Kitobni o'qish: ««Распил» на троих: Барк – Ллойд-Джордж – Красин и золотой запас России»

© Татаринов С. В., 2023

© Фонд поддержки социальных исследований, 2023

© Российский государственный архив социально-политической истории, иллюстрации, 2023

© Российский государственный исторический архив, иллюстрации, 2023

© Политическая энциклопедия, 2023

К читателям

Прежде чем вы, мои уважаемые читатели, решите уделить толику вашего драгоценного времени ознакомлению с моей работой, хотел бы поделиться с вами некоторыми соображениями. Должен сразу признаться, что читать вам будет нелегко: моя книга содержит немало цифр и выдержек из документов. Конечно, их значительно меньше, чем бы мне хотелось представить вашему вниманию, но все же кое-кому может показаться, что автор того, слегка «перебрал», в смысле фактуры. Попытаюсь пояснить.

Во-первых, подавляющая часть документов никогда ранее не публиковалась и, скажем прямо, недоступна российскому исследователю сейчас и вряд ли будет досягаема в обозримом будущем. По счастливому стечению обстоятельств, мне в свое время удалось поработать в зарубежных архивах, причем таких, куда и своих историков не очень-то допускают. Во-вторых, моя книга о деньгах, а те, как известно, любят счет. Цифры же беспристрастны и понятны всем, на каких бы языках мы ни говорили или думали. В-третьих, мы живем в такое время, когда понятия лжи и чистоплотности в информационной сфере очень относительны, границы между правдой и неправдой стерлись, а эмоции подменяют факты. Противостоять всему этому потоку откровенного вранья в отношении нашей страны и ее истории можно только с помощью документов, особенно документов тех, кто любит нас учить морали и нормам международного права. Читаешь эти свидетельства ограбления нашего народа, и невольно возникает хорошо нам всем знакомый вопрос: «И эти люди запрещают нам …?» Дальше каждый продолжает сам: либо как у Александра Сергеевича Грибоедова – «А судьи кто?», либо как в известном анекдоте про одного мальчика.

Для более комфортного чтения хотел бы предложить вам, уважаемые читатели, небольшую табличку, которая упростит задачу сопоставления и осознания приводимых показателей. Она очень условно и упрощенно показывает соотношения курсов различных денежных единиц и мер веса, но заметно облегчит вашу задачу пройти через частокол предлагаемых автором документальных материалов.

1 английский фунт стерлингов, а это на тот момент главная мировая денежная расчетная единица, состоял из 20 шиллингов.

1 шиллинг = 12 пенсам. В итоге: 1 ф. ст. = 20 шил. = 240 пенсов. Графически в финансовых документах это выглядело так: 3.17.9 – это 3 ф. ст. 17 шил. и 9 пенсов. Но обычно писали 77 шиллингов и 9 пенсов.

Именно столько составляла в 1914 г. стандартная цена 1 унции чистого золота.

1 тройская унция = 31,1 г. Это и сегодня общепринятая мера веса (массы) для драгоценных металлов.

В итоге для облегчения понимания можно принять, что 1 млн ф. ст. в британских расчетах подразумевает стоимость примерно 8 тонн чистого золота по стандартной цене 3.17.9. за 1 унцию.

1 английский фунт стерлингов = 10 руб. золотом = 1 червонец СССР.

Отсюда 1 шиллинг = 50 коп. золотом. До начала Первой мировой войны золотая монета и банковские билеты в России не различались по курсу.

1 английский фунт стерлингов = 4,8 золотого доллара США.

1 зол. доллар США = 2,1 руб. золотом.

Ну и напоследок: «А пуд, как был, он так и есть 16 килограмм». Эти слова из популярной песенки советского кинофильма не совсем точны, ибо 1 русский пуд – это 16,38 кг. Но нам и этого хватит, чтобы лучше запомнить.

Конечно, любители точности начнут тут же уличать меня в крайней некорректности моей таблички. Но я еще раз повторяю, все данные даются приблизительно, чтобы лучше запоминалось. И главное: все курсы (кроме советского червонца) действительны на начало 1914 г.

Вместо предисловия

Георг V¹был вне себя от ярости. Казалось бы, рядовое протокольное мероприятие – выход во дворце, куда допускались только мужчины, – вдруг оказалось настоящим испытанием для самолюбия монарха. А во всем виноват самодовольный хлыщ Артур Хендерсон², втянувший его в эту авантюру с восстановлением дипломатических отношений с Советами. Недаром специальный отдел Скотленд-ярда («Спешл бранч» – Special Branch) вновь и вновь предупреждал канцелярию короля о том, что лейбористы со щенячьим восторгом идеализируют все происходящее у большевиков. «Хендерсон – тупая задница и тщеславный болван», – как-то помимо воли в раздумье вырвалось у монарха³. И в тот же момент Георг V, словно устыдившись секундной слабости, когда он позволил себе на мгновение быть не в меру откровенным, быстро окинул взглядом кабинет, фиксируя в памяти, в силу выработанной за годы привычки, всех, кто мог слышать его не предназначенные для чужих ушей слова. Но все было спокойно. Рядом находился только верный и проверенный годами Артур Стамфордхем⁴– его личный секретарь, один из немногих, кому он еще мог доверять. А главное – говорить при нем то, что действительно думал: иметь такого слушателя – большая роскошь для монарха.

А так, кто еще остался из надежных во всей этой камарилье вертевшихся вокруг него лиц, такой, чтоб наравне с Артуром? Ну, разве что хранитель тайного кошелька и казначей короля⁵ Фредерик Понсонби⁶. Правда, Стамфордхем в последнее время что-то сдает, возраст, наверное. Вот и приходится все больше полагаться на Фредерика. Но эти двое всего лишь слуги. И все же Понсонби хорош… Почти как его знаменитый отец, ветеран севастопольской эпопеи сэр Генри. А уж бабушка умела выбирать слуг!

Король Великобритании Георг V

1910

[Из открытых источников]

Хоть и прошло уже немало времени, но Георг V по-прежнему не мог вспоминать без раздражения тот случай, когда Джеймс⁷, будучи премьер-министром, вопреки его мнению и без консультаций с кабинетом заявил о признании СССР в 1924 г.⁸ И опять здесь не обошлось без Афганистана, поскольку, как подчеркивал премьер, не установив дипломатических отношений с СССР, он не имеет официальных путей для протеста против «большевистской пропаганды» в странах Востока. «Я хочу торговли, я хочу переговоров, – заявил Макдональд. – Я хочу спокойствия повсюду – от берегов Японии до берегов Ирландии»⁹.

Тогда король промолчал, не та была ситуация, чтобы ссориться с кабинетом, возглавляемым сыном бедняка из шотландской рыбачьей деревушки. Все, на что хватило духу у Георга V, так это – по мере нормализации отношений с СССР – на упорное уклонение от необходимости соблюдать дипломатический протокол. Когда интересы Москвы в Лондоне представлял поверенный в делах Х. Г. Раковский¹⁰, король относился к этому вполне снисходительно, поскольку по протоколу ему не требовалось пожимать руку дипломату такого ранга.

Когда же после ухода Джозефа Остина Чемберлена¹¹ с поста министра иностранных дел (да, того самого, помните «Наш ответ Чемберлену»?¹²) в 1929 г. во всей остроте встал вопрос о восстановлении с СССР дипломатических отношений в полном объеме, решение о чем 5 ноября 1929 г. приняла палата общин, и обмене послами, король был потрясен до глубины души известием, что ему придется при вручении верительных грамот пожать руку советскому послу, т. е. человеку, представляющему режим, который «безжалостно убил царя и его семью». «Король умолял Макдональда с Хендерсоном сохранить англо-российские отношения на прежнем скромном уровне». Министры посочувствовали попавшему в сложное моральное положение монарху, но высочайшую просьбу проигнорировали. Тогда принципиальный Георг V решил идти до конца и, сказавшись больным, в день вручения верительных грамот 20 декабря 1929 г. попросил провести церемонию наследника – принца Уэльского, как мы понимаем, тоже представителя все той же королевской семьи.

Увы, монарх не мог бесконечно бегать от судьбы, и сегодня, 27 марта 1930 г., предстояло неизбежное: ему все же придется обменяться рукопожатием с полномочным представителем Страны Советов – с послом СССР или, как его, полпредом¹³. И не просто с кем-то из ненавистных ему большевиков, мужланов в смазных сапогах, а с Г. Я. Сокольниковым¹⁴. Это обстоятельство еще больше угнетало Георга V.

Но деваться монарху было некуда: расширения экономического сотрудничества с СССР требовал в первую очередь крупный бизнес, даже учредивший для этого в Лондоне в феврале 1929 г. специальный Англо-русский комитет. А спорить с большими деньгами, особенно когда у этого полпреда большевиков лежит в кармане список гарантированных заказов минимум на 150 млн ф. ст.¹⁵, как мы все понимаем, слишком рискованно даже для короля.

Окончательно добило волю короля к сопротивлению сообщение военной разведки из Москвы, которое премьер Макдональд на очередном докладе с видом триумфатора положил на стол перед монархом. В нем докладывалось, что в СССР в октябре 1929 г. принята программа развертывания массового строительства танков, согласно которой уже к 1933 г. Красная армия должна будет иметь свыше 3 500 танков, а к концу 1934 г. число бронированных боевых машин должно составлять уже 5 611 единиц! На реализацию этих амбициозных планов выделялись значительные средства, в том числе и в иностранной валюте. При этом в качестве одного из основных партнеров, у кого предполагалось закупать образцы техники и всю необходимую документацию для организации собственного производства, называлась Великобритания. Видя некоторую растерянность короля, которому не удалось скрыть выражение недоумения на лице, премьер сразу же перешел в наступление.

Фредерик Понсонби

1910-е

[Из открытых источников]

«Русская военная делегация уже здесь, в Англии, – жестко произнес он. – Они на фирме “Виккерс Армстронг”. Уже отобрали ряд образцов и готовы закупить, помимо технической документации, танков на целую танковую бригаду. Бригаду! Когда мы не можем позволить своей армии даже батальон»¹⁶.

Георгу V не надо было пояснять, что это значит: огромный заказ для простаивающих из-за отсутствия средств у собственного военного ведомства заводов. И, как следствие, деньги, а точнее золото, которым расплачивались большевики.

Что же, нервозность Георга V перед встречей с советским дипломатом можно понять, ведь именно в этот момент Фредерик Понсонби и привлеченный им к делу Питер Барк, а именно так теперь именовался бывший российский министр финансов Петр Барк¹⁷, усердно занимаются извлечением из Дании драгоценностей, принадлежавших недавно скончавшейся в Копенгагене супруге Александра III Марии Федоровне¹⁸, которые так нравились королеве Марии¹⁹. А кто, если не Сокольников, чей авторитет как автора, на посту министра финансов, успешной денежной реформы в СССР, позволившей победить гиперинфляцию, в финансовом мире невероятно высок, может знать до тонкостей все вопросы, связанные с судьбой вывезенного из царской России золота. Безусловно, Георгу V оказалось крайне неудобно лично встречаться с таким человеком. Королю было чего опасаться. В общем, круг замкнулся.

Надо сказать, что британская пресса если не с восторгом, то вполне благожелательно встретила назначение Сокольникова послом, а находящийся в эмиграции бывший министр иностранных дел Временного правительства Павел Милюков²⁰ назвал его «единственным подлинным политиком в СССР»²¹. Сам Григорий Яковлевич пришел в ужас от такого международного признания своих заслуг. И в партии, и в стране уже тогда все знали, что «Сталин никогда никому ничего не забывает»²². «Сталин никогда мне этого не простит. И он, без сомнения, однажды отомстит мне», – сказал Сокольников тогда жене²³.

Что ж, думать так у него были все основания: вряд ли Сталин забыл экстравагантную выходку Сокольникова на XIV съезде ВКП(б), когда Григорий Яковлевич в своей часовой речи не только имел неосторожность заявить (пусть и по частному вопросу импорта промышленного оборудования), что «совершенно неправ тов. Сталин», но и поддержал предложение видного партийца Льва Каменева²⁴ сместить того с поста генерального секретаря ЦК, оставив членом Политбюро. «Я думаю, что влияние и авторитет тов. Сталина, если бы даже он не был генеральным секретарем нашей партии…», – начал Сокольников. Что именно он хотел сказать точно, я не знаю, поскольку яростный шум в зале не дал ему возможности закончить фразу. Но догадаться несложно, тем более что нарком финансов далее предложил Иосифу Виссарионовичу: «…Если тов. Сталин хочет завоевать такое доверие, как т. Ленин, пусть он и завоюет такое доверие»²⁵.

Чем был вызван подобный поступок Сокольникова, какие мотивы им двигали? Сказать трудно. Но очевидно одно – ситуация вокруг самого Григория Яковлевича складывалась непростая. К концу 1925 г. спекуляции на валютном рынке достигли максимума, а учредителем валютной биржи, где имел оборот червонец, считался, как ходили слухи, некий делец по кличке «Бриллиант». Основными центрами валютных операций выступали Одесса и Ленинград. Посылочные операции с золотой монетой достигали 10 млн руб. ГЭУ ОГПУ ранее неоднократно советовало А. Л. Шейнману²⁶ скупить золотой червонец. Однако тот не реагировал. Возможно, председатель Правления Госбанка СССР не хотел идти на углубление конфликта со своим шефом. Но и после отставки Шейнмана ничего не поменялось. Да, действительно, многие воспринимали Бриллиант как кличку, хотя такова была всего лишь настоящая фамилия наркома финансов. Но это, естественно, не мешало плодиться вокруг имени Сокольникова многочисленным слухам о его участии в незаконных валютных операциях и сказочно стремительном обогащении.

Григорий Яковлевич Сокольников

1927

[РГАСПИ. Ф. 56. Оп. 2. Д. 58. Л. 100]

Надо признать, что Сокольников нажил немало недоброжелателей и среди высших звеньев партийно-государственного аппарата, взять того же Арона Шейнмана – их конфликт имел давние корни. А поскольку, утверждал Григорий Яковлевич, в стране строится «бюрократический социализм» и в столице сконцентрировался «громадный слой государственных чиновников, масса новой и старой буржуазии», то «в такой обстановке ЦК не в силах управлять госаппаратом. Госаппарат пленил ЦК, давит на его и диктует свою политику». В результате чего, подчеркнул Сокольников в своем выступлении все на том же XIV съезде ВКП(б) «не мы ведем за собою чиновничество, а оно вместе с буржуазией определяет наше сознание»²⁷.

Сокольников и раньше отличался неосторожными выпадами в адрес партийного руководства. Незадолго до съезда, выступая на пленуме правления железных дорог, он заявил: «Паровозные заказы… которые должны были спасти транспорт, а вместе с тем и всю страну, оказались для транспорта ненужными»²⁸. Такое не забывается.

Иосиф Виссарионович подобного точно никому не прощал… Да, тогда обошлось: дело закончилось отставкой с поста наркома и ярлыком причастности к «новой оппозиции». Ну, а Григорий Яковлевич, полагаю, впоследствии не раз потом пожалел, что поддался минутному порыву принципиального благородства. И, вполне возможно, вспомнил свою речь на съезде, когда всего через несколько лет, оставшись не у дел, униженно просил тов. Сталина дать ему хоть какую-то работу. «Вы можете быть абсолютно уверены, – писал он уже не партийцу, а вождю 14 мая 1934 г., – что на любой работе, на которую меня поставит ЦК, я сумею подтвердить делом, что старые, печальной памяти ошибки давно и окончательно мною преодолены» ²⁹.

А пока все же, как ни крути, Г. Я. Сокольников занимал воображение короля. Ведь ему фактически удалось невероятное: именно он, «красный Витте»³⁰, как его зачастую именовали западные газеты, в бытность народным комиссаром финансов провел в 1922–1924 гг. дерзкую по своему замыслу денежную реформу и ввел в оборот в истерзанной войной стране золотую монету – знаменитый конвертируемый «червонец», фактически ставший вровень с британским фунтом стерлингов. Более того, Сокольников даже добился согласия всесильного Политбюро на размещение депозитов Государственного банка за границей³¹. И это было неслыханно, просто ошеломляюще.

В России свободно обращались золото и иностранная валюта! И это когда британский фунт стерлингов достиг своего паритета по золоту только 28 апреля 1925 г. Ранее с 1920 г. действовал закон, запрещающий экспорт золота без особого разрешения Минфина, и исключительно Банк Англии имел генеральную лицензию на торговлю золотом. Лишь в мае 1925 г. был принят закон о золотом стандарте, который предписывал Банку Англии продавать золотые слитки по требованию, но с него снималась обязанность обменивать свои собственные банкноты на золото, что практически пресекало обращение золотой монеты внутри страны. При этом Банку Англии надлежало покупать все предлагаемое ему золото по фиксированной цене.

И это именно в тот момент, когда правительство Великобритании после жаркой дискуссии пришло к заключению о необходимости продолжать политику золотого стандарта в условиях стремительно разраставшейся мировой депрессии. Однако золотые резервы Банка Англии были крайне истощены. Сокольников произвел такое впечатление на Георга V, что уже его сын Георг VI, когда до Лондона дошли новости об осуждении Григория Яковлевича, дал Форин-офису поручение разобраться, в чем же вина бывшего наркома финансов? На запрос британского дипломатического ведомства посол СССР И. М. Майский³² в письме лорду А. Понсонби³³ от 4 марта 1938 г. четко выразил советскую позицию, представив ее как свою собственную: «…Судебное разбирательство проходит открыто, в открытом суде, и все обвиняемые имеют возможность защищать себя»³⁴.

Министр иностранных дел Великобритании Артур Хендерсон

1910

[Из открытых источников]

А тем временем в кабинете лейбористов, пришедшем к власти под лозунгом защиты интересов трудящихся, возникли резкие разногласия по вопросу о необходимости сокращения на 10 % и так небольшого пособия по безработице, что в результате привело к его падению. «Россия уже однажды явилась причиной падения [нашего кабинета]. Мы не можем допустить этого еще раз», – жестко заявил тогда Артур Хендерсон, вспоминая провал партии в октябре 1924 г.³⁵

Надо сказать, что схожих взглядов придерживался и Макдональд, который после установления дипломатических отношений с СССР в ответ на настоятельную просьбу советской стороны о предоставлении займа сказал, как отрезал: «Кредиты у нас находятся не в правительственных банках, а во вкладах частных лиц, и, пока мы не удовлетворим массы наших граждан, которые действовали правильно и честно, никакое соглашение не может быть действительным, и мы не можем помочь друг другу»³⁶. Что ж, оно и понятно: интересы Великобритании и подданных его величества превыше всего.

И советским представителям пришлось взять паузу: никаких упоминаний о кредитах или займах сознательно не делалось, хотя, следуя курсом, определенным в качестве приоритетного еще Красиным, советская сторона видела в этом основную цель переговоров, несмотря на попытки отдельных деятелей большевистской верхушки продвигать политические интересы, в том числе поддержку единомышленников за рубежом.

К сожалению, с тех пор коренным образом поменялась и политика в финансовых вопросах со стороны Кремля. Золотой червонец объективно не позволял осуществлять бесконтрольную эмиссию. А это не отвечало запросам и устремлениям Сталина: неподвластные указаниям партии законы денежного обращения раздражали и тяготили его. Вскоре Сталин предпочел отказаться от конвертируемой валюты. Уж больно много вопросов у населения вызывал полновесный «червонец», сделанный Сокольниковым абсолютно вровень с николаевской золотой десяткой, даже курс к фунту стерлингов точно повторялся: официально Госбанк СССР за валютные кредиты требовал за 1 ф. ст. 1 червонец. И через несколько сталинских пятилеток и войны он неприятно для властей будоражил умы граждан СССР, вольно или невольно напоминая о трагической судьбе своего создателя – Сокольникова. Дело в том, что золотой рубль надолго вошел в жизнь русского народа как наиболее авторитетное мерило благосостояния и успеха дела. Но думать так зачастую было просто опасно для жизни. Уже в далеком от описываемых событий 1947 г., а именно 22 марта, т. е. когда вовсю шла подготовка к послевоенной конфискационной денежной реформе, министр государственной безопасности СССР В. С. Абакумов³⁷ направил Сталину совершенно секретную докладную, где речь шла об «активном враге советского народа», члене ВКП(б) с 1914 г. профессоре-экономисте И. Е. Ильинском³⁸. В документе в качестве одного из основных обвинений, в частности, отмечалось: «В марте с. г. Ильинский говорил: “Недавно я говорил с одним экономистом. Он подсчитал, что бюджет 1913 года в России составлял 3 миллиарда, и вот он разделил эти 3 миллиарда на 120 миллионов человек тогдашнего населения, получилось по 21 золотому рублю на каждого жителя. Теперь мы подсчитали с ним, что если наш многомиллиардный (300–400 миллиардов) бюджет обратить на золотые рубли, то весь наш теперешний ‘огромный’ бюджет будет равен 2,5 миллиарда золотых рублей – меньше, чем бюджет старой царской, отсталой, крестьянской России. Если поделить этот бюджет на 170 миллионов человек теперешнего населения, то выйдет по 11 рублей на голову – вот такая картина”». Ну и, конечно: «МГБ СССР считает необходимым Ильинского И. Е. арестовать» ³⁹.

Да, быть настоящим экономистом в СССР по-прежнему оставалось опасно. Но тогда, в середине 1920-х, происходящие в Советском Союзе трансформации казались для западных бизнесменов и политиков невероятными! В стране, где еще вчера при покупке самых простых вещей счет шел на миллиарды совершенно обесценившихся советских денежных знаков, золотое обращение! К тому же в самом британском хозяйстве дела в тот момент обстояли не очень хорошо: в империи свирепствовал экономический кризис. Пришлось резко, а точнее в четыре раза (!), поднять ставку подоходного налога. Была жестко сокращена эмиссия фунта стерлингов: с 541 млн ф. ст. в 1920 г. до 378 млн в 1923 г. ⁴⁰

Получалось, что в нищей, истерзанной войной и революционной смутой России золотое обращение восстановлено даже раньше, чем в Великобритании. Ведь только в апреле 1925 г. У. Черчилль⁴¹ внес на рассмотрение палаты общин бюджет, который возобновлял золотой паритет фунта стерлингов на довоенном уровне: 1 ф. ст.. = 4,86 долл. США⁴². Однако дела в этом вопросе пошли не очень гладко.

В самой Англии под угрозой закрытия сотни заводов, а тут на встрече председателя Государственного банка СССР Пятакова с представительной делегацией британских промышленников, посетивших Москву с деловым визитом в апреле 1929 г., гарантировано размещение российских заказов на 150–200 млн ф. ст. в случае полного восстановления дипломатических отношений. И – о чудо: заманчивое обещание хорошего куша одномоментно превратило 88 ярых капиталистов, но владельцев 230 английских заводов, балансирующих на грани банкротства, в горячих сторонников нормализации связей с СССР. Этот визит стал очень важен в предвыборной кампании лейбористов при подготовке к майским выборам 1929 г., дав им возможность утверждать, что установление связей с СССР позволит увеличить торговлю, а следовательно, занятость, ведь в Москве на высшем уровне подтвердили, что английским промышленникам никто не будет препятствовать вести переговоры с советскими хозяйственниками о заказах.

Конечно, в этом большом деле с Россией не обошлось и без вездесущего Ллойд-Джорджа⁴³, который все больше раздражал короля своим бесцеремонным поведением и наглыми высказываниями в близком кругу, будто именно ему Георг V обязан тем, что в послевоенной турбулентности, когда рушились вчера еще незыблемые монархии в России, Германии, Австро-Венгрии, сохранил трон. «Спешл бранч», словно издеваясь над самолюбием монарха, регулярно докладывал об этих выпадах маститого политика в адрес короля.

Проклиная в очередной раз Ллойд-Джорджа и этого пройдоху от профсоюзов, министра финансов Роберта Хорна⁴⁴, король готовился к выходу. Ведь именно они затеяли эту игру с большевиками, тогда, еще в мае 1920 г., когда в МИД Великобритании поступило обращение от Лондонского отделения Московского народного банка (Moscow Narodny Bank)⁴⁵ с предложением о ввозе из России или Эстонии золота и «последующей продаже его Банку Англии без каких-либо ограничений». Хорн здесь, совершенно не ко времени, вылез со своим меморандумом от имени президента Торгового совета буквально с требованием, не дожидаясь достижения политических соглашений, возобновить товарообмен с Россией. Он доказывал, что это поддержит британских промышленников, страдающих от закрытия столь емкого и жадного до давно привычных изделий английской индустрии российского рынка.

Ллойд-Джордж лично вел переговоры с этим, как его, Красиным⁴⁶, отвечавшим у Советов за внешнюю торговлю. А Хорн буквально вывернулся наизнанку, чтобы заключить торговое соглашение между правительствами Великобритании и России от 16 марта 1921 г., которое и открыло путь для возвращения на лондонский рынок русского золота. (Но обо всем этом речь впереди.)

Признаем: в общем, Георгу V было от чего занервничать. Но и премьер Макдональд, и министр иностранных дел Артур Хендерсон стояли намертво: Георгу V все же придется обменяться рукопожатием с полномочным представителем большевиков.

Джеймс Рамси Макдональд и Артур Хендерсон

[Из открытых источников]

Обычно в ситуации психологического дискомфорта король старался думать о чем-то приятном, о том, что его всегда захватывало и отвлекало от проблем, которые со всех сторон наваливались на монарха. И это была охота, та страсть, которая позволяла ему создать свой мир, вернуть душевное равновесие и гармонию бытия. Как правило. Он вспоминал свою любимую охоту на куропаток в поместье Балморал⁴⁷, и на душе становилось легче.

Георг V питал настоящее вожделение к оружию. Он отлично владел как винтовкой, так и револьвером. Сохранились воспоминания о королевской охоте на пролетных куропаток, которые осенью в огромном количестве мигрировали в Англии. Здесь успехи короля были просто легендарными. Из каждой стаи, которые налетали непрерывно, Георг V выбивал по нескольку особей, зачастую одним выстрелом. «Любая птица, которая попадала на прицел его ружья, была обречена. Когда налетал крупный выводок, а за ним следовал другой, в воздухе одновременно находилось по две, три, четыре убитые куропатки, прежде чем первая сбитая королем птица падала на землю», – писал один из участников охоты⁴⁸. Личный рекорд Георга Виндзорского или будущего короля Георга V составил 1 073 куропатки за один недельный тур «отдыха»⁴⁹ в поместье в Северном Йоркшире⁵⁰.

Георг V на охоте с махараджей Непала

1911

[Из открытых источников]

В общем, никто не мог (или не решался) сравниться с монархом в точности стрельбы. Но наиболее известен факт, который и сегодня хорошо помнят экологи в Индии, когда Георг V в ходе поездки в эту британскую колонию совершил непродолжительное охотничье сафари на слонах, во время которого были убиты 60 бенгальских тигров и носорогов. И это, не считая медведей и прочей живности.

Английские газеты взахлеб описывали, как король двумя выстрелами насмерть уложил одного крупного носорога и тяжело ранил другого. Также от его руки превратились в прекрасные шкуры для украшения интерьера поместий более 20 тигров. Фотографии с жертвами этих подвигов короля и сегодня можно найти в Интернете. Монарх гордо позирует у туш поверженных гигантов. Обычно в биографии короля эти события скромно называются «наиболее успешной охотничьей экспедицией в Непал»⁵¹. И все.

Но в тот день даже мысли об охоте не приносили королю успокоения. Хотя это действовало всегда, но не сегодня. Каждый раз откуда-то подсознательно, из глубины прожитого, при воспоминаниях об охотничьих удачах возникал образ человека, который все чаще будоражил его душу. И это был его партнер по многочисленным совместным охотам, дорогой кузен Никки. Так, и только так называли Николая II его многочисленные родственники, начиная со знаменитой бабушки королевы Виктории⁵². А вспомнить было что…

И Георг V, и Николай II, по многочисленным свидетельствам современников, были заядлыми охотниками. Британский монарх очень много времени посвящал охоте и чрезвычайно гордился своими успехами на этом поприще. Так, когда ему удалось добыть трофейного оленя – наиболее крупного из всех, когда-либо убитых на охоте в поместье у замка Абергелди,⁵³ – он не мог удержаться, чтобы не похвастаться этим в письме к одному из друзей. Но особенно королю нравилось охотиться на пернатую дичь. Эта увлеченность монарха добычей диких животных и птиц вызывала раздражение даже у его именитых гостей, один из которых в сердцах заявил, когда его спросили о времени, проведенном в королевской резиденции Балморал: «Куропатки, куропатки, куропатки – и так целый день»⁵⁴.

Однако даже для Николая II столь глубокое погружение в процесс охоты его британских родственников оказалось чрезмерным. «Дядюшки⁵⁵ хотели затянуть меня на охоту на grouse [англ. – куропатка]. Но это провалилось из-за погоды». Несколько удачнее обстояло дело с крупной дичью, правда, не для всех: «Для меня охота была неудачна, – пометил Николай II в своем дневнике при посещении Балморала в сентябре 1896 г., – стрелял, но олени проходили слишком далеко. Завтракали на воздухе, погода стала лучше. Всего убито 11 оленей»⁵⁶.

Вполне возможно, Георг V сам сознавал порочность своей страсти к убийству дичи, когда в конце одного из своих писем к другу, где рассказывал об охоте на оленей, указал: «Сожги эту макулатуру, как прочитаешь»⁵⁷. Но верный подданный не исполнил просьбы короля, и свидетельство неуемного охотничьего азарта монарха дошло до наших дней.

