Программы партии составлялись и программы по ключевому политическому вопросу – аграрному, что абсолютно логично в крестьянской стране. Подчеркнем: и меньшевики, и большевики относились к этой программе не вполне серьезно. Они проявляли известную «гибкость»¹¹⁶, исходя из требований «данной именно революционной минуты»¹¹⁷ и будучи готовы к любой переигровке по тактическим соображениям.

На II съезде РСДРП 1903 г. обсуждение Аграрной программы, восходящей к сочинениям Г.В. Плеханова конца 1880‐х – начала 1890‐х гг. и основанным на них статьям в редакции «Искры» и «Зари» 1901–1902 гг.¹¹⁸, было «отложено к концу и значительно скомкано» – как следствие, принятым второпях документом партийный форум лишь «насмешивал весь свет».

Самое удивительное, что верховный орган партии едва не сделал то же самое «вторично»¹¹⁹ на Объединительном съезде РСДРП 1906 года, когда было представлено несколько проектов Аграрной программы и сложился редкий «баланс сил», при котором были «меньшевики, поддерживающие в этом вопросе т. Ленина, и обратно – […] большевики, склоняющиеся в пользу проекта т. Джона (П.П. Маслова. – С.В.)»¹²⁰. По язвительной иронии одного из вождей меньшевизма А.С. Мартынова, съезду помимо двух основных проектов («ленинской» муниципализации и «масловской» национализации) был представлен «…целый ряд проектов, которые все отличаются одним общим признаком: защищавшие эти разнообразные проекты товарищи неизменно начинали свою речь с того, что они согласны с т. Лениным. Согласен с т. Лениным т. Лядов, который отрицает необходимость Аграрной программы; согласен с Лениным т. Алексеев, который в аграрном вопросе стоит на точке зрения [цекиста Н.Н.] Рожкова; согласен с Лениным его содокладчик, т. Шмидт, и, наконец, согласен с Лениным его другой содокладчик, т. Борисов. Когда я прочитал проект т. Борисова, я убедился, что он согласен с Лениным в двух вопросах: во-первых, в том, что пролетариат должен вести самостоятельную политику, во-вторых, в том, что нам нужно бороться с остатками крепостного права. Расходится же он с ним в малости – в способе разрешения аграрного вопроса»¹²¹.

Вот именно с этой «малостью» и возникли серьезные проблемы, приведшие к победе по определению нежизнеспособного – с учетом крестьянских чаяний – масловского проекта муниципализации. Не зря видный деятель ЛСДРП А. Бушевиц, наблюдавший за тогдашними «настроениями русского крестьянства», выразил серьезное сомнение в самой возможности «предотвратить» раздел земли¹²²¹²³. Большевики вообще подчеркивали, что «различие между программой и тактикой лишь относительное», а «Аграрную программу […] все равно придется довольно скоро опять пересматривать заново: и в том случае, если упрочится дубасовско-шиповская «конституция», и в том случае, если победит крестьянское и рабочее восстание». Как следствие, по их убеждению «…особенно уже гоняться за тем, чтобы строить дом на вечные времена, не доводится»¹²⁴.

Что характерно, утвердив, казалось бы, Аграрную программу, Объединительный съезд вынужденно зафиксировал возможность внесения в нее изменений на следующем же съезде: после утверждения «российской стороной» договора о вхождении Латышской социал-демократической рабочей партии в РСДРП на правах территориальной автономной организации под названием Социал-демократия Латышского края (СДЛК) в Аграрной программе РСДРП сделали отметку «…о необязательности ее для СДЛК», с уточнением: «В случае объединения ЛСДРП с РСДРП, на ближайшем общепартийном съезде производится пересмотр тех пунктов программы РСДРП, которые встречают возражения со стороны ЛСДРП и имеют общепринципиальное значение»¹²⁵.

Сделаем оговорку: во времена «единой» РСДРП отчеты ЦК представляли собой некую часть предсъездовской дискуссии. Не случайно на Лондонском съезде РСДРП 1907 г., по предложению польских товарищей, была «единогласно» принята резолюция, в соответствии с которой ЦК нового созыва поручалось «…не позже, чем за шесть недель до каждого очередного съезда, издавать и рассылать организациям в достаточном количестве экземпляров свой печатный отчет, заключающий систематизированные данные: 1) о работе ЦК, 2) о работе на местах, 3) о выборной агитации и выборах в Думу, поскольку таковые будут иметь место за отчетный период, 4) о денежных поступлениях и расходах ЦК»¹²⁶.

Основной смысл Политических отчетов большевистского ЦК после Октября 1917 г. разъяснил, выступая перед XI съездом РКП(б) 1922 г., сам В.И. Ленин: «Я перейду к тем вопросам, которые, на мой взгляд, являются главными вопросами политики за истекший год и главными вопросами политики на будущий год. Мне кажется (или, по крайней мере, такова моя привычка), что в Политическом докладе ЦК нам надо вести речь не просто о том, что было за отчетный год, но о том, какие получились политические уроки – основные, коренные, чтобы свою политику на ближайший год определить верно, чтобы кое-чему за год научиться»¹²⁷. Заложенным основателем партии традициям не изменили ни Г.Е. Зиновьев, ни И.В. Сталин. Формально в Политических отчетах наиболее авторитетные вожди должны были отчитываться – на деле выходило, что они не только (в случае с Лениным и Сталиным – не столько) отчитывались, сколько ставили новые задачи перед собравшимися на съезд большевиками.

Организационные отчеты ЦК, которые стали нормой вскоре после оформления весной 1917 г. стасовско-свердловского аппарата ЦК (большевиков) РСДРП, представляли собой доклады, если по Уставу 1917 г., «узкого состава Центрального комитета»¹²⁸, если в соответствии с действовавшей практикой – руководства центрального партийного аппарата. Исключение составил Организационный отчет на «Шестом съезде РСДРП» (большевиков) 1917 г.¹²⁹, в котором Я.М. Свердлов уделил основное внимание численному росту партии и ответам на замечания делегатов к Политическому отчету, который подготовил В.И. Ленин и зачитал со своими редакционными изменениями И.В. Сталин.

При этом случалось, что организационные вопросы широко выходили за рамки обсуждения (иногда – осуждения) Секретариата ЦК и его руководителей. Тогда, к примеру, было возможно перенесение дебатов в секции / комиссии с последующим подведением итогов на съезде по организационным вопросам / по партийному строительству. Так, на XI съезде РКП(б) 1922 г. было принято¹³⁰ предложение М.В. Фрунзе, сделанное от имени бюро делегаций съезда: «В связи с докладом ЦК выявлена полная необходимость дать ЦК нового состава ряд директив и указаний; отдельные товарищи и некоторые делегации внесли ряд пожеланий; они были переданы в президиум, который обсудил их и считает, со своей стороны, необходимым предложить следующее решение: дать в резолюции ряд указаний общеполитического характера; все указания порядка организационного сейчас не обсуждать, а перенести в секцию, которая будет обсуждать вопросы партстроительства».¹³¹

Как правило (не всегда!), докладчиком по Политическому отчету назначался действующий вождь, по Организационному – второе лицо в партии, вплоть до XIV съезда ВКП(б) 1925 г. – руководитель ее Секретариата.

Стенографические отчеты большевистских съездов и конференций по организационным вопросам представляют собой единый комплекс совещаний, на которых поэтапно решался вопрос о партии как руководящей силе и о взаимоотношениях высшего и среднего звена функционеров. К тому же на съездах отчитывались «центральные» (по Уставу) учреждения – отчеты в т. ч. дают ценные сведения об основных направлениях деятельности Политбюро, Оргбюро / Секретариата ЦК и центрального партийного аппарата, а также отдельные данные об организации и деятельности его структурных подразделений.

Констатируем важный факт: в связи с тем что стенографистки работали в Секретариате ЦК и в конечном итоге подчинялись И.В. Сталину как его руководителю, в стенографических отчетах внимание читателей акцентировалось на ошибках оппозиционеров, притом что закрывались глаза на ошибки представителей руководящего большевистского ядра. Более того, во второй половине 1920‐х гг. тексты стенограмм сознательно «редактировались» для откровенной фабрикации обвинений против оппозиционных вождей, причем последним отказывали в возможности элементарного ознакомления с записями собственных выступлений.¹³²¹³³

Важнейший документальный комплекс представляют собой материалы (сохранившиеся частично) комиссий и подкомиссий съездов и конференций. Как правило, именно в комиссиях спрямлялись острые углы, хотя бывали моменты, когда вместо двух мнений по итогам комиссионного обсуждения на суд партийной общественности выносились три различных проекта резолюции. Так, на Объединительном съезде РСДРП 1906 г. председатель Комиссии по выработке резолюции о вооруженном восстании Г.В. Плеханов с большим чувством юмора доложил верховному органу партии: «Комиссия заседала два дня, провела время с пользой и не без удовольствия, но не пришла к определенному решению. Не думайте, однако, что у нас оказалось два мнения. Еще пифагорейцы говорили, что три лучше двух. Мы тоже нашли, что три лучше двух, и вынесли три резолюции»¹³⁴.

Работе в комиссиях задолго до Октябрьской революции уделял огромное внимание В.И. Ленин, оценивший ее пользу на форумах мировой социал-демократии. Вождь большевиков научился у западных коллег «действительно хладнокровному, деловому»¹³⁵ обсуждению проектов резолюций. В комиссиях, как вспоминал меньшевик и противник большевистской власти, а позднее известнейший советский дипломат И.М. Майский, вождь «узнавал своих врагов и друзей» и нащупывал слабые места «в вооружении» оппонентов, по которым «бил […] стремительно и беспощадно»¹³⁶.

Вождь большевиков тщательно следил, чтобы предлагаемые партийным форумам проекты резолюций соответствовали выработанным в комиссиях. Так, на II съезде РСДРП 1903 г. В.И. Ленин, искушенный в работах комиссий, в пылу полемики недвусмысленно указал двум товарищам по Организационному комитету, что бывает, когда на международных социал-демократических конгрессах делегаты на пленарных заседаниях говорят не то, что в комиссиях: «…опытные товарищи, не раз участвовавшие в международных конгрессах, могли бы рассказать вам, какую бурю негодования всегда вызывало такое явление, когда люди в комиссиях говорят одно, а на съезде другое»¹³⁷.

На Объединительном съезде РСДРП 1906 г. разразился настоящий скандал, когда меньшевистские члены комиссии по вопросу о вооруженном восстании во главе с Г.В. Плехановым в последний момент внесли, по выражению В.И. Ленина, «сногсшибательную перемену»¹³⁸ в текст выработанного проекта резолюции, не поставив о том в известность члена комиссии-большевика – цекиста Л.Б. Красина. Тот выразил протест «против поправок во время заседания съезда» и заявил о прекращении своего выступления. Вождь большевиков полностью поддержал лидера ЦК РСДРП: «протест вполне основателен».

Г.В. Плеханов сослался на прецедент из истории мировой социал-демократии: «Бебель внес свою поправку в одну из резолюций на Амстердамском конгрессе после принятия ее комиссией»¹³⁹, однако ни большевиков в целом, ни их вождя в частности аргумент «отца русского марксизма» не убедил.

Большевик В.В. Воровский констатировал на съезде, что внесенная без ведома Л.Б. Красина поправка «совершенно изменила […] весь дух составленной в комиссии резолюции»¹⁴⁰, а В.И. Ленин, комментируя после завершения работы верховного органа партии плехановский «пересол» в «Докладе об Объединительном съезде», не преминул заметить в отношении своего политического учителя: меньшевистская (какая же еще!) уловка «грубо нарушала все обычаи и правила съездовской работы»¹⁴¹.

Кстати, меньшевистский по своему составу съезд фактически признал обоснованность ленинско-красинской критики «тайных полемических приемов комиссии по составлению резолюции о вооруженном восстании (Плеханов, Череванин, Бериев) […] своим голосованием за поправку Ерманского, Ярославского, Дана»¹⁴².

Подобный фарс был разыгран и на Лондонском съезде РСДРП 1907 г. – только на этот раз большевиками и поддерживавшими их на партийном форуме поляками: вначале в Комиссии по выработке резолюции по вопросу об отношении к буржуазным партиям, а потом и на пленарном заседании съезда.

Изначально было разработано три проекта резолюции – большевиков, поляков и меньшевиков (а также поддерживавших последних представителей Бунда). Поляки, чьи тезисы по причине своей «бессодержательности»¹⁴³ были приняты комиссией за основу, на пленарном заседании сочли возможным помочь большевикам провести их проект резолюции, с тем чтобы «испортить игру некоторым товарищам». Поляки пояснили: «Меньшевики и особенно бундовцы, сделавшие невозможным принятие польской резолюции в комиссии, теперь пожнут то, что сами посеяли»¹⁴⁴.

Бундовцы не преминули заметить в ответ, что данный ход противоречит основам работы в комиссиях и означает на деле «полный крах работ всей комиссии»¹⁴⁵. М.И. Либер заявил: поляки преподнесли ему и его товарищам «…сюрприз, который для меня не является неожиданностью. Я знал, что сделка между п[ольскими] с[оциал] – д[емократами] и большевиками состоится, но не знал, каким путем. Оказалось, что как раз сняли свою резолюцию п[ольские] с[оциал] – д[емократы] – те, которые вчера клеймили других за выгодную сделку»¹⁴⁶.

Именно в ходе подобных дискуссий можно отчасти прояснить механизм выработки решений в комиссиях¹⁴⁷: узнать, кто что предложил и как разворачивались «черновые дебаты» по ключевым стратегическим и тактическим вопросам.

Основатель «партии нового типа» не жалел на работу в комиссиях ни сил, ни времени – как до прихода к власти, когда он на партийных форумах был, по собственному признанию, «завален делом»¹⁴⁸, так и после. Характерно, что на III, чисто большевистском, съезде РСДРП 1905 г. В.И. Ленин был избран в Комиссию резолюций: с выработкой проектов решений форумов он, искушенный в кулуарах мировой социал-демократии, справлялся образцово¹⁴⁹. Вождь большевиков мог отказаться от работы в конкретной комиссии только в одном случае – заведомой невозможности комиссионного решения вопроса.¹⁵⁰

Даже когда у В.И. Ленина начались серьезнейшие проблемы со здоровьем и он не мог, как встарь, лично готовить черновые варианты большинства проектов, а потому просил Пленум ЦК назначить «дополнительного докладчика от ЦК»¹⁵¹, вождь не жалел сил на редактирование тезисов, которые должны были составить основу резолюций съездов и конференций.

В.И. Ленин как руководитель партии раскрывается прежде всего в его «надраниях» соратникам, готовившим проекты резолюций форумов. Образцово-показательным следует признать письмо от 16 марта 1922 г. секретарю и члену ЦК В.М. Молотову для членов Политбюро «О тезисах т. Преображенского», подготовленных к XI съезду РКП(б). Вождь большевиков, как прекрасно видно из послания, был категорическим противником длинных вводных частей и агиток, необходимых до революции, но вредных после нее; ругал за «общие места» и «общие фразы», которые только «плод[или и поощряли] бюрократизм»¹⁵², от которых всех «тошнило»¹⁵³ и которые, в силу их митингового характера, могли вызвать не иначе, как «смех», и притом вполне «законный»¹⁵⁴. В.И. Ленин особо ругал за «повторы» общих мест, которые, по его справедливому замечанию, не могли не вызвать «тошноту, скуку [и] злобу против жвачки»¹⁵⁵.

Проекты резолюций по основным вопросам внутренней политики (с внешней все было проще: хоть В.И. Ленин и не был уверен в силе своего организма, вплоть до XI съезда РКП включительно он делал Политические отчеты ЦК на партийных форумах сам, а о работе Коминтерна отчитывался преданный из боязни за собственные позиции во власти Г.Е. Зиновьев), по его убеждению, в условиях построения социалистического общества должны были преимущественно обобщать накопленный опыт в конкретных областях партийного и государственного строительства для организации его практического использования.¹⁵⁶

Вождь не зря держал руку на пульсе: руководитель Секции по работе в деревне Николай Осинский (В.В. Оболенский), доказывая XI съезду РКП(б) нецелесообразность предложения В.Я. Чубаря «выбросить» из проекта резолюции тезис «об ошибочности воздействия на с.-х. кооперацию», прямо заявил: в рамках подготовки к работе секции «как раз для того и написал» раскритикованный украинским партийцем пункт, чтобы связать руки «слишком ретивым товарищам», лично «т. Ленин»¹⁵⁷.

И.М. Майский, в годы Гражданской войны – меньшевик и враг советской власти, в годы Великой Отечественной – Чрезвычайный и полномочный посол СССР в Великобритании, затем заместитель наркома иностранных дел СССР, привел в своих воспоминаниях письмо брату, написанное после окончания работы VIII конгресса II Интернационала в Копенгагене (1910).

Документ содержит бесценные сведения о закулисной стороне съездов и конференций – как дореволюционных, так и советских времен: «Очень поразил меня метод работы конгресса. Раньше я себе представлял, что все делается на пленарных заседаниях конгресса. Я знал, конечно, что в ходе работы таких конгрессов создаются комиссии и подкомиссии, но мне казалось, что они являются подсобными техническими органами. Теперь я увидел, что сильно ошибался. На самом деле вся основная [разрядка Майского. – С.В.] работа конгресса проделывается в комиссиях, здесь именно разыгрывается настоящая борьба мнений (если на очереди стоит спорный вопрос) и здесь определяется характер принимаемых решений… А пленум? Пленум, как правило, лишь утверждает выводы комиссий да служит ареной для состязания различных златоустов [а-ля Рязанов. – С.В.] в красноречии»¹⁵⁸.

Давнее письмо Майский сопроводил в своих воспоминаниях следующим комментарием: «Из такого метода вытекали и некоторые практические последствия. Я заметил, что все более активные люди среди делегатов, все те, кто хотел оказать действительное влияние на решения конгресса, а не только блеснуть красноречием […] шли в комиссии, выбирая для себя ту комиссию или те комиссии, которые они считали особенно важными»¹⁵⁹.

В.И. Ленин, придя к власти, накопил огромный опыт закулисного решения вопросов, который очень ему пригодился при подготовке и проведении большевистских форумов в годы Гражданской войны. Приведенный нами фрагмент воспоминаний И.М. Майского – также ключ к пониманию причин все возрастающего политического веса Секретариата ЦК РСДРП(б) – РКП(б) – ВКП(б) с одновременным укреплением властных позиций основных его руководителей: члена ЦК Я.М. Свердлова, секретаря (ответственного секретаря) и члена ЦК Н.Н. Крестинского, секретаря (генерального секретаря) и члена ЦК И.В. Сталина.¹⁶⁰

Материалы комиссий раскрывают механику принятия ключевых решений на партийных форумах, без них невозможно изучение «горячих дискуссий […] в кулуарах […] среди делегатов»¹⁶¹.

В первый (и, впрочем, последний) раз просьба партийного меньшинства о назначении съездом комиссии – по организационному вопросу – была отклонена только в 1925 г. Отрицательное решение по вопросу вызвало бурю негодования и дало Новой оппозиции основания для перехода к нелегальным формам борьбы со ссылкой на нарушение большинством ЦК зафиксированных в партийном Уставе норм «внутрипартийной демократии»¹⁶².

Примечательно, что после серии зиновьевских обвинений большинство ЦК, передоверив с «единогласного» благословения съезда обсуждение предварительного доклада об изменениях в партийном Уставе «широкой комиссии или секции»¹⁶³ с последующим заслушанием вопроса на пленарном заседании, в издевательство провело в состав этой «широкой комиссии» единичных представителей Новой оппозиции – причем наименее искушенных в политике¹⁶⁴.

Впрочем, материалы и этой комиссии содержат ценные сведения о самоидентификации «ленинской» партии, о взаимоотношениях в большевистской верхушке и о судьбе «внутрипартийной демократии».

К сожалению, протоколы заседаний комиссий съездов и конференций велись не всегда, что затрудняет исследование партийной «кухни». Так, Объединительный съезд РСДРП 1906 г. подавляющим большинством отклонил предложение «…протоколировать заседания Мандатной комиссии»¹⁶⁵, правда, с оговоркой: «…вести протоколы тех заседаний, во время которых оспариваются чьи-либо мандаты»¹⁶⁶. Как следствие, наилучшим образом мы осведомлены о фракционных разногласиях в комиссиях, тем более что они выносились на непосредственное разрешение партийных форумов.

В годы Гражданской войны и военной интервенции особо опасными для большевистской власти в случае разглашения были заседания военных секций, поэтому часть из них вообще не стенографировалась, а часть протоколов отложилась в секретном делопроизводстве и не подлежала передаче в печать.

В отдельных случаях на заседаниях большевистских форумов велся поиск виновных в катастрофах, неизбежно сопутствовавших боевому пути Красной армии. Особенно показательны в этом отношении материалы военной секции VIII съезда РКП(б) 1919 г. (анализ ситуации на фронтах, и в т. ч. противостояние С.К. Минина и К.Е. Ворошилова, а также И.В. Сталина с Л.Д. Троцким в Царицыне, на Южном фронте и на Украине, а кроме того, «Пермская катастрофа», ставшая испытанием на прочность для членов ЦК Я.М. Свердлова и Л.Д. Троцкого¹⁶⁷) и IX конференции РКП(б) 1920 г. (выяснение персональной ответственности лидеров партии за поражение в советско-польской войне) ¹⁶⁸.

К этому надо прибавить, что военный вопрос был засекречен и на Х съезде РКП(б) 1921 г., на котором всерьез обсуждались сокращение Красной армии и переход к милиционной системе. Утреннее и вечернее заседания 12 марта и утреннее заседание 13 марта, посвященные дискуссии по военному вопросу, были закрытыми, и протоколов по ним не велось. Известно точно, что с докладом выступил Л.Д. Троцкий¹⁶⁹.

По утверждению Л.Д. Троцкого, на заседаниях И.В. Сталин припомнил поражение в Польше в 1920 г. кандидату в члены ЦК РКП(б) И.Т. Смилге¹⁷⁰, однако ни подтвердить, ни опровергнуть его свидетельство возможным не представляется. После заголовка в постановлении «По военному вопросу» стояли слова: «Не для опубликования», а в правом углу на первой странице: «Совершенно секретно»; резолюция первоначально не предназначалась для печати и в первое издание стенографического отчета Х съезда не вошла¹⁷¹.

На XI съезде РКП(б) Л.Д. Троцкий гостеприимно пригласил желающих делегатов на «завтрашнее (30 марта 1922 г. – С.В.) совещание военных работников, где мы будем обсуждать и, может быть, спорить в ведомственном кругу, но куда, разумеется, всякий делегат имеет свободный доступ»¹⁷². Начало межвоенного периода дало о себе знать: Троцкий поведал, что речь пойдет «о т. н. «единой военной доктрине»¹⁷³, однако совещание, как водится, не стенографировалось. Более того, «постановления, принятые на совещании военных делегатов XI партийного съезда» были впервые опубликованы только во втором издании 1936 года¹⁷⁴.

Документы съездов за 1920‐е гг., как и за предшествующий период, опубликованы лишь частично. Так, из материалов XII съезда РКП(б) 1923 г. полностью приводятся стенографические отчеты, однако далеко не во всех случаях напечатаны первостепенной важности документы, без анализа которых изучение истории руководящего партийного ядра в полном объеме невозможно. Например, из протоколов президиума XII съезда РКП(б) опубликован только № 2¹⁷⁵; № 1¹⁷⁶ и 3¹⁷⁷ находятся в архивном фонде съезда. Механизм голосования не многим изменился со времен II съезда РСДРП 1903 г., постановившего «при неполучении абсолютного большинства за одну из резолюций производить перебаллотировку, результаты которой» считать «решающими во всяком случае»¹⁷⁸.

В новейшей историографии отмечено, что материалы партийных конференций и Пленумов ЦК, по существу, однотипны материалам съездов, хотя компетенция этих органов и была различной¹⁷⁹; Пленум ЦК «оказался тем реальным своеобразным «советским парламентом», где в результате дискуссий принимались решения по разнообразным вопросам государственной жизни»¹⁸⁰.

На наш взгляд, такое положение вещей сложилось отнюдь не сразу. Изначально компетенция партийной конференции была значительно более скромной, чем съезда, что было во многом задано весомым вкладом в организацию РСДРП в 1898 г. Бунда, в котором конференции созывались не периодически, а резолюции их не считались обязательными¹⁸¹. Положение в ленинской «партии нового типа» отчасти подкорректировал III, большевистский, съезд РСДРП 1905 г., который меньшевики признавали не более, чем партийной конференцией, и радикально изменила Пражская конференция РСДРП(большевиков) 1912 г. К 1920 г. все уже позабыли, что съезд и конференция не всегда были равнозначны: к примеру, Г.Е. Зиновьев в первом же абзаце тезисов «Задачи партии в связи с решениями всесоюзной партконференции. Партия без Ильича» (1925) указал: «Конференция = равнялась съезду»¹⁸².

Лишь в первой половине 1930‐х гг. Пленум ЦК признавался представителями первого эшелона сталинской партаппаратной верхушки «самой большой, самой ответственной трибуной», т. е. таким же партийным форумом, каким в РСДРП изначально являлся партийный съезд, а потом стала и партийная конференция – если на западный манер: некоторым аналогом буржуазного парламента.

Протоколы заседаний высших органов и их «узких» коллегий «единой» РСДРП не полны, что затрудняло оперативную деятельность высшего партийного руководства и накладывает отпечаток на современные исторические исследования. Еще на III съезде РСДРП 1905 г. В.И. Ленин заявил: член ЦК Л.Б. Красин «как будто что-то вспоминает об утверждении Казанского и Кубанского комитетов, но так как архив утерян, то не может установить этого, а потому фактического значения его воспоминание не имеет»¹⁸³. Подобных «источниковых лакун» за дореволюционный период более чем достаточно, что требует привлечения дополнительных источников.

Протоколы заседаний ЦК РСДРП(б) – РКП(б) и его Бюро (помимо публикаций – РГАСПИ, ф. 17, оп. 2) содержат информацию об основных направлениях деятельности высшего большевистского руководства, в ряде случаев – о взаимоотношениях вождей партии. К сожалению, в большинстве протоколов не зафиксирован даже состав участников заседаний.

Наши знания о работе высшего органа партии становятся абсолютно предметными после появления стенографических отчетов цековских Пленумов (1924). Именно этим объясняется тот факт, что в массовом историческом сознании внутрипартийная борьба в 1920‐е гг. до сих пор противопоставляется безоблачному «единству» руководящего ядра РКП(б) – организатора побед Красной армии над внутренними врагами и интервентами в годы Гражданской войны. В 1920‐е гг. на пленарных заседаниях большевистского Центрального комитета его члены постоянно обращались к событиям ленинского этапа партийной истории, поэтому стенограммы заседаний 1924 и последующего годов – ценный источник по истории внутрипартийной жизни более раннего периода.

Протоколы заседаний ЦК РСДРП(б); ЦК РКП(б) – ВКП(б), его Политбюро, Оргбюро, Секретариата¹⁸⁴, Центральной контрольной комиссии и отчасти Центральной ревизионной комиссии и приложения к ним¹⁸⁵, а также материалы «особой папки» Политбюро как документы высшей формы секретности представляют собой массивный корпус источников, содержащий информацию о персональном составе высшего большевистского руководства и многогранной деятельности этого руководства.

Из дошедших до нас стенограмм заседаний высших органов РКП(б) – ВКП(б) и их узких коллегий основным источником по изучению истории большевистской верхушки являются, естественно, стенограммы заседаний ЦК и его Политбюро, поскольку заседания Оргбюро начали изредка стенографировать в то время, когда этот орган превратился в бюрократическую ширму сталинского Секретариата, ЦКК так и не превратилась в «настоящую [курсив наш. – С.В.] контрольную комиссию» и так и не стала проверять, «действительно ли ЦК» был проводником «в жизнь всех постановлений съезда»¹⁸⁶, а Ревизионную комиссию не пускали не то что на заседания Политбюро, но даже на пленарные заседания Центрального комитета. Только в 1922 г. В.П. Ногин (человек, которого в 1917 г. Г.Е. Зиновьев назвал «основателем нашей партии», принадлежавшим «к пионерам ее»¹⁸⁷) и его товарищи по Ревизионной комиссии не без труда выторговали себе право присутствовать на заседаниях Оргбюро ЦК).¹⁸⁸

При В.И. Ленине «никогда по серьезным вопросам, а тем более по вопросам, касающимся рассылки повестки заседаний членам ЦК, ничего не делалось без согласования с Политбюро»¹⁸⁹. Чуть ли не единственное исключение сделал в период своего последнего конфликта с вождем И.В. Сталин¹⁹⁰.

Важно подчеркнуть, что появление в 1920 г. первых стенографических «отчетов» о заседаниях ЦК РКП(б) и его Политбюро, а именно – дневниковых записей секретаря и члена Центрального комитета Е.А. Преображенского за 4 мая – 24 сентября¹⁹¹ – было обусловлено соображениями внутрипартийного противостояния между ленинским большинством, навязавшим наступление Красной армии на Варшаву меньшинству ЦК (Л.Д. Троцкому, А.И. Рыкову, М.И. Калинину и Е.А. Преображенскому), предостерегавшему товарищей от заведомо провального шага. К своеобразной «стенограмме» работы Е.А. Преображенского следует относиться сугубо осторожно, поскольку даже в официальном протоколе секретарь и член ЦК РКП(б) умудрился допустить фактическую неточность – правда, в записи решения не по польскому вопросу, а о письме А.А. Брусилова с призывом к бывшим генералам и офицерам: Е.А. Преображенскому указал на ошибку в специальной записке В.И. Ленин¹⁹².

Вопрос о необходимости стенографирования заседаний высшего руководства РКП(б) был впервые публично поставлен одним из лидеров децистов, ответственным сотрудником Секретариата ЦК В.Н. Максимовским, принимавшим активное участие в работе Оргбюро, на Х съезде РКП(б) 1921 г. – если быть точным, речь тогда шла о пленарных заседаниях Центрального комитета. Усилившееся во времена борьбы руководящего ядра ЦК партии с децистами и Рабочей оппозицией недоверие к вождям¹⁹³¹⁹⁴ подхлестнуло неосторожное признание В.И. Ленина: «Идиот, кто верит на слово»¹⁹⁵.

Первый Пленум ЦК, на котором велась официальная стенограмма и был издан, пусть и ограниченным тиражом, стенографический отчет, состоялся 14–15 января 1924 г. Да и то практически сразу М.В. Фрунзе предложил «дать» Пленуму ЦК «некоторую информацию». Председательствующий Л.Б. Каменев удостоверился, что «возражений нет», и предоставил слово Ф.Э. Дзержинскому с указанием аппаратчикам: «Стенографировать не нужно». В результате в стенографическом отчете красуется напечатанная курсивом ремарка: «Речь тов. Дзержинского не стенографировалась»¹⁹⁶. Под занавес заседания Л.Б. Каменев предложил «рассмотреть вопрос о кредитах военному ведомству». И вновь ремарка: «Обсуждение вопроса о кредитах военному ведомству не стенографировалось»¹⁹⁷.

Официальная фиксация прений на заседаниях большевистского ЦК и его Политбюро, ЦКК и ее Президиума (а также Объединенных Пленумов ЦК и соединенных заседаний Политбюро ЦК и Президиума ЦКК) в 1920‐е г. преследовала несколько целей, но первая осталась главной: стенограммы были важным орудием внутрипартийной борьбы.

Именно по этой причине официальное стенографирование заседаний созданной только в 1920 г. Контрольной / Центральной контрольной комиссии (ЦКК) началось как минимум на два года – в сезон 1921/22 г., между X и XI съездами РКП(б)¹⁹⁸ – ранее, чем официальное стенографирование пленарных заседаний Центрального комитета (январь 1924 г.). По меткому заявлению члена ЦКК Я.А. Яковлева (1925), «одним из величайших врагов наших вождей являются стенографистки. Если бы не было стенографисток, которые записывают каждое слово, и если бы над каждым словом, собственноручно записанным, приходилось больше подумать, то, может быть, многое из того, что родит дискуссии […] исчезло бы»¹⁹⁹.

Из предисловия к сборнику стенографических отчетов заседаний XV съезда ВКП(б) следует, что между XIV и XV съездами, т. е. в 1926–1927 гг., И.В. Сталин и возглавляемый им партаппарат под псевдонимом «Центральный комитет», дабы создать иллюзию внимания вождей к большевистским руководителям «средней руки», ввели «в практику рассылку местным партийным органам стенограмм пленумов ЦК и ЦКК, Политбюро и Оргбюро ЦК для ознакомления с ними руководящего партийного актива»²⁰⁰.

3 января 1927 г. сталинец А.И. Микоян не без пафоса заявил вождям Объединенной оппозиции: «…рассылка стенограмм Пленума ЦК является одним из важнейших орудий, связывающих Центральный комитет со всей партией»²⁰¹, при подготовке стенографического отчета Микоян добавил: «…одним из важных методов внутрипартийной демократии»²⁰².

Один из местных партийных руководителей (по заданию ли верхов, по собственному ли почину – в данном случае не важно) даже заявил на XV съезде ВКП(б) 1927 г., «что одним из крупнейших достижений ЦК в предшествующий промежуток времени являлось подробное ознакомление широчайших слоев членов нашей партии с теми основными решениями и материалами, которые шли от наших вышестоящих партийных органов, от ЦК, от Пленумов ЦК. Широчайшая масса многие из этих материалов видела на протяжении этих двух лет, неоднократно перечитывала, знакомилась с этими основными указаниями нашей партии и целиком и полностью их одобряла. Можно прямо сказать, что эта величайшая работа, которая проделана в отчетный промежуток ЦК, позволила нам сплотить еще больше, еще сильнее ряды нашей ленинской партии»²⁰³. Данное «прямое» заявление нуждается все же в двойной корректировке.

Во-первых, И.В. Сталин, который, как следует из опубликованных повесток протоколов заседаний Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и виртуозного источниковедческого исследования Г.А. Куренкова²⁰⁴, был главным «радетелем» за обеспечение партийной секретности, категорически возражал против оглашения в ходе внутрипартийных дебатов на заседаниях ЦК и его узких коллегий сведений, ознакомление с которыми широкого круга партийных функционеров может иметь негативные последствия.

Когда 25 февраля 1926 г. М.И. Калинин позволил себе откровенное выступление по вопросу «О необходимых хозяйственных мероприятиях на ближайший период» на заседании Политбюро ЦК ВКП(б), Генеральный секретарь Центрального комитета сделал более чем интересное заявление: «Речь, которую здесь т. Калинин говорил, не должна была быть произнесена в Политбюро. Нельзя этого делать. Ведь это записывается, потом будут читать на местах. Я не хочу говорить, что это неосторожно, это неправильно»²⁰⁵. Выделенный курсивом фрагмент из итогового текста стенографического отчета и предназначенного, собственно, для рассылки местным партийным организациям, был благополучно вымаран. Глава Советского государства аккуратно попытался возразить И.В. Сталину, однако тот, слегка слукавив, возражение отвел²⁰⁶.

Во-вторых, во второй половине 1927 г. Объединенная оппозиция разработала следующий «проект резолюции» Политбюро ЦК ВКП(б): «Ввиду того, что: 1) стенограммы Апрельского 1927 г. Пленума вышли с громадным опозданием на 2,5 месяца, лишь после ряда протестов оппозиционных членов ЦК; 2) таким путем даже самый узкий актив партии лишается последней возможности сколько-нибудь познакомиться с действительной сутью внутрипартийных разногласий, затрагивающих в последнее время самые коренные вопросы мирового рабочего движения и тактики ленинизма, Пленум постановляет: а) поставить на вид Секретариату недопустимость затяжки выхода стенограмм Апрельского Пленума; б) поручить Секретариату впредь выпускать стенограммы Пленума в кратчайший срок»²⁰⁷. Вожди оппозиции: Г.Е. Зиновьев, Л.Б. Каменев и Л.Д. Троцкий – обменялись следующими записками: «За передачу в ПБ, пожалуй, голосовать?» – «Я думаю, да!» – «Согла[сен]. Тр[оцкий]»²⁰⁸. Впрочем, «передавать» в сталинско-бухаринское Политбюро ЦК ВКП(б) свои цидули оппозиционеры могли сколько угодно, поскольку вся реальная власть давно принадлежала сталинскому Секретариату ЦК, который сам решал, что (а главное – когда) ему печатать.

Протоколы заседаний Совета народных комиссаров РСФСР и протоколы и стенограммы заседаний Всероссийского центрального исполнительного комитета – как опубликованные²⁰⁹, так и неопубликованные (ГАРФ, ф. Р‐130 и Р‐1235) – дают представление, в частности, об основных направлениях деятельности и взаимоотношениях этих органов и их лидеров во время Гражданской войны, реальном месте В.И. Ленина и Я.М. Свердлова в государственном механизме. Значительная часть указанных источников публиковалась, однако в сборниках протоколов ВЦИКа 5‐го и 6‐го созывов отбор документов производился весьма оригинально: в ряде случаев публиковались стенограммы заседаний, в ряде – протоколы.

Первоначально кажется логичным самое простое объяснение: не все документы до нас дошли. Однако материалы из фонда ВЦИК (ГАРФ, ф. Р‐1235) свидетельствуют об обратном. И тогда невольно напрашивается мысль о сознательной выборке протоколов и стенограмм археографами советского периода для замалчивания вклада определенных лиц в работу высших органов государственной власти и демонстрации мифического «единства» никогда не существовавшей в природе «железной фаланги ленинцев», в ногу шагающих намеченным основателем партии курсом.

Изданные относительно недавно протоколы заседаний Реввоенсовета Республики²¹⁰ и до сих пор не опубликованные в комплексе протоколы заседаний Совета рабочей и крестьянской обороны – Совета труда и обороны (РГАСПИ, ГАРФ, копии – РГВА), помимо информации о деятельности этих органов, дают представление о военной политике РКП(б), механизме принятия военно-политических и военно-экономических решений, о конкретных аспектах военно-организаторской деятельности партийцев первого, второго и третьего эшелонов партийной верхушки.

Протоколы заседаний Совета обороны отложились в фонде самого Совета (ГАРФ) и в фонде государственной деятельности В.И. Ленина (РГАСПИ, ф. 19, оп. 3). Большая часть протоколов находится также в фонде Управления делами Реввоенсовета Республики (РГВА, ф. 4) – это копийные материалы заместителя члена Совета обороны Э.М. Склянского, исключение составляют отсутствующие в документах военного ведомства протоколы заседаний Совета № 4 (вместо него – выписки), 10–20²¹¹. Для контент-анализа идеально подходят именно копийные материалы, поскольку во вспомогательном аппарате РВСР по протоколам заседаний Совета обороны велось отдельное делопроизводство. Протоколы, копии которых не направлялись Э.М. Склянскому, выявлены нами в РГАСПИ.

Подлинной вершиной советских историографии, археографии и справочной литературы стали полное собрание сочинений В.И. Ленина и биографическая хроника вождя – беспрецедентное по своему масштабу издание, подготовленное Институтом Маркса – Энгельса – Ленина [– Сталина] (ИМЭЛ). С одной стороны, это работа, обобщившая все собранные материалы вождя, с другой – публикация ленинских резолюций на многочисленных документах партийных и государственных деятелей, с третьей – уникальный справочно-информационный комплекс.

Еще при жизни вождя мировой революции, 8 июля 1923 г., в «Правде» было опубликовано обращение большевистского ЦК, в котором провозглашалось учреждение «Института В.И. Ленина». Как членов партии, так и «лиц, стоящих вне РКП» просили сдать в институт ленинские документы, уточнив, что они могут быть переданы в запечатанных конвертах «с указанием, что открытие конверта должно быть произведено не ранее определенного срока». При передаче документов также допускалась оговорка о «нежелательности их опубликования на определенный срок». Кроме того, в партийных комитетах, фракциях и ячейках секретари обязывались «немедленно назначить специальных товарищей» для выявления всех ленинских документов и их изъятия – с оставлением в делах копий²¹².

В 1923–1924 гг. ЦК РКП(б) обращался к членам РКП(б) и «компартиям всех стран»²¹³ с призывами сдать письма вождя мировой революции в Институт В.И. Ленина и поставил перед институтом «громаднейшую задачу» – добывание «чрезвычайно важных рукописей» по всему миру, и прежде всего в США, Великобритании, Австрии, Швейцарии и Германии (весной 1924 г. удалось «выручить ряд ценных материалов из […] польского генерального штаба»²¹⁴).

Институт В.И. Ленина создавался, как следует из выступления Д.Б. Рязанова на XIII съезде РКП(б) 1924 г., для достижения двух целей: сбора всего, «что осталось в виде рукописей, материалов, записок, заметок Владимира Ильича», и превращения института «в подлинный рассадник ленинизма. Что касается собрания всех материалов», то в основу их лег переданный Н.К. Крупской Д.Б. Рязанову «еще при жизни» В.И. Ленина «знаменитый в истории […] партии […] т. н. «чемодан т. Фрея». Фреем назывался Владимир Ильич в 1901–1902 гг., во время своей первой эмиграции. [В] чемодане оказались […] материалы, имеющие отношение к самым первым шагам марксистского революционного движения пролетариата в России в конце 90‐х годов»²¹⁵ XIX века.

Д.Б. Рязанов посетовал в 1924 г., что «бесчисленное количество распоряжений, телеграмм, телефонных приказов, записок, писем, резолюций, при помощи которых Владимир Ильич осуществлял дело государственного управления»²¹⁶ и которое, в совокупности с литературными сочинениями, составляло ленинское «учение»²¹⁷, «до сих пор не собрано, не квалифицировано, не поставлено в связь с соответствующими событиями, не расшифровано»²¹⁸.

Две основные задачи были поставлены Рязановым четко. Первой была подготовка полного собрания сочинений вождя: «Мы должны будем продолжать эту работу для того, чтобы издать действительно всего Владимира Ильича, не жертвуя ни одной строкой, им написанной, и ни одним словом, им сказанным»²¹⁹. Задача эта была выполнена с изданием «вполне научного и самого тщательного Полного собрания сочинений»²²⁰ вождя и серии ленинских сборников.

Второй задачей ставилось то, что впоследствии получило официальное название «Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника»: «Только тогда, когда […] будничная работа [вождя], работа с часу на час, изо дня в день, нашедшая свое отражение в […] бесчисленных записках, приемах, разговорах, заметках, телеграммах, распоряжениях, декретах, приказаниях, – когда все это будет собрано, квалифицировано, размещено в известном порядке, снабжено соответствующими комментариями, вся гигантская роль Владимира Ильича как государственного деятеля, вся громадная работа, которая была проделана первым [фактическим] руководителем первого пролетарского государства, сможет быть выявлена»²²¹ и использована коммунистами всего мира для подготовки своих революций²²². Для решения практических задач по осуществлению мировой революции вышедшая в 1970‐е гг. «лениниана» не пригодилась, зато стала бесценным путеводителем для биографов вождя и историков большевистской партии²²³.