Должен признаться, я сам с детства пристрастился к охоте. Самым большим наказанием для меня, когда я учился в младших классах, был отказ отца взять меня с собой на охоту. Мое горе не знало предела. Но и мне совершенно не понятна эта жажда массового убийства у Георга V. Я никогда не стрелял по копытным, поскольку уже много лет не ем красного мяса, не охочусь на глухарей, ибо это древняя оседлая птица и стрелять ее для меня – все равно что палить в соотечественника, но я очень люблю охоту на гусей. Мне приходилось добывать их на массовом пролете далеко за Полярным кругом на севере, где стаи идут непрерывно, но я никогда не видел, чтобы мои товарищи по охоте, как и я сам, добывали более десятка птиц: больше и не обработать, и не унести. Потом просто перестаешь стрелять и любуешься этими прекрасными творениями природы. А убивать сотнями – для меня это проявление не совсем здоровой психики человека. Вряд ли Георг V участвовал в мясозаготовках. Никакое количество слуг не смогло бы переработать сразу тысячи гусей в полевых условиях. Значит, убийство вершилось исключительно ради самого процесса убийства. Это приносило королю удовольствие, а может быть, и наслаждение. В такие моменты он переживал состояние душевного экстаза. И в этом суть всей структуры моральных ценностей Георга V – безжалостного ко всем, кроме себя…

Все эти картинки прошлого будоражили воображение Георга V, мешая ему отвлечься. Круг замкнулся. И королю пришлось подчиниться…

Совладав с эмоциями, Георг V послушно протянул руку Сокольникову. Могу только догадываться, что творилось на душе у короля, но внешне все было вполне пристойно. Последовало рукопожатие, и монарх со свитой проследовал дальше. Церемония прошла буднично, даже рутинно-скучновато. Ничего не случилось, гром не грянул. Удручающая монарха миссия была выполнена.

Вскоре, выждав для сохранения чувства собственного достоинства месяц, капитулировала и королева Мария, которая, не в силах уклониться от обязательного дворцового протокола, приняла в Букингемском дворце советского дипломата с супругой⁵⁸.

Как проходила эта церемония, мне не известно. Но могу предположить, что не сильно отличалась от того, как королева принимала нового советского посла Майского. «Учитывая опыт моего предшественника Г. Я. Сокольникова, когда английская королева в течение более месяца “забывала” принять его жену, я опасался каких-либо осложнений, – вспоминает И. М. Майский. – Однако на этот раз все обошлось гладко». На следующий день в Букингемском дворце: «Женщины гораздо эмоциональнее мужчин. Поэтому королева Мэри, вынужденная “принимать” советского посла и его жену, не сумела, подобно королю Георгу, скрыть свои чувства. Король, по крайней мере, внешне был корректно любезен. Королева даже внешне была холодно враждебна. Она встретила нас, стоя в своем будуаре, и даже не пригласила сесть. Во время разговора она смотрела на стену поверх наших голов. Да и что это был за разговор! Он состоял из двух ничего не значащих фраз и продолжался не более двух минут. Затем королева поспешила сделать прощальный поклон. Нам тоже незачем было задерживаться» ⁵⁹.

Надо сказать, неприязнь королевы Марии к большевистским дипломатам совершенно не распространялась на поставляемые из СССР ювелирные изделия хорошего качества, которые королева просто обожала. При этом ее не смущало происхождение украшений. В 1925 г. советское правительство, крайне нуждавшееся в иностранной валюте, отправило для продажи в Англию множество драгоценностей, принадлежавших фамилии Романовых. Королева Мария приобрела очень многие из них, в том числе коллекцию пасхальных яиц работы Фаберже. Среди ювелирных изделий, вывезенных в Англию на продажу, был по крайней мере один предмет, похищенный из петроградского дворца великой княгини Ольги Александровны, находившейся тогда, кстати, в Англии. Но его цена оказалась слишком высока даже для английской королевы. Это один из свадебных подарков великой княгини – изысканный веер, отделанный перламутром и усыпанный алмазами и жемчугами⁶⁰. В общем, маленькие женские слабости. И никакой политики.

Воздадим должное и Сокольникову. С момента той памятной для него церемонии в королевском дворце вел он себя соответственно, ибо, проявляя должное почтение, твердо помнил программную установку Политбюро: «Деловые разговоры о возможных заказах при условии возобновления дипломатических отношений и соответствующей финансовой базы… вести независимо от результатов политических разговоров»⁶¹. К тому же налаживание деловых отношений с Лондоном на практике означало и нормализацию контактов с его доминионами – Канадой, Австралией, Новой Зеландией, Южно-Африканским Союзом (по сути с ЮАР), Ирландией и Ньюфаундлендом, странами, весьма важными для развития российской торговли и судоходства. А прием королем означал одно – он стал «рукопожатным» и для министров и депутатов парламента, независимо от их партийной принадлежности, не говоря уже о представителях бизнеса.

Королева Мария Текская

[Из открытых источников]

Рукопожатие Георга V и Сокольникова вызвало шок в кругах русской антибольшевистской эмиграции. Эмоции перехлестывали через край: «Окропленная даже совместно пролитой кровью дружба Англии и прежней России существовала недолго. Хотя и не вся Англия, но ее правительство первым из наших союзников пошло на сближение с большевиками, разрушившими нашу родину, признало этих изменников общей цели равноправными с собой и даже с почетом допустило в Букингемский дворец убийц не только двоюродного брата своего короля, но и убийц верного друга и фельдмаршала Великобритании»⁶².

Да, автору этих строк, флигель-адъютанту императора А. А. Мордвинову⁶³, было от чего прийти в ужас. «Я с удовольствием пью за здоровье его величества короля Георга, моего дорогого двоюродного брата, друга и союзника»⁶⁴, – этот тост, провозглашенный Николаем II на церемонии торжественного вручения ему жезла фельдмаршала британской армии, Мордвинов помнил настолько четко, что иногда ему казалось, будто он слышал его только вчера. Помнил он и напыщенную, преисполненную хвалами в адрес монарха речь специального представителя Георга V генерала Артура Педжета⁶⁵.

«Мой августейший повелитель верит, что императорское величество примет этот жезл, как знак его искренней дружбы и любви и как дань уважения геройским подвигам русской армии», – заливался соловьем этот «полководец» колониальных войн. Наверное, с горечью подумалось Мордвинову, которому пришлось много лично общаться и с Георгом V, и с его папашей Эдуардом VII⁶⁶, в том, что Лондон послал с этой миссией в Россию покорителя туземных племен, есть что-то зловеще-символическое.

Но с того момента, когда в ставке царя в Могилеве 1 марта 1916 г. состоялось это награждение, прошло, увы, тринадцать лет. Уже нет в живых ни возлюбленного Николая II, ни этого генерал-попугая Педжета. Жизнь показала, чего в действительности стоят королевские клятвы в верности и дружбе.

Нет, Анатолий Александрович, хорошо изучивший британский высший свет и королевский двор, в целом думал об англичанах как о людях вообще-то отзывчивых. Но «только об англичанах, но не об английском правительстве. Люди, облеченные властью, как, например, Ллойд Джордж, там зачастую теряют общечеловеческие качества»⁶⁷.

Но что взять с Ллойд-Джорджа? Он политик, а у политика ничего святого, кроме карьеры и денег, нет. И вот теперь новое разочарование: король! Кто мог ожидать такого предательства памяти «любимого кузена» от Георга V? Это ужасно, но в этом и суть тех, кто занимает британский престол: выгода! Выгода своя личная и трона. А остальное прах… И бывший флигель-адъютант императора был не одинок в таких мыслях.

Что же касается И. В. Сталина, то он, несомненно, рассматривал Ллойд-Джорджа как сторонника развития экономических связей с СССР, прямо предписывая Сокольникову «вовлечь [его] в кампанию по расширению наших деловых отношений с Англией». И тот четко выполнил указание, пригласив 19 февраля 1931 г. Ллойд-Джорджа на завтрак в полпредстве. Бывший премьер с удовольствием принял приглашение⁶⁸. Знал бы тогда маститый британский политик, мило беседовавший с советским послом за бокалом хорошего вина, до чего Ллойд-Джордж был ба-а-льшой охотник, что пройдет не так уж много времени, и ему наряду с другими политическими и общественными деятелями из того же советского полпредства пришлют переведенные на английский язык протоколы процесса, где одним из обвиняемых проходил Сокольников⁶⁹.

И сделает это новый советский посол И. М. Майский, который 8 ноября 1932 г., т. е. в те дни, когда в Москве бурно и широко праздновали 15-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции, вручит свои верительные грамоты все тому же непримиримому борцу с большевизмом Георгу V⁷⁰. А уже в следующем 1933 г. король хотя и обрушится с гневными нападками на премьер-министра, но все же примирительно протянет руку и народному комиссару иностранных дел СССР⁷¹ М. М. Литвинову⁷². Георг V прекрасно знал, от кого зависели поставки золота из Советской России в подвалы английских банков, ведь именно этот человек являлся «особоуполномоченным» по золотовалютным операциям за границей⁷³. Так что здесь капризничать было нельзя даже королю… При этом как-то вроде бы и забылся тот не столь давний эпизод, когда Литвинову ранее категорически отказали во въезде в королевство в составе делегации Центросоюза⁷⁴. А ведь в свое время его выслали из Великобритании, и Лондон очень долго не соглашался выдавать ему визу на въезд, вынуждая занимать пост полпреда в такой второстепенной стране, как Дания. А еще через два года состоится первый после 1917 г. визит британского министра в СССР. 29 марта 1935 г. И. В. Сталин примет Э. Идена⁷⁵, только что сменившего кресло статс-секретаря по иностранным делам на пост лорда хранителя печати. И сразу же, с порога тот заявит советскому лидеру, «что целость, неприкосновенность и преуспевание СССР являются одним из важнейших элементов сохранения всеобщего мира». Правда, при этом не преминув добавить, ведь все же он консерватор: «Я надеюсь, что и Советское правительство стоит на той же точке зрения в отношении целости, неприкосновенности и преуспеяния Британской империи». На что Сталин, прекрасно осведомленный о реальной политике Лондона и тех переговорах в Берлине, куда перед этим заглянул Иден, поучаствовав в беседе с А. Гитлером, довольно лукаво заметит: «Если это не комплимент, то это хорошо». У меня такое впечатление, что длинное вступление Идена, когда он успел наговорить лидеру коммунистов столько совершенно не характерных для ярого сторонника сохранения британской колониальной империи приятных вещей, можно сказать, слишком пафосных для уровня двусторонних отношений, даже несколько озадачило Сталина. Полагаю, он никак не ожидал услышать: «Британское правительство верит, что и СССР проводит политику мира». Поэтому и заявление Идена, что в таких случаях он «не склонен говорить комплименты»⁷⁶, могло вызвать разве что сдержанную улыбку у советского лидера.

И уж никак, даже в кошмарном сне, Георг V не мог себе представить, что 23 февраля 1943 г. в честь героической Рабоче-Крестьянской Красной армии в Альберт-холле – самом большом зале Лондона – в присутствии 10 тысяч гостей состоится торжественное мероприятие, в котором примет участие вся официальная британская верхушка. Но об этом как-нибудь в другой раз.

А началась история, в которой мы попытаемся разобраться, задолго до описываемых событий. Хотя, безусловно, она была их неотъемлемой частью.

Глава 1
В начале

То июньское утро 1914 г. было прекрасно. Небо голубое, безоблачное, как и состояние души Николая II. Событие, которого так долго ожидал император, наконец-то состоялось. Речь шла о визите в Санкт-Петербург внушительной британской, а точнее – теперь союзной, эскадры, что, естественно, случается не каждый день. Ведь не так давно, всего лишь пятьдесят лет назад, во время царствования его прадеда Николая I⁷⁷и Крымской войны, британский флот под командованием адмирала Чарльза Непира⁷⁸прибыл к российским берегам совсем с другими целями: захватить и сжечь столицу империи. Но теперь другие времена: бывшие противники стали добрыми друзьями. Добавляло императору оптимизма и то обстоятельство, что вскоре ожидался приход отряда кораблей Франции с самим президентом республики на борту! Разве же это не наглядное свидетельство того, что не по дням, а буквально по часам крепнет англо-франко-русский союз, когда такая мощь демонстрирует готовность трех держав к полномасштабному сотрудничеству в военном плане. И, конечно, одним из ярких примеров демонстрации показного единства служили визиты союзных эскадр в Кронштадт летом 1914 г.

Важно, чтобы население своими глазами убедилось: Россия не одна, у нее есть надежные товарищи по оружию. А что может быть нагляднее для обывателя, чем силуэты грозных броненосцев в море недалеко от столицы. Петербуржцы могли с набережных любоваться стоящими на якоре в кильватер за Николаевским мостом английскими крейсерами. К тому же и русская экономика росла как никогда стремительно. А наличие в подвалах Государственного банка крупнейших в мире золотых резервов, достигавших в 1914 г. 1 600 т, вселяло уверенность в непоколебимости рубля. Короче, ничто не предвещало беды.

…Мотор быстро домчал императора вместе с девочками в гавань. Княжны были веселы и слегка возбуждены, ведь предстояла встреча с милым юношей, почти их сверстником, прибывшим накануне в Санкт-Петербург в составе британской эскадры с союзническим визитом. К тому же, не будем забывать, у этого юноши имелось еще одно редкое достоинство: он был завидным женихом даже для девушек столь благородных кровей. И все это делало предстоящую встречу куда как более волнительной. Хотя, не будем уж столь циничны, за девичьим радостным возбуждением скрывалось гораздо больше любопытства, чем какого-то корыстного расчета.

И вот к причалу лихо подходит посыльное судно «Разведчик»⁷⁹, с которого сходит на берег юный и обворожительный молодой человек. И вы правильно угадали… это принц! Действительно – принц Джордж Баттенберг⁸⁰. Человек, несмотря на свой юный возраст, преисполненный многих похвальных качеств: обладатель разносторонних талантов, позволяющих надеяться, что в будущем он станет выдающимся математиком. Ну, а большие надежды как музыкант он подает уже сегодня. И пусть пока он всего лишь молодой офицер флота его величества короля Великобритании, недавно произведенный в лейтенанты, который служит на крейсере «Нью Зиланд»⁸¹, но достоинств у него предостаточно.

Вся семья радушно расцеловалась с юношей, что, отметим, у англичан в общем-то не принято. Так кем же в действительности был юный гость императора, прибытие которого считалось настолько важным, что удостоилось отдельной записи в личном дневнике государя? «Georgie Battenberg прибыл с эскадрой из Кронштадта и остановился у нас»⁸², – коротко пометил в своей рабочей тетради 10/23 июня 1914 г. Николай II. Пусть и принц, но разве этого достаточно, чтобы его лично встречала семья русского царя? Да еще предоставляла ночлег и сажала с собой за обеденный стол? Согласитесь, такие почести были ему явно не по рангу⁸³.

А пока мы пытаемся разобраться в причинах подобной царской благосклонности к юному британскому офицеру, события на пристани шли своим чередом. Княжны счастливо щебетали, приветствуя Джорджи. Тем более что он, тогда еще курсант военно-морского училища, уже гостил у царской семьи в Петергофе в 1909 г., и старшие девочки его прекрасно знали⁸⁴. Со смехом вспоминали недавнее пребывание у них в гостях его младшего брата, тоже пошедшего по семейной стезе военно-морского кадета Луиса⁸⁵, ведь ни для кого не было секретом, что тот безудержно воспылал первой, почти детской любовью к Марии.

Джордж Баттенберг и царская семья в Петергофе

[Из открытых источников]

Николай же с удовольствием вспоминал свою недавнюю встречу с его отцом, заметим, первым морским лордом Адмиралтейства адмиралом Баттенбергом⁸⁶, который как-то лично специально вышел в открытое море и сопровождал на крейсере «Инвинсибл»⁸⁷ царскую яхту «Штандарт» у берегов Альбиона.

Им было о чем побеседовать: ведь они женаты на родных сестрах, внучках королевы Виктории, Баттенберг на старшей – Виктории⁸⁸, а Николай II на младшей – императрице Александре Федоровне⁸⁹. Средняя сестра, к тому моменту уже вдова, великая княгиня Елизавета Федоровна⁹⁰ была супругой московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича⁹¹, сына Александра II. Итак, все встало на свои места. Джордж и Луис приходились племянниками Николаю II и Александре Федоровне, а значит, кузенами всем их детям. Полное имя Джорджа, как его все привыкли именовать для краткости, включало и Серж – в честь великого князя Сергея Александровича: George Louis Victor Henry Serge Battenberg. И ни одно из этих имен не случайно. Родство, согласитесь, по династическим понятиям, весьма близкое. Что касается происхождения, то тут все в порядке: мальчики по британским законам являлись прямыми потомками короля Георга III⁹².

Сам адмирал Баттенберг приходился племянником императрице Марии Александровне⁹³ – супруге Александра II, а значит, помимо всего прочего, кузеном Сергею Александровичу.

Мать мальчиков Виктория Баттенберг была очень близка с великой британской королевой Викторией. Именно она с супругом присутствовала на коронации Николая II, о чем и представила той подробнейший отчет из Москвы 26 мая 1896 г. Это простое, наивное и искреннее письмо Виктории настолько тронуло меня, что я решил познакомить с ним и вас, мои дорогие читатели.

Дорогая бабушка,

Коронация только что закончилась. Все прошло восхитительно и выглядело внешне просто великолепно… Без четверти девять тетушка Минни [Мария Федоровна. – С. Т.] в своей короне и мантии проследовала во главе процессии в церковь. Она выглядела очаровательно молодо, но я никогда не видела глаз печальнее ее, и было заметно, что только очень большим усилием воли ей удается удерживать слезы, которые сверкали звездочками у нее в глазах. Это было действительно грустное и трогательное зрелище – видеть ее стоящей в абсолютном одиночестве перед своим троном в ожидании появления нового императора и императрицы… Никки [Николай II. – С. Т.] выглядел очень важным и серьезным. Она была потрясающе красива с ничем не украшенными волосами, и только тонкая нить жемчуга обвивала ее шею. Поначалу она дрожала, и кровь прилила к ее лицу, но постепенно в ходе церемонии успокоилась. Большая, украшенная бриллиантами, корона Никки весила 9 фунтов, и она при надевании пересекала шрам от ранения, полученного им в Японии. Это было довольно болезненно из-за чувствительности мелких нервных окончаний на шраме… Как только он короновал себя сам, Аликс преклонила колени перед ним, и он, сняв корону, едва дотронулся ею до ее лба и вновь водрузил ее себе на голову. Затем он с такой невероятной деликатностью возложил маленькую корону на голову Аликс, что это было очень трогательно видеть…

С огромной любовью остаюсь твоя верная любящая внучка Виктория⁹⁴.

Мне это историческое свидетельство той эпохи представляется очень важным для понимания дальнейших действий Виктории в отношении царской семьи, о чем речь впереди.

Но оставим пока очаровательно красивую британскую эскадру жителям столицы и вернемся к делам политическим. Справедливости ради, надо отметить, что англичане уже тогда придерживались многовекторной политики. В тот же день, 23 июня 1914 г., «Вторая эскадра» в составе английских броненосцев подошла к германскому Килю для участия в Кильской регате. На борт британского флагмана «Кинг Георг V»⁹⁵ под звуки орудийного салюта с визитом вежливости поднялся сам император Вильгельм II⁹⁶, одетый в мундир британского адмирала. Командующий английской эскадрой адмирал Уоррендер⁹⁷ тепло приветствовал кайзера и сопровождал его во время осмотра корабля. При снятии с якоря для похода домой, хотя к тому моменту из Сараево уже пришло известие об убийстве эрцгерцога Франца-Фердинанда, английские крейсера подали сигнал: «Дружба навек!»⁹⁸

Однако вернемся к российским берегам. Встречали английских моряков в Санкт-Петербурге широко: гуляли знатно. Особенно же запомнился британским морякам прием, устроенный в их честь на борту русского флагмана в Кронштадте. Как вспоминал один из лейтенантов, оставивший подробное описание этого пиршества, он «преисполнился ужаса от этого ужина»: «Взорам английских офицеров предстал роскошный стол, уставленный холодными закусками всех сортов: жареный гусь, дичь, лосось, форель, сервированные сложнейшими гарнирами, и целая батарея бутылок водки и шерри. Основательно поев и хорошо выпив, отяжелевшие англичане принялись благодарить за ужин. В ответ русские воскликнули: “Какой ужин! Это была только закуска, а ужинать мы начнем буквально через минуту!” Союзников провели в следующую каюту, где их ждал стол из семи блюд с шампанским и водкой в неограниченном количестве. Из-за стола поднялись только утром»⁹⁹.

Русский морской министр адмирал И. К. Григорович¹⁰⁰ на яхте «Нева» даст прием в честь высших командиров британской эскадры. Звание лейтенанта – первое офицерское – не помешает присутствовать на нем принцу Джорджу Баттенбергу. Еще бы, обладание такой родословной и протекцией на высшем военно-морском уровне открывало перед ним многие двери, куда вход был недоступен многим офицерам, но не ему. Чего стоило только царское внимание!

Николай II тоже не остался в стороне: посетил британскую эскадру на рейде Кронштадта. Лично с домочадцами прибыл на флагманский крейсер «Лайон», где завтракал с британским командующим. Свои впечатления зафиксировал в дневнике, пометив 14/27 июня 1914 г.: «Сегодня Мари исполнилось 15 лет… При ливне уехали на пристань и сели на “Александрию”. При подходе к Кронштадту погода прояснилась. Английская эскадра на малом рейде встретила нас громом салюта¹⁰¹. Прошли на паровом катере вдоль линии судов и перешли на флагманский крейсер “Lion”. На нем подняли англ[ийский] адмиральский флаг при салюте. Осмотрел эту громадину в 28 000 тонн¹⁰² и затем завтракал у адм[ирала] Beatty¹⁰³. Англичане были радушны и любезны и показали мне все, что меня интересовало. Оттуда переехали на крейсер “New Zealand”, 19 000 тонн, на кот[ором] плавает Georgie B[attenberg]»¹⁰⁴.

А накануне Николай II принимал Джорджи у себя. «На пристани в гавани нас уже ждал государь со всеми княжнами, – вспоминал впоследствии командир посыльного судна “Разведчик”, – вся семья радушно расцеловалась со своим родственником, что у англичан не принято. Перед отъездом с пристани его величество, этот замечательно деликатный человек, как бы смущаясь, сказал мне: “Вы отвезете принца… – тут государь назвал его по уменьшительному, вероятно, имени, которое я не запомнил, – обратно, – это не будет поздно. Теперь белые ночи. Идти легко…” А кругом, действительно, была красота – штилюющее море, почти дневной свет и над свинцовой водой тяжело сидевшие в дымке мглы очертания Кронштадта» ¹⁰⁵.

Николай II и во все последующие дни проявлял к Джорджу Баттенбергу повышенное внимание: лично встречал, провожал, приглашал с собой на конные прогулки. Все отметили искру взаимного интереса, проскочившую между Джорджи и Татьяной Николаевной¹⁰⁶. Благо прекрасные петербургские белые ночи очень располагали к такому семейному отдыху. Все было мило, по-родственному, безмятежно-счастливо, почти что идиллически… И судьба распорядится так, что Джорджи в 1916 г. действительно женится на русской. Но звать ее будут на английский манер Нада – Надежда Михайловна де Торби – вторая дочь великого князя Михаила Михайловича¹⁰⁷ и графини Софии Меренберг, его морганатической супруги, внучки Александра Сергеевича Пушкина! Уточним: Надежда Михайловна де Торби – правнучка Александра Сергеевича Пушкина и Николая I. Итак, леди Нада Маунтбеттен, маркиза Милфорд-Хейвен¹⁰⁸. Событие это, несмотря на войну, было столь значимым, что популярнейшая британская газета «Дейли миррор» посвятила ему всю первую полосу, опубликовав снимки церемонии бракосочетания под заголовком «Королевская свадьба»¹⁰⁹. Особый восторг лондонцев вызвал проезд кареты с молодоженами, которую, по старой флотской традиции, с шутками и песнями протащили на себе по улицам города матросы – сослуживцы жениха. Другая газета, также отведя для этого первую полосу, особо подчеркнула, что принц женится на русской¹¹⁰. Тогда это считалось едва ли не символом верности союзнику. Недаром в этом же издании одна из публикаций озаглавлена «Англо-русский союз». Это не о совместной борьбе с Германией, это о бракосочетании. Что ж, символично: когда Лондону особо припекает, он сразу вспоминает о России и вовсю рвется дружить, хотя бы внешне. Такой вот поворот истории. Так Джорджи навеки вошел в пушкиниану. Кто б знал, кто б знал… Но никто не ведает своей судьбы. Царствовало счастье и веселье.

А пока англичане круто ответили на русский вызов. На флагмане был сервирован стол на 2 000 персон. Одного шампанского выпито 100 дюжин бутылок! Празднества и посещения кораблей продолжались. Взаимная любовь била через край. Следует признать, что союзником особенно приятно быть в мирное время, тем более за праздничным столом. Но те, кто платил за эти шикарные банкеты, были уверены, что придет день, когда союзники заплатят за этот кутеж с шампанским своей кровью.

28 июня пришло известие об убийстве в Сараево наследника австрийского престола. Оно особо никого не взволновало: о войне никто всерьез не думал, военная молодежь наслаждалась жизнью. А Николай II записал в дневнике в день теракта в Сараево 15/28 июня 1914 г.: «Дети с Georgie поехали к Ольге… Читал. В 7 ¹/₄ поехал с Georgie в купальню, и отлично выкупались в море при 18 ⁰. К обеду приехала Ольга. В 9 ¹/₂ мы все отвезли его на пристань и простились»¹¹¹.

Джордж Баттенберг и Нада Торнби

[Из открытых источников]

«Непричастность сербского правительства к сараевскому преступлению была для нас настолько очевидна, что мы еще не теряли надежды, что австро-венгерскому правительству придется, волей или неволей, отказаться от обвинения сербских правительственных властей в соучастии в преступлении фанатизированного подростка, преступления, из которого Сербия не могла извлечь ни малейшей для себя пользы»¹¹², – напишет потом в своих мемуарах бывший министр иностранных дел С. Д. Сазонов¹¹³.

Ну уж если это событие не сильно обеспокоило маститых дипломатов, склонных все преувеличивать с точки зрения политических рисков, то чего было тревожиться другим, менее сведущим и осведомленным в тайнах большой европейской политики? Кто из этих полных жизненной энергии, сил и молодого оптимизма блестящих морских офицеров мог знать, что очень скоро в ходе знаменитого Ютландского сражения многим из них предстоит расплачиваться за минуты счастливой беспечности тяжелыми увечьями, а то и самой жизнью. Тогда германский линейный крейсер «Лютцов»¹¹⁴ влепил в корпус крейсера «Лайон» 13 тяжелых снарядов своих орудий главного калибра в 305 мм. Корабль чудом избежал гибели благодаря самоотверженному мужеству молодого комендора, который затопил пороховой погреб поврежденной орудийной башни, отдав за спасение жизней товарищей собственную. Иначе быть гордости британского флота со всем экипажем на дне. Адмиралу Битти в том сражении даже придется временно покинуть поврежденный «Лайон» и перенести свой флаг на «Нью Зиланд». Но тогда, в момент веселья, этого не мог еще предвидеть никто.

Когда я работал над этим разделом, мне невольно вспомнился мой офицер-воспитатель в Киевском суворовском военном училище Иван Иванович Крамаренко, который постоянно твердил нам: «Офицер должен уметь убивать. Для этого вас всему и учат, в том числе и бальным танцам». А мы, глупыши, в ответ только громко смеялись. Этот совершенно седой, прошедший все круги ада войны майор знал, что говорил. Не минет и десяти лет, и подавляющее большинство моих товарищей будет воевать по-настоящему, ведя в бой роты, а то и батальоны. Им придется посылать людей на смерть и самим идти под пули. Некоторые из них, как лучший солист нашего ротного ансамбля «Шестой океан» Юра Слободенюк, станут легендой Афганистана. Я встречу его через много лет. Все такого же высокого и стройного, но совершенно седого подполковника, командира полка с двумя рядами планок на груди: одних – орденских, других – желтых и красных – за ранения. Но это совсем другая история.

А тем временем к Кронштадту на всех парах уже спешила французская эскадра. И на ее флагмане был очень важный гость – сам Президент Республики! Еще один «верный» союзник России. Но об этом чуть позже.

Глава 2
Большая, но не дружная семья европейских народов. Но ведь действительно семья…

Может быть, в вечер того памятного дня 5 августа 1914 г., когда в войну вступил кузен Георг V, Николай II вспоминал золотые деньки 1909 г., когда еще один член большой европейской семьи Вильгельм II¹¹⁵в парадной форме русского адмирала поднимался в Киле на борт царской яхты «Штандарт» с огромным букетом белых роз, или их совместные, с богатыми трофеями охоты? «Как только подали сходни, – писал очевидец тех событий, – император, зажав в сухой руке цветы¹¹⁶, вошел на палубу и сердечно обнялся с государем. По-видимому, оба императора были душевно рады встрече. Как всегда, императрица обнималась с кайзером, и высокие родственники удалились в царскую рубку»¹¹⁷.

Конечно, морские офицеры не знали, о чем беседовали их монархи. Но смею предположить, что уж точно не о подготовке к войне друг с другом. Тогда Николай II еще вполне доверял брату Вильгельму. Полагаю, взаимным заверениям в вечной любви и привязанности не было конца: «Ворота шлюза широко распахнулись, с юта показали “чисто за кормой”, и яхта рванула и тихо вышла из шлюза, под звуки “Боже, царя храни”, “Wacht am Rhein”¹¹⁸ и многочисленные “хохи” свеженьких фрейлин, добрых фрау и почтенных бюргеров, стеной стоявших на откосах [Кильского] канала¹¹⁹. Великолепные разъезды бессмертных гусар полевым галопом начали конвоировать яхту по берегам канала. Через известные промежутки времени разъезды эти сменялись кирасирами, уланами, и ехавшие за ними в автомобиле фельдъегеря нашего двора сейчас же передавали офицерам и солдатам ордена и медали от нашего Государя. С их величествами шла вся семья принца Генриха¹²⁰. Дети были очень дружны и все время бегали по яхте, со страхом ожидая прохода под мостами»¹²¹.