Биографическая хроника В.И. Ленина – поистине уникальный комплекс, обобщивший десятилетние усилия нескольких последовательно сменявших друг друга выдающихся научных коллективов, беззаветно преданных любимому делу. Биохроника дает материал не только для изучения жизни и деятельности вождя, но и для написания многотомной картины эпохи. К сожалению, хроника вышла на закате советской историографии и поэтому практически сразу была забыта. Совершенно незаслуженно! Отдельные обращения к ней современных исследователей не ввели в научный оборот и промилле ее научного потенциала. Остается только сожалеть, что, по понятным соображениям, в распоряжении исследователей нет аналогичных биографических хроник других вождей, тем более что многотомных собраний сочинений удостоились только Л.Д. Троцкий и И.В. Сталин. К примеру, последний сборник трудов Я.М. Свердлова – трехтомник 1960 г. – абсолютно не раскрывает даже публичной деятельности этого большевистского вождя на постах руководителя Секретариата ЦК РСДРП(б) – РКП(б) и второго председателя ВЦИК Советов²²⁴.

Подготовка полного собрания сочинений В.И. Ленина и других сборников и справочников, позволяющих составить комплексное представление о жизни и деятельности вождя мировой революции, была бы невозможна, если бы в 1927 г. XV съезд ВКП(б) не поставил специальной задачей создание «единого партийного архива» – современного РГАСПИ.

Д.И. Курский констатировал в отчете Центральной ревизионной комиссии по итогам обследования хранения документов в 119 организациях ВКП(б): «Ценнейшие партийные документы хранятся в общих пачках делопроизводства, в никчемных делах, которые находятся в канцеляриях наших губкомов, и т. п.»²²⁵. Создание «единого партийного архива» позволило бы, по мнению ЦРК, «подойти к научной разработке истории нашей партии, разработать эти материалы»²²⁶. Центральная ревизионная комиссия считала «…что наш Истпарт, который является [соста] вной частью аппарата ЦК, должен себе поставить задачу – если не издание научной истории нашей партии в ближайшие годы, то немедленное собирание и издание материалов по истории нашей партии»²²⁷. «Осуществление этой работы, – были убеждены Курский и его товарищи по ЦРК, – позволит нам надеяться, что ряд исследователей, имеющихся в недрах нашей партии, использует эти материалы и действительно приступит к созданию научной истории нашей партии»²²⁸.

Центральная ревизионная комиссия предложила Институту истории партии при ЦК ВКП(б): «1) учитывая наличие целого ряда организаций, работающих наряду с Истпартом в области собирания, хранения и изучения материалов по истории партии и революционного движения в России, а также в деле изданий по истории партии, революционного движения в России и Октябрьской революции, – принять меры к устранению этого параллелизма, обеспечив регулирование и контроль издательской деятельности в указанной области; 2) партийно-исторические документы, хранящиеся в разных местах, объединить в архиве и библиотеке Истпарта ЦК и обеспечить проведение в жизнь плана об едином партийном архиве; 3) учитывая недостаток печатных материалов для научно-исследовательских работ по истории партии, несмотря на наличие громадных и ценных партийных архивов, приступить в срочном порядке к изданию «Архива партии» («Материалы к истории партии»), создав постоянный кадр научных работников для этой научно-исследовательской работы»²²⁹.

Кроме того, ЦРК выдвинула четыре предложения «по Институту Ленина»²³⁰: «1) оформить юридическое положение Института Ленина и его отделов, устранив наблюдающийся параллелизм в работе Института Ленина с некоторыми другими подобного типа учреждениями (Истпарт ЦК ВКП(б), Ком[мунистическая] академия, Институт Маркса и Энгельса, Центроархив); 2) реорганизовать руководящие Институтом органы, поставив при этом задачу: сокращение их числа и создание органа, действительно повседневно руководящего всей жизнью и работами Института, в котором должно быть проведено как в интересах руководства, так и в интересах редакции отделение административно-организационных функций от редакционных; 3) составить на основе решений XIII партсъезда перспективный план работы, твердо обеспечивающий в наиболее краткий срок: а) бесперебойность второго издания сочинений Ленина; б) подготовку научной биографии Ленина; в) безотлагательную практическую постановку работы по подготовке прокламированного Институтом в начале 1926 г. специальной брошюрой «Академического издания сочинений Ленина»; г) переход Института на положение партийно-научно-исследовательского учреждения, организационно объединяющего лиц, работающих в области лениноведения; д) постановку научно-исследовательской и издательской работы в направлении активной защиты идей ортодоксального ленинизма от всякого рода извращений и искажений; 4) пересмотреть штаты Института в сторону повышения квалификации той части ответственного состава работников, которые имеют непосредственное отношение к подготовке материалов к изданиям Института. Взять решительный курс на замену беспартийных элементов партийными, в особенности в аппарате библиотеки и архива Института»²³¹. Неизвестно, насколько позитивно отразились на деятельности Института Ленина кадровые перемены, однако факт остается фактом: перефразируя высказывание вождя мировой революции о военкоме, без Института Ленина и Центрального партийного архива мы не имели бы истории партии.

Многочисленные документы высших руководителей большевистской партии – В.И. Ленина, Я.М. Свердлова, Л.Д. Троцкого, И.В. Сталина, Г.Е. Зиновьева, Л.Б. Каменева и др., как опубликованные в собраниях сочинений и документальных сборниках, так и хранящиеся в федеральных архивах и прежде всего в РГАСПИ, дают представление об эволюции взглядов вождей на проблемы мировой революции, о планах этих руководителей в области организации партийного и государственного аппарата, об основных направлениях их деятельности и конкретном вкладе в удержание большевиками политической власти, о нюансах взаимоотношений представителей т. н. «ленинской гвардии», о конкретных направлениях многогранной партийной и государственной деятельности членов большевистского ЦК и ленинских наркомов.

Особое значение имеют восемь блокнотов Я.М. Свердлова, содержащих свыше 700 документов по самым различным партийным и государственным вопросам. Судьба этого документального комплекса достойна пера романиста. В 1924 г., когда Историко-партийный отдел при ЦК РКП(б) приступил к подготовке сборника документов памяти Я.М. Свердлова, его вдова К.Т. Новгородцева (Свердлова) предоставила блокноты, как указано в сборнике избранных сочинений Я.М. Свердлова, «одному из членов редакционной комиссии сборника» (судя по формулировке, впоследствии репрессированному), а в январе 1925 г. передала блокноты вместе с рукописями работ и статей Я.М. Свердлова Институту истории партии.

Позже этот уникальный комплекс оказался в личном архиве недоброжелателя К.Т. Новгородцевой и Е.Д. Стасовой в годы Гражданской войны – В.Д. Бонч-Бруевича, который в 1941 г. сдал его на хранение в Государственный литературный архив СССР. В литературном архиве блокноты в буквальном смысле слова лежали «мертвым грузом». В 1951 г. они были переданы Центральному государственному архиву Октябрьской революции и социалистического строительства, а в 1956 г., вместе с большой группой других документов Я.М. Свердлова – Центральному партийному архиву²³², где и находятся поныне.

Блокноты, к сожалению, находятся в катастрофическом состоянии. Неоднократные попытки реставрации, предпринимаемые сотрудниками РГАСПИ, позволяют лишь ненадолго продлить их жизнь. Эти бесценные документы нуждаются в скорейшем опубликовании: в избранных сочинениях Свердлова приведены только 35 из них²³³.

В связи со сложностью идеологической обстановки отдельные документы Я.М. Свердлова, опубликованные в собрании его сочинений, переданы в искаженном виде, а именно – его записки и телеграммы Л.Д. Троцкому. Помимо того что по традиции советской археографии фамилии наиболее одиозных для советской власти большевистских лидеров повсеместно заменялась названием должности, составители убрали как обращения, так и части подписей²³⁴. Соответственно, при использовании писем и телеграмм Я.М. Свердлова желательна их дополнительная сверка.

Уникальным источником является запись Я.М. Свердлова в его памятной книжке, содержащая сведения о двух заседаниях Бюро ЦК РКП(б) и позволяющая проанализировать механизм осуществления государственной власти после ранения В.И. Ленина. Источниковедческий анализ этого документа, расшифровка которого была проведена нами по итогам выявления и изучения другого уникального документа из личного фонда Г.Е. Зиновьева, о подготовке и проведении заседания ВЦИК 2 сентября, а также о переговорах в высшем большевистском руководстве, проходивших в конце августа – начале сентября 1918 г., составил главу 4 раздела III настоящего исследования.

Материалы большевистской периодической печати – важный источник по истории большевистской партии и ее руководящего ядра. Основными источниками этой группы являются, естественно, материалы Центрального органа, и прежде всего «Искры» (до выхода из состава ее редакции В.И. Ленина), которая некоторое время стояла выше Центрального комитета, и первой легальной газеты большевиков – «Новой жизни». В годы Гражданской войны – газеты «Правда», а также аппаратного издания ЦК в более поздний период – «Известий ЦК РКП(б)».²³⁵

По справедливому замечанию В.Д. Бонч-Бруевича, «в революционные эпохи значимость печатного слова особенно велика»²³⁶. На страницах обоих изданий оперативно публиковались сообщения об основных событиях политической (и в т. ч. внутрипартийной) жизни, среди которых – стенограммы большевистских форумов. Печатались дискуссионные материалы, официальные обращения ЦК РКП(б) – ВКП(б) к иностранным коммунистическим партиям, коммунистам всего мира и членам собственной партии, циркуляры и другие директивные документы, которые готовил Секретариат ЦК РСДРП(б) – РКП(б) – ВКП(б).

Периодические издания, выпускаемые местными партийными организациями, помимо информации о текущей партийной жизни содержат сведения и о деятельности местных государственных органов. Как констатировал на XI съезде РКП(б) 1922 г. заместитель заведующего Агитационно-пропагандистским отделом и заведующий Отделом печати ЦК РКП(б) Я.А. Яковлев, «на местах пресса у нас партийно-советская […] исключительно партийных и исключительно советских органов мало»²³⁷.

Специфическим источником следует признать выходившие в эмиграции работы идейных противников большевизма. Как правило, эти «вражьи голоса» – используем более поздний термин – содержали резко негативную оценку происходящего в Советской России и СССР, однако в источниковедческом плане они прекрасно корректируют наполненные преувеличенным оптимизмом сообщения большевистской прессы и даже предназначенные для внутреннего использования тезисы, которые готовили для большевистской верхушки и которые на этапе завершения Гражданской войны третировали самого вождя мирового пролетариата В.И. Ленина²³⁸.

Эмигрантские труды интересны не только и не столько сами по себе. Основной интерес вызывают комментарии к ним представителей руководящего большевистского ядра. Красные вожди-«литераторы»: В.И. Ленин, Г.Е. Зиновьев и другие – с особым пристрастием читали Ф. Дана, П.Н. Милюкова, Н.В. Устрялова и прочих врагов советской власти, если говорить о конкретных деятелях, и тщательнейшим образом штудировали берлинские газеты «Социалистический вестник» и «Руль».²³⁹

Не оставаясь в долгу, в ответ на печатные нападки большевистские вожди неизменно критиковали и обильно поливали грязью заграничных оппонентов, но при этом зачастую даже использовали критику для достижения конкретных тактических задач. К примеру, В.И. Ленин, искренне считавший самообольщение основным источником советского бюрократизма²⁴⁰, пометил в плане к Политическому отчету ЦК на XI съезде РКП(б): «Устрялов из Смены Вех как прекрасное противоядие против «сладенького комвранья»²⁴¹.

Как это ни парадоксально, именно разгромленные и уехавшие в эмиграцию враги советской власти играли ту роль, которую, по более чем сомнительному тезису Л.Д. Троцкого, исполняла большевистская молодежь – «барометра партии» (который, правда, «не делает погоды»).

Воспоминания, и прежде всего советских партийных, государственных и военных деятелей, содержат ценнейшую информацию, которую подчас невозможно извлечь из официального делопроизводства, и позволяют восстановить атмосферу описываемых событий. Однако воспоминания как источник крайне субъективный.

Мемуарные источники делятся на две большие группы: воспоминания советских партийных, государственных и военных деятелей и воспоминания партийцев-эмигрантов и невозвращенцев.

Большинство советских воспоминаний о событиях Гражданской войны и нэпа вышло в сталинский период, поэтому приведенные в них сведения нуждаются в особенно тщательной проверке. Не стоит забывать и том, что в советский период мемуары являлись некоей партийной публицистикой, «инструментом идейно-политической работы»²⁴² (определение виртуозного источниковеда Л.А. Молчанова), проводившейся идеологическими органами большевистской партии. Весьма показательно вводное положение к отзыву старого большевика П.Н. Караваева на рукопись воспоминаний К.Т. Новгородцевой о Я.М. Свердлове (не позднее 23 мая 1948 г.): «При оценке работы […] следует, по моему мнению, исходить из следующих положений: отсутствие глубоко и живо разработанных, написанных на достаточно высоком идейно-политическом уро[в]не, биографий таких выдающихся деятелей большевистской партии, как Я.М. Свердлов, М.В. Фрунзе и других близких соратников В.И. Ленина и И.В. Сталина (что характерно, если Фрунзе с большой натяжкой можно признать сталинским соратником, то уж Свердлова – никак нельзя. – С.В.), является крупным пробелом в нашей историко-партийной литературе. Такие биографии должны быть живой, содержательной иллюстрацией к истории нашей партии, [введе] нием к изучению этой истории. Они должны показывать, как выковывались, вырастали руководящие кадры партии Ленина – Сталина, как они под водительством В.И. Ленина и И.В. Сталина создавали и строили партию нового типа […] Биографии должны учить и воспитывать партийных и беспартийных большевиков (сталинское определение. – С.В.) по-ленински, по-сталински бороться за победу коммунизма»²⁴³.

Опубликованные в СССР воспоминания вдовы Свердлова, технического секретаря ЦК РКП(б) в 1917–1919 гг. К.Т. Новгородцевой, Управляющего делами Совета народных комиссаров В.Д. Бонч-Бруевича²⁴⁴, коменданта Кремля П.Д. Малькова²⁴⁵, секретаря и кандидата в члены/члена большевистского ЦК Е.Д. Стасовой²⁴⁶, опубликованные частично воспоминания Главнокомандующего всеми вооруженными силами Республики И.И. Вацетиса и др. содержат массу ценного материала о реальных взаимоотношениях большевистских вождей. В частности, конфликт В.И. Ленина, Я.М. Свердлова и Л.Д. Троцкого 1918 – начала 1919 г., ставший следствием различных взглядов на методы приближения мировой революции и широко известный узкому кругу советских партийных и государственных деятелей, был неоднократно упомянут мемуаристами в зашифрованном виде и, как представляется, преследовал целью банальное снятие посттравматического синдрома. Выделим особо воспоминания И.И. Вацетиса (опубликованы частично) и К.Т. Новгородцевой (опубликованы неоднократно), поскольку они привлекались для изучения истории руководящего большевистского ядра в годы Гражданской войны крайне редко.

Вышедшие еще в сталинский период и переизданные в годы хрущевской оттепели воспоминания К.Т. Новгородцевой²⁴⁷ повествуют о жизни и деятельности второго главы Советского государства Я.М. Свердлова, об организационной и кадровой эволюции возглавляемого им Секретариата ЦК РСДРП(б) – РКП(б) в 1917–1919 гг., об основных направлениях многогранной деятельности центрального партийного аппарата в этот период. Новгородцева писала свои воспоминания не только как непосредственный участник событий, но и как историк: она скрупулезно проработала имевшийся массив мемуарных свидетельств о жизни мужа, а также подлинные материалы Секретариата ЦК. В целом ряде случаев интерпретация документов дается заведомо неверно, однако точность цитат подтверждается обращением к подлинникам, хранящимся в фондах Центрального партийного архива (РГАСПИ, в основном ф. 17 и 86). С точки зрения работы с партийными документами у Новгородцевой, в отличие от современных исследователей, было больше навыков, тем более что она сама принимала активное участие в создании части из них.

Как отметил в отзыве на первый вариант рукописи старый большевик, свердловский соратник по Костромской организации РСДРП П.Н. Караваев, «положительными сторонами рукописи следует признать использование источников, мало известных широкому кругу читателей, тщательное их изучение; благодаря этому и близкому непосредственному знакомству автора с жизнью и работой Якова Михайловича в [труде] излагаются детально и глубоко эпизоды, имеющие большое воспитательное значение, приводится много неизвестных ранее ярких фактов о деятельности т. Свердлова в царском подполье, тюрьмах и ссылках. В результате получается выпукло, живо, местами увлекательно обрисованный образ пламенного борца за пролетарскую революцию; хорошо показано, как из молодого пролетарского революционера, руководителя местных партийных организаций, вырастал один из крупнейших руководителей партии, государственный деятель и несравненный организатор»²⁴⁸.

Однако в рукописи К.Т. Новгородцевой было много недоговорок, на которые указал П.Н. Караваев, отметивший «главнейший» недостаток рукописи – «неровность работы. В первой части (примерно до 1917 г.) образ Я.М. [Свердлова] выписан ярко, живо; основные положения хорошо обоснованы фактами, материалами; изложение связано внутренним содержанием, идет последовательно. Вторая часть значительно слабее в этом отношении. Живой образ, данный в первой части, как бы бледнеет, изложение местами ведется схематично, слишком часто живое содержание биографии заменяется цитатами. Между тем именно этот, последний, период деятельности Я.М. [Свердлова] – период подготовки и проведения Октябрьской революции, установления и строительства советской власти, защиты социалистического государства от интервентов и внутренней контрреволюции – имеет особое значение. В этот период Я.М. [Свердлов] окончательно складывается как крупнейший «государственный деятель ленинско-сталинского типа», как говорит т. Свердлова»²⁴⁹.

Не стоит сомневаться в том, что у К.Т. Новгородцевой было достаточно послеоктябрьских документов покойного супруга для написания полноценного монографического исследования. Однако она явно не собиралась щедро делиться информацией с читателями, поскольку из источников совершенно очевидно следовало, что крупнейшим государственным деятелем Я.М. Свердлов, несомненно, являлся, однако тип этого деятеля был никак не «ленинско-сталинский». Не случайно, по мнению П.Н. Караваева, «особенно […] схематизм изложения» был характерен для описания «самых последних месяцев работы Я.М. [Свердлова]»²⁵⁰, следовало «привести содержание» отправленных, по свидетельству К.Т. Новгородцевой, «за десять дней до своей смерти по крупным городам»²⁵¹ телеграмм, показать «их значение, подробно осветить, с кем именно встречался Я.М. [Свердлов] в эти последние дни, какие вопросы решались при этих встречах»²⁵².

Отмеченное автором рецензии умолчание в действительности очень красноречиво, поскольку как Л.Д. Троцкий сознательно позабыл написать в «Моей жизни» об обстоятельствах создания Реввоенсовета Республики, так и К.Т. Новгородцева целенаправленно опустила подробности партийной и государственной деятельности супруга в последние месяцы и особенно дни его недолгой, но необыкновенно яркой и насыщенной жизни.

Воспоминания В.Д. Бонч-Бруевича хороши главным образом с литературной точки зрения. Символично, что этого старого большевика до сих пор помнят только потому, что он стал основным создателем Государственного литературного музея, одним из отцов-основателей Российского государственного архива литературы и искусства. Отнюдь не зря, если верить ленинскому управделами, сам Г.В. Плеханов говорил В.И. Ленину, что В.Д. Бонч-Бруевич обладал «очень хорошим знанием языка»²⁵³.

В.Д. Бонч-Бруевич относился к тому типу «революционеров», которые очень быстро почувствовали себя новой аристократией и усвоили замашки, достойные царской камарильи. Так, В.Д. Бонч-Бруевич, оппонируя бывшему товарищу прокурора Республики Н.С. Каринскому, заявил, что последний «даже был принят (великая честь! – С.В.) мною в Кремле»²⁵⁴. Очень мило, что в мемуарах демократичный «Бонч» не забыл упомянуть «няню […] дочери Ульяну Александровну Воробьеву, простую вологодскую крестьянку»²⁵⁵.

Несмотря на то что в политики В.Д. Бонч-Бруевич никогда не рвался и всю жизнь просидел в ленинских канцеляристах, в годы Гражданской войны он тем не менее осуществлял важные функции по организации правительственного аппарата и информированию вождя о происходящем в большевистской партии и Советском государстве во время его болезней.

Будто бы даже В.И. Ленин сказал В.Д. Бонч-Бруевичу: «Необходимо создать мощный аппарат Управления делами Совета народных комиссаров, т. к., несомненно, и в первые дни, пожалуй, и долгое время в наше Управление со всех сторон будут стекаться всевозможные дела. Берите все это в свои руки, имейте со мной непосредственное постоянное общение, т. к. многое, очевидно, придется разрешать немедленно, даже без доклада Совету народных комиссаров или сношения с отдельными комиссариатами»²⁵⁶. Причем вождь просил своего главканцеляриста «обращаться к нему только в самых важнейших случаях»²⁵⁷, хотя, естественно, серьезные документы неизменно направлялись В.И. Ленину на визу или прямое утверждение.

В.Д. Бонч-Бруевич настоял на том, чтобы был заведен его ежедневный доклад обо всем сделанном Управлением делами Совнаркома. Вверенный В.Д. Бонч-Бруевичу вспомогательный аппарат «все более укреплялся, хотя число работающих в нем было очень невелико»²⁵⁸, поэтому при всех своих многочисленных «достоинствах» воспоминания В.Д. Бонч-Бруевича – источник, который нельзя игнорировать.

На литературной и архивной деятельности сосредоточились представители старших возрастных групп революционеров (к примеру, М.С. Ольминский, Д.Б. Рязанов; позднее, в 1924 г., постарев и потеряв многолетнего патрона, – В.Д. Бонч-Бруевич). В частности, М.С. Ольминский, который к тому времени стал в партии пророком Мафусаилом, писал своему брату Николаю: «По-видимому, мне поручат большую работу по собиранию, обработке и изданию исторических материалов (по истории революционного движения, между прочим – разработку архива Департамента полиции). Это меня очень заинтересовало, и если дадут, то я охотно примусь за работу»²⁵⁹ (9 августа 1920 г.); «Нам, старикам, действительно не по силам участвовать в строительстве нового, а больше подходят такие дела, как архивное, библиотечное и т. п.»²⁶⁰ (22 декабря 1920 г.). У В.Д. Бонч-Бруевича с литературной и архивной деятельностью все сложилось наилучшим образом. Воспоминания о В.И. Ленине в годы Гражданской войны сохранились прекрасно и во многих вариантах – на любой вкус и уровень информированности. Выбрать можно любой, не забыв после употребления принять антидот: заглянуть в архивные документы.

Написанные в первом варианте еще в 1919 г., во втором – в середине 1920‐х – начале 1930‐х гг.²⁶¹ и опубликованные лишь частично воспоминания И.И. Вацетиса содержат ценные сведения по истории организации подавления левоэсеровского выступления в Москве, создания в условиях ранения В.И. Ленина Реввоенсовета Республики, организации Совета обороны после выздоровления вождя мировой революции и о «заговоре в Полевом штабе» Реввоенсовета Республики, главным арестованным по итогам которого оказался первый советский главком собственной персоной. Подчеркнем, что в воспоминаниях отличавшегося кристальной честностью латышского полковника, который был, выражаясь языком Екатерины Великой, «очень [толст] и так же тяжел умом, как и телом»²⁶², содержатся уникальные сведения о расстановке сил в ЦК РКП(б) осенью 1918 г.

Воспоминания партийцев-эмигрантов – Л.Д. Троцкого, Г.А. Соломона²⁶³ и др. – содержат резко негативные оценки «коллективного руководства» 1920‐х гг., сталинской и в ряде случаев ленинской модели партийно-государственного устройства. По сути, это воспоминания, постфактум оправдывавшие политические и карьерные неудачи их авторов. С подобными мемуарами следует быть осторожными постольку, поскольку, как отмечается в новейших исследованиях, «тенденциозность и социальная заданность многих мемуаров является одной из важнейших причин создания новых мифов по историко-партийной проблематике, которые […] в современных условиях получают широкое распространение»²⁶⁴. Однако и в них содержится много ценной информации.

Подготовленные в эмиграции в конце 1920‐х гг. в качестве орудия политической борьбы изощренно-тенденциозные «воспоминания» Л.Д. Троцкого²⁶⁵ – источник лукавый и неоднозначный. Основываясь на поздних (и, кстати, безрезультатных, как доказал в фундаментальной монографии о ленинском «Политическом завещании» В.А. Сахаров²⁶⁶) попытках сближения с ним болевшего В.И. Ленина, Л.Д. Троцкий пытался изобразить себя верным сподвижником вождя мирового пролетариата, каковым не был никогда. За редкими исключениями (из серии эпизода с разногласиями в ЦК по вопросу о летней 1920 г. кампании советско-польской войны) в воспоминаниях Л.Д. Троцкого невозможно найти сколь-нибудь объективную информацию ни об эволюции высших большевистских органов, ни о расстановке сил в партии, ни тем более о борьбе за власть в ней. По сути, последний аспект сводится к борьбе самого Л.Д. Троцкого с И.В. Сталиным.

Мемуарные сведения Л.Д. Троцкого о взаимоотношениях вождей в годы Гражданской войны, внешней и внутренней политике Советской России и даже организации Красной армии нуждаются в тщательнейшей проверке. Следует подчеркнуть, что особую ценность представляет не та информация, которую можно найти в «мемуарах», а та информация, которая в «Моей жизни», небезосновательно названной сталинцем Л.М. Кагановичем брошюрой «гнусной и хвастливой»²⁶⁷, начисто отсутствует.

Симптоматично, что акцентируя внимание читателя на создании Советских вооруженных сил в качестве председателя Реввоенсовета Республики, Л.Д. Троцкий никак не раскрывает обстоятельства создания этого самого Совета. Заговор умолчания, как будет показано в настоящей книге (см. главы 3 и 4 раздела III), объясняется именно тем, что создание РВСР преследовало прежде всего политические, а не военные цели.

Наименее однозначно оцениваются в историографии воспоминания первого советского невозвращенца Г.А. Соломона (Исецкого) – большевика со сложным характером и непростой судьбой. Первоначально создается впечатление, будто правды в источнике практически нет, однако архивные документы и официальные выступления большевистских вождей на партийных форумах во многом подтверждают оценки, данные советским невозвращенцем.

В распоряжении исследователей – доказательства тесного сотрудничества Г.А. Соломона с Л.Б. Красиным, авторитета Соломона как ответственного советского работника и наличия партийных лиц, крайне незаинтересованных в его нахождении на руководящей работе. 9 июля 1919 г. Организационное бюро ЦК РКП(б) приняло было решение о переводе Г.А. Соломона в Наркомат торговли и промышленности РСФСР²⁶⁸ именно по личному обращению Л.Б. Красина: «В ЦК РКП. Прошу об откомандировании товарища Г.А. Соломона на ответственную работу в К[омиссариа] т торговли и промышленности, причем т. Соломон будет одновременно работать также и в К[омиссариа] те путей сообщения. Наркомпуть Красин»²⁶⁹. Но уже 16 июля Оргбюро было вынуждено объясняться с Л.Б. Красиным, направившим запрос о причинах невыполнения решения сокращенного состава ЦК об откомандировании Г.А. Соломона: «Ввиду отсутствия в Москве тов[арищей], знающих т. Соломона, вопрос о нем остается временно открытым. Просить т. Красина дать ЦК все имеющиеся у него сведения о т. Соломоне для передачи их в комиссию, которая сможет дать материал для окончательного решения вопроса о т. Соломоне»²⁷⁰. Таким образом, или рекомендации Л.Б. Красина оказалось недостаточно, или у А. Соломона нашлись-таки недоброжелатели, весьма незаинтересованные в его назначении на потенциально хлебную работу в Наркомате торговли и промышленности РСФСР.

Из стенограмм заседаний Пленумов Центрального комитета и материалов Центральной контрольной комиссии середины 1920‐х гг. следует, что информация о коррупции в наркомате и его подразделениях, содержащаяся в воспоминаниях Г.А. Соломона, стопроцентно соответствует действительности. Л.Б. Красин, вопреки свидетельствам Г.А. Соломона (недаром, судя по истории руководящего ядра «партии нового типа», воистину нет злейших врагов, чем вчерашние друзья), оставался на высоте положения, однако негативная характеристика личных и профессиональных качеств члена коллегии Наркомата рабоче-крестьянской инспекции И.Э. Гуковского, данная Г.А. Соломоном, частично подтверждается источниками: в частности, дело Верховного трибунала ВЦИК в отношении этого большевика было прекращено 19 сентября 1921 г. лишь «в виду смерти т. Гуковского»²⁷¹.

Объективность вызывающих отвращение описаний быта жителей 2‐го и 3‐го Домов Советов отчасти подтверждают документы партийных ячеек этих домов, отложившиеся в Центральном государственном архиве города Москвы (ЦГА Москвы), а также фрагмент стенографического отчета выступления на большевистском форуме Н.И. Бухарина – о «братве» эпохи военно-коммунистического периода […] со «славными» традициями «шапки набекрень» и «плюй везде, куда хочешь»²⁷². Не лишним будет заметить, что всем известные образы «Собачьего сердца» были взяты М.А. Булгаковым отнюдь не из воздуха.

При этом в воспоминаниях Г.А. Соломона содержатся и явные передержки. К примеру, документы ЦГА Москвы свидетельствуют о том, что секретарь партячейки 2‐го Дома Советов К. Злинченко, описанный Г. Соломоном в качестве революционного Иудушки, ненавистного принципиальным партийцам, в действительности обладал определенным авторитетом среди товарищей.

К. Злинченко был журналистом, инструктором ВСНХ РСФСР²⁷³, большевиком (членский билет № 799 Городского района г. Москвы). Злинченко активно действовал в качестве секретаря партячейки 2‐го Дома Советов, однако принимаемые решения в целом не свидетельствуют о такой «подрывной работе», о какой писал в своих воспоминаниях Г.А. Соломон. Более того, когда на заседании партячейки разразился скандал, связанный с отказом одного из коммунистов тушить начавшийся пожар во 2‐м Доме Советов, вопрос был передан на объединенное бюро ячеек 2‐го Дома ВЦИК, Наркомата иностранных дел и агитпоездов ВЦИК. Собравшись 20 сентября 1920 г. на заседание, бюро «единогласно»²⁷⁴ избрало своим секретарем Злинченко, что свидетельствует о его авторитете среди достаточно известных советских и партийных работников.

Конфликты К. Злинченко и Г. Соломона зафиксированы в документах ЦГА Москвы, причем большинство членов партячейки 2‐го Дома Советов явно поддерживало К. Злинченко: 1) из протокола заседания бюро ячейки коммунистов 2‐го дома Советов от 11 июля 1920 г.: «4. Слушали: Отношения и письма Гимельфарба к председателю бюро т. Дауге и к т. Злинченко, компрометирующие его как старого революционера и члена РКП, а также объяснения т. Злинченко как по поводу обвинений т. Гимельфарба, так и о том, что ему принадлежала инициатива обращения к ЦК партии, отклоненная по мотивировке т. Николенко, и что новое желание т. Злинченко обратиться с протестом к ЦК было также парализовано советом т. Мещерякова [Н.Л.] не загромождать ЦК такими протестами, т. к. у него слишком мало времени на разбор таких дел. Если же бюро ячейки находит нужным обратиться в ЦК, то это его право в данном случае. Тов. Дауге находит, что обратиться с протестом необходимо, т. к. заявление т. Гимельфарба весьма порочащего свойства. Тов. Злинченко предлагает обсудить этот вопрос в его отсутствие и оставляет заседание. 5. Заслушали резолюцию бюро: «Считая ниже нашего партийного достоинства входить в разбор клеветнических обвинений, поднятых т. Гимельфарбом против т. Злинченко, бюро ячейки 2‐го Дома Советов просит ЦК РКП привлечь т. Гимельфарба к неотлагательной ответственности за его недопустимый проступок». Тов. Злинченко выражает свое согласие с этой принятой в его отсутствие резолюцией. Постановили: Немедленно направить [материал] в ЦК РКП со всеми документами и ходатайством рассмотреть дело в спешном порядке»²⁷⁵.

Из протокола соединенного заседания бюро и юридической комиссии 2‐го дома Советов (Гимельфарб отсутствовал!): «Протест т. Гимельфарба против постановления президиумов бюро и юридической комиссии по делу Фраерман-Гимельфарб, касающе[го] ся и т. Злинченко, на политическую репутацию которого т. Гимельфарб набрасывает тень. Тов. Соломон предлагает избрать особую комиссию. Тов. Злинченко предлагает разобрать дело в настоящем соединенном заседании бюро и комиссии. Вопрос ставится на голосование. За предложение т. Соломона – 2 голоса. За предложение т. Злинченко – 6. 2. Слушали: Предложение т. Файнштейна обратиться в ЦК партии с предложением рассмотреть заявление т. Гимельфарба в той части, в которой оно касается доброго имени т. Злинченко. Тов. Багиров поддерживает это предложение, т. к. это необходимо для реабилитации т. Злинченко. Тов. Злинченко заявляет, что он ни в какой реабилитации не нуждается, что же касается обращения в ЦК, то он считает необходимым довести до сведения ЦК и эту новую клевету, направленную против него в отмщение за сообщение о нем действительно бывших фактов на предшествовавшем собрании. Тов. Николенко предлагает вынести т. Злинченко полное доверие и не загромождать ЦК такого рода заявлениями. Предложения ставятся на голосование. За предложение т. Файнштейна – 1 голос, за предложение т. Николенко – 6 голосов, один воздержался. 3. Слушали: Пересматривать ли предшествующее постановление. Тов. Файнштейн за пересмотр, т. Николенко за передачу в комитет Горрайона. Постановили пересмотреть всеми против одного. Оглашать из протеста т. Гимельфарба все, что не касается т. Злинченко. 4. Предложение прежде пригласить т. Гимельфарба для того, чтобы т. Злинченко, внесший это предложение, повторил в его присутствии характеристику т. Гимельфарба в связи с его выходом из Союза советских журналистов и заявлением председателя Центральной следственной комиссии. Постановили: Отклоняется»²⁷⁶.

Описание происходящего может составить самостоятельное исследование, однако нецелесообразность такового заставляет отметить тот факт, что правду в ходе спора, как водится, потеряли обе стороны. Соломон справедливо полагал, что разбор дела требует присутствия обеих сторон, Злинченко же считал, что раз решенный вопрос, касающийся морального облика его как коммуниста, не требует перерешения. Логичны были обе позиции. Определенным авторитетом явно пользовались оба, и в целом товарищи поддерживали все же прежде всего ненавистного Соломону большевика.

Воспоминания Г.А. Соломона о панике в РКП(б) после ранения В.И. Ленина (1918) и теракта в Московском комитете (1919), о деятельности Г.Е. Зиновьева, Л.Д. Троцкого и И.В. Сталина на обороне красного Петрограда содержат ценные сведения о взглядах представителей второго и третьего эшелонов большевистской верхушки на слова и дела вождей. Да и весьма лестная, за исключением традиционных для партийных «литераторов» беспочвенных сомнений в интеллекте генсека-«практика», оценка И.В. Сталина, в отличие от других вождей, дает основания для серьезных размышлений.

Доклады иностранных дипломатов, и прежде всего посла Германии в России Вильгельма фон Мирбаха, содержат сведения не только о дипломатических отношениях Москвы и Берлина после заключения Брестского мира, но и о группировках внутри Советской России и партии большевиков, в частности о сильно пошатнувшемся ленинском авторитете весной 1918 г. и об активном поиске Германией силы, которую следовало бы профинансировать на случай падения большевиков²⁷⁷.

Раздел II
Четверка большевистских вождей

Глава 1
«Он умел видеть грандиозные вещи тогда, когда они находились еще только в зародыше». Большевистские лидеры к 1918 г

Во главе большевистской партии стоял избираемый съездами и конференциями Центральный комитет. До русской революции 1917 г. в нем состояли наиболее известные «литераторы» и главы ключевых региональных филиалов, причем «партийные кадры знали друг друга»²⁷⁸, плотно взаимодействовали, что обеспечивало – наряду с техническими сложностями, связанными с созывом съездов и конференций – относительное постоянство кадрового состава ЦК, хотя в ЦК происходила постепенная ротация кадров.

По справедливому замечанию (1921) известного большевистского деятеля И.Т. Смилги, ставшего в 1917 г. самым молодым членом Центрального комитета большевиков, «ЦК не есть палата лордов»²⁷⁹, поскольку из него «ежегодно часть членов партии выбывает, и партия выбирает туда каждый раз таких товарищей, которые в данный момент ясно и точно отражают убеждения и настроение партии»²⁸⁰. Соответственно, «с каждым годом на […] партийных съездах в большем числе появляются молодые товарищи, для которых то или другое лицо является мало известным» и которое по этой причине может не быть переизбрано в ЦК РКП(б)²⁸¹.

Однако при этом константой в высшем большевистском руководстве были вожди. В 1920‐е гг. видные деятели РКП(б) признавали, что руководящее ядро большевистского ЦК сложилось в начале 1918 г. Так, например, М.Н. Рютин заявил в апреле 1923 г.: «Если в ЦК имеется определенная руководящая группа товарищей, то мы знаем, что это не страшно. Это нормально. Мы в достаточной степени за пять лет (т. е. считая с весны 1918 г. – С.В.) научились»²⁸². Природу большевистского вождизма метафорично охарактеризовал 22 апреля 1920 г. на примере В.И. Ленина А.А. Сольц, один из первых руководителей Центральной контрольной комиссии ВКП(б): «История сейчас сознательно творится массами. Человечество переживает период, когда из раба, производимого им, он становится его хозяином. […] При таких условиях вождем этих масс может быть только тот, кто лучше всех умеет формулировать, выявить этот разум, эту волю. Он должен быть не героем, которому поклоняются, а плоть от плоти их, их мыслью и словом»²⁸³.

В данной главе речь пойдет о той руководящей четверке, которая оформилась после вхождения на VI съезде РСДРП(большевиков) в конце июля – начале августа 1917 г. «Междурайонной организации объединенных социал-демократов» (ее формальным вождем был Л.Д. Троцкий) в большевистскую партию и состояла из В.И. Ленина, Я.М. Свердлова, Л.Д. Троцкого и И.В. Сталина. Все четверо в представлении не нуждаются, однако для наиболее полной картины повествования о большевистской верхушке в 1918 – начале 1919 г. напомним основные сведения об этих неординарных личностях – с акцентом на сравнение биографических данных.

По национальности русским был лишь Ленин, остальные из национальных меньшинств: двое (Свердлов и Троцкий) – евреи, один (Сталин) – грузин. На 50‐летии вождя развернулась подлинно научная дискуссия по вопросу о национальной природе организаторского гения В.И. Ленина. Секретарь и член ЦК РКП(б) Е.А. Преображенский рассуждал в этом контексте: «Т[ов]. Ленин, как это ни покажется парадоксальным, является, несмотря на свой колоссальный авторитет и влияние, самым одиноким человеком в нашей партии. Спрашивается, как примирить это с другой истиной, с тем, что т. Ленин, по выражению т. Рязанова, является самой национальной фигурой русского пролетарского движения. Ведь основное свойство россиян – идти воблой, массой, действовать скопом, артельно. Мало того: русский человек ленив, Ленин – воплощенное трудолюбие. Русский человек по природе неаккуратен и склонен к разгильдяйству – т. Ленин точен, как лучший немец, и на заседания является минуту в минуту. Русский человек неровен, порывист, быстро вспыхивает, быстро охладевает, не доведя дело до конца, – т. Ленин настойчив и упорен, как англичанин. Русский человек склонен бодрствовать ночи за широчайшими планами и засыпать на маленьких делах – т. Ленин ничего так сильно не ненавидит и не презирает, как оторванные от жизни пустые абстракции, маленькие планы, интеллигентское фразерство. И в то же время каждый из нас знает, чувствует и голову готов дать на отсечение, что Владимир Ильич не немец, не француз, не англичанин, а наш, природный, наш – «российский». В чем же загадка? – Мне кажется в том, что мы исходим из оценки русского характера, сложившегося за столетие до крепостного права […] и не учли те изменения, которые произошли за последние десятилетия. А за это время капитализм подготовил и вышколил, а революция и Гражданская война отчеканили новый тип русского человека, тип русского пролетарского человека. И наиболее ярким, могучим, законченным, вылитым по идеальной модели и художественно законченным выражением в одном лице этого коллективного новообразования является фигура т. Ленина»²⁸⁴.

Подвел итог этим рассуждениям Л.Д. Троцкий: «Когда Ленин, прищурив левый глаз, слушает радиотелеграмму, заключающую в себе парламентскую речь одного из империалистических вершителей судеб, или очередную дипломатическую ноту – сплетение кровожадного коварства с полированным лицемерием, – он похож на крепкого, умного мужика, которого словами не проймешь и фразами не обманешь. Это – мужицкая сметка, только с высоким потенциалом, растянувшаяся до гениальности, вооруженная последним словом научной мысли»²⁸⁵. У вождя мировой революции, по словам В.Д. Бонч-Бруевича, была одна яркая примета – «совершенно исключительный, громадный»²⁸⁶, «белый, изумительный, сократовский лоб»²⁸⁷.

У Ленина и Сталина были, по всем воспоминаниям, очень проницательный взгляд. По свидетельству Н.Л. Мещерякова, «единственное, что поражало в нем (Ленине. – С.В.) – это глаза: они были чрезвычайно проницательны»²⁸⁸.

Все четверо блестяще владели приемами конспирации. Сложно удержаться от комментария, что у В.И. Ленина и Я.М. Свердлова коронным трюком было повязывание платка словно от зубной боли – с той незначительной разницей, что Свердлов использовал его для ухода от жандармского преследования²⁸⁹, а Ленин – для прихода к власти.

Ленин был старше остальных: в Октябре 1917 г. ему было 47 лет (по революционным меркам это был пророк Мафусаил). Остальным – значительно меньше: Сталину – 39, Троцкому – 38, Свердлову – 32 года. Однако для большевистского руководителя и свердловский возраст был достаточно почтенен: для сравнения – самому молодому члену ЦК (большевиков) РСДРП, избранному VI съездом партии в июле 1917 г., – И.Т. Смилге – было в это время неполных 25 лет. По воспоминаниям Г.М. Кржижановского, «за обнаженный лоб и большую эрудицию Владимиру Ильичу пришлось поплатиться в [1893 г.] кличкой Старик, находившейся в самом резком контрасте с его юношеской подвижностью и бившей в нем ключом молодой энергии. Но те глубокие познания, которыми свободно оперировал этот молодой человек, тот особый такт и та критическая сноровка, с которыми он подходил к жизненным вопросам и к самым разнообразным людям, его необыкновенное умение поставить себя среди рабочих, к которым он подходил […] не как надменный учитель, а прежде всего как друг и товарищ, – все это прочно закрепляло в нем придуманную нами кличку»²⁹⁰.