Император Всероссийский Николай II и принц Уэльский Георг

1909

[Из открытых источников]

Но такова монаршая дружба: от любви до войны один шаг, а может быть, и меньше. Пройдет всего несколько лет, и тысячи их верноподданных, бывшие свидетелями этой братской встречи двух императоров и с таким энтузиазмом кричавшие «ура» и «хох», с не меньшим энтузиазмом станут убивать и калечить друг друга. И тут выяснится, что «бессмертные гусары» вполне обычные люди из плоти и крови…

Безусловно, вопреки всем немецким заверениям в любви и преданности вечной дружбе, Николай II с каждым годом все меньше и меньше доверял Вильгельму II. Уж больно много было признаков того, что заматеревшая Германия будет не слишком покладистым соседом в будущем, несмотря на все родственные связи двух монархий. А потому креп англо-франко-русский союз. Демонстрировалась готовность сотрудничать в военном плане.

А может, императору вспомнились и незабываемые дни, проведенные в гостях у дядюшки Берти или Эдуарда VII (кому как больше нравится). И здесь, у берегов «туманного Альбиона», его встречали с огромной помпой. И вновь не случайные люди, а члены семьи.

Смею предположить, зрелище единства и величия суверенов двух монархий получилось незабываемое: «На громадном портсмутском рейде императорскую яхту встретил весь английский флот, построенный в каре. На нем было более тридцати английских адмиралов. Здесь же яхту государя встречал король Георг V на своей яхте “Виктория и Альберт” и, пропустив “Штандарт” вперед, пошел сзади нас» ¹²².

Конечно, такое не забывается. Или забывается?

Но как можно забыть то единение душ, глубокую взаимную привязанность, которые всегда неизменно демонстрировали эти два отпрыска величайших монархий мира. Ведь задолго до того памятного визита, еще в сентябре 1896 г., недавно взошедший на престол Николай II с супругой посетили Великобританию. Королева Виктория принимала российского императора Николая II с императрицей в королевской резиденции Балморал в Шотландии. Именно тогда одна из придворных дам королевы Виктории написала о Николае II: «Совсем как тощий герцог Йоркский – полная его копия». Понятно, что речь шла о Георге V, который тогда носил титул герцога Йоркского. «Однако что-то более, чем внешнее сходство, объединяло будущего короля Георга V и его русского кузена», – отмечает британский историк. И это душевная близость, а не только родство по крови: «Их привязанность друг к другу была неподдельной, искренней»¹²³. Поверим.

Безусловно, поразительное внешнее сходство Николая II и Георга V просто бросалось в глаза¹²⁴, хотя уже тогда более наблюдательные современники отмечали и различия. «Принц Уэльский в те дни был действительно поразительно похож на нашего государя, – пишет А. А. Мордвинов. – Одетые в одно и то же платье, они казались бы совершенно близнецами, и их нетрудно было бы смешать, несмотря на более темную окраску волос у принца. Но в интонации голоса, манерах, выражении глаз и улыбке чувствовалась уже большая разница; вероятно, различны были их характеры и привычки. Принц Уэльский, по рассказам придворных, очень любил, как и наш государь, море и моряков; говорили также, что он был очень замкнут и неразговорчив. Последнего я лично не заметил. Во время наших совсем кратких неофициальных встреч он всегда был очень общителен, оживлен и весел»¹²⁵.

Не отказал себе в удовольствии уколоть царя, пусть уже и покойного, советский дипломат И. М. Майский, полагаю, скорее, следуя большевистскому ритуалу порицания всего, что связано с «кровавым режимом Николашки». «Пожалуй, в осанке и в выражении лица английского короля было больше уверенности, чем в осанке русского царя», – отметил он в своих воспоминаниях, повествуя о церемонии вручения верительных грамот Георгу V¹²⁶.

Здесь же в Балморале в 1913 г. гостила Мария Федоровна – вдова Александра III и мать Николая II. Место ей очень понравилось. «Зубчатые стены замка возвышались над зеленью вековых дубов, казалось, тайны прошлого растворены в здешнем воздухе, а тени знаменитых людей бродят вместе с нами по дорожкам парка. Этот замок невозможно забыть»¹²⁷, – писала в своих воспоминаниях сопровождавшая императрицу фрейлина высочайшего двора Зинаида Менгден¹²⁸.

Следует отметить, что отношения между Россией и Великобританией накануне войны летом 1914 г. оставались по-прежнему весьма непростыми. Конфликты интересов двух империй в Персии, Афганистане, Индии, Средней Азии никуда не исчезли, хотя их несколько смягчило заключение в 1907 г. Англо-русского соглашения, разграничившего сферы влияния России и Британской империи в Средней Азии. В результате Персию поделили, а Афганистан признали зоной исключительных интересов Англии. Несмотря на то, что подписавшие документ российский министр иностранных дел А. П. Извольский¹²⁹ и британский посол в Санкт-Петербурге¹³⁰, как водится, обменялись крепким рукопожатием и заверили друг друга в чистоте помыслов, подозрительность британцев насчет намерений России в Афганистане никуда не делась. Между Российской и Британской империями в предвоенный период установились отношения, которые современный американский историк Розмари Томпкинс образно характеризует как годы «нелегкой дружбы»¹³¹. Что ж, Великобритания была готова «дружить» с Россией и даже сражаться на одной стороне, но только до того момента, пока эта дружба не вела к укреплению позиций некомфортного союзника на мировой арене.

Определенно, союзник в лице Лондона при царском дворе нравился далеко не всем. Как напишет в своих мемуарах все тот же А. П. Извольский, «совершенно верно, что императрица Александра недружественно относилась к сближению с Англией и высказывала это мнение совершенно откровенно во время моих переговоров по этому поводу с лондонским кабинетом, но в то время она не играла решающей роли в направлении политики, которую она приняла на себя позже, и я никогда не имел основания жаловаться на ее вмешательство в эти переговоры»¹³².

Примечательно, что еще 2 августа 1914 г., т. е. до фактического вступления России в войну, Ллойд-Джордж, обедая в узком кругу наиболее доверенных лиц, «жестко настаивал на опасности укрепления России и тех проблемах, которые это обстоятельство создаст, если Россия добьется успеха». И хотя он прямо не сказал «успеха в войне», но из контекста совершенно очевидно, что именно это он имел в виду. «Как вы будете себя чувствовать, если вы станете свидетелем того, как Германия будет побеждена и уничтожена Россией?» – спросил он собеседника. И при этом добавил: «В 1916 г. Россия будет располагать большей по размеру армией, чем Германия, Франция и Австрия, вместе взятые. Франция предоставила русским миллионные кредиты на постройку железных дорог стратегического значения, необходимых для переброски их армий к германской границе. Их строительство будет завершено в 1916 г.».

И Ллойд-Джордж был не одинок в своем подозрительном отношении к России. Так, присутствовавший на том ужине генеральный прокурор, главный юридический консультант правительства и член кабинета сэр Джон Саймон¹³³, вспомнив Крымскую войну – эту родовую травму всей британской аристократии, прямо заявил: «Трехсторонний союзный договор Антанты был ужасной ошибкой. Почему мы должны поддерживать такие страны, как Россия?»¹³⁴

И это сказал не кто иной, как Джон Саймон, уже к тому времени опытнейший государственный деятель, которому еще предстояло сыграть важнейшую роль в формировании британской политики на трех министерских постах – внутренних, иностранных дел и финансов.

Глава 3
А кто решает?

По мере обострения международной обстановки резко активизировалась «финансово-банковская дипломатия». И это неспроста. Ведь недаром считалось, что длительные деловые отношения, густо замешенные на взаимном денежном интересе, создают куда как более доверительную обстановку между партнерами по бизнесу, в отличие от чинных, донельзя забюрократизированных дипломатических контактов. И когда официальные дипломаты расписались в собственном бессилии, признав невозможность договориться, в дело вступили пусть не послы, но уж точно атташе толстых кошельков. Фактически в бой был брошен последний, тайный резерв бюрократии – банкиры.

В конце июля 1914 г. в Петербург с особой миссией прибыл сам Роберт Мендельсон¹³⁵, старший из братьев-разбойников, владеющих банком. В общем человек в русской столице более чем известный, к тому же, по верованиям царских аппаратчиков, надежный настолько, что через его компанию закупал золото на десятки миллионов рублей сам Государственный банк, не говоря уже о других операциях. Бизнес придворного российского банкира он унаследовал от своего не так давно ушедшего из жизни отца – самого маэстро, подлинного виртуоза банковского бизнеса Эрнста фон Мендельсона¹³⁶. Еще бы, принадлежавший его семье банк уже с конца XVIII столетия вел операции в интересах российской казны. А век XIX воистину стал порой расцвета их бизнеса, когда через этот берлинский банк потекли миллионы фунтов стерлингов золотом, которые шли на финансирование русской армии в ее заграничных походах 1813–1815 гг. во время войны с Наполеоном I. О, это счастливое время! Клан Мендельсонов, активно взаимодействуя с Ротшильдами, плотно осевшими во всех ключевых европейских столицах, хорошо погрел руки на русских облигациях и сложных схемах финансирования победоносных русских армий, увы, испытывавших постоянный, непреходящий недостаток только в одном – звонкой монете. Да и русско-японская война обернулась для Мендельсона золотым дождем, когда он «снял» с займа, предоставленного России в апреле 1905 г., 7 % со всего тела кредита. Это был настолько бесстыдный грабеж, что французские банкиры едва не подавились слюной от зависти и долго не могли успокоиться, пребывая в чрезвычайном раздражении от успеха конкурента¹³⁷. Естественно, в этом вопросе никак не обошлось без содействия министра финансов Коковцова¹³⁸.

Итак, уже не очень молодой, но еще энергичный Мендельсон в первую очередь направился к старому знакомому Барку, согласие которого получил еще ранее, направив телеграмму от имени банка из Берлина. Поначалу оба предались ностальгическим воспоминаниям о тех временах, когда Роберт в знаменитой «зеленой комнате» – этом почти священном месте для всех сотрудников банка – посвящал Петра в тонкости европейского банковского бизнеса. Благо Барк, будучи выпускником престижной немецкой гимназии Анненшуле в Петербурге, владел немецким, как родным. Хотя какой язык был для него родным, судить трудно. То ли Петр Львович оказался не в настроении либо почему-то тяготился этими, казалось бы, приятными для обоих днями, то ли Мендельсон уж слишком настойчиво намекал, что его и Барка связывают особые отношения, но российский министр финансов постарался как можно скорее перейти к сути вопроса. Посетитель намек понял, стремительно свернул мемуарную часть и, явно для отвода глаз, незамедлительно поведал, что германские банкиры готовы распространять русский железнодорожный заем, благо денежное положение в стране этому благоприятствует. Но, как всегда, есть нюансы, ибо «политическое положение исключительно тревожно». И здесь он начал «частным образом и строго конфиденциально» излагать главное, поскольку «мы знаем друг друга с давних пор».

Владимир Николаевич Коковцов

[Из открытых источников]

Мендельсон прочно усвоил, что должен сказать русскому министру, ведь буквально накануне его тщательно проинструктировал лично светило германской дипломатии, статс-секретарь по иностранным делам Готлиб фон Ягов¹³⁹. Четко придерживаясь полученных директив, Мендельсон сообщил Барку, что германские финансовые круги, как и публика в общем, «были всегда настроены за сохранение хороших отношений с Россией» и, как результат, «существенные интересы России и Германии нигде не сталкиваются». А посему дело за малым: для укрепления и сохранения этих «хороших отношений» от России требуется совсем немногое – отказаться от союза с Францией и поддержки Сербии в конфликте с Австро-Венгрией. Понятно, что до разрешения ситуации ни о каком размещении займа речь идти не может.

Конечно же, Петр Львович незамедлительно разоблачил (для себя, разумеется) Мендельсона: тот, хотя и уверял, что говорит «совсем частным образом», явно исполнял поручение германских властей. А посему сообразно своему должностному положению профессионального финансиста Петр Львович вежливо, но твердо и прямо указал визитеру на дверь, пояснив, что эти вопросы его «совершенно не касаются» и Мендельсону следует повидать министра иностранных дел Сазонова¹⁴⁰. Подобный совет выглядел несколько издевательским, ибо последний был хорошо известен как ярый англофил. Конечно, всю эту историю о принципиальности нашего героя мы знаем только со слов самого Петра Львовича. Иные версии нам недоступны.

Надо отметить, что банк «Мендельсон и К^о» (Mendelssohn & Co.) до последнего работал с российскими партнерами. В начале июля 1914 г. благовещенское отделение Русско-Азиатского банка отправило в его адрес бандероль с золотом стоимостью 128 202 руб. в качестве обеспечения аванса этой кредитной организации¹⁴¹.

В целом следует учитывать, что Германия во второй половине ХIХ в. устойчиво выступала одним из основных торговых партнеров России, несмотря на возникающие время от времени (надо признать, с обеих сторон) протекционистские инциденты. Вполне естественно, что на этом фоне в 1910–1911 гг. наличность в германских банках почти в 4 раза превышала наличность в английских: 206 млн руб. против 54 млн руб. золотом. «Следовательно, – полагают советские исследователи, – в отношении Германии намеченный курс финансовой политики [на диверсификацию размещения резервов. – С. Т.] проводился недостаточно последовательно. Кроме того, Министерство финансов считало, что из имевшихся в Германии сумм 70 млн руб. были предназначены для платежей по военным заказам, а 30 млн руб. поступали в уплату за покупаемое банкирским домом Мендельсона золото, поэтому золотая наличность в Германии должна была уменьшиться на 100 млн руб.»¹⁴².

Петр Львович Барк

[Из открытых источников]

Но войны ни в Лондоне, ни в Париже, ни в Санкт-Петербурге никто не ожидал. Россия хотя и готовилась к ней, но делала это недостаточно усердно. Тем более что незадолго до начала боевых действий в целях экономии по требованию министра финансов Коковцова, дабы освободить склады, были распроданы и раздарены миллионные запасы винтовок, а резерв боекомплекта на одно полевое орудие определен в размере расхода японской кампании – 720 снарядов. В итоге перед войной имели 850– 1 000 снарядов на одно 76-мм орудие. Полагали, на короткую и, разумеется, победоносную войну хватит ¹⁴³.

Но все эти проблемы, похоже, особо никого не тяготили, даже военного министра. Впоследствии сам военный министр Сухомлинов¹⁴⁴ признавался, что всего за неделю до начала войны, направляясь 25 июля 1914 г. по срочному вызову царя на совещание в Красное Село, «не испытывал никакого предчувствия относительно надвигающейся катастрофы»: «Я знал личное миролюбие царя и не получил никакого извещения о предмете предстоящего заседания»¹⁴⁵. А ведь речь пошла фактически о непосредственной подготовке к войне, о начале мобилизации! А военный министр не захватил с собой не то что начальника Генерального штаба, но даже дежурного адъютанта. Однако все это не помешало Сухомлинову, завершая рассказ о том памятном совещании, написать: «В 1914 г. армия была настолько подготовлена, что, казалось, Россия имела право спокойно принять вызов. Никогда Россия не была так хорошо подготовлена к войне, как в 1914 г.»¹⁴⁶. Хотя, безусловно, военный министр Сухомлинов не мог не знать, что тяжелой артиллерии и боезапаса к ней катастрофически не хватало: каждая германская дивизия имела 14 батарей, в то время как наша только семь. Но в подавляющем большинстве настроение царило такое: чего не хватит – купим. Золотой запас позволяет если не все, то многое.

В высших сферах российской власти, особенно среди дипломатов, летом 1914 г. все же преобладали шапкозакидательские настроения. Так, посол России во Франции «Извольский на всех перекрестках заявляет, что Россия готова к войне и что война неизбежна. Какая глупость, даже если это правда!»¹⁴⁷ Это запись из дневника британского посла в Париже знаменитого Фрэнсиса Берти, более известного как лорд Берти¹⁴⁸. И сделана она 31 июля 1914 г., т. е. в последний день мира в Европе.

Но совсем иначе реагировали простые люди, которые, в отличие от политиков, куда острее чувствовали угрозу надвигающейся опасности. Наученные горьким опытом последней войны с Германией, когда пруссаки вплотную подошли к Парижу, горожане кинулись спасать свои кровные. Уже к 4 часам утра 29 июля перед штаб-квартирой Банка Франции, известной как Тулузский отель (Hotel de Toulouse), собралась толпа в 30 тыс. чел., жаждущих обменять бумажные деньги на звонкую монету; очередь растянулась почти на два километра – мимо Пале-Рояля и далее по улице Риволи к саду Тюильри¹⁴⁹. В Банке Франции не оробели и сообщили, что готовы «продолжать выплачивать золото столько, сколько понадобится». Увы, сдержать это смелое обещание не удалось…

Следует отметить, что Банк Франции подошел к началу войны с хорошим запасом прочности: к концу июля 1914 г. резервы золота в слитках в его хранилищах превышали 800 млн долларов. И произошло это именно благодаря его гувернеру: еще «в 1897 г.¹⁵⁰ его новый управляющий Жорж Паллен¹⁵¹ собрал своих подчиненных и сказал, что банк должен быть готов к “любым непредвиденным обстоятельствам”, имея в виду войну против Германии. При Паллене Банк Франции начал неустанно наращивать запасы золота. Каждый раз, когда золотые резервы Рейхсбанка увеличивались, Банк Франции оказывался на шаг впереди него – своеобразная гонка вооружений, объектом которой было золото»¹⁵².

Не произвело особого впечатления начало войны и на русского императора. По-моему, Николай II отнесся к этому чрезвычайному событию не то что спокойно, а, скорее, равнодушно. 19 июля (ст. ст.) 1914 г. он записал в дневнике: «После завтрака вызвал Николашу¹⁵³ и объявил ему о назначении верховным главнокомандующим впредь до моего приезда в армию… Погулял с детьми. В 6 ¹/₂ поехали ко всенощной. По возвращении оттуда узнали, что Германия нам объявила войну. Обедали… Вечером приехал анг[лийский] посол Buchanan¹⁵⁴ c телеграммой от Georgie. Долго составлял с ним вместе ответ. Потом видел еще Николашу и Фредерикса¹⁵⁵. Пил чай в 12 ¹/₄»¹⁵⁶. И все! Я понимаю, отложились в памяти важные встречи: с послом Великобритании, новоназначенным верховным главнокомандующим. Но при чем здесь посещение министра двора, далеко не самого важного чиновника, в столь ответственный момент, или надо было уточнить срочный порядок пополнения запасов императорской винотеки, пока у поставщиков не все расхватали?

Как писал в своей статье «Почему Россия вступила в войну» в октябре 1914 г. известный британский военный корреспондент Эмиль Диллон¹⁵⁷, «финансовая и военная политика России была ориентирована на стабильный мир. Три хороших урожая подряд, два из которых были необычно обильными, придали мощный стимул развитию торговли и промышленности. Финансовая ситуация была отличной. Денег было предостаточно во всех отраслях, и только относительно незначительная их часть [выделено мною. – С. Т.] тратилась на армию и флот»¹⁵⁸.

Об этом же пишет в своих воспоминаниях и сам Сухомлинов: «С 1906 года со дня на день выяснялось враждебное отношения Коковцова к бюджету военного ведомства. Когда после японской войны было заявлено, что на восстановление армии требуется два миллиарда рублей, он ответил, что можно требовать и 20 миллиардов, но страна дать их не может: “Из Невы и невского воздуха денег сделать нельзя”¹⁵⁹. Действенных же шагов для восстановления финансов он, однако, предпринять не смог»¹⁶⁰. О, мягко выражаясь, натянутых отношениях Сухомлинова и Коковцова, говорившего о военном министре не иначе как о «злополучном для России человеке»¹⁶¹, хорошо знал весь чиновничий мир, да и сам император.

Мне трудно судить, кто из министров был более прав или не прав. При ограниченных внутренних финансовых ресурсах объемы внешней задолженности России уже тогда росли, как на дрожжах: если государственный долг на конец министерства Вышнеградского¹⁶² в 1892 г. составлял 4,905 млрд руб., то к моменту, когда С. Ю. Витте покинул пост министра финансов в 1903 г., – 6,679 млрд руб.¹⁶³ Коковцов получил непростое наследство. Однако, к нашей удаче, оба министра оставили воспоминания, поэтому читатели могут сами составить представление по данному вопросу. К сожалению, из-за возникшей взаимной неприязни именно этот министр финансов, как, следует признать, и большинство его предшественников, был лично особо заинтересован в сокращении военных ассигнований со всеми вытекающими отсюда последствиями…

Знал ли об этих проблемах Николай II? Безусловно да. Но насколько глубоко вникал в суть проблемы – мне не известно. Почему же так происходило? Один из возможных вариантов ответа на этот вопрос находим в воспоминаниях человека, близко стоявшего к императору в течение многих лет, но буквально накануне войны впавшего в немилость. «Конечно, мои разногласия с Сухомлиновым, а тем более мои настойчивые заявления о том, что в военном ведомстве у нас далеко не благополучно, были ему [царю. – С. Т.] неприятны, а при сравнительно частом их повторении и просто докучали», – отмечал Коковцов. Но главное: «Они лишали государя иллюзии в том, что было наиболее близко его сердцу»¹⁶⁴.

Так вот, полагаю, суть в том, что для Николая II самым болезненным было лишиться именно иллюзии могущества русской армии, иллюзии, что удалось преодолеть позорное состояние, в которое погрузилось российское общество после поражения в русско-японской войне. Этим Николай II во многом напоминает мне своего великого предка Николая I, пережившего тяжелейшее духовное потрясение после того, как стала очевидной полная неподготовленность России к Крымской войне 1853 г. Ведь императора десятилетиями убеждали в непобедимой военной мощи России, «блестящем состоянии дел» в армии, и он свято в это верил. А потом в одночасье его лишили этой иллюзии, которой он жил, ради которой дышал и упорно трудился, и могущественный монарх потерял интерес к жизни, он просто отказался дышать в новой, удручающей реальности, ведь еще так свежи оставались воспоминания о блистательной победе над Наполеоном I и мировой славе России. И вот теперь примерно в подобный капкан иллюзий могущества собственной империи попал и Николай II.

Но оставим гадания и вернемся к фактам. Реальность была безжалостна.

15 августа 1914 г. британские экспедиционные силы в составе 6 пехотных дивизий и 5 бригад кавалерии, организованные в два корпуса, пересекли Ла-Манш и начали высадку во Франции.

Но в Лондоне хорошо знали, что для войны нужны не только, по образному выражению Наполеона I, «большие батальоны», а в первую очередь золото. И еще до того, как первый британский солдат сошел с трапа корабля на французский берег, Банк Англии приступил к лихорадочной мобилизации золотых ресурсов, пылесося драгоценный металл во всех краях империи и за границей. В первую очередь взор лондонских банкиров обратился на Канаду. И пока в Санкт-Петербурге пребывали в расслабленном ожидании вестей о великих победах на фронте, англичане гребли все: американский золотой доллар, слитки, японскую золотую иену. Уже 12 августа 1914 г. на счет Банка Англии в Оттаве поступила первая партия золота от компании «Риддер, Пибоди и К^о»¹⁶⁵, а затем и из Имперского банка Канады¹⁶⁶. В дальнейшем активизировались поставки золотой монеты в интересах Банка Англии из Нью-Йорка: если в сентябре 1914 г. ее было закуплено на 8,16 млн долл., то в октябре уже на 43,476 млн долл. В один день компания «Дж. П. Морган и К^о» (Messrs. J. P. Morgan & Co.) продала золота на 10,8 млн долл. Из 288 поставок 166 пришлись на Нью-Йорк, 39 – на Бостон, 21 – на Филадельфию, 20 – на Чикаго, 16 – на Сан-Франциско. Незначительные партии приходили также из Австралии через Сингапур и с приисков Бразилии. Пока курс фунта стерлингов к доллару США держался и покупать золото было выгодно, поставщикам выплатили в пересчете на британскую валюту 21,4 млн ф. ст. Всего к концу 1914 г. удалось получить 5 073 944 унции в пересчете на чистое золото на сумму около 105 млн долл.¹⁶⁷ Но это никак не могло удовлетворить аппетиты Лондона. Начался лихорадочный поиск новых источников желтого металла. И, как всегда в сложной ситуации, вспомнили о большой «молочной корове», как еще в XVIII в. британские купцы прозвали Россию.

А в США среди бизнесменов царило приподнятое настроение. Все хорошо понимали: большая война означает большие продажи. А купить можно будет только у Америки – у Европы нет иного выхода. Четко подметив эти настроения, 15 августа 1914 г. наиболее авторитетное деловое издание «Уолл-стрит джорнел», та газета, которую только и читают на бирже Нью-Йорка, цинично, но не без доли юмора, заметила: «По воскресеньям христиане слушают проповедников, молящихся за ниспослание мира, и на следующий же день высылают представителей в воюющие державы, чтобы посмотреть, нельзя ли продать им что-нибудь еще, чтобы продлить войну»¹⁶⁸.

Тем временем русская армия, спасая союзников от полного разгрома во Франции, 17 августа 1914 г. начала наступление в Восточной Пруссии. Но еще 8 августа наштаверх генерал Янушкевич¹⁶⁹ телеграфировал генералу Жилинскому¹⁷⁰: «Нам необходимо готовиться к энергичному натиску при первой возможности, дабы облегчить положение французов»¹⁷¹. Хотя оба военачальника не скрывают своего пессимизма насчет перспектив этой операции, а «генерал Жилинский, главнокомандующий северо-западным фронтом, считает, что всякое наступление в Восточной Пруссии обречено на верную неудачу»¹⁷², русские войска под давлением союзников вынужденно переходят в решительную, кровавую атаку.

18 августа 1914 г. посол Франции Морис Палеолог¹⁷³ телеграфировал из Санкт-Петербурга: «Фантастический энтузиазм толпы, – замечает наш посол, – свидетельствует о том, в какой мере эта война популярна в России»¹⁷⁴. Это был единственный повод для радости у президента Франции. «Да послужит этот фанатизм, эта популярность так долго, как этого потребуют интересы союза», – отметил он в своем дневнике¹⁷⁵.

Но взрыв патриотизма в российской столице аукнулся всеобщей паникой в Париже. Все началось с того, что в тот же день, 18 августа 1914 г., состоялось совещание премьер-министра Ж. Вивиани¹⁷⁶ с министром финансов Жозефом Нулансом¹⁷⁷, управляющим Банком Франции Ж. Палленом и директорами крупнейших банков, на котором обсуждали, как «улучшить условия кредита» во время войны¹⁷⁸.

Но для банкиров прозвучал сигнал тревоги. Немедля ни минуты, уже вечером 18 августа 1914 г., «когда захватчики были еще в двух сотнях миль, в Брюсселе, Банк Франции воплотил в жизнь план, разработанный на случай чрезвычайной ситуации. Не зря Париж за предыдущие 100 лет трижды оказывался в руках неприятеля. Его золотые резервы – 38 800 золотых слитков и бесчисленные мешки с золотыми монетами на сумму 800 млн долларов и весом около 1 300 тонн – были в строжайшей тайне переправлены по железной дороге и на грузовиках в заранее подготовленные безопасные места в горах Центрального массива и на юге Франции. Операция по перевозке огромного количества золота шла без сучка и задоринки, пока один из поездов, перевозящих монеты, не сошел с рельсов в Клермон-Ферране. Чтобы ликвидировать последствия аварии, собрать деньги и не подпускать зевак, понадобилось 500 человек. К началу сентября подвалы Банка Франции в Париже были пусты»¹⁷⁹.

Конечно, информация об эвакуации золотого запаса республики не могла не взбудоражить местные деловые круги: французский финансовый рынок затрещал, все переполошились. Благо народ хорошо помнил ту сумму, в которую обошлось поражение в войне 1871 г. с Пруссией: 5 млрд золотых франков контрибуции.

Но оказалось, что немцы куда проворнее, чем думали в Париже, и 20 августа 1914 г. они занимают Брюссель. В Париже все заговорили о скором поражении. Было очевидно, что у правящей верхушки нарастает чувство неуверенности в собственных силах, переходящее в откровенную панику. «Мы разбиты…» – записал президент Франции Р. Пуанкаре¹⁸⁰ в своем личном дневнике 24 августа 1914 г.¹⁸¹ А 30 августа новое подтверждение скорого краха французской обороны: немецкие аэропланы появляются над Парижем. Казалось бы, выхода нет…

И среди этого хаоса только одна добрая весть вдохновляет французского президента. И приходит она из Санкт-Петербурга¹⁸². «В одном практическом вопросе русский министр финансов Барк выступает с очень конкретными проектами, – записывает Пуанкаре в своем дневнике в эти трагические дни августа 1914 г. – Он самым энергичным образом настаивает на том, чтобы мы облегчили французским держателям русских ценных бумаг получение наличными по их купонам. Россия, говорит Палеолог, более, чем когда-либо, заинтересована в том, чтобы доказать непоколебимость своего кредита. Он требует поэтому учреждения во Французском банке специального фонда. Корреспонденты русского казначейства должны вносить в этот фонд суммы, равные полученным ими процентам за каждый месяц прошлого года. Французский банк будет непосредственно обслуживать уплату процентов по займам. Ввиду моратория банк для пополнения необходимых средств должен прийти на помощь упомянутым корреспондентам путем учета под гарантией русского правительства. Другими словами, Россия требует от Французского банка факультативных авансов, которые, несомненно, станут фактом и, быть может, будут расти. Но как отказать? Как оставить неоплаченными во время начавшейся теперь войны купоны, которые во Франции являются доходом столь многих крестьян и мелких буржуа?»¹⁸³ Конечно, ну как тут откажешь?