Среди четверки вождей только у двоих – Я.М. Свердлова и И.В. Сталина – были настоящие друзья, и то с серьезной корректировкой: у последнего друзья были только в детстве, в то время как первый поддерживал дружеские отношения с людьми на протяжении всей жизни²⁹¹, хотя миф о пламенной дружбе с В.М. Лубоцким (впоследствии известным революционером Загорским) со «школьной скамьи» был не так давно серьезно подкорректирован²⁹². Я.М. Свердлов состоял в переписке со своими друзьями всю жизнь, притом что в сборник его избранных произведений вошли только те письма, которые оказались на руках у его вдовы К.Т. Новгородцевой – женщины весьма осторожной и наверняка проведшей тщательный отбор эпистолярного наследствия второго главы Советского государства.

До русской революции 1917 г. В.И. Ленин и Л.Д. Троцкий прекрасно играли в шахматы. По воспоминаниям художницы Маревны (Марии Брониславовны Воробьёвой-Стебельской), в парижское кафе «Ротонда» перед Первой мировой войной «заглядывал угрюмый Троцкий, чтобы сыграть партию с не менее угрюмым Кандинским, художником-абстракционистом. Эти две мрачные личности – темные волосы, бородка клинышком и мефистофелевский профиль – всех настораживали, мы считали их полицейскими агентами…»²⁹³. В.И. Ленин успешно играл в шахматы и шашки²⁹⁴ (широко известны его фотографии с другим сооснователем большевистской фракции – А.А. Богдановым, сделанные в Италии в гостях у М. Горького), однако уже в конце ноября 1917 г. он признался старому товарищу по революционному движению П.Н. Лепешинскому: «Теперь уж не до шахмат. Играть больше, вероятно, не придется»²⁹⁵. Вождь лукавил. Во-первых, когда во время болезни, в 1922 г., ему разрешили игру в шашки, но непременно с более слабыми противниками, В.И. Ленин заявил одному из лечащих врачей: «Это они меня за дурака считают»²⁹⁶. При этом в глазах вождя мировой революции стояли слезы²⁹⁷. Во-вторых и в главных, удержание власти было самой серьезной и длительной ленинской шахматной партией. И.В. Сталин, как и Я.М. Свердлов, в шахматы не играл, хотя в среде советской интеллигенции позднее не без сарказма заявляли, что «в послереволюционной Франции появилось сразу несколько блестящих молодых полководцев – генерал Бонапарт был одним из них; рядом с ним были Гош, Моро, другие», а в Советском Союзе «и Гош, и Моро, и даже сам Бонапарт стали бы шахматистами», не исключая возможности, что «даже Ленин, живи он при Сталине, занимался бы не партийной политикой, а шахматами»²⁹⁸. Однако на этот раз горькая ирония была не вполне уместна: И.В. Сталин, как и положено советскому Наполеону, стал шахматистом, только, в отличие даже от В.И. Ленина, на его доске решалась судьба нашей страны и – с учетом фактора Великой Отечественной войны – всего мира, а в качестве фигур выступали многомиллионные «винтики» (выражение самого Сталина) партийно-государственного механизма, в просторечии именуемые людьми.

Все четверо вождей революции были убежденными марксистами. Правда, если В.И. Ленин и Л.Д. Троцкий специализировались, как и указывали впоследствии в анкетах, именно на литературной, что называется, теоретической деятельности, то Я.М. Свердлов и И.В. Сталин непосредственно занимались практической революционной работой. Однако был бы серьезной ошибкой вывод о том, что Я.М. Свердлов или И.В. Сталин не владели социал-демократической теорией. Свердлов много корпел над книгами Ленина, Энгельса, Каутского, Плеханова, Меринга, изучал историю и политическую экономию²⁹⁹ главным образом в тюрьмах и ссылках, а это целых 12 лет его жизни. По воспоминаниям К.Т. Новгородцевой, Я.М. Свердлов «читал, делал выписки, не раз возвращался к особенно сложным, волновавшим его вопросам»³⁰⁰. Вообще пребывание в заключении революционеры зачастую использовали для самообразования – осваивали «богатства» тюремных библиотек, пытались раздобыть книги всеми доступными способами для расширения своего образовательного кругозора, овладевали иностранными языками³⁰¹.

В своей дореволюционной деятельности Я.М. Свердлов уделял серьезное внимание организации пропагандистской работы. Старый большевик П.Н. Караваев, работавший под руководством Я.М. Свердлова в Костромской организации РСДРП в 1905 г., вспоминал:

«При первой же встрече Яков Михайлович поставил перед нами вопрос о необходимости в ближайшее же время взять на себя работу по руководству занятиями в кружках рабочих, текстильщиков, организованных тогда т. Свердловым. Мы побаивались принять такое поручение. Занятия с рабочими кружками приходилось нам вести впервые. Мы высказывали Якову Михайловичу свои сомнения насчет нашей подготовленности и к такому ответственному делу. Но он быстро разбил наши доводы, указав на то, что мы уже работали в студенческих кружках [и] достаточно знакомы с марксистской соц[иально]-дем[ократической] литературой. С присущим ему острым юмором насмешливо отозвался о наших страхах, заявил, что поможет нам подготовиться к занятиям, и обязал не позднее, как за две недели приступить к занятиям в кружках. Вскоре мы получили от него литературу – Программу партии и работы т. Ленина «Задачи русских социал-демократов», «К деревенской бедноте». Нужно заметить, что каждая нелегальная книжка в тогдашнее время в Костроме была редкостью. Яков Михайлович рекомендовал также усердно начать штудировать нелегальную книгу Владимира Ильича «Развитие капитализма в России».

Через несколько дней Яков Михайлович собрал нас человек 5–6 молодых работников, готовившихся стать партийными пропагандистами и агитаторами на этот раз на квартире студента Дьяконова [в] Богословском пер. Там он прочел нам сначала одну лекцию, а потом еще две-три по основным вопросам Программы партии. После чего он провел с нами нечто вроде семинара по этим вопросам и решил, что мы достаточно вооружены, чтобы справиться с порученным делом. […] Дело с занятиями в кружках у нас действительно пошло вполне удовлетворительно. Яков Михайлович сказал нам через некоторое время об этом, проверив через фабричных организаторов, как проходят занятия (из чего следует, что Свердлов значительно раньше Ленина и тем более Сталина озаботился проверкой исполнения принятых решений. – С.В.)»³⁰².

Я.М. Свердлов лично воспитал тогда нескольких активистов рабочих: «В. Косульникова, И.К. Вульпе, Смирнова Зотовской фабрики и некоторых других»³⁰³. Ни о какой теоретической безграмотности, таким образом, речи идти не могло – отнюдь не зря имя Свердлова получил впоследствии Коммунистический университет.

В принципе (если забыть о том, что В.И. Ленин был значительно старше своих будущих «соратников» по ЦК) у Я.М. Свердлова и И.В. Сталина для изучения марксистско-ленинской теории времени было поболе, чем у В.И. Ленина и Л.Д. Троцкого, поскольку «первая двойка» больше провела времени на каторге и в ссылке. По воспоминаниям К.Т. Новгородцевой, в камерах пермской и екатеринбургской тюрем, особенно в тех из них, где сидел Я.М. Свердлов, подготовка партийных кадров была поставлена «серьезно и основательно»³⁰⁴ – с введением жесткого распорядка дня, при котором не менее восьми часов в сутки отводилось учебе. Убедившись, что из Туруханска, где он одно время имел сомнительное удовольствие делить кров со Сталиным, вряд ли удастся совершить побег, Свердлов «энергично взялся за теоретическую работу, всерьез занялся литературным трудом»³⁰⁵. Один из ссыльных, старый большевик Анатолий Писарев, вспоминал: «Свердлов производил впечатление человека очень солидного. Считалось всеми, что этот человек очень большой в теоретическом отношении»³⁰⁶.

В личном фонде Я.М. Свердлова (РГАСПИ) отложились написанные этим большевистским лидером в заключении наброски статей: «К генезису большевизма», «К вопросу о кризисах», «О сельскохозяйственном населении и революционном движении крестьян в разных странах»³⁰⁷. Однако, единственный раз выступив с теоретическим докладом перед искушенной заграничной аудиторией, Я.М. Свердлов потерпел фиаско. Сделав вид, что совершенно не расстроился скептической реакцией товарищей по партии, и, очевидно, затаив на эмигрантов в духе «некоторое хамство», он целиком сосредоточился на практической работе по свержению самодержавия и осуществлению мировой революции.

К.Т. Новгородцеву раздражала недооценка теоретических познаний покойного супруга в сталинский и послесталинский периоды советской истории. Весьма характерна фраза А.В. Луначарского об отсутствии у Я.М. Свердлова собственных идей. «У него (Свердлова. – С.В.) были ортодоксальные идеи на всё, – был уверен Анатолий Васильевич, – он был только отражением общей воли и общих директив»³⁰⁸.

К.Т. Новгородцева пыталась доказать в своих воспоминаниях, что, «во-первых, для того чтобы стать организатором в […] мощной пролетарской партии […] мало было одних организаторских талантов и навыков. Нужно было прежде всего быть широко образованным марксистом, в совершенстве владевшим марксистско-ленинской теорией. Именно таким политическим деятелем […] считал [Свердлова] Ленин. Именно об этом говорит знакомство с многочисленными выступлениями Я.М. Свердлова в послеоктябрьский период […] полными глубокого теоретического значения»³⁰⁹. В этом Я.М. Свердлов сходился с И.В. Сталиным, хотя последний, не обладая на данном этапе необходимым уровнем самоорганизации и не ставя себе задачей накопление теоретического опыта, несомненно, долгое время не мог тягаться с первым на теоретическом поприще. Вопреки голословным утверждениям постперестроечных публицистов, И.В. Сталин, вооруженный великолепной памятью, в процессе подготовки учебника по политэкономии лично давал задания его авторам, мастерски подбирая цитаты по ходу лекции, прочитанной им профессиональным экономистам. Действительно, у него было время для поднятия своего культурного уровня, и тогдашний Хозяин прочитывал по двести – триста страниц ежедневно³¹⁰, однако сложно усомниться, что его теоретическая база формировалась с нуля в годы единоличной диктатуры.

Насколько этот изъян в биографии Я.М. Свердлова и И.В. Сталина был важен? Видимо, не особенно. 22 апреля 1920 г. будущий корифей советской историографии, видный большевик М.Н. Покровский высказал на юбилее В.И. Ленина гениальную мысль: «Теоретиков все же можно видеть довольно часто, – а вожди родятся раз в столетие»³¹¹. В Российской империи за столетие родилось четыре как минимум вождя, каждый из которых мог изменить судьбу не только нашей страны, но и всего мира.

В четверке вождей, судя по данным партийных переписей, был единственный (причем не только среди лидеров, но и вообще среди делегатов) профессиональный революционер – Я.М. Свердлов, поскольку помощником аптекаря он был настолько непродолжительное время, что, по всей видимости, не особо часто вспоминал об этом сам. В.И. Ленин в анкетах ставил различные определения (в большинстве «литератор»³¹², иногда «журналист» или «публицист»), но все они так или иначе сводились к литературной деятельности. Л.Д. Троцкий неизменно указывал профессию «журналист»³¹³ (в 1923 г. в шутку – «газетчик»³¹⁴). Правда, тут можно привести в качестве курьеза, что в 1923 г. торжественное совместное заседание местной ячейки и беспартийных рабочих Глуховской мануфактуры им. Ленина избрало Троцкого «почетным рабочим-прядильщиком» и предложило «заводоуправлению назначить ему оклад жалования соответственно его квалификации»³¹⁵. А представители комиссии по проверке нового состава Октябрьской железной дороги решили тогда «просить присутствовать […] почетными ревизиорами завода» Л.Б. Каменева и М.И. Калинина³¹⁶. Ближе к рабочему классу Троцкий и его товарищи по большевистскому ЦК от этого не стали. Власть имущие были «страшно далеки от народа» как до революции, так и после – и ныне, и присно, и вовеки веков. Однако революционный паноптикум старательно пытался сблизить вождей с пролетарскими массами. Именуя себя «литератором / публицистом / журналистом», Ленин тем не менее воспринимался окружающими именно в качестве профессионального революционера. По воспоминаниям М.А. Сильвина, наблюдавшего вождя еще в дни Союза борьбы за освобождение рабочего класса, Ленин был «прямой человек, чуждый всякой аффектации, рисовки, позы, он говорил с рабочими и писал для них обыкновенным своим языком, без всякой подделки под простоту народной речи, без вульгарной манеры приспособляться к «низшим», без дешевой популярности в изложении своих мыслей якобы для большей популярности их, как это замечалось у некоторых товарищей. Он не был сухим и черствым книжником, замкнутым в себе анахоретом, любил людей, любил жизнь и ее радости, но главной из них была борьба и стремление к победе. Он отдал себя всецело революции. Для него не было других интересов, другой жизни, кроме той, которая была связана с революцией. Владимир Ильич недолюбливал людей, приходивших в рабочее движение не целиком, не окончательно порвавших связи с враждебными пролетариату классами. Профессионального революционера он предпочитал всякой другой разновидности марксиста»³¹⁷.

Двое из четырех вождей (В.И. Ленин и Л.Д. Троцкий) относились к эмигрантской части революционной элиты, которая называлась в партийных документах «литераторами», двое (Я.М. Свердлов и И.В. Сталин) – к «практикам», занимавшимся подрывной работой в Российской империи. Заметим сразу, что между «литераторами» и «практиками» железного занавеса не было, однако тех, кто попадал на работу в эмиграции, в Российской империи сразу начинали держать с предисловием³¹⁸, и, напротив, эмигранты свысока смотрели на тех, кто самоотверженно трудился на благо пролетариата в революционном подполье. Наиболее показательным отношением «литераторов» к «практикам» можно признать следующий фрагмент из сочинения Л.Д. Троцкого «Памяти Свердлова»: «В первый пореволюционный период эмигранты, т. е. те, которые много лет проводили за границей, отличались еще от «внутренних», «туземных» большевиков. Европейский опыт и связанный с ним более широкий кругозор (стоило ли удивляться, что старые большевики Троцкого не любили? – С.В.), а также теоретический, обобщенный опыт фракционной борьбы давали эмигрантам во многих отношениях серьезные преимущества. Разумеется, это деление на эмигрантов и не-эмигрантов было лишь временным, а затем различие стерлось. Но в 1917 и 1918 гг. оно было во многих случаях очень ощутительным»³¹⁹. От общих рассуждений Троцкий перешел к «предмету» своей статьи: «Однако, в Свердлове «провинциализма» не чувствовалось и в те времена. Он рос и креп из месяца в месяц так естественно, органически, как бы без усилий, в ногу с событиями и в постоянном соприкосновении сотрудничества с Владимиром Ильичом, что на посторонний взгляд могло казаться, будто он так и родился готовым революционным «государственником» первоклассного масштаба. Ко всем вопросам революции он подходил не сверху, т. е. не от общих теоретических соображений, а снизу, под непосредственными жизненными толчками, передававшимися через организацию партии. Каждая новая революционная задача вставала перед ним прежде всего или конкретизировалась для него немедленно при возникновении как организационная задача»³²⁰.

Довольно забавно, что в годы Гражданской войны Троцкий пытался примазаться к «практикам», делая заявления из серии: «…наши враги на практике сами не хотят коалиции с пролетариатом, ибо тогда, когда Лебедев подготовлял Учредительное собрание вместе со своим кумом Керенским, т. Ленин находился в шалаше в лесу, где, как отшельник, скрывался в течение нескольких недель, а мы, другие, сидели в Петроградских Крестах»³²¹. В данном фрагменте Троцкий и старые большевики противопоставлялись Лебедеву, Керенскому и Ленину.

Сам В.И. Ленин в 1906 г. ляпнул в пылу полемики с Г.В. Плехановым: «Практики […] будут вульгаризировать теперешнюю Программу», сделав «из маленькой ошибки большую. Они будут крестьянской толпе, кричащей, что земля – ничья, божья, казенная, доказывать преимущества раздела, они будут этим позорить и опошлять марксизм»³²² (мало этого, вождь большевиков повторил свое заявление в «Докладе об Объединительном съезде», написанном отнюдь не в полемическом задоре³²³). Ближайший ленинский соавтор Г.Е. Зиновьев много позднее, в 1924 г., припечатав эмигрантских критиков, по сути дела, раскритиковал сам себя рассуждениями обо «всех этих литераторах, вышвырнутых за границу», которые ожидали «лучших дней», занимаясь «грызней в пустом пространстве»³²⁴. Зиновьевская характеристика себе подобных была убийственна: до революции они с Лениным занимались тем же самым, чем П.Н. Милюков и прочие господа февралисты занимались после Октябрьского переворота. В этом Ленин со товарищи расходились с «практиками» – теми, кто проводил время на конспиративных квартирах, на каторгах и в ссылках.

А.В. Луначарский написал в статье о Я.М. Свердлове: «С Яковом Михайловичем я познакомился сейчас же по приезде в Россию; раньше я о нем только слышал, знал, что это неутомимый социал-демократический, большевистский борец, знал, что он беспрестанно попадал в тюрьму и ссылку и всякий раз фатально бежал оттуда; если его ловили и водворяли вновь, он бежал опять и сейчас же, куда бы ни забрасывала его судьба, начинал организовывать большевистские комитеты или ячейки. Тип подпольного работника, то, что именно является цветом большевика-подпольщика, был в то время Яков Михайлович Свердлов, и из этой подпольной своей работы вынес он два изумительных качества, которым, быть может, нигде, как в подполье, нельзя было научиться. Первое: совершенно исключительное, необъятное знание всей партии и десятки тысяч людей, которые составляли эту партию, казалось, были насквозь им изучены. Какой-то биографический словарь коммунистов носил он в своей памяти. Касаясь всех сторон личности в пределах годности или негодности для той или другой революционной задачи, он с необыкновенной тонкостью и верностью судил людей. В этой плоскости это был настоящий сердцевед, он ничего никогда не забывал, знал заслуги и достоинства, замечал промахи и недостатки. Это первая вынесенная из подполья черта Свердлова. Второй было несомненное организационное умение»³²⁵.

Наиболее четко суть различий в историографии схвачена В.Т. Логиновым: «…споры захватывали прежде всего эмигрантскую среду и находившиеся [за границей] партийные «верхи». Но каждый раз, когда возникали распри, лидеры апеллировали к массе российских партийцев. В ходе дискуссий местные организации самоопределялись, принимали сторону той или иной руководящей группы и, в конечном итоге, именно там, «в низах», решался исход внутрипартийной борьбы. Однако все эти разногласия порой изрядно надоедали партийцам на местах, особенно в тех случаях, когда сам предмет спора был им не очень понятен. Известная фраза Сталина – «буря в стакане воды» – по поводу философской дискуссии между Лениным и Богдановым в 1909 г., достаточно полно характеризует эти настроения. Поэтому в партийной среде и возникло определенное противостояние «теоретиков-заграничников» и «российских практиков»³²⁶. Подобными характеристиками отличался не один И.В. Сталин, бестактность которого прекрасно известна. Интеллигентный А.И. Рыков – и тот не удержался в 1906 г. от оскорбительного выпада в адрес П.Б. Аксельрода, который начинался словами: «Если бы т. Аксельрод умел хорошо смотреть на русскую действительность, хотя бы и с Альпийских гор»³²⁷.

Верно подметил меньшевик О.А. Ерманский: «Различие, несомненно существующее в области теоретических взглядов между большинством и меньшинством, на практике сводится к минимальным размерам. В нашей практике, при известном ее убожестве, ни большевики, ни меньшевики не выдерживают своей линии. В практике большевики не раз усердно работали в области профессиональных союзов и пр., а меньшевики проявляли, например в Киеве, склонность к «партизанским выступлениям». Различие становится острым лишь тогда, когда идет речь о теоретической формулировке своих взглядов»³²⁸.

Следует заметить, что первым организационно оформленным конфликтом «практиков» и «литераторов» стала, если по П.А. Красикову, «криминальная картина распоряжения судьбами партии женевскими Фамусовыми («тончайший» намек прежде всего на Г.В. Плеханова. – С.В.)»³²⁹: развернувшееся после II съезда РСДРП 1903 г. и перехода в меньшевистский лагерь Г.В. Плеханова противостояние меньшинства партии во главе с «тремя заграничными членами»³³⁰ высшего тогда органа РСДРП – Совета партии (Г.В. Плехановым, Ю.О. Мартовым, П.Б. Аксельродом) – большинству партии во главе с В.И. Лениным и находившимся на нелегальной работе в Российской империи Центральным комитетом – в то время органом скорее техническим.

Старейший делегат III съезда РСДРП 1905 г. М.Г. Цхакая, открывая съезд, выразил надежду, что верховный партийный орган сумеет заставить тех, кто вслед за меньшинством отказался признать очередной съезд легитимным, «заставить отвернуться, наконец, от той грязи и мути, которые с таким изобилием изливаются на наши головы со стороны заграничных наших почтенных стариков и их молодых приспешников за нашу стойкость и верность принципам»³³¹. Своих товарищей-Мафусаилов из Женевы Цхакая признавал и «маленькими Наполеонами», и «кружком заграничных дезорганизаторов-литераторов»³³².

Добавим, что в 1905 г. Л.Б. Красин прямо заявил на III съезде РСДРП: «Вся заграница, без различия фракций, всегда была крайне скупа на какое бы то ни было содействие положительной работе российского центра, хотя бы в виде поддержки его присылкой листков и брошюр для напечатания, и необыкновенно щедра на придирчивую критику, весьма скоро превращавшуюся в проповедь прямого противодействия всему, что бы ни предпринимал в России ЦК. И причина этого опять-таки лежала не в «лицах», а в тех специфических условиях, которые создались за границей и которые оказались сильнее всякой личной готовности отстаивать интересы всей партии, а не взгляды той или иной литературной коллегии»³³³.

Следует заметить, что если в эмиграции бушевали постоянные раздоры, а в среде «практиков» таковые, конечно, были, но в значительно меньших масштабах. В 1921 г. М.Г. Цхакая с ностальгией вспоминал о том, что «мы […] много спорили в давно прошедшие времена до-партийной и партийной жизни – в глубоком подполье. Спорили целые ночи […] до белого каления… А к утру все же вместе», противостоявшие окружающему миру и объединенные ячейки из нескольких человек, «выпивали чаек и дружно переходили к очередным делам – ловить людей, создавать людей с классовым сознанием, создавать себе подобных»³³⁴. За границей людей «с классовым сознанием» никто не ловил и «себе подобных» не создавал, в эмиграции занимались преимущественно дрязгами и весьма далекими от политических реалий теоретическими рассуждениями. Что характерно, В.И. Ленин объяснял все свары происками интеллигенции: интеллигенцию-де «всегда нужно держать в ежовых рукавицах», поскольку «она всегда стоит во главе всевозможных дрязг»³³⁵.

Л.Д. Троцкий уже в эмиграции написал о вожде мировой революции: «Ленин стал главой могущественной и влиятельной партии, прежде чем ему удалось обратиться к массам с живым словом. Его публичные выступления в 1905 г. были малочисленны и прошли незамечено. Как массовый оратор Ленин появляется на арене только в 1917 г., и то на короткий срок, в течение апреля, мая и июля. Он приходит к власти не как оратор, а прежде всего как писатель, инструктор, пропагандист, воспитавший кадры, в т. ч. и кадры ораторов»³³⁶.

В 1920 г. В.И. Ленин в речи памяти Я.М. Свердлова сделал саморазоблачительное признание: «Якову Михайловичу не приходилось в течение этой долгой деятельности бывать за границей, это ему дало возможность не терять связи с практической стороной движения»³³⁷. Саморазоблачительное потому, что из этой фразы автоматически следовало: сам он все же терял «связь с практической стороной движения».

Между Л.Д. Троцким и В.И. Лениным в данном контексте было существенное различие. Троцкий за границей стремился создать свою партию, однако в этом не преуспел. Ленин, старший по возрасту, закаленный в дебатах и искушенный в политике, много лет умудрялся руководить созданной им большевистской партией из эмиграции, «соединяя подполье с надпольем, уметь добиваться открытого существования»³³⁸. Вождь вполне успешно оказывал давление на «практиков», которые по определению, казалось, не могли вопринимать его всерьез. Впоследствии взаимодействие и противостояние «литераторов» и «практиков» стало серьезным фактором обострения дискуссий внутри большевистской партии. В частности, именно лидер Русского бюро ЦК А.Г. Шляпников стал лидером Рабочей оппозиции и одним из застрельщиков дискуссий в партии начала 1920‐х гг. Вовсе не случайно В.И. Ленин в ходе очередного выяснения позиций сторон припомнил, что они с А.Г. Шляпниковым знали «друг друга много, много лет, еще во время работы в подполье и эмиграции»³³⁹. В серьезно искаженном виде «литераторам» и «практикам» пришлось выяснить отношения и в ходе т. н. дискуссии о «верхах» и «низах» в партии в 1920 г.³⁴⁰, и в ходе защиты «профессиональной чести и профессиональных добродетелей корпорации литераторов против корпорации хозяйственников»³⁴¹ в 1923 г., когда государственные деятели из Совета народных комиссаров выступили против диктата журналистов и публицистов из высшего руководства РКП(б). В 1925 г. Е.М. Ярославский в полемике с Новой оппозицией припомнил ее вождям их многолетнее нахождение в эмиграции, не постеснявшись бросить тень и на покойного В.И. Ленина: «Если многие из нас не могли быть за границей в [дореволюционное] время, не могли близко быть к Ленину, потому что мы строили здесь партию и здесь работали…»³⁴² Показательно, что в этом месте делегаты съезда прервали выступление Ярославского аплодисментами.

Естественно, ни малейшего намека на социальный статус в терминах «практик» и «литератор» искать не стоит. В.И. Ленин, работая по адвокатской специальности, носил фрак, чем подчас шокировал людей, знавших его по революционной работе. Я.М. Свердлов, будучи представителем «практиков», как и В.И. Ленин с Л.Д. Троцким, вполне мог сойти за денди³⁴³. Будучи же до революции «журналистом», Л.Д. Троцкий одевался как аристократ, причем, в отличие от занятого практической агитацией среди рабочих Я.М. Свердлова, не в исключительных случаях, а в повседневности. Представить себе во фраке или смокинге «кремлевского горца» (выражение Осипа Мандельштама) И.В. Сталина попросту невозможно.

После прихода большевиков к власти В.И. Ленин, как известно, предпочитал интеллигентский костюм-тройку, а Я.М. Свердлов, судя по фотографиям, на заседания ВЦИК приходил в костюме с бабочкой, хотя, по заверениям Л.Д. Троцкого, именно второй глава Советского государства ввел в моду кожанки. Тут обязательно надо пояснить, что речь в данном случае идет не об огромном количестве кожаных курток, находившихся на складах военного ведомства со времен царизма, а о так называемых шведских куртках из тончайшей кожи, в которых не жарко летом и не холодно зимой (страшный по тем временам дефицит). Как во время Гражданской войны, так и после нее любимой формой одежды И.В. Сталина оставался полувоенный френч. Л.Д. Троцкий облачился во френч, но далеко не сразу: первоначально, будучи наркомом по иностранным делам, он одевался не без изящества и иной раз вполне мог сойти за художника с Монмартра или Монпарнаса.

В четверке вождей самым начитанным, эрудированным и логически выстраивавшим свои мысли был В.И. Ленин³⁴⁴. Нельзя не признать, что вождь мировой революции стал настоящим корифеем исторической науки («Империализм, как высшая стадия капитализма в России. Популярный очерк») и философии («Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки об одной реакционной философии»). Его заслуги в этих областях признаются всеми объективными учеными и поныне. И.В. Сталин внесет свой весомый вклад в сокровищницу марксистско-ленинской теории только на закате своей политической деятельности – в 1952 г. – трудом «Экономические проблемы социализма в СССР», работой поистине фундаментальной. Пока же, в 1918 г., о том, что через три с лишним десятилетия «корифей всех наук» создаст нечто подобное, не мог помыслить даже этот самый будущий «корифей».

В годы Первой мировой и Гражданской войны самым гениальным стратегом и провидцем в руководстве большевиков был, без сомнения, В.И. Ленин. Видный партийный ученый М.Н. Покровский в своем выступлении на ленинском юбилее 22 апреля 1920 г. с незамысловатым редакционным названием «Вождь» дал исчерпывающую характеристику ленинской прозорливости: «Мочь – значит предвидеть. Кто видит вперед дальше других, тот господствует над другими (читайте: Ленин над партией. – С.В.). Уж не будем говорить об обывателях […] но сколько раз мы, партийные люди, изучавшие Маркса и историю, пожимали плечами, слушая речи Ленина. Я никогда не забуду первого своего впечатления в этом роде. Дело было в Женеве, летом 1905 г. Ленин говорил почти исключительно на тему о вооруженном восстании. Я тогда только что приехал из России, сразу после самым плачевным образом провалившейся попытки устроить в Москве всеобщую забастовку. Что за утописты эти заграничные лидеры, горевал я (! – С.В.) […] нашего рабочего и на забастовку-то не раскачаешь, а он эка что закатывает – вооруженное восстание. Вернувшись в Москву, в сентябре, в один из первых же вечеров […] я попал в свалку […] Мимо меня скакали казаки, свистели камни. Толпа не боялась более казаков – это меня сразу поразило. Это была не та толпа, которую я оставил в июне. А еще месяц спустя, в октябре, я стал заканчивать «свои преступные лекции» (технический термин, которым обозначала царская полиция наши рефераты) возгласом: «Да здравствует вооруженное восстание!» А еще два месяца спустя пришли декабрьские баррикады»³⁴⁵. Наиболее плодовитый из ленинских соавторов – Г.Е. Зиновьев – констатировал в 1925 г. на XXII Ленинградской губернской конференции РКП(б): «как известно, самой сильной стороной Владимира Ильича было то, что он умел видеть <грандиозные> вещи тогда, когда они находились еще только в зародыше»³⁴⁶.

На ленинском провидении стоит остановиться особо. Даже советская историография – что уж говорить об эмигрантской и постсоветской – старательно мусолила январское высказывание вождя 1917 г.: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв (курсив наш. – С.В.) этой грядущей революции. Но я могу, думается мне, высказать с большой уверенностью надежду, что молодежь… будет иметь счастье не только бороться, но и победить в грядущей пролетарской революции»³⁴⁷. К примеру, М.С. Восленский, точно воспроизведя ленинскую цитату, умудрился заявить в комментарии к ней о том, что «эти да и многие другие факты свидетельствуют: Февральская революция 1917 года не только не была организована ленинской партией, но застала ее, включая самого Ленина, врасплох»³⁴⁸. Следует заметить, что Ленин говорил вовсе не о Февральской революции, а о конечной победе мировой революции, которую следовало упорно готовить. О том же самом вождь говорил и после прихода большевиков к власти – в марте 1918 г.: «Марксисты никогда не забывали, что насилие неизбежно будет спутником краха капитализма во всем его масштабе и рождения социалистического общества. И это насилие будет всемирно-историческим периодом, целой серией самых разнообразных войн […] Эта эпоха – эпоха кризисов – она началась, мы ее ясно видим, – это только начало»³⁴⁹. В Программе РКП(б), принятой большевиками в марте 1919 г., была только оформлена необходимость постепенного строительства социализма³⁵⁰, идея новой не была. Революция мыслилась как длительный процесс, а не одномоментный захват власти: по образному выражению Д.Б. Рязанова на IX съезде РКП(б) 1920 г., переходная эпоха могла растянуться на «несколько десятков лет»³⁵¹.

Как заявил М.С. Ольминский в марте 1921 г., «Октябрьская революция еще не кончилась, и мы нe знаем, когда она кончится, точно так же, как не кончилась, по словам т. Ленина, Гражданская война. Весь период, начиная от октября 1917 г., является в высшей степени ценным историческим периодом, какого до сих пор не знала история человечества»³⁵². Вождь искренне полагал, что до решающих битв доживет следующее поколение революционеров, поскольку битвам этим должна будет предшествовать огромная созидательная работа, которой он и занялся после прихода большевиков к власти.

По своей конституции В.И. Ленин и Я.М. Свердлов, как это ни парадоксально, были очень схожи. Г.М. Кржижановский определял внешность В.И. Ленина как «скромную»³⁵³. «Его невысокая фигура в обычном картузике легко могла затеряться, не бросаясь в глаза, в любом фабричном квартале, – писал Глеб Максимилианович. – Приятное смуглое лицо с несколько восточным оттенком – вот почти все, что можно сказать о его внешнем облике. С такой же легкостью, переодевшись в какой-нибудь армячок, Владимир Ильич мог затеряться в любой толпе волжских крестьян – было в его облике» нечто «как бы идущее непосредственно от этих народных низов, как бы родное им по крови»³⁵⁴.

Л.Д. Троцкий писал: «Свердлов был невысокого роста, очень худощавый, сухопарый, брюнет, с резкими чертами худого лица. Его сильный, пожалуй, даже могучий голос мог показаться несоответствующим физическому складу. В еще большей степени это можно бы, однако, сказать про его характер. Но таково могло быть впечатление лишь поначалу. А затем физический облик сливался с духовным, и эта невысокая, худощавая фигура, со спокойной, непреклонной волей и сильным, но не гибким образом, выступала как законченный образ»³⁵⁵.

Еще один момент, на который стоит обратить внимание: как Я.М. Свердлова, так и И.В. Сталина уважали криминальные авторитеты времен позднего царизма. В камеры Я.М. Свердлова уголовники не допускались, в них строго выполнялась «внутрикамерная конституция», установленная лично главой уральской парторганизации³⁵⁶. В 1907 г. в тюрьме, в которой сидел Я.М. Свердлов, имели место убийства заключенных, и только их группу «…однопроцессников не трогала тюремная администрация», поскольку видела в ней «…наиболее организованную силу и видела Якова Михайловича, который и в тюрьме мог объединить вокруг себя тов[арищей]. А со Свердловым шутить нельзя было»³⁵⁷.

Уважение со стороны уголовников возникло, естественно, не на пустом месте. Я.М. Свердлов сумел достигнуть больших высот в физической подготовке – за весьма тщедушной на первый взгляд фигурой скрывалась недюжинная физическая сила³⁵⁸.

И.В. Сталин впоследствии не без удовольствия рассказывал «товарищам» по собственному ЦК истории из серии: «Какие хорошие ребята были в ссылке в Вологодской губернии из уголовных! Я сошелся тогда с уголовными. Очень хорошие ребята. Мы, бывало, заходили в питейное заведение и смотрим, у кого из нас есть рубль или, допустим, три рубля. Приклеивали к окну на стекло эти деньги, заказывали вино и пили, пока не пропьем все деньги. Сегодня я плачу, завтра – другой, и так поочередно. Артельные ребята были эти уголовные. А вот «политики», среди них было много сволочей»³⁵⁹. Подобные мемуары о В.И. Ленине или Л.Д. Троцком отсутствуют.

Миф о В.И. Ленине как о поборнике «внутрипартийной демократии» начал складываться в годы Гражданской войны. Истоки легенды верно припомнил 22 апреля 1920 г. на праздновании 50‐летия вождя «ветеран партии и революции», по выражению Ильи Ильича Юренева (Константина Константиновича Кротовского) ³⁶⁰, М.С. Ольминский. Михаил Степанович, знавший Владимира Ильича со времен раскола социал-демократии, рассказал: «…О Ленине была тогда слава как о человеке очень самовластном, стремящемся к самодержавию, отрекающемся от старейших, лучших вождей социал-демократии, всех ругающем и со всем воюющем. […] Товарищи, достаточно мне было немножко познакомиться с т. Лениным, раза два увидаться, чтобы увидеть, что он самый демократичный из всех вождей русской демократии, хотя в то время в вопросе организационном демократизм был ругательным словом не только между большевиками, но и между меньшевиками (курсив наш. – С.В.)»³⁶¹.

Что понимал под ленинской демократией М.С. Ольминский? То, что Ленин выступил за выборность состава редакции «Искры», в отличие от меньшевиков, которые «выдвигали логунг «старейших и лучших»³⁶². М.С. Ольминский рассказал: «Партия наша перед тем, как начала издаваться «Искра» под руководством Ленина, переживала период разброда и […] нужно было как-нибудь начать […] объединение. […] Казалось бы […] нужно сходиться, сближаться понемножку. Но [Ленин] выдвинул совсем другой лозунг: издание общерусской газеты и лекции профессиональных революционеров; создание организации вокруг этой газеты. Принцип недемократический, но который вполне оправдал себя, принцип военной организации, как он выражался, по типу старой «Народной воли» (! – С.В.). И дальнейшая история показала, что в этом отношении он был абсолютно прав, ибо именно для борьбы за демократию часто этой самой демократии приходится организовываться по военному принципу, совсем не демократическому»³⁶³.

В.И. Ленин создавал партию большевиков под себя и никогда, вопреки заявлениям историков-«шестидесятников» и их последователей, демократом не был, в чем прямо и расписался на IX съезде РКП(б) 1920 г.³⁶⁴ Когда в 1925 г. Новая оппозиция потребовала «гарантий» для своих вождей со ссылками на В.И. Ленина, ей справедливо напомнили: «В[ладимир] И[льич] за гораздо более мягкие вещи требовал исключения, например, [А.Г.] Шляпникова из ЦК»³⁶⁵. Однако многое у В.И. Ленина как вождя строилось на отрицании его политического учителя – Г.В. Плеханова (притом что в условной «старости» Ленин стал до неприличия похож в минуты полемики на «отца русского марксизма» – неприятием чужого мнения). М.М. Эссен, хорошо знавшая В.И. Ленина с 1902 г., оставила воспоминания о них обоих, весьма лестные для ученика:

«Сравнивая эти две фигуры, такие крупные, яркие, одаренные, всегда видишь разницу характеров. Ничто личное, мелкое не доходило до Ленина. Он любил и ценил Плеханова и неизменно возвращался к мысли о том, что его нужно сохранить для партии. А Плеханов? Он точно боялся «соперничества», никого не признавал рядом с собой. С ним нельзя было говорить, как с равным.

Плеханов как-то жаловался, что его одолевают умники, которые приходят к нему и долго, тягуче, длинно излагают свои теории, от которых веет затхлым чеховским провиденциализмом. Это зло, но верно, и виноват был в этом сам Плеханов. Конечно, товарищи тянулись к нему, но их встречал такой холодный прием, такое подчеркнутое превосходство, что и неглупый человек терялся, начинал лепетать всякие несуразицы, чтобы показать, что и он не чужд разных теорий.

Один товарищ рассказывал, что, приехав в Женеву, он отправился к Плеханову. Тот встретил его снисходительно-любезно и задал вопрос, как к нему (к Плеханову) относятся в России. «Товарищи считают вас оппортунистом», – выпалил приезжий. Плеханов рассвирепел: «Скажите вашим товарищам, что, когда их папеньки ухаживали за их маменьками, Плеханов уже был ортодоксальным марксистом». Это не анекдот.

Хотел ли Плеханов отпугивать людей? Конечно, нет. Но своей манерой держаться он ставил грань между собой и другими членами партии. Он как бы говорил: «Я – автор «Монистического взгляда на историю» и целого ряда ученых трудов и монографий, а вы – просто ученики и слушатели». И когда Плеханов чувствовал, что ему благоговейно внимают, он становился изумительно милым, доступным, блестящим собеседником. Несколько раз мне пришлось видеть его именно в такой обстановке, и трудно передать, до чего он бывал тогда блестящ, остроумен и ярко интересен. У Плеханова была манера говорить в небольшом кружке так, как он говорил бы на большом собрании. Всю свою эрудицию, исключительную начитанность, широту энциклопедиста, юмор, ораторское искусство – все он вкладывал в свою речь. Начитанность Плеханова поражала. Особенно хорошо он знал XVIII и XIX века. Энциклопедисты были им изучены полностью, и ум его находил больше всего пищи и удовлетворения в изучении философов и мыслителей того времени. И сам он, со своими вкусами, энциклопедичностью, был бы блестящей фигурой именно той эпохи.

Не то Ленин. Весь ушедший с головой в организацию рабочего класса, поставивший целью своей жизни (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.) создать партию, которая действительно могла бы повести пролетариат к победе над самодержавием и капитализмом, он по камешку сколачивал эту партию. Тысячами нитей Ленин был связан с партией, с рабочим классом. У него подход к людям был совсем иной, чем у Плеханова. Он, как хороший хозяин, подбирал все, что годилось для стройки. Иногда поражало, до чего Ленин был внимателен и терпелив с каждым товарищем.

С Лениным никто не старался казаться умным, говорить о высоких материях, становиться на носки. Он видел человека насквозь, и каждый чувствовал, что с Ильичом надо говорить только просто, щеголять не нужно.

Сколько раз мне приходилось присутствовать при беседах с товарищами, и меня всегда поражало, с каким доверием и вниманием он всех слушал. Это был такт большого человека: ободрить работника, поднять в нем веру в свои силы, зажечь бодростью и энергией»³⁶⁶.

Один теоретический посыл, впрочем, В.И. Ленин перенял у Г.В. Плеханова безоговорочно: на II съезде РСДРП 1903 г. последний сказал, что «благо революции есть высший закон». Руководствуясь этим принципом, большевики, в частности, разогнали в январе 1918 г. Учредительное собрание³⁶⁷.

Г.В. Плеханов, поддержавший на II съезде РСДРП 1903 г. В.И. Ленина, выдвинул, по признанию Л.Д. Троцкого, «ряд якобинских положений»³⁶⁸. Развивая верный, по его убеждению, тезис В.Е. Мандельберга (Посадовского), основоположник российской социал-демократии дал съезду следующее наставление: «Каждый данный демократический принцип должен быть рассматриваем не сам по себе в своей отвлеченности, а в его отношении к тому принципу, который может быть назван основным принципом демократии, именно к принципу, гласящему, что salus populi supreme lex (благо народа – высший закон. – Лат.). В переводе на язык революционера это значит, что успех революции – высший закон. И если бы ради успеха революции потребовалось временно ограничить действие того или другого демократического принципа, то перед таким ограничением преступно было бы останавливаться»³⁶⁹. Наставления тогдашнего Мафусаила, по более позднему признанию совсем еще молодого в 1903 г. Л.Д. Троцкого, «потрясли чистых демократов. «Благо революции – высший закон», – говорил он. Он допускал возможность такой обстановки, [в каковой] пролетариат окажется вынужден ограничить избирательные права имущих классов. Он предвидел возможность того, что пролетариату в революционную эпоху придется разогнать представительное собрание, избранное на основе всеобщего голосования. Наконец, он не отказывался в принципе от смертной казни, считая, что она может понадобиться против царя и его сановников»³⁷⁰. Наставления Г.В. Плеханова «потрясли» настолько, что в стенографическом отчете даже как-то затерялось заявление в их развитие В.И. Ленина: «Нельзя в вопросе о создании политической партии ссылаться на моральные соображения»³⁷¹.