В этой ситуации единственным спасением виделась Россия. «У Англии была идея, несколько фантастическая, – сделал запись в своем дневнике Пуанкаре уже 31 августа 1914 г., – потребовать от России, чтобы она послала нам через Архангельск три армейских корпуса; она предлагала перевезти эти войска на британских кораблях»¹⁸⁴.

Да, не прошло и месяца с начала войны, а союзники уже стали испытывать острое желание спрятаться за спиной русского солдата. При этом британцы, верные себе, решили, как и в наполеоновские войны, прибегнуть к проверенной практике: немного платить, предоставлять транспортные корабли, но стараться держаться подальше от вражеских штыков. И ни Париж, ни Лондон не волновало, что наступательный потенциал русской армии, особенно в плане боеприпасов, на исходе. 28 августа 1914 г. военное ведомство получило первые сообщения из ставки верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича о том, что снарядов не хватает: «Расход орудийных патронов чрезвычайный. Резерв патронов совершенно недостаточен. Положение критическое», – доносили с фронта. Просили отправлять любые партии, даже отдельными вагонами.

Но ни французский президент, ни Генеральный штаб Франции не знали, что через пять дней после ошеломляюще быстрого захвата Брюсселя, а именно 25 августа 1914 г., опасаясь полного разгрома своих войск в Восточной Пруссии, начальник немецкого полевого Генерального штаба генерал-полковник Мольтке¹⁸⁵ отдал приказ снять с направления главного удара на Западном фронте два армейских корпуса и безотлагательно перебросить их на восток.

Вынужденная перегруппировка сил между Западным и Восточным фронтами значительно ослабила наступательный удар германских войск и способствовала успеху англо-французских сил. Многие историки считают, что наступление русских армий тогда, летом 1914 г., предопределило дальнейший ход войны и спасло Францию от неминуемого поражения. За это было заплачено дорогой ценой: гибелью в Восточной Пруссии 2-й армии генерала Самсонова¹⁸⁶, в том числе и жизнью самого командующего. А как же отреагировали на новость об этой трагедии некоторые высшие чиновники России? «После некоторого молчания он продолжает простым тоном: “Мы должны были принести эту жертву Франции, которая показала себя такой верной союзницей”»¹⁸⁷. «Он» – это министр иностранных дел России Самсонов, а записал его слова посол Франции. Это к тому, чтобы вы, дорогие читатели, принимали во внимание, когда будете знакомиться с дебатами в российском кабинете по поводу вывоза золота за пределы страны.

«Россия не могла оставаться глухой к голосу союзника, столица которого была под угрозой врага, и армии Самсонова был отдан приказ наступать»¹⁸⁸, – так, с патетикой, отреагирует на эти события посол Бьюкенен. Но самопожертвование русских совершенно не мешало Лондону проявлять глухоту к их просьбам, когда англичанам было выгодно прикинуться страдающими от этого недуга. Этакая избирательная глухота…

А на Западном фронте, несмотря на всю официальную браваду Парижа, дела у французов шли из рук вон плохо. Мощный каток немецких корпусов нанес удар такой силы, что фронт союзников затрещал. Только на Марне французская армия потеряла 250 тыс. чел. убитыми, ранеными и пленными.

Свои провалы на фронте высшее командование французской армии сваливало на рядовых солдат, которые якобы не хотят стойко держаться в обороне. 1 сентября 1914 г. военный министр Э. Мильеран¹⁸⁹ издал директиву, коей запрещалось командирам частей передавать на рассмотрение правительства ходатайства о смягчении приговоров военных трибуналов по делам об упадке боевого духа. При этом президент Франции демонстративно отказался от своего конституционного права помилования в отношении осужденных на смерть военнослужащих. В войсках воцарился террор, когда солдат и младших офицеров расстреливали только для публичного примера, чтобы поднять пошатнувшийся авторитет высшего командования.

Но эти строгости не помешали правительству республики 2 сентября выехать, а точнее, бежать из Парижа в Бордо (правительство Франции вернулось в столицу только в начале 1915 г.). Решил не отставать от своих министров и президент Пуанкаре (хотя я не уверен, кто драпанул первым).

По воспоминаниям же самого французского президента, его скромное и вполне понятное французскому сердцу желание быть подальше от войны и связанных с нею опасностей жители столицы восприняли едва ли не с восторгом. Они, пишет он, «приветствуют меня на тротуарах предместья Сент-Гоноре, кричат мне: “До скорого свидания!”»¹⁹⁰ Но это ли парижане кричали вслед убегающему президенту? Просто Пуанкаре, вероятно, не все расслышал.

Конечно, на солнечном юге Франции было куда комфортнее. «Здесь незаметно никаких ужасов войны, нет раненых и нет несчастных беженцев из занятых областей», – зафиксировал свои впечатления о Бордо 9 сентября 1914 г. все тот же лорд Берти¹⁹¹.

По-видимому, Пуанкаре в дальнейшем очень угнетал этот эпизод с оставлением столицы в момент опасности. Так, его супруга в ходе встречи уже в Париже, куда президентская чета опять-таки вернулась вслед за кабинетом, в феврале 1915 г. с российским министром финансов уделила очень много внимания обстоятельствам того отъезда. «Мне казалось, – отметил П. Л. Барк, – что она своим рассказом хотела объяснить, почему президент уступил настояниям правительства и согласился переехать в Бордо, и она как бы оправдывалась за стремительность такого переезда, который был похож на бегство»¹⁹².

Итак, кругом паника и разгром. Виновата, конечно, во всем Россия. «…Требуется полное напряжение наших сил против Германии, именно в настоящий первый период войны, – пишет 17 сентября посол России в Париже Извольский. – Между тем, как будто выясняется, что мы не выставили против Германии всех этих сил, которыми мы можем располагать при сложившихся благоприятных обстоятельствах – нейтралитете Румынии и Турции и союзе с Японией… Я не считаю себя вправе умолчать об этой критике и не предупредить вас о назревающем, может быть, недоразумении, чтобы не сказать противоречии, между нами и французами, которые убеждены, что в настоящую минуту Франция почти одна выдерживает натиск германского колосса. Недоразумение это следует непременно рассеять и дать французам уверенность, что мы увеличиваем наши силы на германской границе с надлежащей интенсивностью»¹⁹³.

Предельно быстро с началом боевых действий стало понятно: ни вооружения, ни боеприпасов императорской армии критически не хватает. Пока были снаряды, наступали успешно – русская артиллерия действовала весьма эффективно. Это признавали и иностранные военные наблюдатели, посещавшие фронт в 1914 г. «Русская артиллерия, – писал 26–30 октября 1914 г. с передовых позиций из района Варшавы корреспондент газеты “Дейли телеграф” Бернард Пэрс¹⁹⁴, – работает с высокой точностью и эффективно. Русская пехота после артиллерийской подготовки переходит в атаку, прорывая позиции… Моральный дух солдат очень высок. Их переполняет высокое чувство доверия к своей артиллерии, хотя с российской стороны в количественном отношении число полевых орудий, приходящихся на одно подразделение, уступает аналогичному показателю у немцев и австрийцев». Он также отмечал, что население оставленных противником районов радостно встречает российские войска. Особо тронуло англичанина то, что один из сибирских полков, несмотря на большие потери и гибель своего командира, долго не отвечал на пулеметный огонь с крыши церкви. Набожные сибиряки не могли стрелять по святому месту¹⁹⁵.

Конечно, какие-то меры по поиску оружия стали предприниматься российским военным ведомством уже буквально в первые недели войны. Бросились купить – англичане, как главные союзники, потребовали тут же золото в качестве обеспечения платежеспособности по сделке. В Петрограде призадумались. Умерив гордость, даже обратились за помощью к недавнему противнику, а теперь формально союзнику – Японии. Однако японцы встретили эту просьбу настороженно. Еще бы, взаимные обиды трудно забыть, когда многие военные с обеих сторон участвовали в недавней русско-японской войне. Взаимная подозрительность сохранялась. С началом войны 1914 г. японский разведчик, специалист по России, генерал Мотодзиро Акаси¹⁹⁶ требовал начать как можно скорее операцию по захвату немецких колоний в Азии, в первую очередь великолепной военно-морской базы в Циндао – главного форпоста Германии, опасаясь, что в противном случае их «оккупируют русские после победы над Берлином»¹⁹⁷.

А в Лондоне времени не теряли: уже 26 сентября 1914 г. министр иностранных дел Э. Грей¹⁹⁸ прислал своему визави в Санкт-Петербурге С. Д. Сазонову официальный меморандум, в котором английское правительство соглашалось открыть кредит в 20 млн ф. ст. при условии высылки Россией физического золота на 8 млн ф. ст. в Великобританию¹⁹⁹. Объяснение давалось простое и незатейливое: необходимо сохранить на достаточном уровне золотые резервы Банка Англии, гарантировав тем самым стабильный курс английского фунта стерлингов. А это, нажимал британский министр, критически важно для всех стран Антанты и их союзников²⁰⁰.

Однако даже если исходить из официальной английской статистики, то обеспечение выпуска бумажных денег и после начала войны оставалось в Великобритании вполне адекватным. Так, по данным на 2 сентября 1914 г., вся эмиссия бумажных денег свыше установленного законом лимита в 18,45 млн ф. ст. покрывалась золотом в соотношении 1:1. При этом сам резерв эмиссионного департамента Банка Англии за указанный срок вырос на 8,5 млн ф. ст., т. е. точно на такую же сумму, что и масса бумажных банкнот²⁰¹. Более того, действуя на опережение и предвидя необходимость пополнения резервов иностранной валюты, Банк Англии уже 10 августа 1914 г. заявил о готовности покупать у любых продавцов золото в слитках по цене 77 шил. 6 пенсов за стандартную унцию, а американскую золотую монету – по 76 шил. ¹/₂ пенса за стандартную унцию. Чуть позже согласились приобретать и золотую монету японского чекана по 76 шил. за 1 унцию²⁰².

Конечно, в охваченной патриотической горячкой первых недель войны стране вопрос столь внезапного требования союзника о высылке золота не мог не вызвать острую дискуссию в кабинете. Возмущению министров коварством англичан не было предела. А вот Барк, несмотря на всю яростно патриотическую риторику с его стороны, с самого начала занял соглашательскую позицию. «Сейчас вопрос о компромиссе: золото – обязательства, – изворачивался он, понимая все непопулярность своего предложения. – Надо до 15 млн фунтов стерлингов кредита, а ¹/₂ обеспечить золотом в натуре… Сейчас 12 миллионов фунтов стерлингов, причем мы должны 8 млн натурой… Есть английский крейсер в Архангельске для конвоирования. Прошу полномочия ускорить переговоры и решить»²⁰³.

Сановники кряхтели, шипели и противились. Но и Барк не уступал. 1 октября 1914 г. на заседании правительства он вновь поднял «вопрос об учете краткосрочных обязательств в Лондоне». И, действуя в привычном для себя стиле, сам сформулировал для себя поручение, которое было удобно всем членам кабинета, ибо снимало с них всякую ответственность, позволяя им сказать себе, что не они в конечном итоге принимали решение о судьбе золотого запаса России. Барк, не мудрствуя лукаво, предложил обтекаемую и беззубую формулировку: «Направить по соглашению министра финансов и министра иностранных дел»²⁰⁴. И правительство, выдохнув с облегчением, обреченно согласилось.

Не вызывает удивления тот факт, что министры финансов и иностранных дел быстро пришли к соглашению: золото отгрузить. На это им не потребовалось много времени.

Если же судить по воспоминаниям Барка, то картина его героического противостояния британским притязаниям на русское золото выглядит как борьба одинокого богатыря с вражеской ратью при «довольно равнодушном» отношении других членов Совета министров. Сам он помнит (или делает вид, что помнит) свою пламенную речь так: «…Требование же Англии о высылке ей крупной партии золота в самом начале войны колеблет фундамент нашего денежного обращения и не может быть рассматриваемо как благоразумный акт со стороны союзной державы, заинтересованной, казалось бы, в том, чтобы финансовое наше положение оставалось прочным для доведения войны до победного конца». А что же министр иностранных дел? Его-то Барк и выставляет главным проводником английской идеи прикарманить державное золото. «С. Д. Сазонов, – пишет (по памяти?) Барк, – возражал мне, указывая на то, что Англия предложила нам такую помощь, которая для нее является посильной, и находил вполне правильным, чтобы мы из своего большого золотого запаса подкрепили незначительный сравнительно золотой фонд Английского банка, тем более что Англии придется открывать дальнейшие кредиты союзным странам; и посему британское правительство должно с большой заботливостью охранять свое финансовое равновесие»²⁰⁵.

Лично у меня подобное изложение Барком своей позиции вызывает определенное недоверие, хотя бы по выбору им выражений²⁰⁶. Дело в том, что сама расхожая фраза «война до победного конца» вошла в привычный обиход значительно позже. Тогда, в сентябре 1914 г., пока еще мало кто сомневался в неизбежности победы союзников, и говорить о «войне до победного конца» было просто неуместно. Но это мои рассуждения. И все же ни документы, доступные мне, ни записки участника заседаний Совета министров А. Н. Яхонтова²⁰⁷ не подтверждают яростной борьбы Барка с соглашателем Сазоновым, что, в принципе, не помешало ему именовать последнего «большим англофилом» и всячески подчеркивать, «что Сазонов находится под полным влиянием англичан»²⁰⁸.

Но главное в том, что буквально через считанные недели британские крейсера с грузом золота отошли из Архангельска. А ведь сам вопрос доставки, погрузки, согласования условий страховки столь огромной партии драгоценного груза требовал немало времени. Так как же развивались события на самом деле?

Пока в Петрограде русские высшие чиновники состязались в красноречии, в Лондоне шла тщательная проработка условий сделки. Уже 24 сентября 1914 г. постоянный секретарь Казначейства – заместитель министра финансов Джон Брэдбери²⁰⁹ направил заместителю главы МИД Великобритании письмо следующего содержания (поскольку это основополагающий документ, положивший начало всей эпопее по выдавливанию из России ее резервов золота, приведу его почти полностью)²¹⁰:

Насколько известно господину министру сэру Эдуарду Грею, в настоящее время ведутся переговоры о том, чтобы российское правительство выпустило заем для размещения на Лондонской бирже. При этом подразумевается, что правительство России хочет получить кредит в Лондоне на сумму в 20 млн фунтов стерлингов для выплаты процентов по российским внешним займам, финансирования покупок российского правительства на английской бирже и обеспечения возможности российским членам биржи, желающим ремитировать²¹¹ деньги в Лондон, оплатить их задолженности в отношении как старых, так и новых финансовых операций. Лорды-уполномоченные Казначейства его величества [е. в. далее] понимают, что выпуск такого займа в условиях современного состояния финансового рынка невозможен без содействия правительства е. в. Намереваясь способствовать этой операции, они будут рады, если сэр Эдуард Грей представит следующие предложения на рассмотрение правительства России.

Их светлости предлагают, чтобы сумма в 8 млн фунтов стерлингов золотом была доставлена из России в Банк Англии, по получении которой банк предоставит кредит правительству России на эту сумму, а правительство е. в. в этой связи будет время от времени проводить дисконтирование по российским казначейским векселям на последующую сумму в 12 млн фунтов стерлингов в связи с тем, что средства будут требоваться в течение 12 месяцев.

Предлагается, чтобы эти векселя были представлены в фунтах стерлингов, подлежали оплате в Лондоне и имели срок действия, не превышающий 12 месяцев, и что ставка дисконта будет определяться на базе ставки, по которой правительство е. в. время от времени имеет возможность занимать деньги для собственных нужд. Таким образом, правительству России будут предоставлены все преимущества, которые может дать влияние правительства е. в. на Лондонской бирже.

Темой обсуждения по этому соглашению должен стать вопрос о том, что из общей суммы кредита примерно в 20 млн фунтов стерлингов, которые таким образом будут в распоряжении правительства России, 8 млн фунтов должны использоваться на цели, связанные с развитием торговли и промышленности, т. е. чтобы дать возможность российским биржевикам осуществить переводы своим английским кредиторам. Кроме того, оставшаяся сумма примерно в 12 млн фунтов стерлингов должна быть предназначена исключительно для выплат по купонам российских внешних обязательств (внешнего долга) и процентов по прочим внешним обязательствам российского правительства, которые выплачиваются в Лондоне, а также финансирования закупок российского правительства на британском рынке. Правительство е. в. не готово рассматривать варианты, когда какая-то часть кредита будет использована на цели ремитирования в Россию или финансирования российских закупок за пределами Соединенного Королевства. Это единственная причина, по которой правительство е. в. считает возможным предоставление таких благоприятных условий для предложенного выше займа.

Сумма в 8 млн фунтов стерлингов золотом будет, естественно, доставлена в Банк Англии за счет российского правительства, но правительство е. в. должно быть готово обеспечить для золота страхование по доступной цене Управлением страхования военных рисков Великобритании, равно как и обеспечить любую защиту военно-морскими силами, какую в силах правительства предоставить.

Если сэр Эдуард Грей согласен с этими предложениями, их светлости будут рады, если он окажет содействие в их представлении правительству России²¹².

Согласно же воспоминаниям Барка, он требовал, чтобы послу России в Лондоне А. К. Бенкендорфу²¹³ «были даны инструкции добиться открытия кредита на полную сумму в 200 млн рублей, без высылки золота из запаса Государственного банка. По этому поводу Сазонов заметил, что такие инструкции, конечно, могут быть даны графу Бенкендорфу, но, зная характер англичан, он вперед может сказать, что они благоприятных результатов дать не могут, так как полученный от британского правительства ответ, несомненно, серьезно продуман, все обстоятельства строго взвешены и от своей точки зрения англичане не отступят. Я на это возражал, что если вести переговоры с таким убеждением, будто никаких улучшений в предложенных условиях нельзя добиться, то, само собой разумеется, всякие переговоры окажутся безрезультатными и роль России на дипломатическом поприще сведется лишь к получению соответствующих указаний от других великих держав…»²¹⁴

Конечно, можно еще долго продолжать цитировать пламенную речь Барка в его собственном изложении, написанную им через много лет, но и так совершенно очевидно, что автор помнит только то, что хочет, и так, как он это представляет, собственно говоря, подходящим для реабилитации своего имени в глазах потомков. При этом Барк совершенно определенно намекает на англофильство, которым Сазонов «заразился» во время своей работы в российском посольстве в Лондоне сначала в качестве 2-го секретаря в 1890–1894 гг. при после Стаале²¹⁵, а затем уже советника в 1904–1906 гг. все при том же Бенкендорфе. Даже назначение в январе 1917 г. Сазонова послом в Великобританию после отставки с министерской должности и смерти Бенкендорфа Барк старательно увязывает с этим его качеством: «Он [Николай II] считал, что ввиду своего англофильства Сазонов будет очень полезен в Лондоне, однако опасался его чрезмерной уступчивости перед англичанами на посту министра иностранных дел»²¹⁶. Совершенно очевидны попытки Барка отвести от себя подозрения со стороны будущих поколений в работе на англичан и отвлечь внимание от собственной персоны, переведя стрелки на другого человека.

Безусловно, я не могу исключать, что оба упомянутые министра были небезупречны в своих «деловых отношениях» с британцами. Вот, например, как вспоминает об этом впоследствии министр торговли и промышленности князь В. Н. Шаховский²¹⁷: «По вопросу о наших денежных отношениях с англичанами я всегда был в резком разногласии и с Барком, и с Сазоновым. Оба они были под каким-то обаянием перед англичанами и опасались их неудовольствия»²¹⁸. Учитывая тон выступлений князя по этой проблеме не потом, через десятилетия, а в момент обсуждения в Совете министров вопросов об отправке русского золота за границу, я склонен ему верить. Шаховский прозрел не через много лет, уже находясь в эмиграции, а говорил об этом прямо в присутствии и Барка, и Сазонова.

Досталось в мемуарах Барка и бывшему агенту Министерства торговли и промышленности в США Рутковскому²¹⁹, который «оказался еще большим англофилом, чем наши дипломаты». В подписанной Бенкендорфом и Рутковским телеграмме, которая, по мнению Барка, имела «характер ультиматума», указывалось, что «англичане оказывают нам огромную услугу, предлагая открытие кредита при условии высылки золота». Таким образом должно обеспечиваться «две пятых» суммы кредита. Притом дипломаты подчеркивали, что «это – основа их предусмотрительной и разумной финансовой политики, и от этого принципа они отойти не могут, условия, предлагаемые нам, чрезвычайно выгодны, и необходимо изъявить наше согласие в возможно скорейшем времени, так как промедление переговоров может лишь вызвать крайне неблагоприятное впечатление» ²²⁰.

Безусловно, можно понять и сложное положение Министерства финансов. Ведь уже к концу 1914 г. расходы на военные действия превысили 2,5 млрд руб., «превзойдя издержки на всю русско-японскую войну»!²²¹

Как помнит Барк, он говорил на заседании правительства, что не считает «отношение к нам британского правительства соответствующим тому, чего можно ожидать от союзной державы. Англия думает и заботится только об устойчивости собственного кредита и совершенно игнорирует наше финансовое положение». И этот вопрос его так волновал, что он, по его словам, «переступил границы обычной своей сдержанности и, пользуясь тем, что дело обсуждалось в среде министров и отсутствии членов канцелярии Совета, совершенно откровенно и в очень резких словах обрушился на политику британского кабинета»²²². Имело ли место подобное выражение праведного гнева Барком или нет – мы никогда не узнаем. Ибо на таких совещаниях протоколы не велись, а свидетелей, кроме тех самых министров, увы, не было.

Барк настолько подробно описывает свою тираду, что она занимает в его воспоминаниях почти книжную страницу. Я не буду пересказывать все его обличительные выпады в адрес «коварных» союзников, поскольку суть позиций сторон предельно ясна. Но в итоге все же отдать золото предложил, конечно, не Барк, а влиятельный глава аграрного ведомства А. Кривошеин²²³. Последний, если верить незыблемой памяти министра финансов, якобы заявил: «Как ни убедительны доводы министра финансов, нельзя забывать и того, что золотой запас, который стараниями нескольких министров финансов накапливался в течение многих десятилетий, имеет также значение Военного фонда²²⁴, и теперь именно настал момент, когда правительство вынуждено использовать сделанные им сбережения для военных целей». «…И мне пришлось покориться…»²²⁵ – так и хочется написать: со вздохом сожаления выдавил из себя рассказчик. Но этого в воспоминаниях Барка нет.

Яхонтов же в своих записках зафиксировал слова Кривошеина на заседании 25 сентября 1914 г. несколько иначе: «Исполнить ввиду крайности требования англичан, но заявить, что в требованиях этих усматриваем недостаточность внимания к союзной державе в ее военных обстоятельствах… Без расчета на месте, без валюты (фунтов стерлингов) (ибо Лондон всемирный расчетный рынок) – заказов за границей не получим сюда, и фабрики станут (роспуск рабочих)». И чуть позже добавил: «Плачем, а даем»²²⁶.

По воспоминаниям Барка, он все же с ведома царя встретился с британским послом Джорджем Бьюкененом и попытался убедить его в нецелесообразности отправки золота. Ведь даже при получении английскими властями страховых выплат в случае гибели груза это не компенсировало бы реальный ущерб, ибо «все значение посылки звонкого металла заключалось в том, чтобы наше золото пополнило фонд Английского банка, простое же возмещение бумажными деньгами его стоимости нисколько не улучшило бы положения металлического резерва банка»²²⁷.

Однако больше всего Барк в беседе с Бьюкененом напирал на угрозу утечки сведений, поскольку невозможно доставить такое количество золота по железной дороге в Архангельск без огласки, а «германский шпионаж так хорошо был организован во всех странах, что существовала весьма серьезная опасность для транспорта с золотом». «В таком случае потопление судна с драгоценным грузом было неминуемо», – с пафосом закончил свою речь Барк²²⁸.

Бьюкенен, как и положено профессиональному дипломату, «очень внимательно выслушал» и пообещал доложить, куда и кому следует. А через три дня привез Барку в министерство телеграфный ответ от «кого следует»: немедленно высылайте золото. Этим все героическое сопротивление министра и ограничилось, что, впрочем, было понятно заранее. Но, главное, эта встреча дала Барку возможность записать в воспоминаниях: «Таким образом, мною были исчерпаны все средства для изменения условий первого кредита, открывшегося нам британским правительством»²²⁹. Короче, умываю руки…

27 сентября 1914 г. Барк подписал распоряжение о высылке в Англию 8 млн ф. ст. в английской звонкой монете и слитках²³⁰.

За всеми этими спорами и хлопотами как-то незамеченным в Петрограде прошло одно важное событие, которое в будущем окажет огромное влияние на все зарубежные операции России по финансированию закупок вооружения, боеприпасов и военных материалов за рубежом. В августе 1914 г. британцами было достигнуто соглашение с банком «Морган, Гринфелл и К^о» (Messrs. Morgan, Grenfell & Co.) о представлении интересов Банка Англии в США. Выдвижение «Дж. П. Морган и К^о» на роль монопольного банкира правительства Великобритании в операциях в США в дальнейшем фактически поставило и все сделки и со стороны России в этой стране под контроль указанного банка, за что американским банкирам полагалось «всего» 2 % комиссионных со стоимости заказов²³¹.

Разумеется, «Дж. П. Морган и К^о» пришел к контролю над всеми финансовыми операциями России в США не одномоментно: «Морган знал, конечно, об игре в нейтралитет, которой правительство США сильно осложнило в те дни положение России на американском денежном рынке, и решил, воспользовавшись этим, набить цену»²³². Для начала, действуя через консула США в Петрограде, он потребовал вывоза российского золота в Лондон, на крайний случай в Париж, где было бы легче обеспечить контроль над ним. Но, когда это сразу не прошло, стали искать иные пути достижения своей цели.

При этом банк «Дж. П. Морган и К^о» настаивал, что подобные финансовые операции «не являются военными займами», а всего лишь представляют собой «кредитные операции в интересах поддержания международной торговли». Именно так сформулировал подход США в этом вопросе в октябре 1914 г. президент Вильсон. Он пояснил, что продажа облигаций Казначейства США правительствам воюющих стран – это не финансирование войны, а исключительно инструмент «стимулирования торговли»²³³. А раз так, то добро пожаловать, но только с денежками. А лежали они в Лондоне.

А что британцы? Велась ли в Англии подготовка к войне в финансовом отношении, предполагали ли в Лондоне, что придется оплачивать поставки из США? Безусловно, для этой цели был создан специальный фонд в американской золотой монете (в английских документах обычно употреблялось слово «eagles» – «орлы» – для обозначения монеты в долларах). В Банке Англии на сей случай имелся резерв в 71 205 унций золота в монете. Все расчеты и поставки физического золота велись через Банк Монреаля (Bank of Montreal), первоначально в Монреале, а затем в Оттаве. Банк Англии уже в 1914 г. приобрел на местном рынке 794 593 унции золота в слитках на сумму свыше 3 млн ф. ст. и 4 571 872 унции в американской звонкой монете. Примечательно, что в эти же сроки Банк Англии начал там же покупать японскую золотую монету, пусть пока и в ограниченных размерах: всего куплено немногим более 249 тыс. унций золота на сумму свыше 949 тыс. ф. ст. Запомним этот интересный для нас факт из истории Банка Англии ²³⁴.

Но в Петербурге оказались не столь предусмотрительны, и теперь за это пришлось расплачиваться. 29 сентября / 12 октября 1914 г. министр финансов П. Барк и директор Особенной кредитной канцелярии министерства Д. Никифоров²³⁵ направляют из Петрограда в Лондон интересное такое письмо за № 532:

Его Превосходительству Управляющему Банком Англии.

Господин Александр Тимковский²³⁶, ответственный за специальные проекты, уполномочен внести в Банк Англии на счет Императорского Правительства России сумму в золоте, составляющую около 8 000 000 (восьми миллионов) фунтов стерлингов.

Буду вам благодарен, если вы передадите г-ну Тимковскому подтверждающую выписку, после того как будут проведены все соответствующие проверки²³⁷.

А тем временем в Лондоне и до этого ни минуты не сомневались в том, что России придется пойти на все условия, выдвигаемые британской стороной по финансовым вопросам. И в тот же день, когда Барк и Никифоров только отписали в Лондон, 12 октября 1914 г., председатель Управления страхования военных рисков²³⁸ Дуглас Оуэн²³⁹ уже адресовал управляющему Банком Англии записку, имевшую пометку «строго конфиденциально». В ней, в частности, указывалось:

Правительство е. к. в. поручило Управлению произвести страхование любых рисков на сумму до восьми миллионов фунтов стерлингов золота, перевозимого из Архангельска в Лондон на кораблях е. в. «Дрейк»²⁴⁰ и «Мантуа»²⁴¹, по всему маршруту. Страхованию подлежат риски, которые могут возникнуть после того, как золото будет по отдельности погружено на борт этих кораблей, и до того момента, когда оно в сохранности прибудет в Банк Англии. Страховая премия составит 1 % (один процент). На каждом из кораблей должно находиться не более половины груза.

Золото должно быть упаковано в ящики, обтянутые стальными обручами, закрепленные в штабели в соответствии с требованиями для транспортировки морем. Каждый ящик должен иметь индивидуальную маркировку и номер; стоимость содержимого каждого ящика также должна быть задокументирована отдельно²⁴².

Письмо председателя Управления страхования военных рисков Дугласа Оуэна в Банк Англии о страховании доставки золота из Архангельска в Москву

12 октября 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

А уже утром следующего дня (!) в небольшом кабинете, примыкающем к залу заседаний Совета директоров Банка Англии, стены которого украшали портреты предыдущих управляющих этого славного заведения, встретились три человека, от воли и решений которых зависело все или практически все в финансовом центре мира, каковым тогда являлся Лондон. За столом расположились три почтенных джентльмена: сам управляющий Банком Англии, главный кассир сэр Дж. Г. Нэйрн²⁴³ и глава банкирского дома Беринг²⁴⁴ лорд Ревелсток²⁴⁵, которого накануне специальным письмом, что делалось только в особых случаях, пригласили на эту чрезвычайную встречу. И хотя лорд Ревелсток был нередким гостем в этой особо закрытой зоне банковского замка, поскольку являлся членом Совета директоров Банка Англии, вопрос им предстояло решить чрезвычайной важности: как убедить русских как можно скорее и безболезненней для английской казны расстаться со своим богатством. Вскоре два лорда и один сэр пришли к согласию, что эту миссию возьмет на себя Ревелсток. Ему, как старинному кредитору царского трона, это сподручней. Тем более что Рутковский уже давненько, как говорится в старинной английской пословице, кормился с ладошек его рук. Корни их взаимного сотрудничества простирались аж к 1905 г., когда Мечислав Владиславович после заключения Портсмутского мирного договора с Японией оказал Ревелстоку существенную услугу, походатайствовав перед Витте о предоставлении банку лорда особой роли в размещении нового российского займа за рубежом²⁴⁶. Ведь еще толком не высохли чернила под текстом соглашения с Японией, как все те, кто еще вчера воротил нос от России, кинулись наперегонки предлагать ей свои услуги, пытаясь всучить Санкт-Петербургу новый кредит. Правда, вскоре грянуло восстание, и банкиры опять сразу же позабыли о своем вчерашнем приступе щедрости.

И Рутковский не подвел своего благодетеля. Он незамедлительно телеграфировал в кредитную канцелярию Министерства финансов в Петрограде детали, связанные со страхованием секретного груза. И уже 16 октября 1914 г. Ревелсток из своей резиденции в Лондон-Сити на Бишопсгейт, 8 уведомил Нэйрна, что «Министерство финансов в Петрограде принимает предложенные Управлением страхования военных рисков условия страхования груза»²⁴⁷. Единственное пожелание, которое выдвинула российская сторона, состояло в том, что в эту сумму войдет и стоимость доставки золота из Архангельска в Великобританию. Сопровождать ценный груз был назначен сотрудник Особенной канцелярии по кредитной части Министерства финансов России Александр Тимковский, уже имевший к тому времени на руках соответствующую доверенность и опись груза, подписанные лично Барком.

Итак, судьба русского золота решена. Но много ли готова Россия отдать вот так вот, разом, Англии драгоценного металла? В 1911 г. в России было добыто 52 т золота, в 1914 г. – 51,8 т²⁴⁸. Естественно, часть этого золота шла на ювелирные украшения. Немало уходило и на монету, которая зачастую не возвращалась в закрома родины, а с началом войны вообще мгновенно исчезла из обращения. Так 8 млн ф. ст. чистым золотом – это сколько? Примерно 64 т золота. Много ли это или мало? Если для России, то это примерно объем закупок в казну за два года. А в мировом масштабе? Обратимся к авторитету. Так вот, по оценке известного экономиста Дж. М. Кейнса²⁴⁹, в то время скромного служащего британского Казначейства, годовое производство золота в мире составляло тогда 90 млн ф. ст.²⁵⁰

Так что англичане имели все основания испытать большое чувство удовлетворения, заполучив в один момент в свои погреба почти 10 % всей годовой мировой добычи этого драгоценного металла. И они радостно подтвердили, что стоимость страховки покроет и затраты на транспортировку «от момента погрузки золота в Архангельске до его прибытия в Банк Англии»²⁵¹.

Главный кассир Банка Англии, ни медля ни минуты, подписал платежное поручение на перевод 80 тыс. ф. ст. на счет Управления страхования военных рисков. Дуглас Оуэн с облегчением вздохнул. Теперь оставалось только ждать, когда же золотые слитки лягут на полки хранилища в подвалах Банка Англии. Круг замкнулся.

А пока государственный механизм Британской империи прокручивался, прорабатывая многочисленные детали этой важной сделки, безжалостные жернова сражений каждый день перемалывали десятки, а то и сотни орудий, тысячи винтовок, бесчисленные составы боеприпасов. Молох войны требовал все больше и больше ресурсов. Согласно отчету военного министра, к началу войны списочная численность регулярных войск России составляла 1,2 млн чел. После мобилизации к концу 1914 г. армия должна была вырасти до 4,9 млн военнослужащих. Но незадолго до начала войны оружейные заводы свернули производство стрелкового оружия из-за отсутствия государственных заказов и, как результат, финансовых средств на содержание производственных мощностей и оказались не в состоянии изготавливать даже плановые 2 тыс. винтовок в день, хотя только для восполнения текущей убыли оружия требовалось не менее 8 тыс. единиц ежедневно. Уже в октябре 1914 г., т. е. через два месяца после начала боевых действий, дефицит винтовок в армии составил 870 тыс. штук. При этом убыль в ходе боев составляла не менее 200 тыс. стволов в месяц! В результате на три года войны русской армии потребовалось 17,7 млн винтовок²⁵².

Страховое свидетельство на поставку золота из Архангельска в Великобританию

Октябрь 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Ситуация была критическая. В Петрограде крайне нуждались в средствах и поэтому решили обраться к проверенному партнеру – банку Берингов – за кредитом, который позволил бы продержаться до момента прибытия золота в Англию. В октябре 1914 г. Беринги предоставили российскому правительству «аванс на чрезвычайные нужды» в 2 млн ф. ст. Причем без какого-либо покрытия. «Вы очень обяжете меня, – писал старший партнер этой компании лорд Ревелсток в частном письме к российскому послу в Лондоне графу Бенкендорфу, – если используете ближайшую оказию, чтобы заверить Министерство финансов в нашей готовности полностью предоставить свои возможности в распоряжение правительства России»²⁵³.

Уже 6/19 октября 1914 г. на Кромвель-роуд, 192 Рутковский дрожащими руками взял из рук шифровальщика секретную телеграмму, направленную из Архангельска Тимковским, которой подтверждалось, что «золото в равном количестве погружено на борт кораблей “Дрейк” и “Мантуа”. Общая стоимость перевозимого золота составляет 7 995 723²⁵⁴ фунтов стерлингов». И главное, содержалась самая важная на тот момент фраза: «Ожидается, что корабли отплывут в Англию завтра, 20 октября»²⁵⁵. Примечательно, что эту информацию Рутковский направил в Банк Англии не напрямую, а через лорда Ревелстока. Главное, угодить кормильцу.

Итак, в октябре 1914 г., «всего только через девять недель после начала войны», как особо подчеркивает британский журналист, банкир и историк Уильям Кларк²⁵⁶, английский броненосный крейсер «Дрейк» и вспомогательный крейсер «Мантуа»²⁵⁷ под флагом командира 3-й эскадры крейсеров контр-адмирала У. Л. Гранта²⁵⁸ прибыли в точку на удалении 28 миль от Архангельска. «Затем в полной ночной темноте к ним подошли из Архангельска тяжелогруженные российские лихтера и баржи с золотыми слитками стоимостью около 8 млн ф. ст. (300 млн ф. ст. в современных ценах) и перевалили их на английские корабли»²⁵⁹. Так таинственно-романтически описывает эту ситуацию британский автор. На самом деле английские корабли находились в порту Архангельска уже довольно давно. Правда только в том, что «Мантуа» в ночное время принял на борт ящики с золотом на сумму 8 млн ф. ст.

Письмо М.-И. В. Рутковского лорду Ревелстоку, банк Берингов, о согласии с условиями страхования партии золота

Октябрь 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Столь ценный груз впервые перевозился через Архангельск, ибо с началом войны подобным маршрутом шли главным образом поставки английского угля для русского флота. К октябрю 1914 г. сюда прибыло более 120 судов-угольщиков, которые доставили 22 млн пудов угля. Это топливо было крайне необходимо ведущему боевые действия Балтийскому флоту²⁶⁰.

Телеграмма министра финансов П. Л. Барка в Банк Англии об операциях с русским золотом и полномочиях чиновника Министерства финансов М.-И. В. Рутковского

29 октября 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Однако в конечном итоге увлечение поставками угля привело к тому, что образовались его излишки в порту, тормозившие отправки других грузов, ибо Архангельская железная дорога не справлялась с перевозками. Но чиновников МПС это мало беспокоило: реконструкция дороги велась с ленцой. Дело в том, что до войны Архангельский порт предназначался преимущественно для небольших каботажных судов с осадкой не более 4,87 метра. Он специализировался на обработке мелких грузов местного назначения, в том числе леса и хлеба на экспорт, и был рассчитан на ввоз максимум 6 млн пудов (около 100 тыс. т в год). Поскольку ледокольный флот в порту отсутствовал, то навигация ограничивалась пятью месяцами (с 15 мая по 15 октября)²⁶¹.

И гром грянул! В ответ на очередной выпад в адрес моряков со стороны главы МПС на заседании Совета министров замещавший министра начальник Морского генерального штаба адмирал Русин²⁶² предельно жестко заявил: «Требует не Морское министерство, а требует война; воюет не одно Морское и Военное ведомство, а воюет вся Россия, поэтому все ведомства обязаны напрячь все свои силы к успешному ведению войны». «Мои слова, а вернее тон и громкий голос, произвели действие разорвавшейся бомбы, – вспоминал впоследствии Русин. – Председатель Совета министров, Иван Логгинович Горемыкин²⁶³, в ужасе углубился в свое председательское кресло, а глаза, казалось, выскакивали из своих орбит»²⁶⁴. Недаром адмирала «прозвали во флоте “железный клюв”, т. е. за что ухватится, так уже не бросит, не доведя дело до конца»²⁶⁵.

В этот же день, 6/19 октября 1914 г., когда Рутковский получил телеграмму о погрузке золота на британские корабли, Николай II подписывает указ, позволяющий министру финансов «выпустить краткосрочные обязательства Государственного Казначейства в английской валюте на сумму 12 миллионов фунтов стерлингов, производя уплату процентов по сим обязательствам вперед посредством учета соответственной суммы с нарицательной цены обязательств, на условиях, вами установляемых». Конечно, в этом документе нет ни слова о разрешении вывозить российское золото в Великобританию²⁶⁶. Но в реальности речь идет именно об этом. Итак, делу дан официальный ход.

О выходе царского указа Рутковский незамедлительно проинформировал банк Берингов. Естественно, управляющий Банком Англии был тотчас же поставлен в известность о факте выхода судов с ценным грузом из Архангельска в море. Чуть позже в Банк Англии поступили и сами документы. Правда, вновь не из российского посольства, а из банка Берингов: Рутковский не забывал о каждом своем шаге докладывать Ревелстоку²⁶⁷.

А на следующий день население России узнало о новой беде: 20 октября 1914 г. началась война с Турцией – давним соперником на Востоке. Которая по счету – наверное, никто точно и сказать уже не мог. Но это была война: полномасштабная и кровавая. На два фронта!

29 октября 1914 г. один из новейших немецких линейных крейсеров «Гёбен» подошел к Севастополю и обстрелял его. И пусть этот корабль теперь назывался «Явуз Султан Селим» – это сути дела не меняло. На крейсере были немецкий экипаж и немецкий командир. А всем османским флотом командовал германский адмирал. Той же ночью турецкие миноносцы благодаря расхлябанности в несении службы со стороны наших моряков нанесли удар по гавани Одессы, где им удалось безнаказанно обстрелять военные корабли и торговые суда, потопив при этом русскую канонерскую лодку.

И здесь опять возникает несколько вопросов к нашим союзникам. Дело в том, что тяжелый крейсер «Гёбен» и легкий «Бреслау», несмотря на то что Россия по дипломатическим каналам заранее предупреждала о подготовке данной операции, незадолго до этого смогли прорваться в Константинополь через блокаду со стороны внушительной британской эскадры и французского флота в Средиземном море, которые во много раз превосходили по огневой мощи немецкий отряд. Притом англичане видели германские корабли, сопровождали их в течение длительного времени, но ничего не сделали, чтобы их уничтожить. До сих пор обстоятельства этого прорыва вызывают многочисленные споры историков. Однако ясно одно: тут явно есть подтекст, позволяющий нам обоснованно говорить о наличии подозрительных моментов, позволивших туркам внезапно приобрести внушительную силу на Черном море. «Гёбен» значительно превосходил по всем параметрам любой из русских боевых кораблей. Кстати, «Бреслау» в дальнейшем также использовался для нападений на прибрежные города России. Так, в мае 1916 г., подойдя к Евпатории под русским флагом, открыл огонь. В результате получили повреждения гражданские объекты – больница, гимназия, банк. Затем крейсер беспрепятственно удалился. Другие «подвиги» за ним не числились. В конечном итоге Турция закрыла проливы, а российской экономике был нанесен мощный удар.

Письмо М.-И. В. Рутковского в Банк Англии о готовности Министерства финансов России разместить средства в банке Берингов

30 октября 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Джон Беринг, 2-й барон Ревелсток

11 августа 1898

[Из открытых источников]

Однако даже факт прямого нападения турок на союзника не впечатлил британцев. «Я не считал бы нужным рассматривать нападение турок (немцев) на Одессу, как такое военное действие, на которое мы обязаны отвечать, – пометил хорошо информированный лорд Берти в своем дневнике 30 октября. – Пусть турки нападут на нас или объявят нам войну…»²⁶⁸ Схожего мнения по турецкой проблеме придерживались и в Париже.

Но вернемся в Лондон, где Рутковский к тому времени полностью попал в зависимость от Ревелстока. Причем лорд все чаще примерял на себя тогу полномочного представителя России, подменяя, а точнее, вытесняя ее формального носителя из сферы общения с британскими ведомствами. Когда в критические моменты Рутковский, сказавшись больным, предпочитал нырнуть в постель, Ревелсток отправлялся в Уайтхолл на переговоры в одиночку²⁶⁹. Он упорно гнул свою линию, стремясь не допустить проволочек в предоставлении средств России. Конечно, лорд преследовал в первую очередь свои личные интересы, но все же его знания тонкостей банковского дела, авторитет в деловых кругах и умение отстаивать свою позицию на переговорах не позволяли лондонским чиновникам уж слишком распоясаться.

Позиция Ревелстока в русском вопросе настолько раздражала чиновников Казначейства и Банка Англии, что они предложили российской стороне отстранить его банк от участия во взаимных финансовых вопросах, однако их усилия не увенчались успехом.

Лорд Ревелсток неспроста уверенно завладел ролью главного ходока и арбитра по русским делам в Лондоне. Его знание России, ее экономики и финансов, а главное – связи в правящих кругах страны давали ему на это полное право. Он был накоротке знаком со всеми сколько-нибудь важными сановниками в Санкт-Петербурге и Москве, а те почитали за честь поддерживать с ним отношения. И при дворе его ценили: в августе 1915 г. император наградил лорда Ревелстока орденом Св. Анны I степени, причем с бриллиантовыми украшениями. Особо доверительные отношения сложились у него с В. Н. Коковцовым, с которым он, по собственному признанию, «близко сошелся». «Истинный джентльмен, порядочный до утонченности, сдержанный на словах, но чрезвычайно верный в отношениях, лорд Ревелсток всегда привлекал меня к себе, хотя он не имел большого финансового влияния при ведении переговоров по русским делам и в них всегда шел вслед за своими парижскими друзьями», – вспоминал впоследствии министр финансов²⁷⁰. Здесь, конечно, можно поспорить относительно влияния лорда на «русские дела». Но, по-моему, это был действительно достойный уважения человек, искренне расположенный к России, конечно, с учетом меры, какую мог позволить себе банкир, для которого на первом месте всегда стояла прибыль собственного дела. Не буду скрывать, личность лорда Ревелстока мне глубоко симпатична. На мой взгляд, он был одним из немногих настоящих друзей России среди финансовых воротил своего времени²⁷¹.

Безусловно, подобной ситуации, когда российские представители оказывались на вторых ролях при решении проблем собственной страны, способствовала слабость российской дипломатической службы, располагавшей во всем мире только 9 посольствами и 24 миссиями, а также рядом консульских учреждений с общим дипломатическим штатом на 1914 г. в составе… 431 чел. Даже трудно себе представить, что столь мизерное количество дипломатов могло эффективно защищать интересы такой огромной державы, как Российская империя.

Примечательно, что официальная секретная телеграмма за подписью директора кредитной канцелярии Министерства финансов Никифорова о выходе транспортов с золотом из Архангельска была отбита только 22 октября 1914 г.²⁷²

Не буду вдаваться в детали, но Барк, не в пример строптивому лорду, напротив, проявлял завидную покладистость, сообщив в Лондон, что «предоставляет правительству Великобритании всю свободу действий как в отношении количества, так и номинала векселей», выпускавшихся под русское золото. Кредитная канцелярия Министерства финансов России только робко попросила партнеров перенести дату погашения векселей, поскольку «в соответствии с условиями нашего [российского. – С. Т.] законодательства обязательства могут иметь срок действия максимум в один год»²⁷³.

Прослышав об отправке ценного груза из Архангельска, возбудились и в британском Казначействе. 20 октября 1914 г. на стол управляющего Банком Англии легло письмо Джона Брэдбери: «Я знаю, что банк “Братья Беринг” по поручению российского правительства обратился в Банк Англии с тем, чтобы получить аванс c целью содействия обменным операциям в ожидании вступления в силу договоренностей, официально достигнутых между российским правительством и правительством его величества. Мы считаем чрезвычайно важным содействие любым операциям, которые могут привести к скорейшему улучшению положения с обменом валют. Поэтому, если c неким опережением основного плана могут быть достигнуты договоренности, устраивающие Банк [Англии. – С. Т.], мы будем очень признательны»²⁷⁴.

А между тем 21 октября 1914 г. в Банк Англии поступил из банка Берингов чек на 79 957 фунтов 4 шиллинга и 7 пенсов, что составляло «согласованную сумму в 1 % (один процент) от стоимости груза, равной 7 995 723 фунтам стерлингов», направленный по указанию Рутковского. Таким образом, еще до прибытия золота в Великобританию Россия уже закрыла и этот крохотный должок перед союзницей. Однако первое, чем озаботились в Банке Англии, – возврат переплаты за страховую премию Управлению страхования военных рисков в сумме 42 фунтов 15 шиллингов и 5 пенсов, ибо, как известно, пенс фунт бережет²⁷⁵. Но там заупрямились, ответив, что когда золото прибудет и все проверите, тогда и вернем. А пока пусть эти денежки полежат у нас: никуда не денутся, так надежнее будет.

Письмо Джона Брэдбери из Казначейства управляющему Банком Англии

20 октября 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Пусть читатель не подумает, что я ерничаю. Примерно так можно кратко передать содержание активной переписки между двумя британскими ведомствами, если убрать из текстов бумаг всякие там «с совершенным почтением», «искренне Ваш» и «преданный Вам». Одним словом, не отдали.

Уже 23 октября 1914 г. директор банка Берингов Гаспар Фарре²⁷⁶ обратился в Банк Англии с просьбой в тот же день выдать аванс в 900 тыс. ф. ст. из согласованной суммы в 2 млн ф. ст. «c целью авансирования правительства России» ²⁷⁷.

А дальше происходит невероятное. В резиденции Рутковского раздается телефонный звонок. Он подходит к аппарату и поначалу не верит в то, что слышит. Ему звонит помощник директора кредитной канцелярии Министерства финансов Никифорова, ответственного за перевозку золота, и сообщает, что, дескать, все в порядке, «оба корабля отплыли вчера, 20 октября, порт назначения кораблей известен британскому Адмиралтейству»²⁷⁸.

Откровенно говоря, прочитав подобный документ в архиве Банка Англии, я невольно вздрогнул. Из него следовало, что не только сам Рутковский в Лондоне по открытой телефонной линии обсуждал секретную операцию по переброске золота с представителями банка Берингов, но и говорил об этом, указывая конкретную дату отхода судов с золотом из Архангельска, с кем-то из российских чиновников из Министерства финансов в Петрограде. А все телефонные линии, которые тогда действовали между российской и британской столицами, шли через Швецию, власти которой открыто сочувствовали Германии. В Стокгольме вполне вольготно чувствовала себя немецкая разведка, германские офицеры имели очень тесные контакты со шведскими военными, а возможно, и с барышнями на международном коммутаторе, которые «соединяли», втыкая штекеры проводов в нужные разъемы. «Швеция извлекает огромные выгоды из экспорта в Германию разных товаров, особенно же железной руды из своего северного района, обработанного дерева, стали и других товаров», – докладывал в ноябре 1915 г. русский посол Неклюдов²⁷⁹ из Стокгольма.

Так что, когда в посольство России в Великобритании пришла шифрованная телеграмма, подтверждающая информацию об отправке золотого каравана, то, вполне вероятно, новость эта была известна не только в Петрограде и Лондоне.

Именно в Швеции и Великом княжестве Финляндском, формально входившем уже более века в состав Российской империи, германская агентура имела особенно прочные и, не побоюсь этого слова, всепроникающие позиции. Она опиралась на подполье финских сепаратистов. Уже 6 августа 1914 г. германский посол в Стокгольме Франц фон Райхенау²⁸⁰ получил указание рейхсканцлера вступить в контакты с организациями финских националистов, пообещав им всяческую поддержку в борьбе против России и подготовке восстания. В Германии создали специальный финансовый фонд для подпитки сепаратистов и оплаты их услуг по предоставлению разведданных. Не будем забывать, что с началом войны тысячи финнов добровольно вступили в германскую армию, где был даже сформирован специальный Прусский королевский егерский (разведывательный) финский батальон № 27, которому еще предстояло сыграть свою роль в грядущих событиях на родине. Переброска сепаратистов в Германию осуществлялась как раз через территорию Швеции, где местные власти этому всячески потворствовали. А пока 1 900 егерей готовились к войне с Россией в лагере Локштедт под Гамбургом. Впереди некоторых из них ждали не только бои 1916 г. против русской армии на Рижском фронте, но и участие в «зимней» войне с СССР – в 1939 г. из 148 генералов финской армии 147 были ветеранами егерского батальона № 27.

На осведомленность немцев об отправке из Архангельска золота указывает в своих воспоминаниях и британский посол в Париже. «Меня удивляет, что, несмотря на вероятность встречи с германскими подлодками, рыскающими на пути к Архангельску, суда идут туда без конвоя: ведь уже более года тому назад немцы выслеживали там судно, везшее из Архангельска 8 миллионов ф. ст. золотом», – пишет лорд Берти. Правда, эта запись была сделана им значительно позже, летом 1916 г., по поводу потопления крейсера «Хэмпшир» (о чем речь впереди). Но, возможно, это только подтверждает верность данного предположения, поскольку, вполне вероятно, к тому времени союзники располагали какой-то дополнительной информацией по данному вопросу²⁸¹.

Вполне допускаю, что, если учесть ряд крупных происшествий, в частности разрушительных взрывов, которые имели место в дальнейшем в порту Архангельска, немцы располагали на севере нашей страны агентурными возможностями. Здесь явно нельзя исключать фактор диверсий со стороны специальных служб Германии. Вместе с тем распространенная в отечественной исторической литературе версия, что на обратном переходе в Англию крейсера «Дрейк» и «Мантуа» подверглись атаке немецких подводных лодок, не подтверждается пока никакими документами. Скорее всего, это военные легенды. Но, как говорится, от судьбы не уйдешь. В октябре 1917 г. недалеко от побережья Северной Ирландии в результате торпедной атаки германской подводной лодки U-79 крейсер «Дрейк» получил повреждения и затонул. И, судя по датам, этот роковой для 11 членов экипажа «Дрейка» поход также был связан с участием в ограблении России: доставив очередную партию русской теперь уже платины в Канаду, корабль следовал обратным курсом к месту базирования. Что же касается агентурных возможностей России, то в начале войны Морской генеральный штаб имел только один разведывательный пункт на Балтике – опять-таки в Стокгольме.

Счет порта Ливерпуля за обработку груза золота из России

31 октября 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Точная дата доподлинно не известна, но, судя по некоторым данным, «Дрейк» и «Мантуа» с первой партией золота на борту прибыли в Ливерпуль 29 октября 1914 г. В тот же день из Адмиралтейства управляющему Банком Англии поступил секретный пакет. Когда его вскрыли, там обнаружилось рукописное донесение капитана 1-го ранга Ричарда Вэбба, который, сославшись на то, что не может дозвониться до управляющего Банком Англии Канлиффа²⁸², информировал его о проблемах, возникших при разгрузке золота уже в британском порту. «Столкнулись с трудностями в получении исправных тележек и транспорта, – докладывал командующий операцией адмирал с “Дрейка”. – Вес груза, который надо перенести с борта, составляет 10 тонн. Достигнуты следующие договоренности: господин Тимковский и его команда сопровождают слитки. Специальный поезд на Юстон²⁸³ около 6 часов вечера. Если не будут получены другие указания, слитки будут доставлены в Банк Англии в железнодорожном составе [?]. Сопровождение будет предоставлено военными в Ливерпуле и будет обеспечиваться до тех пор, пока груз не будет передан в Банк Англии. Пожалуйста, сообщите в Банк Англии и послу России». Последние просьбы были обращены к Адмиралтейству²⁸⁴.

29 октября 1914 г. Тимковский прислал директору кредитной канцелярии Министерства финансов лаконичную телеграмму: «Прибыл в Лондон в порядке». Заодно указал и свой лондонский адрес: гостиница «Вашингтон»²⁸⁵. А на стол управляющего Банком Англии в тот же день легла телеграмма, подписанная министром финансов Барком: «Прошу вас иметь в наличии в фирме Братья Беринг и К^о., Лтд., сумму, эквивалентную стоимости желтого металла зпт который должен быть поставлен Вашей организации по указанию министерства финансов России тчк Рутковский должен вам сообщить о вышеуказанном тчк»²⁸⁶.

Спецификация груза золотых монет, полученного от правительства России. Банк Англии

Ноябрь 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Лорд Ревелсток 29 октября 1914 г. направил в Банк Англии проект соглашения о предоставлении кредита правительству России через «Братья Беринг и К^о., Лтд.» (Baring Brothers & Company, Limited). Обращает на себя внимание тот факт, что он подготовлен самим банком и согласован с Банком Англии практически без участия представителей заемщика. Бенкендорф только устно согласился со всеми условиями, которые реально предварительно обговаривались на специальной встрече, состоявшейся 26 октября 1914 г. в британском Казначействе при участии управляющего Банком Англии и лорда Ревелстока от банка Берингов. При этом все вопросы были решены в ходе беседы, без составления каких-либо документов.

И когда в 1943 г. товарищ Сталин поинтересовался историей золотого запаса царской России, поскольку англичане вновь потребовали золота в качестве свидетельства дружеского отношения со стороны СССР теперь уже при борьбе с фашизмом, упомянутые обстоятельства дали основания сотрудникам Наркомфина СССР указать в подготовленной для вождя справке, что «отправка этого золота не была оформлена какими-либо обязательствами со стороны английского правительства или Английского банка». И в будущем это дало Великобритании возможность рассматривать это золото «как проданное ей русским правительством, как вышедшее формально из состава русского золотого фонда и слившееся с золотым фондом Английского банка»²⁸⁷.

30 октября 1914 г. в Банке Англии банку «Братья Беринг и К^о» был открыт специальный счет «G», куда поступали средства от учтенных в Банке Англии «на основе котировки, по которой правительство Великобритании может время от времени привлечь аналогичную сумму для собственных нужд на лондонском рынке», краткосрочных казначейских обязательств, полученных банком Ревелстока от российского правительства на сумму до 12 млн фунтов стерлингов. Вроде бы обычная банковская сделка, но эти деньги могли использоваться только для строго определенного круга платежей внутри Великобритании, фактически под контролем Казначейства и Банка Англии ²⁸⁸.

Дж. Г. Нэйрн 30 октября 1914 г. направил в Петроград министру финансов телеграмму, в которой, подтверждая прибытие ценного груза, в частности, отметил, что «даны инструкции перевести сумму стоимости вышеупомянутого золота в банк Baring Brothers & Co., Ltd.»²⁸⁹

А дальше происходит, с моей точки зрения, что-то немыслимое. Поскольку Рутковский в своем письме в Банк Англии отметил, что передает указание министра финансов Барка о переводе средств за золото на счет в банке Берингов, полученное по дипломатическому каналу ввиду того, что у банка отсутствует зашифрованная связь с Министерством финансов России, то главный кассир Банка Англии ответил ему, прямо скажем, с явной издевкой буквально следующее: «Хочу поблагодарить Вас за письмо на имя управляющего, подтверждающее из полученной Вами шифрограммы от министра финансов сведения, содержащиеся в телеграмме, полученной нами открытым текстом, адресованной им с этим же указанием непосредственно в Банк [Англии]». Так и написано «a telegram in clear»²⁹⁰. Что это: головотяпство, глупость, безответственность или предательство?

3 ноября 1914 г. нотариально заверенная копия вышеупомянутого британо-российского соглашения в связи с выпуском казначейских векселей правительства России легла в сейф главного бухгалтера Банка Англии, о чем аккуратный клерк сделал соответствующую запись в архивном деле.

В тот же день, 3 ноября 1914 г., из банка Берингов в Банк Англии поступили первые 6 российских векселей за номерами 1–6, номиналом 500 тыс. ф. ст. каждый, на сумму 3 млн ф. ст. со сроком погашения 1 ноября 1915 г. Дисконт по указанным векселям в 4 % за 343 дня принес Банку Англии 112 767 ф. ст. 2 шил. и 6 пенсов²⁹¹. 4 и 28 декабря 1914 г. были проведены аналогичные операции на такие же суммы с векселями за номерами 7–12 и 13–18. И каждый раз Банк Англии удерживал свой учетный процент, сокращая таким образом объем средств, доступных правительству России для закупки вооружения и боеприпасов у тех же английских фабрикантов, и увеличивая собственный доход.

Письмо банка Берингов в Банк Англии о кредите под русское золото

28 декабря 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Но и этого британским союзникам кажется недостаточно. Департамент налогов и сборов затевает активную переписку с ливерпульской портовой компанией «Мерси докс энд харбор борд» (Mersey Docks & Harbour Board), требуя уплаты пошлины за 979 ящиков со слитками золота, а «слитки подпадают под обложение пошлиной, т. е. с них взимается портовый сбор по приходу иностранных товаров и городской налог, что составляет, по тарифу, 10 пенсов плюс 10 процентов за ящик». Всего на сумму 44 фунта стерлингов, 17 шиллингов и 5 пенсов. Фирма, поскольку «подразумевается, что они предназначены для Посольства России», требует денег с российской дипмиссии. Однако посольство платить отказывается и пересылает требование в Банк Англии.

И все бы ничего, но вся переписка ведется по открытым телеграфным каналам через «Большое Северное телеграфное общество»²⁹², а это, ни много ни мало, датская компания, основанная в 1869 г. в Копенгагене и с 1870 г. поддерживавшая телеграфную связь на линии Владивосток – Гонконг. Куда еще попадали копии этих телеграмм, нетрудно догадаться. Тут и шпионы не нужны: читай телеграммки и подшивай в папочку. В германском Генеральном штабе, скорее всего, так и поступали.

К слову, заместитель главного кассира Э. M. Харви²⁹³, демонстрируя независимый статус Банка Англии, отказался оплачивать счет «Мерси докс энд харбор борд», равно как и железнодорожной компании «Лондонская и Северо-Западная железная дорога»²⁹⁴, и администрации вокзала Юстон. Всего на 502 ф. ст. и 10 шил.²⁹⁵ Не захотел Банк Англии ни с кем делиться, хотя охочих поживиться за счет русского золота хватало.

13 ноября 1914 г. главный кассир Банка Англии Дж. Г. Нэйрн направил письмо в адрес министра финансов России, в котором подтвердил, что 3 068 золотых слитков весом 1 182 166,074 стандартной унции, стоимостью 4 595 670 ф. ст. 12 шиллингов и 3 пенса при цене 77 шиллингов за 1 унцию и различная золотая монета стоимостью 3,4 млн ф. ст. приняты от представителя России Тимковского и зачислены на счет Министерства финансов Российской империи.

Итак, русские золотые слитки в подвалах Банка Англии: проблема повышения запасов золота решилась.

Письмо портовых властей Ливерпуля в Банк Англии о грузе русской золотой монеты в 979 ящиках

Ноябрь 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Были и другие хорошие новости для союзников: ситуация на Западном фронте к середине ноября 1914 г. вполне стабилизировалась. Немецкое командование не стало терять время и начало переброску высвободившихся сил на Восток, туда, где, по мнению Берлина, просматривалась большая стратегическая перспектива.

А уже 27 ноября 1914 г. Ллойд-Джордж, выступая в парламенте с речью о необходимости увеличения наличной массы денег в обращении вместо золотой монеты, заявил: «Само сознание того, что существует возможность получить наличность, внушала им [банкам] чувство уверенности»²⁹⁶. Вполне возможно, прибытие крупной партии русского золота в подвалы Банка Англии добавило уверенности и самому Ллойд-Джорджу.

5 декабря 1914 г., в субботу, за чашкой утреннего дарджилинга, Ллойд-Джордж, развернув лондонскую «Таймс», прочитал со ссылкой на британское Казначейство, что достигнуты договоренности, «в соответствии с которыми правительство России смогло привлечь средства в Лондоне». При этом без упоминания конкретных сроков подтверждался факт доставки в Англию золота на 8 млн ф. ст. «c целью обеспечения дисконтирования Банком Англии под гарантии правительства е. в. российских казначейских обязательств в сумме до 12 млн фунтов стерлингов, ставка дисконтирования при этом установлена на базе ставки, по которой правительство Великобритании может время от времени привлекать средства для собственных нужд». «Таким образом, – продолжала “Таймс”, – правительство России получает средства в Англии в общей сумме до 20 млн фунтов стерлингов. Из этой суммы 8 млн фунтов стерлингов должны быть использованы правительством России в целях обеспечения обмена валюты для англо-русской торговли. Эти обменные операции станут возможными как для новых операций, так и для погашения существующих задолженностей. Остальные средства, в размере 12 млн фунтов стерлингов, будут использованы для выплат по купонам облигаций российского внешнего долга и процентного дохода по другим обязательствам российского правительства, уплачиваемым в Лондоне, а также для финансирования покупок российского правительства в Соединенном Королевстве. Они не могут быть использованы для финансирования покупок за пределами Соединенного Королевства, за исключением случаев, после консультаций с правительством е. в., когда британский финансовый рынок не может предоставить требуемые товары и вследствие этого заказы будут размещены в Соединенных Штатах или Канаде»²⁹⁷.

Ллойд-Джордж остался доволен работой газетчиков: они точно сформулировали все тезисы, которые, по его замыслу, следовало знать местному бизнесу. Указанная публикация была призвана успокоить англичан, показав, что деньги даются не просто так, а в обмен на реальное золото, поступившее в закрома Банка Англии. А все деньги пойдут исключительно во благо самой Британии: как на выплаты английским купцам еще за довоенные поставки в Россию, так и на новые заказы для национальной промышленности.

Выделение кредита России вызвало заметную обеспокоенность в британском обществе, хорошо осведомленном о тех трудностях, которые испытывал британский экспедиционный корпус во Франции. Успехи немцев фактически лишили многих французских деятелей воли к сопротивлению. Примечательно, что в день выхода упомянутой статьи в лондонской «Таймс», т. е. 5 декабря 1914 г., проходило заседание кабинета Франции. Настроение многих министров иначе, как паническим, не назовешь. Их поведение поразило даже такого прожженного политика, как президент Пуанкаре: «Вивиани не довольствуется уже тем, что думает вслух, он не может удержаться от высказывания своих чувств и даже впечатлений; он переживает вслух свои эмоции. Обеспокоенный известиями из России, он впал сегодня в крайне пессимистическое настроение. Он не видит больше никаких средств спасти Францию кроме следующего: призвать японцев в Европу, чего бы это ни стоило, и уплатить за их помощь любую цену, которую они потребуют [выделено мною. – С. Т.], в случае надобности – Индо-Китай»²⁹⁸.

Конечно, французы были готовы слегка поделиться с новым империалистическим хищником некоторыми своими колониальными владениями, но все же наиболее подходящий для себя вариант привлечения японских войск ради спасения собственной шкуры они видели в возможности расплатиться с Токио за счет России, точнее за счет ее интересов на Дальнем Востоке. Но для этого, по замыслу Пуанкаре, недоставало самого малого – «чтобы Россия согласилась подписать договор о союзе с Японией и признала бы за ней определенные сферы влияния в Китае [выделено мною. – С. Т.]»²⁹⁹.

Однако в реальности из 12 млн ф. ст. кредита половина уже была потрачена на оплату военных закупок, а оставшихся 6 млн ф. ст. явно не хватало на покрытие счетов по уже исполняющимся заказам, общая сумма которых превышала на тот момент 10 млн ф. ст. И уже 6 декабря 1914 г. британскому послу в Петрограде вручили меморандум, в котором говорилось о желательности для России размещения долгосрочного займа на 100 млн ф. ст. «Русское правительство желает пользоваться своим собственным кредитом, не затрудняя английское правительство новыми просьбами о кредите», – говорилось в документе. Петроград рассчитывал на доверие английского денежного рынка к эмиссиям русских бумаг, особенно в условиях войны при «общности интересов обеих наций» ³⁰⁰.

Чего больше в этом обращении к союзникам, лукавства или наивности, мне сказать трудно. Ведь сам министр финансов Барк был прекрасно осведомлен, что недавний британский «военный заем в 350 милл. фунт. ст. (3 1/₂ миллиарда рублей), об успешной реализации коего в публике оповестили все газеты», фактически наполовину «остался неразмещенным в английском банке»³⁰¹. И это несмотря на чрезвычайно выгодные для кредиторов условия.

А денег требуется все больше, особенно на оплату заказов за границей, и не только в Англии, где военная промышленность перегружена заказами для собственной армии, а и в США – только там можно быстро получить оружие и боеприпасы. Остается одно – вновь просить у англичан. А те вроде бы и не против дать кредит на 40 млн ф. ст. Но вот одно условие всех смущает: вновь нужно золото. Нет, не на всю сумму, только на половину, под 20 млн ф. ст. Да и то не полностью, а ввозите на 2/5 суммы золото, продавайте его Банку Англии, и вуаля – денежки ваши: тратьте, где хотите. Хоть в США, хоть в Канаде, и пусть это доминион, но мы милостивы – не будем считать его территорией королевства. Ну, а со второй половиной займа – так вообще все просто: сегодня золота не надо, только обязательства Государственного казначейства. Бумага, никаких вроде бы затрат. И деньги на год твои, но тратить только в Англии. А через 12 месяцев будьте любезны, оплатите – в Лондоне и золотом. Но это же целый год впереди! К тому моменту и бошей разгромим. А там – свои люди: сочтемся. Мы же союзники!

Но русским вывозить золота еще на 80 млн рублей или 8 млн ф. ст. как-то не хотелось. Вот вокруг этой суммы и запылали страсти что в Совете министров, что в Комитете финансов. Даже рождественские морозы не могли их охладить. Барк, как всегда, лукавил. Учтем, говорил он, краткосрочные обязательства на 32 млн ф. ст., получим 40 млн ф. ст. и потратим их все на военные нужды в Англии. Поди круто! А в США перехватим у местных, займем. Но надежды российских властей на кредит американских банков таяли, как мокрый снег на жарком весеннем солнце.

Англичане вроде бы и не артачились: ладно, берите 20 млн ф. ст. Но ни в США, ни в Канаде не тратить. Только у нас!

В этой ситуации давления со стороны деловых кругов и прессы правительству Великобритании был необходим очень хорошо понятный всем шаг в сторону налаживания диалога с Россией по финансовым вопросам. Возможно, это и явилось одной из причин того, что 19 декабря 1914 г. британское посольство в Петрограде обратилось в МИД России с предложением созвать совещание министров финансов «для совместного обсуждения различных неотложных финансовых вопросов, связанных с дальнейшим ведением войны»³⁰². Причем англичане особо подчеркивали, что хотели бы видеть в Париже, где и предлагали встретиться, Барка лично.

Между тем в столицах западных союзников России нарастало сомнение в возможностях русской армии. «В здешних военных кругах существует мнение, что с русскими, поскольку речь идет о наступательных действиях с их стороны, покончено до июля. Вопрос идет о том, смогут ли англо-французские армии сопротивляться немцам, если последние перебросят значительные подкрепления с русского театра военных действий? Китченер³⁰³ сильно сомневается в этом»³⁰⁴, – отметил в своем дневнике 19 декабря 1914 г. английский посол в Париже Фрэнсис Берти.

Столь пренебрежительное отношение к русской армии, которая продолжала мужественно сражаться с немцами в ту войну еще два с половиной года, было весьма распространено среди западных политиков и генералов что в 1914 г., что десятилетия спустя. Так, все тот же Ллойд-Джордж, беседуя в ноябре 1941 г. с одним американским писателем, заявил: «Откровенно говоря, я полагаю, что Гитлер победит… Мы получили в союзники Россию. Но затем Россия в течение нескольких последних месяцев понесла крайне серьезный урон: 3 600 000 ее солдат было взято в плен… Две трети промышленного потенциала России попало в руки немцев. Уйдут годы на то, чтобы они возродили свою армию». Но стоило ли британцам беспокоиться? Ллойд-Джордж полагал, что для этого нет никаких оснований: «Я не говорю, что Гитлер располагает потенциалом вторгнуться в эту страну [Великобританию]. Пересечь пролив – крайне сложная задача. Многие пытались сделать это, включая Наполеона». Ну, и главный аргумент, чтобы у американского собеседника не осталось никаких сомнений: «Все, что они [гитлеровцы] хотят, – это Украина. Я даже не уверен, хотят ли они Кавказ»³⁰⁵.

Тут, как говорится, и комментировать нечего. Замечу только, что Украина плотно занимала умы британских премьеров, что тогда, что сейчас. Впрочем, для объективности: этот разговор двух англосаксов состоялся 25 ноября, а уже 5 декабря 1941 г. Красная армия перешла в решительное наступление под Москвой и нанесла германским войскам первое серьезное поражение за все годы их победоносного шествия по Европе.

А между тем наступил новый, 1915, год – второй год мировой войны. И 4 января 1915 г. в Банк Англии от братьев Беринг поступили очередные шесть векселей российского правительства (№ 19–24) на сумму 3 млн ф. ст.³⁰⁶ Итак, кредит иссяк, и на счету ноль.

К тому же вездесущая британская пресса не унималась, полагая, что кредитная поддержка России Великобританией ставит английскую торговлю в крайне стесненные условия, позволяя Петрограду использовать средства только для госзакупок, искусственно затрудняя свободу торговли, сохраняя крайне невыгодный для деловых людей обеих стран обменный курс рубля³⁰⁷. Подобную реакцию вызвало то обстоятельство, что сообщение о предоставлении кредита привело к скачкообразному росту обменного курса рубля со 116–118 руб. за 10 ф. ст. до 108, хотя ранее временами он опускался и до 135 руб., а затем и к полной неразберихе на рынке. Особенно болезненно сказалось то обстоятельство, что военные действия начались буквально накануне уборки урожая, а российский вывоз оказался парализованным в результате боевых действий на Балтийском и Черном морях³⁰⁸. При этом общий среднегодовой экспорт из России зерна перед войной превышал 10,5 млн т³⁰⁹.

Не могли успокоиться и британские предприниматели. Они продолжали требовать от правительства добиться от российской стороны уплаты по довоенным отгрузкам товаров в Россию. Их недовольство вызывал тот факт, что британский кредит пошел исключительно на финансирование поставок военной техники и материалов. Пресса активно поддерживала такие выступления. «Как результат, для обычных коммерческих целей британская торговля с Россией пришла в состояние застоя, и британские экспортеры не в состоянии получить деньги за товары, проданные до начала войны», – писала газета «Таймс». «Была надежда, – подчеркивается в той же статье, – что восстановление нормального обменного курса последует за недавним размещением в Банке Англии депозита в российском золоте на восемь миллионов фунтов и выпуском в Лондоне российских казначейских обязательств на 12 миллионов фунтов стерлингов»³¹⁰. Увы, она оказалась призрачной.

Но британские купцы, привыкшие за столетия колониальной экспансии империи, что с их мнением считаются, были не намерены так просто смириться с угрозой убытков, которые они могли понести в результате непродуманных, но их мнению, действий собственного правительства. Ассоциация торговых палат Великобритании обратилась к Казначейству с требованием принять срочные меры для изменения сложившейся ситуации. В условиях войны и крайней заинтересованности властей в конструктивном сотрудничестве с представителями деловых кругов подобное положение не могло не беспокоить правительство и Банк Англии. Тем более что официально Великобритания всячески избегала официального объявления о прекращении размена банкнот на золотую монету. Несколько забегая вперед, отмечу, что формально Великобритания не приостанавливала действие золотого стандарта³¹¹. Даже экспорт золота официально оставался полностью легальным до мая 1917 г. «Данное обстоятельство, – отмечал английский историк Х. Уизерс, – всегда, однако, было предметом гордости и даже кичливости британских банкиров: что любой, кто обратится в английский банк, представит законное требование, незамедлительно и без вопросов сможет обратить его в золото»³¹².

На практике декларируемое право на размен обернулось фикцией. Обменять банкноты на золотую монету было крайне затруднительно, даже, скорее, невозможно. Что касается вывоза золота, то из-за угрозы утраты груза в результате действия немецких подводных лодок страхование этой операции, в случае ее коммерческого характера, стало столь дорогим, что утрачивало всякий практический смысл. В результате прекратился отпуск золота даже на зубное протезирование, хотя многие раненые английские военнослужащие в этом остро нуждались. Реальность жизни и деловая практика сильно отличались от провозглашаемого принципа сохранения свободы размена.

Надо признать, что власти союзных стран действовали в отношении своих толстосумов и аристократов куда как более жестко, чем царское правительство. В Париже и Лондоне вполне справедливо полагали, что тяготы военного времени должны нести все классы и сословия. Конечно, на деле это выходило больше на словах. Но все же…

«Сегодня я должен был обедать у Эдмонда де-Ротшильда³¹³ в его вилле в Булонь сюр Сен³¹⁴; свидание состоялось вместо того в Париже, так как все его лошади и автомобили были реквизированы», – записал уже в первый день войны в своем дневнике британский посол во Франции Фрэнсис Берти³¹⁵.

Можно ли себе представить, чтобы у крупнейшего российского банкира в первый же день войны отняли все его транспортные средства? А вот во Франции не считались ни с чем и ни с кем. Даже с представителем могущественного банкирского клана Ротшильдов, столь известным общественным деятелем, как барон Эдмонд де Ротшильд. Для нас же интересен тот факт, что именно с представителем банковского клана, а не с военными встречался тогда посол Великобритании – главной союзницы Франции. Запомним этот факт.

Глава 4
Конференция в Париже

Леонид Красин – стремительный и порывис- тый – вошел в комнату. Он был именно такой, каким его себе и представлял Ллойд-Джордж по фотографиям и рассказам людей, хорошо его знавших. Это их первая личная встреча: на календаре 31 мая 1920 г.

«Вот, – подумалось в тот момент Ллойд-Джорджу, – прошло столько времени, в России уж несколько лет как нет царя и правит шайка политических авантюристов-большевиков, но авантюристов, надо признать, удачливых и даже, видимо, вполне компетентных, раз им удалось удержаться у власти в такой огромной стране, несмотря на войну и все наши усилия их свергнуть, а дороги все равно ведут русских в Лондон. Ничего не изменилось: они вновь здесь, и им вновь нужна помощь – Красин приехал за деньгами. И готов предложить золото. Да, снова золото».

Ллойд-Джордж даже слегка улыбнулся в этот миг: он был доволен собой. Все, чего он так ждал, стало реальностью: непримиримые революционеры пришли к своим смертельным врагам-капиталистам на поклон. Он всегда верил, что этот момент наступит. И он наступил. Конечно, это еще не публичный триумф, но в душе Ллойд-Джордж ликовал: проблемы, его личные, а сейчас он думал только о них, решались сами собой. Он твердо знал: где золото, там и деньги, его деньги, его персональная добыча, заслуженный трофей, а они сейчас ему очень нужны.

И тут он вспомнил, как в первый раз встретился с Барком. Нет, не так, как сегодня с Красиным. Они впервые встретились вдвоем, без свидетелей (на людях виделись и раньше), когда он без приглашения и предупреждения постучал в дверь гостиничного номера в Париже, где жил русский министр финансов. К тому моменту Ллойд-Джордж уже понял: он будет управлять этим человеком. Красин ему тоже в первый же миг понравился, стал симпатичен. Удастся ли подружиться и с ним? И чем этот большевик, ниспровергатель устоев, отличается от Барка – полного и слегка расплывчатого чинуши, у которого на лбу написано, что он рожден для того, чтобы им манипулировали такие, как он, Ллойд-Джордж? Все эти мысли за неуловимое для человеческого глаза изменение мимики пронеслись у него в голове вспышкой молнии, и это было сравнимо даже со своего рода озарением. Но об этом он подумает позже.

Премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд-Джордж

[Из открытых источников]

А сейчас надо работать. И Ллойд-Джордж первым протянул руку Красину…

Не знаю, думал ли именно так этот великий политик в тот день. Но вполне допускаю, что мог. Не мог он про себя не сравнивать двух столь разных людей, как Барк и Красин. Это очевидно. Но оба, пусть и в разных политических и жизненных условиях, решали одну задачу – помогали выжить своей стране и правящим режимам. Страна у них была вроде бы одна, хотя и совсем иная, а вот уж режимы разные – империя и республика, хоть и назывались кратко одним и тем же словом – Россия. А вот как они ей служили – это уже две истории или одна? Давайте попробуем разобраться…

В трансформации Барка из вполне лояльного императору царского чиновника, пусть и неординарного, но себе на уме, в разряд людей «с двойным дном» особое место принадлежит событиям Парижской конференции, начавшейся в феврале 1915 г. и пролонгировавшейся на Лондон. Именно тогда, по моему глубокому убеждению, и стартовал процесс морального перерождения Петра Львовича в человека, готового предать интересы не только собственного, возвысившего его до заоблачных высот административной пирамиды империи, монарха, но и родины и народов России в целом.

Инициатором созыва конференции представителей «трех великих держав» выступил канцлер Казначейства Ллойд-Джордж. «Я со своей стороны вполне присоединился к мнению, – вспоминает Барк, – что словесные переговоры между руководителями финансовых ведомств трех великих держав, вовлеченных в войну, могут гораздо скорее и лучше выяснить все финансовые задачи, связанные с войной, и привести к более быстрому решению неотложных вопросов, чем подробная телеграфная переписка между союзниками, которая всегда оставляет много недосказанного»³¹⁶.

Но тут у Барка и Ллойд-Джорджа явно расхождения в исчислениях. Британский канцлер вряд ли имел в виду именно «три» великие державы: он их насчитывал только две – Великобританию и Францию. Ибо в переписке между Лондоном и Парижем речь шла лишь о таком порядке. А как же Россия? Вот здесь сложный вопрос. Ллойд-Джордж был готов вести речь об оказании «помощи другим, кроме Франции и Англии, союзным с нами странам»³¹⁷. Как ни крути, а России в перечне «равных» и «великих» нет. Желание войти в круг избранных – не более чем амбиции и «хотелки» самого Барка: его с самого начала на Западе не видели в избранном дуэте равных. А отсюда и начало всех проблем. Ну и, определенно, вот это упоминание Петра Львовича о «недосказанном» в значительной степени касалось отправки новых партий русского золота в распоряжение Лондона. Полагаю, именно с этой целью его и хотели видеть в Париже. Остальное – дело техники.

О скорой встрече министров финансов союзных держав в Париже хорошо были осведомлены и деловые круги, у которых тоже накопилось немало нерешенных проблем. «Предполагаемый визит Ллойд-Джорджа, – заметил в своем дневнике британский посол во Франции лорд Берти еще 10 января 1915 г., – ожидается в финансовом мире с интересом»³¹⁸. Многие из представителей французской элиты, в частности Эдмонд де Ротшильд, поддерживали близкий контакт с Ллойд-Джорджем. И пусть этот отпрыск влиятельного клана не особо лично вникал в банковские дела, но отлично ориентировался в вопросах политических и сохранял тесные связи с другими представителями рода, ворочавшими большими деньгами.

Необходимо отметить, что никакой заранее согласованной повестки дня не существовало. Ни российское Министерство финансов, ни послы Великобритании и Франции не располагали какими-либо сведениями о вопросах, обсуждение которых предполагалось на встрече. Да и сам Барк, судя по всему, только и знал, что в Париже встретит Ллойд-Джорджа и Рибо³¹⁹.

Вообще-то поражает, с каким легкомыслием подходили в Петрограде к организации столь ответственных международных встреч, особенно когда они касались столь актуальных для России вопросов финансирования военных закупок и ведения войны в целом. На тот момент уже было совершенно очевидно, что государственный бюджет трещит по швам, а валютные ресурсы, как для воюющей страны, явно недостаточны.

Военный историк Ю. Н. Данилов³²⁰, занимавший в начальный период должность генерал-квартирмейстера Генерального штаба, т. е. на тот момент фактически руководитель военной разведки России, считает большой ошибкой Министерства финансов, что не имелось «заблаговременных финансовых соглашений с заграницей на случай войны»: «Между тем финансовой солидарности союзных государств несомненно надлежало придать столь же большое значение, как и единству в ведении боевых операций»³²¹. Конечно, можно сказать, что задним умом все крепки. Однако очевидно, что, в отличие от многих российских министров финансов, начиная с Е. Ф. Канкрина, создавшего специальный военный капитал, и до С. Ю. Витте, постоянно подчеркивавшего, что главной задачей министра финансов являлась подготовка резерва в денежном обращении к войне, Барк, даже с учетом малого времени пребывания на своем посту до начала боевых действий, отнесся к этой важной задаче более легкомысленно.

Как любил впоследствии повторять Барк, перед отъездом в январе 1915 г. в Париж он не получил в Петрограде никаких инструкций. Ничего, помимо недоумения, не может вызвать его утверждение, что «Совет министров предоставил мне полную свободу действий при ведении переговоров, не связав меня никакими указаниями и даже не высказав никакого определенного пожелания»³²². Все якобы ограничилось краткой беседой с председателем Совета министров И. Л. Горемыкиным. Барк также явно не горел желанием ограничивать свою свободу маневра и фиксировать хотя бы отправные точки позиции России накануне предстоящих переговоров, которые, как он предвидел заранее, потребуют от него значительных уступок. Именно по этой причине он решил не просить о созыве Комитета финансов, но все же решил подстраховаться и зайти перед отъездом к Витте, который формально являлся его председателем. Возможно, Барку было необходимо сверить свои ощущения понимания того, чего ожидают от него на самом верху, с тем, что думает об этом Сергей Юльевич. Барк и Витте прекрасно знали друг друга, поскольку познакомились буквально с первых дней работы Сергея Юльевича в Министерстве финансов, куда оба пришли в 1892 г. Правда, Петр Львович в качестве младшего помощника столоначальника, а Сергей Юльевич… ну, в общем, понятно, какая их разделяла пропасть в служебном положении. Но попасть в Особенную канцелярию по кредитной части – наиболее привилегированное подразделение финансового ведомства – юноше без опыта работы было очень непросто. Так что, очевидно, за юного Петю нашлось кому похлопотать. И этот кто-то пользовался таким влиянием, что уже через три (!) месяца Барка командировали в Берлин, Лондон и Амстердам. Хотя решение об этом было принято еще до прихода Витте в министерство, Сергей Юльевич тоже не обижал Петра Львовича, регулярно отправляя его в 1893–1898 гг. за казенный счет за границу «набираться ума». И вновь юный Барк подолгу стажировался в крупнейших кредитных организациях западноевропейских столиц, включая Рейхсбанк – центральный банк Германии. Правда, к вышеуказанным финансовым центрам добавился еще и Париж. Вскоре Витте настолько проникся доверием к молодому чиновнику, что в 28 лет назначил Барка управлять Иностранным отделом – святая святых Государственного банка с момента его основания. Это подразделение со времен первого управляющего Государственным банком А. Л. Штиглица всегда находилось под особым личным контролем первых лиц министерства и главного банка страны. Так что Барку и Витте, который частенько в узком кругу любил величать Петра Львовича, особенно после того, как тот занял министерское кресло, «моим сотрудником», было о чем поговорить «по душам».

А может быть, Барку просто требовался сам факт встречи в качестве задела на будущее, когда на беседу с Витте можно будет сослаться как на весомый аргумент в ответ на потенциально возможную критику итогов переговоров в Париже. Ведь, подчеркивает Коковцов, «несмотря на то что он был в явной немилости… влияние Витте было значительным. Он был всегда прекрасно осведомлен обо всем, что говорилось наверху, думал только об этом, учитывал каждый доходивший оттуда слух и с поразительным искусством пользовался им»³²³.

Как вспоминает Барк, Витте чрезвычайно разволновался, предельно эмоционально заявив, что «лондонский денежный рынок никогда не был склонен к помещению русских займов». Если же и удастся договориться о кредите, то «на очень тяжелых условиях, как можно судить по первому открытому нам военному кредиту, когда английское правительство настояло на высылке в Лондон части золота из фонда Государственного банка»³²⁴. Так что в чем в чем а в знании психологии и, скажем так, манер наших западных партнеров Сергею Юльевичу никак не откажешь. Ведь явно неспроста на той памятной Барку встрече накануне его отъезда в Париж Витте особо отметил, что «поездка грозит» министру финансов «очень большими неприятностями».

Надо прямо сказать, что личность С. Ю. Витте в значительной степени демонизировалась в европейских столицах. С первого дня войны в нем видели если не серого кардинала, стоявшего за троном и каким-то чудодейственным образом воздействовавшего на формирование политики России, то, по крайней мере, человека, способного одномоментно изменить характер направления вектора внешнеполитического курса страны. И в Лондоне, и в Париже Витте подозревали в тайных симпатиях к Берлину, панически опасались его «тлетворного» влияния на царя. Лидерам союзников почему-то казалось, что одного слова когда-то всемогущего чиновника будет достаточно, чтобы русская армия не только прекратила воевать с немцами и австрийцами, но и повернула штыки против французов и англичан. Особенно усердствовал в создании такого мнения в Лондоне Бьюкенен, который любые критические высказывания Витте в адрес англичан за нежелание считаться с интересами России иначе как «нападками» не называл³²⁵. Возможно, только президент Франции стоял несколько в стороне от дружного хора разного рода обличителей и обвинителей, все же признавая, что хотя С. Ю. Витте и «защищает немцев и скептически относится к рассказам о зверствах, совершенных немецкими армиями; однако, при всем своем германофильстве, он верит в победу держав Тройственного согласия»³²⁶. Вероятно, подобное отношение к нему со стороны Лондона и Парижа не было секретом и для самого Витте³²⁷.

Следует признать, что отношения Николая II и С. Ю. Витте к концу жизни последнего обострились до предела. Сам Витте не скрывал этого и весьма подробно описывает в своих мемуарах их разногласия с царем, постоянно сравнивая поступки сына с деятельностью отца, причем итог явно в пользу Александра III, которого Сергей Юльевич именует «моим» императором. Николай II отвечал ему взаимностью, не стесняясь высказываться о нем негативно даже в беседах с иностранными дипломатами. Говоря о смерти Витте, император якобы заявил главе представительства Франции: «Надеюсь, мой дорогой посол, что вы не были слишком опечалены его исчезновением?»³²⁸ Безусловно, подобное поведение царя не способствовало поддержанию международного авторитета России: разве мог позволить себе монарх так говорить об одном из виднейших деятелей своей страны, тем более в беседе с иностранным дипломатом?

Союзники подошли к вопросу куда более серьезно. Не в пример российским ведомствам, они приложили немало усилий для изучения своего будущего партнера по переговорам со стороны России, его характера и волевых качеств, способности отстаивать интересы своей страны, для выявления его слабостей и уязвимых черт личности. Вот что доносил в МИД Франции в январе 1915 г. посол М. Палеолог: «Барк – любезный человек простого и прямого характера. С точки зрения наших интересов я могу лишь хвалить его. В деловых кругах ему недостает авторитета. Знающие люди уверяют меня, что он не обладает пониманием крупных финансовых проблем и что его рассудительный, но ограниченный ум позволяет ему лишь руководить делами министерства. Я знаю, что он не без опасений согласился исполнить важную миссию, которая ему поручена. В самом деле, он опасается мериться силами с такими известными политическими деятелями, как наш министр финансов… Однако он вполне склонен воспринять его советы, он лишь просит, чтобы им руководили»³²⁹.

Вполне допускаю, что опытный бюрократ попытался так, пусть и несколько завуалированно, польстить Рибо, но все же здесь возникает несколько вопросов, которые, вполне вероятно, появились бы и у любого российского контрразведчика, прочитай он тогда, в январе 1915 г., подобную характеристику на министра финансов своей страны в перехваченной и расшифрованной телеграмме посольства пусть союзной, но все же иностранной державы. Во-первых, что значит «с точки зрения наших интересов»? И, во-вторых, почему иностранный дипломат может «лишь хвалить» Барка? Ну и совсем уж подозрительно утверждение посла, что «он [т. е. Барк] вполне склонен воспринять его [т. е. французского министра финансов] советы». И как понимать, что «он [опять-таки Барк] лишь просит, чтобы им [т. е. Барком] руководили»? Какие советы, и главное – кто руководил?

Но, наверное, этот документ русские спецслужбы тогда не перехватили, или, чему есть многочисленные подтверждения, чины разведки просто предпочли не связываться со столь влиятельным министром, да и к кому пойдет с подобными сомнениями какой-то там штабс-капитан или в лучшем случае подполковник? Его дело писарей ловить или подвыпивших прапорщиков, разбалтывающих в порыве влюбленности и легкого алкогольного опьянения «военные тайны» полковым барышням.

И все же хитроумный Барк не был бы самим собой, если ли бы и здесь не слукавил. Так, несмотря на все утверждения о полном отсутствии отработанной повестки дня для встречи в Париже, впоследствии он сам указывал во всеподданнейшем докладе по итогам конференции, что в программе, сообщенной ему предварительно Ллойд-Джорджем через британского посла в Петрограде, содержались два пункта, представляющие для России особый интерес. Это «3) о способах производства расчетов по заказам военного снаряжения как в нейтральных странах и, в частности, в Соединенных Штатах Америки, так и в Англии и 4) об охранении золотых запасов России, Франции и Великобритании». Интерес же России, пишет Барк в своем отчете, заключался главным образом в пунктах «б) изменение условий кредитования в Англии, в основу коего была положена высылка из России в Англию золота, в известном соответствии с размерами кредитов, открываемых императорскому правительству великобританским казначейством, и в) заключение контрактов с союзными правительствами на поставку из России хлеба, в видах восстановления нашего экспорта, прерванного войною, и улучшения курса нашего рубля за границею, сильно понизившегося за отсутствием вывоза товаров из России»³³⁰. И в этом весь Барк. У него одно высказывание противоречит другому, не говоря уже о мемуарах.

Вот, наверное, на этот самый «ограниченный ум» и рассчитывал Ллойд-Джордж, внося в программу предстоящих переговоров два вышеуказанных пункта, которые представляют для нас особый интерес.

Но здесь меня занимает один вопрос: насколько морально Барк еще до поездки в Париж был готов к капитуляции? Уж больно своевременно, скорее всего с подачи Барка, стал заранее готовить руководство страны к неизбежности вывоза новой партии золота посол А. П. Извольский. Уже его телеграмма министру С. Д. Сазонову от 20 января / 2 февраля 1915 г. о первом дне конференции содержала грустное признание того факта, что золото придется вывозить. «…Я категорически заявил, что мы не можем высылать золота; должны охранять наши золотые запасы. Очень трудно будет найти формулу такого единения наших интересов, – телеграфировал Извольский, – чтобы мы получили надлежащие кредиты за границей, не ослабляя наших золотых запасов»³³¹.

Барк добирался во Францию через Румынию, Болгарию и Сербию, а затем из греческих Салоник на крейсере «Аскольд»³³² до Тулона.

Франция на конференции была представлена Рибо, Вивиани и Октавом Гомбергом³³³; Великобритания – Ллойд-Джорджем, Монтегю³³⁴ и Канлиффом; Россия – Барком, Федосьевым³³⁵, Шателеном³³⁶ и Рафаловичем³³⁷.

Итак, мы расстались с Ллойд-Джорджем в тот момент, когда он протянул руку Красину, остановив полет своих воспоминаний о первом разговоре с Барком. Еще до начала первой официальной встречи, попирая все правила приличия и делового протокола, Ллойд-Джордж заглянул к Барку «на огонек» в гостиницу. Канцлер сразу взял, что называется, быка за рога и начал с главного (для себя):

– Меня особенно беспокоит вопрос обеспечения золотом выпускаемых Великобританией бумажных облигаций ввиду незначительного золотого запаса Банка Англии, который намного ниже, чем золотые фонды русского Государственного банка и Банка Франции, – с порога ошарашил он Петра Львовича. Тот на мгновение замешкался…

– Но охрана золотого фонда во время войны – наиболее больной вопрос и для меня, и я надеюсь, что мои союзные коллеги поймут то тяжелое положение, в коем находится министр финансов, вынужденный считаться с необходимостью усиленных выпусков кредитных билетов, вызванной военными расходами³³⁸, – только и нашел он что ответить.

Министры финансов Антанты: П. Л. Барк, Александр Рибо, Ллойд-Джордж

[Из открытых источников]

Ллойд-Джордж словно и не слышал этих робких возражений, похожих на оправдание проштрафившегося школяра. Канцлер обрушился на собеседника всей своей силой убеждения. Заговорил о своей давней заочной симпатии к нему, о том, как он ценит профессиональные таланты министра и восхищается его достижениями на финансовом поприще в столь сложный для страны период. И у Петра Львовича не оставалось сил, чтобы остановить этот водопад красноречия опытного политика. А Ллойд-Джордж уже предлагал свое содействие, поддержку, а главное, дружбу. О, он хорошо понимает значение этого слова, умеет ценить верных друзей и, что самое важное, – никогда не покидает их в тяжелую минуту!

Ллойд-Джордж и в дальнейшем, используя любую возможность, умышленно создавал ситуации, чтобы остаться с Барком наедине. И каждый раз упорно заводил разговор о необходимости пополнения резервов золота Банка Англии, всячески стараясь при этом скомпрометировать позицию Рибо на сей счет. Даже однажды, выходя из здания Министерства финансов Франции, где в кабинете Рибо шли переговоры, он, как говорится, «на ногах» вновь вернулся к этому вопросу, упорно вбивая в голову Барка тезис о неизбежности вывоза золота из России.

Золотой запас Государственного банка составлял в то время 1,6 млрд руб., т. е. превышал вдвое указанную Ллойд-Джорджем сумму необходимого резерва для Англии в 80 млн ф. ст. Разменный фонд Банка Франции был несколько меньше.

Обращает на себя внимание тот факт, что Барк с большим пониманием относится к позиции и аргументации англичан, словно губка впитывает их аргументацию, обосновывающую необходимость дополнительного притока золота в страну. Так, министр финансов в своих выступлениях и докладах всячески подчеркивает, что «англичане очень обеспокоены положением своего центрального эмиссионного банка, Bank of England, которое является чрезвычайно напряженным»³³⁹. И, что называется, «входит в положение», хотя и ссылается при этом на позицию Ллойд-Джорджа: «…трудности эти побуждают английского канцлера казначейства обратить особое внимание на охрану Английского банка, являющегося регулятором всего кредита в стране. Вот почему надлежащий уровень золотого запаса этого учреждения приобретает совершенно исключительное значение, и когда Великобритания открывает кредиты своим союзникам, и платежи в счет этих кредитов производятся главным образом за пределами Соединенного королевства и ведут в конечном результате к дренажу звонкого металла из Английского банка, то для этого последнего становится необходимым при открытии кредитов обеспечивать таковые пополнением известной части золотого резерва»³⁴⁰. Притом Барк не забывает напомнить, что резервы золота Банка Франции и Государственного банка «значительно» превосходят имеющиеся у Банка Англии.

Пусть читатели извинят меня за столь обширную цитату. Но, на мой взгляд, это было сделать необходимо, поскольку первая часть посыла Барка взята из официального документа, подписанного министром финансов, датированного, скорее всего, концом февраля 1915 г. Вторая – из воспоминаний, над которыми он работал спустя много лет. Как видим, Барк так и не понял, что, излагая подобным образом причины собственных действий в том, уже тогда далеком, феврале 1915 г., он фактически саморазоблачился, показав, насколько глупо, если не предательски, вел себя.

Совсем иной линии на фоне «пластилиновости» Барка придерживались французы. Когда Ллойд-Джордж попытался надавить на членов делегации Франции Вивиани и Делькассе³⁴¹ в вопросе участия Парижа в вывозе золота в Англию, оба министра твердо поддержали позицию Рибо, который «прятался» за независимый статус Банка Франции, представляющего собой «самостоятельное учреждение, не подчиненное министру финансов». При этом он переводил стрелки на Совет Банка Франции и его управляющего Жоржа Паллена, указав на независимость их от правительства в принятии решений.

Барк же, напротив, прямо заявил, «что такие соображения меня связывать не могут, так как наш Государственный банк входит в состав учреждений Министерства финансов и глава финансового ведомства ответственен за него, как и за другие департаменты министерства».

Возможно, у Барка взыграло самолюбие, и он хотел дать понять, что он-то и есть тот единственный человек в руководстве России, кто уполномочен принимать решения и с кем можно и нужно вести разговор о вывозе золота. Очевидно, однако, что как переговорщик он сразу же лишил себя возможности корректировать линию поведения в ходе дальнейшего торга. Сделал ли он это умышленно или по простоте душевной, не знаю, но ослабил ли собственную переговорную позицию? Несомненно.

А вот как любил вспоминать об обстоятельствах этих переговоров в Париже Ллойд-Джордж: «Когда возник вопрос об отправке золота в оплату русских заказов, директор Банка Франции выразил свою точку зрения в длинной речи. Я сказал тогда: “Британская точка зрения будет изложена директором Английского банка”. Он (Канлифф) медленно поднялся со стула и, вздохнув несколько раз, заметил: “Мы не намерены выпускать из своих рук наше золото”. Затем он вновь опустился на свое место»³⁴².

Следует признать, что Уолтер Канлифф – «фермер-джентльмен», «этакий Джон Буль с грудью колесом и усами моржа», был непростым переговорщиком. Человек очень жесткий и преисполненный важности, он считал возможным разговаривать с британским правительством только «через премьер-министра, поскольку даже контакты с канцлером казначейства ниже его достоинства»³⁴³. Сам Ллойд-Джордж и через много лет при каждом удобном случае любил вспоминать различные эпизоды, связывающие его с Канлиффом. Так, однажды он спросил банкира, как тому удалось просчитать последствия одного решения. «Я подумал об этом в церкви», – последовал ответ. Рассказывая об этом, Ллойд-Джордж рассмеялся и заявил слушателям: «Вероятно, Канлифф никогда и носа своего не показывал в храме»³⁴⁴.

В целом же, несмотря на несколько ироничное отношение к личности Канлиффа, этого, по его словам, «благоразумного старомодного парня» Ллойд-Джордж очень ценил. «Канлифф не очень хорош как переговорщик. Его манеры неуклюжи, но советы хороши», – говорил он в кругу близких друзей³⁴⁵.

В отличие от Ллойд-Джорджа, у другого участника тех событий, я имею в виду российского министра финансов, сформировалось несколько иное представление о главе Банка Англии: «Лорд Канлифф был типом спокойного, флегматичного англичанина, медленно думающего и медленно говорящего. В заседаниях он являлся контрастом быстро соображавшему и оживленно говорившему Ллойд-Джорджу; под обычной флегмой у лорда Канлиффа скрывалось много природного юмора, и своими меткими замечаниями практического деятеля он не прочь был поставить в тупик более молодых сотрудников канцлера казначейства из рядов министерской бюрократии»³⁴⁶.

И надо сказать, в дальнейшем отношения Барка с Канлиффом не ограничились «только обменом любезностями», а получили «деловой характер». Петр Львович несколько раз отдыхал в поместье управляющего Банком Англии в окрестностях Лондона. Для нас это замечание имеет исключительно важное значение, учитывая роль, которую играли Банк Англии и его руководство во всей истории с вывозом русского золота.

Хотел бы только еще раз заметить, что и в данном конкретном случае Барк не удержался от сравнения личности лорда Канлиффа с эталонной для него фигурой в британском истеблишменте – Ллойд-Джорджем. Магнетизм воздействия шарма последнего на Петра Львовича действительно не имел границ. И, перефразируя известный лозунг советской эпохи, могу только добавить: Барк говорит «Британия» – подразумевает «Ллойд-Джордж», Барк говорит «Ллойд-Джордж» – подразумевает «Британия». Воистину!

Да, Ллойд-Джордж всегда мастерски манипулировал аудиторией во время своих выступлений, чем резко выделялся среди высших администраторов чопорной империи. Этот талант он сохранял до последних лет жизни. Когда в 1939 г. Великобритания вступила в войну с Германией, вопрос об убеждении нации, еще хорошо помнящей опустошительные людские потери в предыдущей войне, в неизбежности этого шага стоял крайне остро. Ллойд-Джорджу вскоре после объявления войны пришлось в октябре выступать перед огромной массой людей. И он не подвел – толпа впала в патриотический экстаз: она жаждала сражаться и требовала вражеской крови. Ллойд-Джордж «настолько владел сознанием присутствующих, что мог заставить их смеяться или плакать по своему желанию и к собственному удовлетворению»³⁴⁷.

Но это Ллойд-Джордж, как говорится, образца 1939 г. А представим себе его на четверть века моложе, пылающего взрывной энергией, переполненного воодушевлением, испепеляющего собеседника эмоциями, готового на все ради карьеры, ради политического триумфа, ясно видящего бескрайние, ничем не ограниченные, кроме королевского трона, горизонты укрепления своей власти над людьми, обществом, государством. И на этом взлете его ничто не могло остановить.

Конечно же, Ллойд-Джордж знал это свое качество и обожал использовать свое мастерство словесного обольщения собеседника. И как же он действует в отношении русского министра финансов? Что он делает опять-таки на первой личной встрече? Сразу же завоевывает лидерство и переводит отношения с Барком в неофициальный формат. Но давайте предоставим слово самому Петру Львовичу: «Он [Ллойд-Джордж. – С. Т.] мне сказал, что ненавидит вообще всякие письменные сношения и что, по его мнению, никогда никакой обмен писем или депеш не может заменить живого слова»³⁴⁸.

Ллойд-Джордж незамедлительно принудил Барка играть на своем поле и по своим правилам, причем элегантно обеспечив себе преимущество в виде родного языка, который наш министр, по его собственному признанию, знал недостаточно хорошо³⁴⁹. Тот, кому хоть раз приходилось вести напряженный диалог на чужом языке, сразу оценит, насколько важно это преимущество. Но главное для Ллойд-Джорджа, следуя давней британской традиции, – не оставлять видимых следов! Минимум, а в идеале никаких «писем или депеш», все на «живых словах», т. е. без бумаг, без документов и… как следствие, без улик.

Ну уж совсем оторопь вызывает упоминание Барка о том, что на официальном завтраке он вел разговор с Пуанкаре и Вивиани «о поддержке Английского банка золотом за счет резервов союзников», фактически убеждая их в «необходимости найти какой-нибудь компромисс для удовлетворения требований, предъявленных Ллойд-Джорджем». То есть не только заранее соглашаясь на опустошение резервов Государственного банка, но и подвигая яростно противящихся этому французов на аналогичные действия в отношении Банка Франции.

Безусловно, дружба с таким всесильным политиком, как Ллойд-Джордж, весьма льстит самолюбию Барка, слабохарактерность и личную невзрачность которого столь точно подметил в ходе личного общения с ним такой опытный интриган, как президент Франции Р. Пуанкаре. Схожего мнения придерживается и министр финансов Франции Рибо, который быстро подметил, что Барк во всем подыгрывает Ллойд-Джорджу и морально зависит от его поощрения, ища одобрения своим поступкам.

Особые разногласия возникли между Барком и Рибо по вопросам курсовой политики. Оно и понятно, что оба министра заботились в первую очередь о стабильности собственной валюты. Барк настаивал на расширении кредитования России со стороны Парижа, предупредив Рибо, что ему в ближайшие три месяца понадобится не менее 300 млн франков, а первый платеж по военным заказам 15 февраля уже должен составить 46 млн франков³⁵⁰. Рибо, в свою очередь, с пеной у рта доказывал, что усиленный выпуск Банком Франции бумажных денег чреват их обесценением. В таких условиях поддерживать курс рубля якобы губительно для франка.

Очевидно, что по своим личным, в первую очередь волевым, качествам Барк значительно уступал Ллойд-Джорджу. На его фоне Барк как переговорщик явно проигрывал. Как вспоминал Пуанкаре, французский министр финансов Рибо после встречи со своим российским коллегой в феврале 1915 г. вынес не очень лестное впечатление, и «в разговоре со мной последний отозвался о Барке с презрительной резкостью»³⁵¹. Возможно, это было продиктовано излишне жесткой по отношению к интересам его страны, с точки зрения француза, позицией Барка на переговорах, но скорее тем, что Барк больше солидаризировался с подходом англичан, хотя у России с Францией объективно имелось куда больше точек соприкосновения в вопросе высылки золота в фонды Банка Англии³⁵². Однако Барк этого не видел или не хотел видеть.

Нужно признать, что Рибо не очень-то сдерживался, говоря о Барке, в беседах не только со своим президентом. Не проявляя и намека на деликатность, он не скрывал, что считает российского министра профессионально не совсем соответствующим своему положению.

– Представьте себе ребенка, который ничего не знает ни о своих ресурсах, расходах, ни о своем бюджете, – горячился француз.

Следует отметить, что и Барк в своих воспоминаниях также не жалует Рибо, обвиняя его в итоге в поддержке требований вывоза части золота из резервов Государственного банка, хотя, как мы видим, это утверждение представляется весьма спорным. Притом Барк всячески восхваляет Ллойд-Джорджа, который изначально не только выдвигает подобные требования, но и жестко добивается их выполнения. Как еще, если не в качестве яркого образчика самоунижения, можно воспринимать такой, например, панегирик Ллойд-Джорджу, относящийся к переговорам в Париже в феврале 1915 г., когда после обширных и многословных рассуждений о необоснованности требований вывоза золота со стороны англичанина, Барк пишет о нем: «Со свойственной лишь выдающимся людям широтой взгляда и отсутствием упрямства он обратился ко мне…»³⁵³ А далее следует рассказ о том, как сам он, Барк, фактически полностью отдает на откуп англичанам выработку критерия, являющегося основанием для вывоза российского золота, – установление предела резервов Банка Англии. Барк полностью поддержал это условие Ллойд-Джорджа и на личной встрече с Пуанкаре.

Поначалу Ллойд-Джордж умело подыгрывал Барку, внешне поддерживая его позицию в нервной перепалке с Рибо, но при этом твердо и последовательно продвигая британскую позицию. Таким образом, он обеспечивал недоверие и личную неприязнь между двумя своими партнерами по переговорам, у которых имелось куда больше оснований для достижения взаимного согласия между собой, чем с англичанами. И необходимо признать, что Ллойд-Джордж в этом преуспел. От этого выиграло лишь личное самолюбие Петра Львовича. Более того, Барк доходит до того, что признается в подсознательном желании искать перед лицом «происков» со стороны Рибо покровительства, если не защиты, у канцлера британского Казначейства. Так, описывая свои ощущения после получения проекта протокола февральской встречи в Париже, который, по его мнению, искажал смысл достигнутых договоренностей, он отмечает: «Под первым впечатлением я, несмотря на поздний час, хотел тотчас же пойти к Ллойд-Джорджу… Поборов, однако, это мое первое побуждение, я вспомнил…»³⁵⁴ Что вспомнил Барк (а это изречение германского политика Отто фон Бисмарка: «Плохое настроение – не в духе политики») – не столь и важно. Важно то, что российский министр стал рассматривать британского министра с первой встречи как патрона, политика, заведомо наделенного большим влиянием и авторитетом, чем он сам. И это было губительно для интересов Российской империи.

Позиция же Ллойд-Джорджа проста, как апельсин: Россия уже получила два кредита – на 12 млн и 20 млн ф. ст. Они должны войти в общий итог в 100 млн ф. ст., т. е. остается предоставить Петрограду не более 68 млн ф. ст.³⁵⁵ Франция же согласилась в конечном итоге открыть в 1915 г. кредит ей для России, установив верхний предел максимум в 625 млн франков (25 млн ф. ст.).

Безусловно, будет несправедливым утверждать, что Барк не пытался выражать свою точку зрения на конференции. Так, поддерживая репутацию страны как надежного заемщика, он заявил на одной из первых встреч по кредитным вопросам с союзниками в 1915 г., что «в течение всей финансовой истории России не было случая, чтобы имели место задержки в платежах кредиторам»³⁵⁶. Такое утверждение, если оно действительно имело место, безусловно, носило весьма спорный характер, поскольку примеров его несоответствия исторической правде достаточно. Но все же.

Если верить Пуанкаре, то Барк проявил полную неосведомленность о положении дел в русской армии: «Я спрашиваю его, как обстоит дело с ружьями и снаряжением. Он ничего об этом не знает. Русский военный министр ни разу не сообщал своим коллегам детали относительно состояния вооружения, характер которых мог бы внушить им беспокойство. Ни разу он не говорил им, что великий князь Николай Николаевич и генеральный штаб обращались к нам с настоятельными и спешными просьбами о высылке оружия»³⁵⁷.

И Барк не выдержал напора Ллойд-Джорджа. 5 февраля 1915 г. его рука не дрогнула: он подписал с министрами финансов Великобритании и Франции финансовое соглашение о кредите. Приговор российскому золотому запасу был вынесен, а равно и русскому хлебу. И это в стране, где уже начинала остро ощущаться нехватка продовольствия: «Российское правительство изъявляет согласие облегчить всеми возможными способами вывоз пшеницы и других продуктов, в которых могут иметь нужду союзные страны»³⁵⁸. Своим-то крестьянам не привыкать – зубы на полку!

У меня нет сомнений, что Барк на той памятной первой встрече с западными союзниками поначалу действительно пытался как-то обосновывать, аргументировать свою позицию и проявлял некоторую готовность защищать золотой запас империи, хотя уже до этого согласился с первой поставкой золота через Архангельск. Но если Рибо в своих действиях находил полную поддержку со стороны президента Франции, который живо интересовался ходом переговоров в ежедневном режиме, то Барк был, по существу, предоставлен сам себе, поскольку, как мы помним, перед командировкой его не удосужились даже надлежащим образом проинструктировать ни царь, ни председатель правительства.

«Рибо докладывал мне о беседе по финансовым вопросам, которую он вел с Барком и Ллойд-Джорджем»³⁵⁹, – отмечает Пуанкаре. Но он требует, чтобы металлическая наличность Банка Франции могла быть предоставлена к услугам Лондона в случае сокращения золотого запаса Банка Англии.

Следует признать подозрительность Рибо по отношению к англичанам вполне обоснованной. В то время он даже не мог подозревать, насколько нечестную игру ведет с ним Лондон. К тому моменту Банк Англии и Джек Морган³⁶⁰ договорились о тайном сотрудничестве в побуждении Франции к отправке золота в интересах Великобритании в США. Рибо не был осведомлен об этом сговоре и с доверием относился к Моргану, который всячески демонстрировал свою расположенность к французам. Он даже нарушил главное правило – не оставлять следов. Джек Морган зашел настолько далеко, что передал Рибо письмо, в котором гарантировал получение кредита от Банка Англии в 16 млн ф. ст. в обмен на поставку золота на 8 млн ф. ст. Морган настоятельно убеждал Рибо, что это наилучший вариант для Франции, в то время как сам постоянно находился в негласном контакте с Канлиффом. Более того, у англичан имелся свой тайный источник во французском министерстве, который информировал их о продвижении письма Моргана по инстанциям. При этом американец не упускал возможности подчеркнуть свою полезность в данном вопросе, ибо даже Канлифф признавал, что «очень трудно заставить их [французов] увидеть это [свою выгоду от сделки]»³⁶¹. Запомните, пожалуйста, это имя: с Джеком Морганом мы еще встретимся.

И чтобы больше не возвращаться к этому вопросу, отмечу, что, несмотря на все стенания Пуанкаре, поставки французской звонкой монеты через Лондон в США были все же незначительны. И реально начались только в декабре 1916 г. К маю 1917 г. на боевых кораблях 11 партиями доставили около 1,42 млн унций золотой монеты на сумму 5,394 млн ф. ст. Еще 1,24 млн унций поступили в июне 1917 г. Таким образом, общий размер поставки немного превысил 10,127 млн ф. ст.³⁶²

Стремясь опередить возможность возникновения в Петрограде оппозиции дальнейшим отправкам золота в интересах Великобритании за границу, 10 февраля 1915 г. Барк дал из Парижа через Извольского следующую телеграмму: «В случае посылки золота Английский банк будет кредитовать Государственный банк соответствующей суммой в фунтах стерлингов. Имея в виду сохранение золотого запаса и права эмиссии, я в особенности настаивал на двух пунктах: именно на посылке золота только в виде займа, а не продажи его, причем оно должно быть возвращено через некоторое время Государственному банку, а также на том, чтобы эквивалент мог быть занесен в баланс Государственного банка»³⁶³.

Итак, Барк фактически прямым текстом говорит о том, что Государственный банк будет продолжать эмиссию бумажных денег под несуществующее золотое обеспечение, когда сам металл к тому времени перекочует в хранилища Банка Англии. Более того, внесенный в баланс Государственного банка эквивалент в фунтах стерлингов так и останется в Лондоне. Все же оговорки о том, что высылка золота будет происходить «только в виде займа, а не продажи его», не что иное, как пустые обещания, призванные затушевать суть операции. И тем более условие, что золото «должно быть возвращено через некоторое время Государственному банку», совершенно ничем не подкреплено. Упоминание о возможности подобного развития событий в дальнейшем, внесенное в соглашение от 5 февраля 1915 г., не содержит никакой конкретики, механизм возврата золота не прописан, а сроки предельно расплывчатые, что полностью оставляет указанное благое пожелание на усмотрение британского правительства и Банка Англии. Вместе с тем соглашение навязывает российской стороне грабительское условие, что «погашение этих авансов будет отнесено на счет поступлений от реализации займов».

Ллойд-Джордж не скрывал, что доволен переговорами с Барком. «Когда я, в должности канцлера казначейства, вел личные переговоры с министрами финансов России и Франции, то на деле имел возможность убедиться в полезности таких свиданий, и мы в течение нескольких заседаний сделали больше, чем за несколько месяцев переписки»³⁶⁴, – заявил он в беседе с вице-адмиралом Русиным, прибывшим в Лондон для переговоров о поставках вооружений.

И надо признать, что не только Барк подпадал под чары опытнейшего британского политика. Он был настолько убедителен, что даже адмирал Русин поначалу ему верил. «…В лице Ллойд Джорджа, – доносил он Николаю II, – мы имеем дело с государственным деятелем, ясно понимающим исключительную роль России в настоящей войне, понимающим, что русская армия, в противоположность английской и французской, кои, благодаря создавшимся условиям, вынуждены вести позиционную войну, занимает тот театр, на котором неприятелю может быть нанесен решительный удар, но который с другой стороны, в случае недостатка снабжения, представляет собою наиболее уязвимое место союзников». Однако, будучи опытным военным аналитиком, Русин все же старается быть более объективным, в отличие от министра финансов. Так, он отмечает, что далее Ллойд-Джордж, выступая на совещании, четко указал: приоритет для Великобритании – собственная армия и ее снабжение. России он резко отказывает в том, в чем она наиболее нуждалась, – в тяжелых орудиях, гаубицах³⁶⁵.

И сразу же, чтобы закрепить собственный «успех», в феврале 1915 г. Барк дал Эмилю Диллону обширное интервью по итогам конференции в Париже. Он всячески превозносил стабильность российской экономики и финансов после начала войны. «Экономическая ситуация в России, – на голубом глазу заявил Барк, – не просто отличная, а постоянно и быстро улучшается, и моя вера в будущие ее возможности, а это не слепая вера, а тщательно выверенная с большой осторожностью, – безгранична» ³⁶⁶.

На самом деле у правительства не оставалось другого выхода, как прибегнуть к дополнительному выпуску бумажных денег. К тому же государственный долг России за границей, и до начала войны стремительно увеличивавшийся и возросший с 1898 по 1914 г. (без гарантированных ценностей) с 2,4 млрд руб. до 4,6 млрд, теперь перешел с рыси на галоп. Но все это не помешало Барку в итоговом докладе по переговорам в Париже вновь подчеркнуть: «Мною было категорически заявлено, что при открытии нам кредитов не может быть и речи об одновременной высылке нами за границу золота, при чем приведены были веские мотивы, не позволяющие нам такую высылку» ³⁶⁷.

Не забыл себя похвалить Барк и в собственных мемуарах: «Я был чрезвычайно доволен ходом работ нашей конференции и, по правде сказать, даже не ожидал такого благоприятного решения по всем выставленным мною требованиям. Все мои основные положения оказались принятыми: 1) кредит в 1 миллиард рублей обеспечен, 2) открытие кредита не обусловлено высылкой золота, 3) признана необходимость поддержания русского разменного курса, и должно было последовать особое соглашение по этому предмету с Французским Банком. Что же касается поддержки в трудную минуту Английского Банка за счет золотого резерва Французского и нашего Государственного Банка, то и в этом вопросе русские интересы оказались вполне огражденными благодаря принятию мной формулы, в силу коей золото должно было быть отдано Английскому Банку не в собственность взамен иностранной валюты, а лишь в ссуду, взамен векселей английского казначейства с обязательством возвратить полученный звонкий металл по принадлежности в определенные сроки»³⁶⁸.

Как видим, и в докладе императору, и в воспоминаниях Барк подчеркивает: главная его заслуга состоит в том, что «при открытии нам кредитов не может быть и речи об одновременной высылке нами за границу золота». Запомним это его утверждение.

Однако на деле все обстояло иначе. «Отвергая на словах принцип высылки золота за кредиты России, Барк фактически его признавал»³⁶⁹. С этим выводом советского историка А. Л. Сидорова невозможно не согласиться. Да и сам Барк, хотя неоднократно пишет о своем полном неприятии самой идеи о высылке золота из России, вторым планом постоянно продвигает мысль, что в течение войны неизбежно «будет необходимо обессиливать наш золотой фонд»³⁷⁰.

«Впоследствии под пером Барка-мемуариста ход дискуссий на парижской конференции начала 1915 г. приобрел несколько иное направление, чем в ее протоколах, впрочем, составление окончательного их варианта Барк приписывал самому себе. В мемуарах на первый план выдвигалась “стойкость” русского министра в отстаивании неприкосновенности золотого запаса Государственного банка от английских притязаний. Тема кредитов России, не очень выгодная для мемуариста (он получил меньше, чем запрашивал), отходила в воспоминаниях на второй план»³⁷¹. Однако Барк не мог в условиях эмиграции не лизать кормящую его британскую руку. И он, нисколько не смущаясь, рассказал, как в беседе с президентом Франции фактически поддержал требование англичан о вывозе золота из своей страны, в то время как Р. Пуанкаре, к разочарованию Барка, прямо заявил, что «он очень сомневается в большой готовности управления Французского банка поступиться золотыми резервами в пользу союзников»³⁷².

А вот Барк ради союзников, особенно английских, был готов на все…

Глава 5
В умелых руках мастера

Богу да Царю неправды не скажешь.

Русская пословица

Говорят, в пословицах мудрость народа. Но не может ли он, народ, ошибаться? Или из каждого правила есть исключения? Вероятно, такое исключение и представлял собой Петр Львович Барк: он легко и непринужденно врал царю. Вот как насчет Бога – не знаю. А может быть, у него был свой бог? Скорее всего, думаю, так. И этот бог золото… Но в поклонении этой всепобеждающей силе Петр Львович явно не одинок. Или он довольствовался кумиром?

Таким кумиром вполне мог стать Ллойд-Джордж. Не вызывает сомнений, так оно и было. Сильный, волевой, страстный, пылающий каким-то внутренним огнем и излучающий великую энергию – он не мог не привлекать к себе людей. Именно такое впечатление произвел этот выдающийся политик на президента Франции Р. Пуанкаре на их первой встрече 2 февраля 1915 г., т. е. в момент проведения конференции министров финансов союзных государств в Париже. «Меня поразило выражение его лица, меняющееся и страстное; это, скорее, лицо артиста, чем государственного деятеля, – почти что с завистью описывает свои впечатления Пуанкаре. – Его длинные и вьющиеся седые волосы, живые глаза, румяный цвет лица придают ему вид музыканта, выходящего на эстраду сыграть пьесу на виолончели. Но он довольствуется красноречием и старается соблазнить им своих собеседников. Он блещет умом, его вдохновение кажется неисчерпаемым. Не знаю, не скрывается ли под этой блестящей поверхностью кое-где и пустота. Противники его обвиняют его в поверхностности и неустойчивости. Но в данный момент я с легким сердцем покоряюсь очарованию, исходящему от его личности»³⁷³. Могу откровенно признаться: когда мне впервые попался на глаза портрет Ллойд-Джорджа, я подумал, что такой образ больше подходит дирижеру, чем политику. Тогда я, конечно, и помыслить не мог, что мне придется погрузиться в детали жизни этого человека, изучать отдельные этапы его биографии, а тем более писать о нем. Но так уж определили судьба и случай.

А вот каким увидел Ллойд-Джорджа опять-таки при первой личной встрече в Париже в феврале 1915 г. Барк (причем тот факт, что британский политик по собственной инициативе, без предварительной договоренности и приглашения, наплевав на протокол, сам пришел в номер Петра Львовича в гостинице, не только не насторожил его, но явно польстил болезненному самолюбию российского чиновника): «Он сразу произвел на меня чарующее впечатление своим прямым открытым взглядом умных и подвижных глаз, простой речью и неиссякаемой энергией и Божьей искрой, которые чувствовались в его словах, в движениях, в манере себя держать, в ясности изложения мыслей. Он был среднего роста, носил длинные волосы, что было необычным для англичанина, говорил быстро и с огнем, что также мало походило на английский способ изъясняться медленно и скучно-сдержанно, одевался более чем просто и во всех отношениях отличался от своих соотечественников. Вначале меня это чрезвычайно поразило, но потом я узнал, что он родом уэльсец и, видимо, кельтская кровь сохранила в нем много особенностей, отличавших его от флегматичных англичан»³⁷⁴.

Итак, и Пуанкаре, и Барк в целом сошлись во мнении, узрев внешне определенно симпатичного им человека. И француз, и русский, взглянув в глаза британца, отметили главное – очарование, исходящее от этой харизматической личности. Но если Пуанкаре, со свойственной опытному политику осторожностью, хотя бы попытался найти в Ллойд-Джордже черты, которые вызывают подозрения в безупречной цельности его человеческой натуры, то Барк просто в него влюбился. У меня нет оснований сомневаться в сексуальной ориентации Петра Львовича, но приведенное им описание заведомого оппонента по переговорам можно сравнить лишь с излияниями глубоко влюбленного человека, утратившего всякое критическое восприятие партнера³⁷⁵. Для меня это несомненное проявление ранней стадии влюбленности, когда профиль объекта вожделения идеален до степени неземного. А для Барка, который писал это через много лет, Ллойд-Джордж мифическое, неземное, почти божественное существо, отмеченное Провидением.

Ну, а как сам Ллойд-Джордж? Чем ему запомнился их первый личный контакт в Париже в том памятном феврале 1915 г.? Вполне очевидно, что Ллойд-Джордж к тому времени уже составил определенный психологический портрет Барка. Он понял, что этот самолюбивый российский чиновник крайне нуждается в каком-то признании, жаждет войти в круг избранных, к числу которых он, несомненно, причислял британского политика, а точнее, всю политическую верхушку Англии.

Каким же Ллойд-Джордж увидел Барка? Судя по воспоминаниям его близкого друга издателя лорда Ридделла³⁷⁶, с которым канцлер встретился сразу по возвращении из Парижа, «он [Барк. – С. Т.] понравился ЛД [Ллойд-Джорджу. – С. Т.]». А что запомнилось Ллойд-Джорджу больше всего? По словам Ридделла, главное состояло в том, что «Барк, русский министр финансов, способный человек, который хорошо говорит по-английски». Так обычно старший, профессор, мэтр или кто там еще отзывается о студенте, аспиранте, в лучшем случае ассистенте кафедры: да, способный, да, хорошо говорит по-английски. И все. Ничего как о партнере. А вот Барк, опять же по воспоминаниям Ридделла, старался понравиться старшему коллеге и не очень-то выбирал слова, когда судил о состоянии своей армии и готовности народа воевать. «Он [Барк. – С. Т.] сказал ЛД [Ллойд-Джорджу. – С. Т.], что русские были не готовы к войне. Даже сейчас они испытывают недостаток вооружения и боеприпасов и не могут заставить своих людей идти на фронт»³⁷⁷, – пишет Ридделл.

«Не могут заставить своих людей идти на фронт», – вот главное! Барк прямо посеял сомнения в возможностях своей страны, а главное, своего народа быть надежным союзником для англичан в этой жестокой войне. Говоря так о собственной стране, министр финансов воюющей державы как бы давал основание союзнику и партнеру по переговорам думать, что полностью полагаться на Россию нельзя. А потому, ссужая денежки в долг, надо сделать так, чтобы должник расплатился задолго до того, как наступит срок возврата кредита. А сделать это можно было, только получив обеспечение, в своей реальной стоимости заведомо превышающее возможные убытки по кредиту, который Петрограду еще только предстояло получить и потратить в своих интересах.

Почувствовав уже с первых встреч податливость Барка к чужому влиянию, Ллойд-Джордж решил закрепить успех и пригласил российского министра финансов посетить Лондон после завершения февральской конференции в Париже. И хотя Барк не имел разрешения на эту поездку, и она заранее не планировалась, Петр Львович охотно согласился, вскользь признав, что поехал в Лондон, «где у меня не было специального дела»³⁷⁸.

Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что Барка на лондонском вокзале встретил собственной персоной управляющий Банком Англии лорд Канлифф, человек абсолютно не публичный, всячески избегавший официального протокола. Совершенно очевидно, что он следует указаниям Ллойд-Джорджа лично присоединиться к «охмурению» Барка: приемы у важных сановников и визиты идут один за другим. Под предлогом отдыха Петра Львовича возят по загородным поместьям, где он вкушает прелести роскошной жизни высших слоев английской аристократии.

Для меня это еще одно неоспоримое свидетельство того, что главной целью приглашения министра в Великобританию являлось дальнейшее развитие с ним неофициального контакта, в первую очередь в интересах Банка Англии, т. е. для закрепления условий, обеспечивающих переход золотых резервов Государственного банка под контроль англичан. Учитывая роль, которая отводилась в этом вопросе Банку Англии, прибытие на вокзал Канлиффа было не случайным, а отражало четкое распределение обязанностей между британскими должностными лицами в работе с Барком. Если же уточнить, что среди встречающих находились заместители канцлера Казначейства Монтегю и Брэдбери, а также личный секретарь Ллойд-Джорджа, то станет очевидной причастность именно этого квартета к разработке русского министра: подписи Канлиффа, Монтегю и Брэдбери мы видим под большинством документов о поставках российского золота англичанам. Кстати, никто из высших чинов российского посольства в Лондоне, кроме подчиненного Барку Рутковского, прибыть на вокзал для встречи имперского министра финансов не потрудился.

Знакомство с Асквитом³⁷⁹, Китченером и Черчиллем³⁸⁰ «вселило во мне убеждение в необычайной сплоченности английского кабинета и в чрезвычайной мощи Великобритании»³⁸¹, вспоминал Барк о своих впечатлениях от пребывания в Лондоне в феврале 1915 г. И надо признать, Ллойд-Джордж сохранил этот ореол исключительности в глазах Барка на десятилетия. Восхищение им как политиком и лидером охватывает Барка настолько, что оно буквально сквозит в каждом слове его мемуаров.

Джон Брэдбери

[Из открытых источников]

А как сам Ллойд-Джордж относится к своему русскому поклоннику? Мягко говоря, в лучшем случае весьма снисходительно, но с изрядным налетом пренебрежения, почти не скрывая этого от своих особо доверенных лиц, в том числе и в вопросах личных финансов. С первой минуты их знакомства Ллойд-Джордж рассматривал свой контакт с Барком исключительно прагматически, без каких-нибудь вкраплений искренней дружбы. Но тогда, судя по воспоминаниям близких к Ллойд-Джорджу людей, подчинение Барка своей воле он полагал большим личным успехом. Вернулся из Парижа явно в приподнятом настроении, чего совершенно не скрывал.

«Конференция была крайне удачной, и не только с финансовой точки зрения, но и по другим причинам», – заявляет он, расслабившись после хорошего обеда с лордом Ридделлом в отеле «Уолтон» 7 февраля 1915 г. По каким именно – не уточняет, но вполне можно допустить, что главный итог – это ручной русский министр финансов. Ллойд-Джордж был полон энтузиазма, поскольку после обеда незамедлительно выехал в Лондон на встречу… «с министром финансов России», т. е. с Барком!

«Наши золотые резервы остаются незащищенными, но зато мы располагаем первоклассными кредитными возможностями, поэтому Банки Франции и России, чьи рынки золота не являются свободно функционирующими, должны нам помочь золотом, если это потребуется. Банк России согласился, а Банк Франции нет»³⁸², – подводит итог канцлер.

И хотя Ллойд-Джордж говорит о Банке России (The Bank of Russia), нам с вами совершенно очевидно, что речь определенно идет о позиции Барка. Ибо как такового Банка России попросту в то время не существовало, а представители Государственного банка были отстранены от всех переговоров с англичанами в Париже. Но высказывание Ллойд-Джорджа именно о Банке России не выглядит, с моей точки зрения, случайным: опытный политик уже тогда, будучи не в силах скрывать сам факт договоренности, всячески маскировал свои особые отношения с российским министром финансов. Отсюда и появляется Банк России, то бишь Государственный банк, если быть точным.

Тот факт, что именно лично с Барком увязывалась передача под контроль Лондона всей системы российских военных заказов за рубежом, в первую очередь в США, не вызывал сомнения у современников уже тогда. Так, в ноябре 1915 г. военный цензор при царской ставке М. К. Лемке пометил в своем дневнике, что «после поездки министра финансов Барка все заказы пойдут в Англию»³⁸³.

И здесь нам снова встречается Джек Морган. С 1913 г., после смерти Джона Пирпонта Моргана-старшего³⁸⁴, банк «Дж. П. Морган и К^о» перешел под контроль его сына Джона Пирпонта Моргана-младшего. Дело в том, что Джек Морган-младший хорошо знал финансовую систему России, поскольку еще в октябре 1905 г. участвовал в качестве представителя банка «Дж. П. Морган и К^о» в переговорах в Санкт-Петербурге о предоставлении российскому правительству критически важного для него займа. Тогда Россия находилась в крайне сложном положении, обусловленном поражениями в ходе войны с Японией. Резко обострившаяся внутриполитическая обстановка (а в стране разворачивалась революция) поставила под удар стабильность золотого денежного обращения. Отсутствие внешних кредитов могло привести к прекращению размена бумажных денег на золото, а в конечном результате к краху монархического режима. Тогда же Джек Морган установил доверительные отношения с сотрудником британского посольства в России Сесилом Спринг-Райсом³⁸⁵, который с 1912 г. являлся послом Великобритании в США. Уже во время пребывания в Петербурге Спринг-Райс состоял в доверительной личной переписке с президентом США Теодором Рузвельтом³⁸⁶ и настолько с ним сблизился, что выступал шафером жениха на его свадьбе, когда тот вторично женился. Именно Рузвельт сыграл заметную роль в организации российско-японских мирных переговоров в Портсмуте (США) в 1905 г., где нашу делегацию, напомню, возглавлял С. Ю. Витте, подробно изложивший этот эпизод в своих мемуарах. И вот теперь упомянутые контакты очень пригодились «Дж. П. Морган и К^о». Особенно свой человек на уровне английского посла, через которого не в последнюю очередь шла координация действий по разграблению золотых резервов России. И весь этот клубок обвивал любую сферу, где у нашей страны были интересы, главное, чтобы там крутились деньги.

Совершенно очевидно, что Ллойд-Джордж образца 1915–1917 гг. – слишком динамичный, энергичный и напористый политик, виртуоз убеждения, человек, способный внушать и добиваться шаг за шагом внутреннего перелома в душе соперника, чтобы его напор мог выдержать Барк. «Лицо Ллойд-Джорджа отражало движение его пламенной души, и глаза его горели ярким огнем, причем его некрупная фигура выражала собой с наивысшим напряжением “esprit de combativit锳⁸⁷, свойственный выдающимся народным вождям, для коих вся жизнь проходит в настоящей борьбе», – именно с таким образом своего кумира в душе возвращался Барк в Петроград в феврале 1915 г. Сам Петр Львович «покинул Лондон под самым благоприятным впечатлением», поскольку «принимаемые английским кабинетом меры были проникнуты духом спокойной решимости»³⁸⁸.

Да, такому Ллойд-Джорджу не составляло большого труда убедить своего партнера, с которым, помимо переговоров, они много общались частным образом, в выгодности сотрудничества с британской короной. Это произошло не одномоментно. Сам Ллойд-Джордж, вероятно подсознательно, признался в своих воспоминаниях, что искал в российской высшей бюрократии фигуру, на которую можно было бы сделать политическую ставку. «Я неоднократно пытался побудить британское правительство установить более непосредственный контакт с Россией с помощью людей, пользовавшихся авторитетом», – писал Ллойд-Джордж о собственной линии поведения. И далее, теперь уже о поисках в России: «Я также настаивал на созыве союзных конференций с привлечением наиболее ответственных государственных деятелей и военных руководителей России»³⁸⁹. И определенно, Ллойд-Джордж к тому моменту такого «ответственного деятеля» нашел. Это оказался Барк. Постепенно Барку внушили, что только Лондон в состоянии обеспечить его будущее.

Безусловно, мне могут возразить, что это высказывание касается переговоров 1–20 февраля 1917 г. в Петрограде. Но ведь речь в данном случае идет о длительном процессе, что подчеркивает и сам автор. К тому же через много лет после событий при написании мемуаров очень трудно отделить действия и вообще мотивы, побудившие их предпринять, от соображений именно на момент конкретного события.

Не менее довольны результатом Парижской конференции, правда, вполне обоснованно и по другим причинам, остались и в Лондоне. Надо сказать, что иногда стремление Барка к самоизобличению своего наплевательского отношения к интересам России просто поражает. Взять хотя бы пассаж из его воспоминаний, где он описывает свою встречу с премьер-министром Великобритании: «Асквит выразил большое удовлетворение по поводу успешного окончания работ финансовой конференции в Париже и добавил, что ему известно, насколько взгляды Ллойд-Джорджа совпали с моими, благодаря чему на конференции было достигнуто скорое единение»³⁹⁰. Так что же самое главное вынес Барк из встречи с премьером? Что наиболее значимо для него? А то, что он, видите ли, мыслит точно в соответствии с указаниями Ллойд-Джорджа. И это российский министр финансов пишет о себе!

Тут, на мой взгляд, есть два ответа: либо Барк к моменту написания мемуаров озабочен лишь тем, чтобы лизать пятки у своих британских хозяев, и ему плевать, какую память о себе он оставит у потомков в России, либо он действительно настолько недалек, что не до конца сознает, что выливает на бумагу. Какой из этих вариантов ближе к истине – судите сами.

Совершенно неспроста поначалу в качестве контактного лица с британской стороны в силу родственных связей с монархом рассматривался лорд Баттенберг (Маунтбеттен). Но к моменту проведения конференции 1–20 февраля 1917 г. Ллойд-Джордж уже точно определился с кандидатом – лорд Ревелсток. И причина вполне понятная: он был связующим звеном с Барком, не вызывавшим подозрения. К тому этапу развития политической ситуации в России монархические родственные узы, увы, уже утратили свою магическую силу, а с ней и актуальность. Лондон интересовали только деньги, а точнее, золото России.

Видя вблизи и изнутри правящей верхушки деградацию монархии в России, Барк все больше морально созревал для предательства. Тем более ему было ЧТО предложить своим будущим хозяевам. Фактически Барк добровольно и сознательно делегировал британской короне полный контроль над золотыми резервами России. Его задачей оставалось только обеспечить форсированный вывоз звонкого металла из России. И чем хуже шли дела на родине, тем активнее Барк выталкивал драгоценный металл из страны в руки англичан. Он прекрасно понимал, что у него мало времени и надо успеть вывезти как можно больше. Благо все внешние условия, позволяющие оправдать его предательскую политику, были видны с первого взгляда и вроде бы не вызывали сомнений в своей обоснованности. Армия действительно смертельно остро нуждалась в вооружении, боеприпасах, оборудовании и военных материалах. Многим казалось, что все это можно получить в кратчайшие сроки только из-за границы.

Конечно, в течение войны в России предпринимались значительные усилия по увеличению выпуска вооружения и боеприпасов, в первую очередь для артиллерии. И здесь удалось достичь определенных успехов, особенно в снабжении снарядами для орудий калибра 76 мм, или трехдюймовыми, как тогда говорили. «Львиная доля» этих снарядов «была выработана отечественными заводами. ⁴/₅ патронов для 3” пушек [калибра 76 мм. – С. Т.], ³/₄ выстрелов для средних калибров дала русская промышленность. Как видно отсюда, заграничная помощь была во много раз меньше, чем принято думать [выделено мною. – С. Т.]. Только для крупных калибров ³/₄ снарядов приходило от союзников. Но это объясняется исключительно тем, что и большинство орудий крупного калибра приходилось выписывать из-за границы»³⁹¹. Как результат, возможность успешного проведения русской армией военных операций в значительной степени стала зависеть от иностранного военного оборудования и вооружений.

По существу, Ллойд-Джордж завербовал Барка в самом тривиальном значении этого слова. Этот «толстый, улыбающийся человек» стал послушным исполнителем его воли, настолько послушным и беспрекословно-безмолвным, что их отношения можно с полным основанием квалифицировать как агентурные. Да, вероятно, Барк не давал формальной подписки о сотрудничестве, но сам он прекрасно сознавал, на кого работает и что давно перешел все грани дозволенного в отношениях с представителем пока еще внешне союзного в войне с Германией государства. Недаром хорошо его знавший сотрудник Министерства финансов И. И. Колышко³⁹², сам еще тот проходимец, говоря о министре, не забывал подчеркивать главное качество Петра Львовича – «оборотливый Барк»³⁹³. Похоже, делал он это даже с некоторой завистью, что нашелся более удачливый делец, обскакавший даже его.

Со временем Ллойд-Джордж уже не испытывал сомнений в своей способности влиять на Барка и контролировать его действия. К примеру, он так характеризовал Барка в письме премьер-министру Асквиту 26 сентября 1916 г.: «Германофильское влияние заметно окрепло в среде российского правительства в связи с последними изменениями. Наши друзья исчезают один за другим, и в настоящий момент нет человека с достаточным влиянием в российской высшей бюрократии, которого можно было бы рассматривать в качестве благоприятно относящегося к нашей стране. Русские, как все крестьянские по своей сути народы, очень подозрительны по отношению к торговцам и финансистам. Они все время представляют себе, что мы пытаемся выторговать для себя более благоприятные условия на переговорах. И этот простой факт, который представляется смехотворным бизнесмену, глубоко засел в их крестьянском мозгу. Несомненно, они вбили себе в голову, что мы озабочены только тем, чтобы сделать на них деньги. Это не вопрос условий, а атмосферы [на переговорах]. Русский [имеется в виду Барк. – С. Т.] – простоват и, как мне представляется, неплохой парень. И если нам удастся завоевать его доверие, то более не будет трудностей иметь с ним дело»³⁹⁴.

И трудностей действительно не было. Так, внешнее позирование, проявления упорства для большего эффекта, как говорится, на публику… Со временем Барк стал для англичан ключевой, просто незаменимой фигурой в российском руководстве. Служил верно и безотказно.

Безусловно, по уровню политического чутья и харизмы Барк никак не мог соперничать с деятелем такого калибра, как Ллойд-Джордж. Недаром русский дипломат А. В. Неклюдов, давая характеристику Петру Львовичу, был столь лаконичен – «интеллигентный и опытный банкир-менеджер, но не более того»³⁹⁵. «Не более того»… Ну куда уж точнее!

Да и сам Барк подспудно проговорился, что Ллойд-Джордж подавил его морально, подчинив своей воле. Так, рассуждая уже после войны в одном из частных писем о противоречиях между военными и гражданскими властями в странах-союзницах, в частности в Великобритании, он писал: «В Англии эта борьба тоже началась интригами против военного министра Китченера, создателя английской армии, и его враги добились его удаления… В Англии равновесие было восстановлено благодаря гению Ллойд-Джорджа, который овладел властью как неограниченный автократ»³⁹⁶. Не будем забывать, что писал это Барк 9 сентября 1922 г., когда Ллойд-Джордж все еще набирал и усиливал свою власть, и писал из Лондона!

Но Ллойд-Джордж, выстроив в отношениях с Барком жесткую иерархическую линию полной подчиненности последнего, в отличие от Петра Львовича, не смотрел на их «дружбу» столь уж романтически. Так что, едва установив с ним контакт, стал видеть в Барке дойную корову не только для Британской империи, но и для финансирования собственных политических интересов. Амбиции Ллойд-Джорджа огромны. Его уже не удовлетворяет положение канцлера Казначейства. Сомнений нет – надо бороться за кресло премьер-министра, но даже во время войны для этого необходимо выиграть выборы. На что, естественно, нужны деньги. И здесь Ллойд-Джорджу приходит на ум отличная идея – использовать Барка как новый ключик для доступа к золотой шкатулке русских; она пока еще полна до краев, и уж из нее можно немного зачерпнуть, чтобы пополнить финансовые ресурсы не только своих сторонников в Великобритании, но и свои собственные. На помощь, как всегда в трудный момент, приходит верный Ридделл.

Не особо стесняясь, Ллойд-Джордж объясняет Барку суть операции. Россию как союзную державу положительно воспринимают только в очень узких кругах консерваторов, аристократии и военных. А вот рабочие, составляющие основу опоры лейбористов, видят в царском режиме лишь утеснителя народных свобод и гонителя всего передового и прогрессивного. Но он, Ллойд-Джордж, знает, как изменить ситуацию и завоевать сердца народа. Для этого надо немного – укрепить позиции лейбористов, которые пока никак не представлены в правительстве, но имеют огромное влияние в профсоюзах, среди рабочих и даже части мелких собственников, на предстоящих вскоре парламентских выборах. Это, с одной стороны, ослабит давление консерваторов на либералов, а с другой – поможет взять под контроль рабочее движение. И здесь Барк, безусловно, может помочь. От него требуется немного: надо срочно организовать поездки в Россию авторитетных в рабочих кругах Англии представителей либерального крыла интеллигенции, которые по возвращении расскажут в прессе о той огромной роли, какую играют русская армия и народ в борьбе с Германией. Влияние газет на умы простых людей в Англии, особенно в военное время, огромно. Для организации кампании в прессе с целью создания положительного образа воюющей и нуждающейся в неотложной помощи России у Ллойд-Джорджа есть надежный человек – издатель и журналист Ридделл. Разумеется, здесь нужны деньги, и немалые, и роль финансиста этого проекта должен взять на себя Барк. Конечно же, все будет делаться исключительно в интересах России, заверил Петра Львовича Ллойд-Джордж. Остальное, как говорится, дело техники.

Барк воодушевленно подхватил идею своего нового патрона и благодетеля. Схема действий сложилась у него в голове почти что мгновенно. Конечно же, у министра финансов были специальные фонды для проведения негласных операций влияния, включая подкуп важных чиновников. Правда, ранее средства для этого выделялись на проведение специальных акций на Востоке, в первую очередь в Китае и Персии. Кое-что перепадало и отдельным политикам внутри империи, главным образом в Финляндии, где многие известные национальные деятели и администраторы княжества регулярно получали из тайных фондов в обмен на лояльность царской администрации кругленькие суммы. Недаром еще со времен незабвенного Егора Францевича Канкрина у министра финансов существовала тайная статья расходов, озаглавленная «На цели, известные его императорскому Величеству».

Безусловно, Барк не собирался рисковать. Оплата услуг прессы в других странах была для русской администрации делом давно привычным и отработанным. Особой виртуозности в этом вопросе достигли С. Ю. Витте и его доверенные лица в разных странах, в первую очередь Рафалович в Париже. Владельцы многотиражных газет и популярных журналов охотно клали в карманы русские золотые империалы, публикуя статьи, угодные не столько русскому посольству, сколько самому всесильному в то время Сергею Юльевичу. Практически каждый крупный российским заем сопровождали замаскированная рекламная кампания в прессе и, естественно, соответствующая статья расходов в русской казне. Поэтому, по замыслу Барка, и эту операцию следовало обставить как очередную лоббистскую кампанию в прессе Великобритании, тем более что министр иностранных дел Сазонов, ярый англофил, полностью находился под влиянием Петра Львовича.

Уже в мае 1915 г., возвратившись из поездки в Европу, Барк с энтузиазмом принимается за дело. Совершенно очевидно с подачи Ллойд-Джорджа, он начинает прорабатывать этот вопрос, вовлекая в него Сазонова. Он сходу подбрасывает тому идею о развитии неофициального сотрудничества с издателем George Riddell (именно так он проходит в секретной переписке), которого именует в своей «доверительной» записке Сазонову «видным журналистом». Конечно, повторю еще раз, все делается исключительно в интересах России. Оставим в стороне в целях экономии места вопрос организации ознакомительных поездок в Россию, разумеется за счет русской казны, видных британских представителей и тонкости внутриполитической борьбы в Великобритании. Отметим только, что предполагалось организовать вояжи в Россию влиятельных деятелей «Labor Party». «Ввиду предстоящих осенью парламентских выборов поездка депутации должна была бы состояться по возможности безотлагательно», – торопил Сазонова Барк. Этим и ограничимся. Сосредоточимся только на том, что имеет непосредственное отношение к работе с Ридделлом, т. е., по существу, с самим Ллойд-Джорджем.

Речь в переписке с Сазоновым шла о том, чтобы благодаря возможностям нескольких подконтрольных Ридделлу изданий, особенно очень «распространенного среди простых читателей “News of the World”», «добиться поворота мыслей среди радикальных кругов Labor Party» «от враждебного отношения к России, поддерживаемого главным образом на почве еврейской агитации», к идее «о возможно тесном экономическом и политическом сближении Англии с Россией». Понятно, что подобная операция требовала денег для финансирования пропагандистской кампании, и Барк как опытный бюрократ предусмотрительно решил