Следует подчеркнуть тот факт, что с возрастом В.И. Ленин все более напоминал Г.В. Плеханова в старости. Видный деятель мирового коммунистического движения К.Б. Радек справедливо заявил в 1924 г. на Бауманской районной конференции РКП(б): «Владимир Ильич не любил оппозиции. Он был покрупнее, чем мы все (видные большевистские деятели. – С.В.) вместе взятые и, когда мы ему оппонировали, он в душе думал: «Вот дураки!»³⁷².

К коллегиальному решению вопросов не были склонны и другие вожди. Демократия и даже «демократический централизм», при котором меньшинство безоговорочно подчиняется большинству, для всех четверых были понятиями достаточно абстрактными. Однако следует отметить важную вещь: для большевиков В.И. Ленин как вождь был, что называется, вне конкуренции. Г.Е. Зиновьев, известный в партии в качестве «одного из лучших партийных агитаторов и полемистов»³⁷³, высказался об этом 22 апреля 1920 г. на юбилее Владимира Ильича очень точно: «…говорить о Ленине – значит говорить о нашей партии. Ленин для нашей партии – то, что Маркс для Интернационала. […] Жизнь Ленина настолько переплелась с жизнью партии, что буквально невозможно отделить одно от другого»³⁷⁴. К.Б. Радек, далеко не всегда разделявший установки вождя, угоднически добавил: «…знать Ленина означает понимать задачи коммуниста в мировой революции»³⁷⁵. Для большевиков в конце Гражданской войны (но не в ее начале) это не были пустые митинговые заявления, это была констатация факта. Ленин уже стал для партийцев Иисусом Христом в весьма сомнительной «троице» Карла Маркса – Бога Отца и Фридриха Энгельса – Святого Духа, чтобы не сосчитать всех их вместе со Сталиным в качестве четырех всадников Апокалипсиса.

На XII съезде РКП(б) в 1923 г. один из наиболее откровенных представителей большевистской верхушки – В.В. Осинский – признавал верховенство в партии за одним безоговорочным лидером: В.И. Лениным. Осинский, который сам был отнюдь не второстепенной фигурой на большевистской шахматной доске, считал Ленина, не раз и не два разбивавшего его в пух и прах на съездах и конференциях партии, своим «духовным отцом»³⁷⁶, и, судя по многочисленным источникам, Ленин действительно воспринимался в качестве «духовного отца», причем как всеми видными большевиками, так и партией в целом. Из выступления Осинского также четко следует, что Ленину в партии было позволено то, что не было позволено его ближайшим соратникам³⁷⁷.

22 апреля 1920 г. один из старейших большевиков М.С. Ольминский и молодой, если сравнивать с ним, партиец Е.А. Преображенский в своих выступлениях на чествовании вождя в день его 50‐летия гениально охарактеризовали суть ленинской тактики. Ольминский: «Из эпохи уже революционной мы могли тысячу раз убедиться, что Ленин может выступать в определенное время, отстаивая принцип как будто антидемократический, но почему? – потому, что это нужно для спасения демократии. В будущем, когда кончится борьба, возможна будет демократия, а теперь, когда со всех сторон нас окружают враги человеческие и враги нечеловеческие – экономическая разруха, нет никакой возможности в полной мере реализовать демократический принцип»³⁷⁸. Преображенский: «На поворотах истории, когда нужно повернуть тактический руль, партийная масса идет по инерции в старом направлении, думает по-старому, действует по-старому, в лучшем случае, начинает колебаться по-другому и понемногу учитывать изменение. Роль вождей в такие моменты – ускорить ход событий и, убедившись в необходимости поворота, целиком перебросить весь партийный аппарат (до 1919 г. партаппарат в данном контексте вряд ли бы упоминался, до этого времени большевики рассматривали революцию преимущественно как творческий процесс. – С.В.) на новые рельсы. Бебель знал это, приспособляясь к партийной массе, идя на аршин дальше ее, поднимаясь на один вершок над ее головой. Тов. Ленин ставит новые задачи во всем объеме и никогда не руководствуется вопросом, будет ли вся партия с ним, будет ли с ним большинство, будет ли вся партия против него. Поэтому именно он и его позиция вызывают наиболее ожесточенные споры в переломные моменты»³⁷⁹.

Большевистские вожди в начале 1920‐х гг. постфактум убедились в неотделимости жизни Ленина от истории его партии. Г.Е. Зиновьев произнес в Политическом отчете на XII съезде РКП(б) 1923 г.: «гегемонию пролетариата надо уметь понимать. В 1895 г. она сводилась к образованию «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». В 1903 г. она сводилась к тому, чтобы создать организацию профессиональных революционеров. В 1912 г. она сводилась к тому, чтобы во время контрреволюции сохранить большевистский центр, как справедливо указывает т. Мартынов. В 1917 г. она сводилась к восстанию. В 1918–1919 гг. она сводилась к тому, чтобы организовать Красную армию и уметь воевать. В 1920–1921 гг. гегемония пролетариата заключалась в том, чтобы помочь прежде всего улучшить положение крестьянина и войти в контакт с ним, понять, что от сельского хозяйства идет восстановление»³⁸⁰. На всех этих поворотах, на которых упиралась партия, ее железной рукой вел к победе мирового пролетариата Ленин. По образному выражению партийца Е.И. Бумажного, «никто другой в нашей партии не может так брать быка за рога, как […] Владимир Ильич»³⁸¹. И это притом что, повторимся, большую часть своей дореволюционной партийной деятельности В.И. Ленин находился на «руководящей работе» в эмиграции, что, казалось бы, неизбежно должно было отразиться на его взаимоотношениях с той многочисленной прослойкой партийной элиты, которая не вылезала из каторги и ссылки.

Л.Д. Троцкий, рассуждая в эмиграции об эволюции партийцев в 1920‐е гг., писал: «Революционеры сделаны в последнем счете из того же общественного материала, что и другие люди. Но у них должны быть какие-то резкие личные особенности, которые дали возможность историческому процессу отделить их от других и сгруппировать особо. Общение друг с другом, теоретическая работа, борьба под определенным знаменем, коллективная дисциплина, закал под огнем опасностей постепенно формируют революционный тип»³⁸². Для людей революционной эпохи, отдавших делу рабочего класса всю свою сознательную жизнь, постфактум поведение В.И. Ленина могло представляться не только оправданным, но и единственно возможным.

Член Политбюро ЦК РКП(б) А.И. Рыков уже в 1924 г. отнюдь не зря заявил на параде юным пионерам – «внукам и внучкам»³⁸³ вождя, что «Ленины рождаются веками» и «Лениным никто стать не может»³⁸⁴. Вождь мировой революции, которому судьбой было отпущено всего в избытке, вынужденно стал выдающимся историком, труды которого и поныне не утратили свое научное значение, и серьезным философом – основателем марксизма-ленинизма. Не бесполезна в данном случае будет цитата из выступления Д.Б. Рязанова 1924 г.: «Владимир Ильич, который всегда считал себя скромно не философом, волей-неволей для того, чтобы бороться с мещанством, с труположством, с богоискательством, с богостроительством в собственной среде, должен был из-под палки собственного партийного долга (курсив наш. – С.В.) взяться за изучение философии. Ему пришлось в течение сравнительно короткого времени показать, что если бы он занялся вплотную философией, из него вышел бы не худший философ, чем теоретик пролетарского государства»³⁸⁵.

Отметим в этом контексте, что в вопросе самоорганизации до революции И.В. Сталин уступал даже Л.Д. Троцкому. А за В.И. Лениным и Я.М. Свердловым им было не угнаться обоим: как Ленин, так и Свердлов привыкли к работе на износ изначально. Не зря «профессиональный революционер» было официальным дореволюционным занятием Я.М. Свердлова как «практика», а «литературный труд» занятием В.И. Ленина как теоретика. По воспоминаниям супруги, Я.М. Свердлов «не терпел никакого беспорядка»³⁸⁶; принципиально не пил спиртные напитки, считая, что «искусственно подбадривать себя нужно лишь людям со скучной душой»³⁸⁷, и привык в жизни не терять ни одной минуты.

Впрочем, работать на износ умели все четверо, что прекрасно продемонстрировали в годы Гражданской войны, причем тут Сталин и Троцкий поменялись ролями. В.И. Ленин³⁸⁸, Я.М. Свердлов³⁸⁹ и И.В. Сталин³⁹⁰ вкалывали безостановочно, а Л.Д. Троцкий с 1919 г. периодически начинал поправлять собственное здоровье и лениться, что во многом определило в дальнейшем как его собственную судьбу, так и судьбу его сторонников.

Из четверки вождей трое владели иностранными языками: В.И. Ленин и Л.Д. Троцкий – французским, английским и немецким, причем вождь, случалось, читал на английском романы³⁹¹ (по воспоминаниям С.А. Далина, на III конгрессе Коминтерна В.И. Ленин выступил в ходе прений «на французском, а затем сам перевел свою речь на немецкий»³⁹²); Я.М. Свердлов – немецким в совершенстве и читал по-французски³⁹³. Правда, если двое первых имели возможность применить свои знания в эмиграции, то третьему это не удалось. Следует подчеркнуть, что В.И. Ленин был по-немецки педантичен, когда речь шла о точности переводов с иностранных языков – особенно для партийной прессы. Он, как не кто иной в четверке большевистских вождей конца 1917 – начала 1919 г., использовал свои знания иностранных языков в полном объеме³⁹⁴.

«Практики» Я.М. Свердлов и И.В. Сталин никогда не боялись крови, лично организуя политические расправы. Однако если Сталин впоследствии будет убивать собственных товарищей по партии, то Свердлов был удивительно лоялен к «своим». Издеваясь над одним из товарищей, отказавшимся принимать участие в убийстве, Я.М. Свердлов предложил ему перейти от большевиков к либералам³⁹⁵. (А ведь должен был в принципе прикончить нестойкого большевика: статья была каторжной.) В.И. Ленин, сидя в эмиграции, мог написать публицистическую работу из серии «Письма издалека», с предложением революционному пролетариату «(1) суметь подойти наиболее верным путем к следующему этапу революции или ко второй революции, которая (2) должна передать государственную власть из рук правительства помещиков и капиталистов […] в руки правительства рабочих и беднейших крестьян»³⁹⁶. Юридически он всегда мог сослаться на свою профессию «литератора» / «публициста» и назвать свои призывы литературным ходом, поскольку непосредственной организацией ни террористических актов, ни политических убийств, ни печально знаменитых «эксов» самый известный наряду с А.Ф. Керенским российский и советский адвокат никогда не занимался. Для этого у него были профессиональные революционеры, специализировавшиеся на темных делах. Самыми известными среди них были, естественно, Л.Б. Красин, который, будучи гениальным инженером, смог прекрасно жить и во время достаточного длительного охлаждения к революционной деятельности, С.А. Тер-Петросян, более известный как Камо, которого В.И. Ленин характеризовал в 1919 г. как «человека совершенно исключительной преданности, отваги и энергии (насчет взрывов и смелых налетов особенно)»³⁹⁷, и И.В. Сталин.³⁹⁸

При этом, сам ни разу не замарав руки кровью, В.И. Ленин был догматически жесток. Это противоречие изложил в своих воспоминаниях о вожде М.А. Сильвин. По его заявлению, «человек он (Ленин. – С.В.) был удивительно деликатный, любезный собеседник, верный товарищ, простой и ясный в личных отношениях, непринужденно веселый, когда товарищи собирались изредка повеселиться. Раза два в Петербурге, несколько раз у себя дома и в ссылке я видел его в обществе друзей в интимной, частной обстановке. Совершенно иной он был как политик: сосредоточен, неуступчив, суров до жестокости, чужд сентиментов»³⁹⁹.

Террористическая деятельность была весьма характерна для ленинской партии, в чем расписался, к примеру, в 1923 г. Н.И. Бухарин: «[Фашисты] больше, чем какая бы то ни было партия, усвоили себе и применяют на практике опыт русской революции. Если их рассматривать с формальной точки зрения, т. е. с точки зрения техники их политических приемов, то это полное применение большевистской тактики и специально русского большевизма»⁴⁰⁰.

После прихода большевиков к власти в советской прессе активно пропагандировалась показная гуманность В.И. Ленина⁴⁰¹. Вместе с тем вожди прекрасно понимали правоту старинной пословицы о невозможности сделать «революцию в белых перчатках» и, видимо, цитировали ее в ближайшем окружении (соответствующие высказывания мемуаристы впоследствии припоминали и у В.И. Ленина⁴⁰², и у Я.М. Свердлова⁴⁰³). В своей доктринальной жестокости Ленин и Свердлов на порядок превосходили Троцкого и Сталина. Кто был более жесток в «двойке либералов» – Троцкий или Сталин, – мы уже не узнаем никогда. С одной стороны, Троцкий ценил профессионалов, с другой – сложно признать нелогичным тезис Иосифа Бродского: «Если бы генеральным секретарем стал Троцкий (нонсенс: Троцкий никогда не назвал бы себя секретарем. – С.В.), дела пошли бы еще хуже, если вообще возможно хуже. У Сталина не было никакой собственной программы, он осуществлял программу Троцкого. Троцкий как законный автор, возможно, взялся бы за дело с еще большим фанатизмом»⁴⁰⁴. Из всей четверки «генеральным секретарем», как это будет показано в дальнейшем, мог назваться только Сталин, однако, видимо, именно он был самым мягкотелым из «вождей в законе» (выражение В.Д. Тополянского), поэтому без него уж точно стал бы возможен еще более «скверный сценарий» Большого террора. Политический макиавеллизм был свойственен всей четверке, хотя В.И. Ленин был в этом отношении без преувеличения виртуозом. Сталин в 1923 г. вспоминал завет: Ленин «наивным товарищам, когда они задали вопрос: «Что такое коммунистическая мораль?» – сказал: «Убивать, уничтожать, камня на камне не оставлять, когда это в пользу революции; но в другом случае гладьте по голове, называйте Александром Македонским, если это в пользу революции»⁴⁰⁵.

Перед лицом революции были чисты как минимум трое из четырех революционеров. Сомнения в революционной чистоте И.В. Сталина возникли у З.Л. Серебряковой, Ю.Г. Фельштинского и некоторых других исследователей⁴⁰⁶, хотя источники из фондов ГАРФ и РГАСПИ, на которые ссылаются как противники, так и сторонники версии, не дают однозначного ответа на вопрос, взорвавший отечественную историческую науку в начале 1990‐х гг.

Вообще-то в версию о том, что Саша (один из псевдонимов И.В. Джугашвили) – провокатор, «говоря по совести, верится с трудом». Если бы не крайне неприятный для будущего вождя народов инцидент, он бы вошел в ЦК раньше Я.М. Свердлова: не стоит забывать об элементарной разнице в возрасте. Весной 1910 г., вспоминал после смерти В.П. Ногина М.И. Фрумкин, при формировании «российской части ЦК»⁴⁰⁷ в состав ее был намечен Коба – в будущем И.В. Сталин, для переговоров с ним в Баку был направлен В.П. Ногин и в начале апреля «вернулся из Баку весьма огорченный», поскольку в то время «появились основательные слухи, что «Саша», работавший более трех лет в нелегальной типографии в Баку, – провокатор. Многие не верили этому. На этой почве создалась склока, началось пускание слухов и среди них слух, что Коба – провокатор. Как ни смехотворен был этот слух, В.П. [Ногин] пришел к решению, что Кобу возможно будет включить в состав ЦК [только] по исчерпании всей склоки»⁴⁰⁸.

Оставим в покое вопрос о сомнительном провокаторстве Саши и заметим, что за остальными вождями числились незначительные прегрешения. Известно вынужденное ходатайство В.И. Ленина о разрешении приехать к нему в ссылку для венчания Н.К. Крупской. Я.М. Свердлов, мечтавший о совершенствовании своих теоретических познаний за границей⁴⁰⁹, один раз (17 марта 1910 г.) оскоромился обращением под предлогом расшатанного здоровья в Департамент полиции «с просьбой заменить […] ссылку в отдаленные места империи, если таковая будет назначена, разрешением выехать за границу»⁴¹⁰. Несмотря на справку с подтверждением недуга, выданную врачом, которого было невозможно «заподозрить в снисходительном отношении к арестованному большевику», Департамент полиции оставил прошение «без последствий»⁴¹¹. В результате Свердлов не только не смог воплотить свою мечту в реальность, но едва не скомпрометировал себя перед товарищами по партии, поскольку анализом картотеки Департамента полиции большевики занялись сразу же после прихода к власти.

Трое из четырех вождей всегда отличались неприятием чужого мнения и искренней убежденностью в собственной правоте, крайне резкими высказываниями в дискуссиях. Наибольшей нетерпимостью к каким-либо проявлениям недовольства собственной политической линией отличался В.И. Ленин, о чем дружно вспоминали все видные российские социал-демократы, по каким-то причинам разошедшиеся на «поворотах» (выражение И.В. Сталина) с вождем мировой революции. По воспоминаниям невозвращенца Г.А. Соломона (Исецкого), «кто встречался с Лениным, конечно, знает его невыносимую манеру оппонировать», перемежая «реплики с личными выпадами, резкостями и пр.»⁴¹². Правда, есть и воспоминания о нетерпимости Я.М. Свердлова, однако следует заметить, что свою знаменитую «пролетарскую суровость» (перефразируя посла Германии в Советской России В. фон Мирбаха) он проявлял в отношении капиталистов и буржуазии или в крайнем случае представителей небольшевистских партий, но никак не в отношении товарищей по партии, искренне преданных делу мировой революции.

В.И. Ленин отличался категорическим неприятием оппонентов, которых, впрочем, был вынужден выслушивать до конца своих дней, тем более что навязанная им Х съезду РКП(б) 1921 г. резолюция «О единстве партии» оставалась секретной вплоть до 1924 г. В своих организационных предложениях В.И. Ленин был абсолютно бездушен, будучи фанатично предан любимому делу. По справедливому замечанию М.П. Томского 1924 г., «для [Ленина] как последовательного революционера […] всего меньшую […] роль играли лица»⁴¹³. По признанию Михаила Павловича, Ленин «…сам никогда не прощал и беспощадно вскрывал всякие ошибки, от кого бы они ни исходили, невзирая на лица, и не только сам вскрывал, но и нам это завещал. […] Ровно никто не может сказать, кого он больше любил. Кроме партии, кроме рабочих, никто не был дороже для Владимира Ильича»⁴¹⁴.

В.И. Ленин и Я.М. Свердлов отличались крайней аккуратностью в обычной жизни. Весьма показательны воспоминания Н.Л. Мещерякова о В.И. Ленине, Ю.О. Мартове и В.И. Засулич и К.Т. Новгородцевой о Я.М. Свердлове и Н.И. Бухарине.

Мещеряков: «Всем известно, что Ленин вел очень скромный образ жизни как за границей, так и в России. Жил он невероятно скромно. Он любил порядок, царивший всегда в его кабинете и в его комнате, в отличие, например, от комнаты Мартова: у Мартова всегда был самый хаотический беспорядок – всюду валялись окурки и пепел, сахар был смешан с табаком, так что посетители, которых Мартов угощал чаем, часто затруднялись брать сахар. То же самое творилось и у Веры Засулич. У Ленина, напротив, был необыкновенный порядок, воздух в комнате всегда чистый»⁴¹⁵.

Новгородцева: «…Яков Михайлович не терпел … мелкобуржуазного нигилизма, распущенности, небрежности. […] Особенно горячие стычки случались у Якова Михайловича с Бухариным. Он как раз принадлежал к числу людей, отличавшихся редкой небрежностью, распущенностью и неопрятностью. […] «Ну как тебе не стыдно, – говорил Яков Михайлович Бухарину, – ходишь свинья свиньей. Ну не думаешь ли ты, что ты и твои «левые» друзья станете ближе рабочему классу, если будете выглядеть оборванными?»⁴¹⁶

Для партийной массы имело значение и то, как вожди вели себя в быту: в то время, когда Троцкий менял один дворец Шехтеля на другой, Сталин довольствовался одной комнатой у Аллилуевых, Ленин, абсолютно равнодушный к внешним проявлениям успеха и крайне щепетильный в денежных вопросах⁴¹⁷, когда речь шла не о партии, а о нем лично⁴¹⁸, продолжал жить «так же скромно»⁴¹⁹, как и до революции. Ленин и Свердлов жили в Кремле, но и там не шиковали. Когда в 1921 г. в Москве, на квартире у Е.П. Пешковой, состоялось совещание членов ЦК РКП(б) с М. Горьким по поводу анализа причин Кронштадтской трагедии, по свидетельству очевидца, Ленин приехал в автомобиле «без[о] всякой охраны», Дзержинский – с шофером и «вооруженным чекистом», зато за несколько минут до приезда Троцкого «целый отряд красноармейцев оцепил весь дом»⁴²⁰. Публицист Д.А. Волкогонов привел в своей книге воспоминания чудом уцелевшей в годы сталинских репрессий сотрудницы секретариата председателя РВСР Н.А. Маренниковой о Л.Д. Троцком: «У него почти ежедневно бывали врачи, видимо, проверяли его здоровье. Ну а главное – его всегда охраняли. Сильно охраняли. Подле него почти всегда было несколько охранников. У Фрунзе (я у него тоже работала) был лишь один. Незаурядный, тоже выдающийся человек был Троцкий, но трусоват»⁴²¹. Без сомнения, Н.А. Маренникова неправильно истолковала то, что видела собственными глазами. Помимо нее и советского невозвращенца Г.А. Соломона никто и никогда не ставил под сомнение личную храбрость главы военного ведомства. Большое число телохранителей – акт не осторожности, а эпатажа. Совершенно ненужного эпатажа, который искренне ненавидели старые большевики⁴²².

Д.А. Волкогонов подметил важную черту Л.Д. Троцкого – «кокетничание с вечностью»⁴²³, стремление «всячески зафиксировать, отразить, увековечить» свои «незаурядность, а во многом и талант»⁴²⁴. Троцкий в годы Гражданской войны всюду возил с собой стенографистов, фотографов и хроникеров с главной целью: «забронировать» себе видное, почетное, а может быть, и исключительное место в […] истории»⁴²⁵. Однако публицист несколько ошибся, полагая, что среди вождей Л.Д. Троцкий был такой один. Любовью к позерству и созданию собственного ореола с расчетом на долгую память отличался и В.И. Ленин. На их фоне Я.М. Свердлов и И.В. Сталин были скромнягами.

Сибарит Л.Д. Троцкий обожал, когда ему курили фимиам, в отличие от Я.М. Свердлова и И.В. Сталина, на которых задабривание не действовало. Я.М. Свердлов и И.В. Сталин всегда вели подчеркнуто спартанский образ жизни и были готовы проявлять принципиальность, независимо от угодничества нижестоящих⁴²⁶. Правда, Я.М. Свердлов, когда была такая возможность, старался решить вопрос с максимальным тактом, в то время как И.В. Сталин действовал с неизменными грубостью и неуважением в отношении всех, от кого не зависел сам. О В.И. Ленине свидетельства самые разные. По воспоминаниям Г.А. Соломона, чьи эмигрантские воспоминания о В.И. Ленине носят резко негативный характер, после прихода большевиков к власти карьеры делались «в ожидательной комнате у Ленина», который «очень это любил»⁴²⁷. Однако в данном случае верить этим воспоминаниям уж точно не стоит – во всяком случае, открытые славословия вождь явно не воспринимал, если вообще их слушал. Видный оппозиционер Е.А. Преображенский в день 50‐летия вождя прямо заявил: «Мы не знаем, с каким чувством прочитают настоящий номер (с речами в честь юбиляра и о нем. – С.В.) сотни тысяч наших читателей, но мы, знающие отвращение т. Ленина ко всяким торжествам и юбилеям, можем быть уверены в одном: самой скучающей фигурой при чтении этого номера – если он вообще будет прочитан – будет фигура нашего сегодняшнего юбиляра»⁴²⁸.

О подчеркнутой скромности В.И. Ленина писал и хорошо знавший его и до Октября, и после П.И. Стучка:

«Отношение т. Ленина к личным чествованиям

(отрывок из воспоминаний)

Ленину за время своей правительственной карьеры очень часто приходилось подвергаться (какой глагол! – С.В.) личным чествованиям. Он принимал их с достоинством и терпеливо, я сказал бы вернее – подвергался покорно, ибо считал их необходимым в интересах престижа новой власти. Ведь он неоднократно давал строгие предписания (первоначально стояло более точное – «требования». – С.В.), чтобы представители Советской власти домогались в международных отношениях всех почестей, какие нам следуют «по чину» как великой державе. Но он этого требовал в интересах той власти рабочих и крестьян, за которую он отдал бы (первоначально стояло – «подвергался [репрессиям при царском режиме]». – С.В.) свою жизнь. Лично он был глубоко убежденным противником всяких (первоначально стояло более точное – «всех». – С.В.) личных чествований. Особенно по отношению к нему самому.

Я знал Ленина с этой стороны очень хорошо. Но, когда в 1918 г. 4(17) апреля исполнился год со дня провозглашения им своих знаменитых тезисов о «всей власти Советам», 4(17) апреля 1917 г., в первый день после его приезда из эмиграции, которые я считаю началом второго этапа революции, борьбы за октябрьскую победу, я решил все-таки на скорую руку устроить маленькое чествование Ильича. Мне досадно было, что в этот день газеты промолчали про эту годовщину, несмотря на то, что я послал в «Правду» (тогда, если не ошибаюсь, под редакцией т. Сокольникова [Мне потом объяснили, что моя заметка была якобы слишком краткой и осталась бы без пояснений непонятою широкой публикой. – Примеч. док.]) краткую заметку по этому поводу. Вечером было назначено регулярное заседание Совнаркома. Я, исходя из того, что Владимир Ильич знал меня слишком хорошо, чтобы заподозрить меня в намерении ему польстить, решился принять на себя инициативу этого чествования и конспиративно сообщил о своем плане некоторым товарищам, чтобы они пришли вовремя – к открытию заседания, ибо Владимир Ильич был самым аккуратным человеком в Сов[етской] России и открывал заседания ровно в 8 часов.

Заседание открывается, и я прошу слова для внеочередного заявления. Владимир Ильич, ничего не подозревая, дает мне слово, и я начинаю: «Я должен был воспользоваться этим способом получить слово, ибо знаю, что иначе мне председатель не дал бы слова (Ильич, вижу, в недоумении). Сегодня исполняется годовщина со дня провозглашения Владимиром Ильичом тезисов 4 апреля 1917 года (Ильич морщится, но не прерывает), которые я могу по значению их несколько приравнивать к историческим тезисам Мартина Лютера, провозглашенным им ровно 400 лет тому назад в церковной революции Германии, насколько вообще можно сравнивать эти две революции. Я полагаю, что этот день, как день начала второй революции, должен бы[ть] отмечен и на этом собрании». Я кончил. Дружные аплодисменты небольшого собрания. Владимир Ильич прерывает чествование: «Я считаю, что нашему серьезному собранию не подобает заниматься подобными пустяками» (или вроде того, слов его не понимаю). «Приступаем к порядку дня». Я был несколько смущен (первоначально стояло более точное – «сконфужен». – С.В.). Я боялся, не причинил ли я, того не желая, неприятности нашему любимому вождю. Но в глубине сердца я чувствовал, что я был прав и что Владимир Ильич не мог не согласиться с оценкою самого события. Но к самому чествованию мы <никогда> в Совнаркоме больше не вернулись»⁴²⁹.

Насколько бы показным ни было ленинское неприятие личных чествований (хотя, судя по всему, оно было абсолютно искренним), соратники любили и ценили В.И. Ленина и недолюбливали Л.Д. Троцкого, который скромностью не отличался.

Три большевистских лидера, которые были склонны к театральным жестам (прежде всего В.И. Ленин и Л.Д. Троцкий, в меньшей степени И.В. Сталин) были невыносимы в полемике. «Ленин был особенно груб и беспощаден со слабыми противниками: его «наплевизм» в самую душу человека был в отношении этих оппонентов особенно нагл и отвратителен. Он мелко наслаждался беспомощностью своего противника и злорадно и демонстративно торжествовал над ним свою победу […] Кстати, этим же отличался и […] Троцкий»⁴³⁰. Причем если В.И. Ленин вообще «сколько-нибудь сильных, не поддающихся ему противников […] не выносил, был в отношении их злопамятен и крайне мстителен, особенно если такой противник «посадил его в калошу»⁴³¹, то Л.Д. Троцкий мог в приступе эпатажа еще и покрасоваться за счет тех, кого, с его стороны, превращать в оппонентов было мелочно⁴³². И.В. Сталина как полемиста наиболее ярко охарактеризовал Л.Д. Троцкий в 1927 г.: не «вождь», а лошадиный барышник»⁴³³.

Из четырех вождей феноменальной памятью отличались Я.М. Свердлов и И.В. Сталин. Наиболее четко умение помнить детали И.В. Сталина охарактеризовал впоследствии, 10 мая 1935 г., в беседе с советскими писателями и кинорежиссерами его соратник К.Е. Ворошилов: «…поразительно все помнит, помнит всех людей, все события, все отдельные разговоры, даже помнит все до отдельного заседания – где и когда оно было, какие разговоры там были, что было интересного, о чем толковали»⁴³⁴. Правда, отдельные мелочи навсегда уходили из сталинской памяти, по признанию того же К.Е. Ворошилова, сделанному правда задолго до этого – 20 апреля 1923 г.⁴³⁵ По воспоминаниям К.Т. Новгородцевой, Я.М. Свердлов «обладал такой блестящей памятью, что стоило ему раз встретиться с человеком, как образ нового товарища отчетливо запечатлевался в ней на долгие годы, будто имя и характеристика человека были занесены в записную книжку и стоило только перечитать ее страницы, чтобы восстановить сведения о нем»⁴³⁶. Причем, в отличие от памяти И.В. Сталина, память Я.М. Свердлова, очевидно, удерживала отнюдь не только негатив.

Двое из четырех вождей (Я.М. Свердлов и И.В. Сталин) умели подкупать своих собеседников и нравиться им, когда они этого желали. «Разговор [со Свердловым], – вспоминала впоследствии его жена К.Т. Новгородцева об их знакомстве, – начался живо и непринужденно, будто мы […] давно и хорошо знали друг друга»⁴³⁷. Я.М. Свердлов, по наблюдениям супруги, «никогда не гнался за внешней красивостью. Жесты его были крайне скупы и экономны, он говорил просто и доходчиво, но в этой простоте, в огромной внутренней убежденности» заключалась «несокрушимая сила» этого большевистского деятеля⁴³⁸.

Все четверо обладали даром убеждения в собственной правоте и заставляли собой восхищаться. Л.Б. Каменев как-то сказал о В.И. Ленине, а Н.Л. Мещеряков на юбилее вождя в 1920 г. полностью присоединился к тезису товарища по партии: «Я встречал много людей, политически разошедшихся или временами расходившихся с Владимиром Ильичом, но я не встречал еще людей, которые в тот или иной период не были «влюблены» во Владимира Ильича. Некоторые умеют отделаться от этого странного чувства, другие – нет…»⁴³⁹ К.Т. Новгородцева вспоминала, что Я.М. Свердлов «умел внимательно слушать, с неподражаемым искусством ухватить самую суть вопроса, вовремя подсказать нужное выражение, слово, и каждый, кто с ним беседовал, не только чувствовал себя легко и свободно, но как-то невольно поддавался обаянию его голоса, скупых жестов, неумолимой логике»⁴⁴⁰. Если К.Т. Новгородцева ничего не напутала, Я.М. Свердлов несколько раз «обстоятельно, по душам поговорил с молодой женщиной», категорически возражавшей против революционной работы супруга как несущей погибель себе и своим детям, «и в результате этих бесед она не только разрешила мужу заниматься «крамольными» делами, но и сама вскоре стала одним из активных помощников партийной организации»⁴⁴¹.

Вожди при многочисленных сходствах были очень разными. В.И. Ленин и Я.М. Свердлов были мастерами подковерных интриг. Правда, если у Ленина почти всегда получалось громить потенциальных оппонентов (когда дело заключалось не в теоретических спорах) не своими руками, то у Свердлова такой фокус проходил не всегда. Зато он, в отличие от Ленина, при своих более чем скромных габаритах обладал «мощным, глубоким и мягким басом»⁴⁴², что позволяло ему умело манипулировать доставшимся большевикам от Февральской революции Всероссийским центральным исполнительным комитетом как высшим органом власти Республики Российской. Л.Д. Троцкий внутрипартийную борьбу просто не мог строить на бюрократических интригах. Стихией Троцкого были митинги и выступления на публику, перед которой Лев Давидович обожал позировать и которой он в конечном итоге и был признан (с серьезной натяжкой, если рассматривать вопрос с фактической стороны) «вторым вождем революции». Собственно, прежде всего за счет своего игнорирования аппаратных вопросов Л.Д. Троцкий и проиграл в 1920‐е гг. борьбу за власть И.В. Сталину, хоть 1924 г. был, по признанию как современников, так и историков, временем, когда его ораторский талант раскрылся в полном объеме. Наконец, сам И.В. Сталин в 1917–1918 гг. не имел склонности ни к аппаратным интригам, хотя впоследствии он научился их ведению у В.И. Ленина, ни к солированию на заседаниях коллегиальных органов власти (этим Сталин не занимался никогда, оставляя председательствование в Политбюро «сброду тонкошеих…полулюдей» во главе с преданным без лести Л.М. Кагановичем), ни к эпатажу. Зато сразу проявилось такое качество лидера, как умение идти до конца и отстаивать свою правоту без боязни со всеми разругаться.

Все четверо прекрасно понимали роль вооруженных формирований партии и лояльности армии правящему режиму. Ранее других агитационной работой в Русской императорской армии занялся, по всей видимости, Я.М. Свердлов, который, как будет видно в дальнейшем, и в советский период уделял военным вопросам повышенное внимание. По воспоминаниям своего соратника П.Н. Караваева, «после событий 1905 г. (Кровавого воскресенья. – С.В.) т. Свердлов», трудившийся в это время в Костроме, «выдвинул задачу вооружения рабочих. Он положил начало создания боевой дружины, добившись в первую очередь вооружения активных работников партийной организации»⁴⁴³. По воспоминаниям К.Т. Новгородцевой, в Перми в 1906 г. Я.М. Свердлов уделял особое внимание «постановке работы среди военных»⁴⁴⁴. Он занимался этим делом лично, но, зная, что военнослужащие наиболее склонны доверять не мужчинам еврейской национальности (без намека на национальную дискриминацию), но красивым девушкам, использовал обаяние супруги Е.М. Ярославского К.И. Кирсановой. Эта «совсем юная, на редкость энергичная и жизнерадостная девушка, к тому же до крайности наивная, способствовала созданию социал-демократических кружков среди солдат Пермского гарнизона». Сидя в тюрьме, Я.М. Свердлов продолжал руководить работой в армии посредством К.И. Кирсановой, с которой поддерживал «регулярную связь»⁴⁴⁵. На первой Уральской областной конференции РСДРП, которая состоялась в феврале 1906 г. в Екатеринбурге и на которой были представлены Пермская, Екатеринбургская, Нижнетагильская, Уфимская, Вятская, Тюменская и другие организации, именно по предложению Я.М. Свердлова был создан штаб боевых дружин Урала⁴⁴⁶. В Перми и Мотовилихе под руководством Я.М. Свердлова была активно развита военно-боевая работа с явным террористическим уклоном: по воспоминаниям К.Т. Новгородцевой, «при Пермском комитете была создана специальная боевая организация» со своим уставом; входившие «в нее группы выполняли различные функции: группа молодежи занималась изготовлением бомб; другая группа готовилась для выполнения всевозможных операций (освобождение заключенных из тюрьмы, приобретение оружия и т. п.). При штабе боевой дружины была создана лаборатория взрывчатых веществ»⁴⁴⁷. Используя все «прелести» казарменной жизни, уральцы активно разлагали воинские части, в некоторых из которых (например, в казачьей сотне 17‐го Оренбургского казачьего полка, 214‐м Мокшанском полку) «началось брожение»⁴⁴⁸. Более того, именно военно-боевой деятельности Я.М. Свердлов был обязан своему выдвижению на всероссийскую работу: Уральская партийная организация выделила «через одного из ее членов» деньги для созыва в Финляндии Первой конференции военных и боевых организаций РСДРП и для издания протоколов ее заседаний⁴⁴⁹. Петербургский рабочий-большевик Борис Краевский вспоминал, как в 1915 г. Я.М. Свердлов наряду с вопросами о большевистской работе в столичных районах, об организационной связи с массами задал и вопрос, ведется «ли работа в армии и проявляются ли ее реальные результаты»⁴⁵⁰.

По меньшей мере двое из четырех большевистских лидеров (В.И. Ленин, Л.Д. Троцкий) не рассматривали Россию как нечто ценное само по себе. Такие представления о политических взглядах В.И. Ленина объединяли как выступавшего с речью на юбилее вождя М. Горького, так и эмигранта Г.А. Соломона. По мысли М. Горького, «для Ленина Россия – только материал опыта, начатого в размерах всемирных, планетарных»⁴⁵¹. По замечанию Г.А. Соломона, «оценивая их как практических государственных деятелей, учитывая их шаги, их идеи, учитывая этот новый курс, ставку на социализм, на мировую революцию, в жертву которой должны были быть, по плану Ленина, принесены все национальные русские интересы, мы (Л.Б. Красин и сам Г.А. Соломон. – С.В.) в будущем не предвидели, чтобы они сами и люди их школы могли дать России что-нибудь положительное. Mы отдавали ceбе ясный отчет в том, что на Россию, на народ, на нашу демократию Ленин и иже с ним смотрят только как на экспериментальных кроликов, обреченных вплоть до вивисекции, или как на какую-то пробирку, в которой они проделывают социальный опыт, не дорожа ее содержимым и имея в виду, хотя бы даже и изломав ее вдребезги, повторить этот же эксперимент в мировом масштабе. Мы ясно понимали, что Россия и ее народ – это в глазах большевиков только определенная база, на которой они могут держаться и эксплуатируя и истощая которую они могут получать средства для попыток организации мировой революции»⁴⁵².

С Я.М. Свердловым дело обстоит сложнее, поскольку он сумел явить себя в 1918 г. самым последовательным радетелем за великий русский народ в ЦК РКП(б). Была ли это искренность или конъюнктура – вопрос открытый. И.В. Сталин несколько отличался от остальных вождей – правда, не своей любовью к России (несмотря на регулярные декларации из эпохи создания СССР о том, что следует «иметь в виду лишь один субъект – государство российское»⁴⁵³) полюбил много позднее, в годы Великой Отечественной войны, да и то главным образом за то, что в начальный период войны «великий советский народ», и прежде всего великий российский народ, не «погнал» его вместе с возглавляемым им «правительством»), но тем, что масштаб его замыслов был скромнее, нежели у остальных. Отсюда и его оговорки по Фрейду о социализме в «одной, отдельно взятой стране» летом 1917 г., которым уделено особое внимание в новейшей историографии⁴⁵⁴. Вероятно, именно поэтому старые большевики воспринимали И.В. Сталина и впоследствии как человека «крайне ограниченного, что и видно по его деятельности», хотя и «глубоко, до идиотизма преданного идеям революции»⁴⁵⁵.

По аналогии с Великой французской революцией: Ленин – Марат (Евгений Преображенский сравнивал его с Робеспьером, а Григорий Зиновьев после второго покушения как раз с Маратом), Свердлов однозначно Робеспьер, Троцкий сам себя ставил в один ряд с Сен-Жюстом (называя своего заместителя Склянского советским «Карно»). Сталину оставалась роль Барраса, хотя последний, в сравнении с Хозяином партийно-государственного механизма Страны Советов, был фигурой неизмеримо меньшего масштаба. Впрочем, стопроцентных аналогий нет, тем более что едва ли Якову Свердлову пришла бы на ум идея учреждения некоего абстрактного культа Разума. В этом плане к замятинской антиутопии «Мы» оказались более близки французские якобинцы, чем «отечественные» большевики.

С соратниками по партии у большевистских лидеров отношения складывались непросто. Наиболее одиозной личностью оставался Троцкий, которого почти все старые большевики считали чужаком и, по крайней мере, недолюбливали за высокомерие. За грубость не особенно любили и Сталина, которому неумение и нежелание работать с людьми Ленин припомнил даже в своем т. н. Политическом завещании. (Кстати, не оттого ли Ленин поставил Сталина на руководство Секретариатом, где от сотрудника требовалось умение работать с людьми, чтобы тот оказался совершенно не на месте? Впрочем, Сталин работал не с людьми, а с «кадрами», или, как он расписался в 1945 г., с «винтиками». В свете данной гипотезы можно счесть достоверными и воспоминания сына М.П. Томского о том, что, когда в партии решался вопрос о должности генсека, В.И. Ленин дважды предлагал занять этот пост председателю ВЦСПС⁴⁵⁶⁴⁵⁷, чей политический авторитет пострадал вследствие Профсоюзной дискуссии.)

Наиболее важно для нашего повествования отношение к партийцам, да и просто к рядовым советским организаторам В.И. Ленина и Я.М. Свердлова. Из многочисленных источников следует выделить воспоминания анархиста Нестора Махно и доклад германского посла в Советской России Вильгельма фон Мирбаха. Обоих мемуаристов объединяла вражда: первого к большевистской власти, второго к России как империи. Воспоминания Махно можно назвать достаточно объективными по нескольким соображениям. Во-первых, он удостоился аудиенции у Ленина и Свердлова летом 1918 года, как раз в самый разгар политического кризиса. Во-вторых, сам он в партии большевиков не состоял, над ним не довлел авторитет личностей. Доклад Мирбаха интересен тем, что это источник, содержавший оперативную информацию о высшем большевистском руководстве в годы Гражданской войны, составленный сразу после аудиенций у обоих лидеров РКП(б). Естественно, посол (и разведчик, как любой посол) стремился представить своему руководству наиболее полную и объективную информацию. Как Махно, так и Мирбах характеризовали Ленина и Свердлова в сравнении, что особенно ценно.

По воспоминаниям Махно, Свердлов, услышав неприятные ему подробности взглядов анархиста, «несколько раз буркнул что-то себе под нос, а затем быстро» сменил тему разговора; Ленин же в два счета его перековал: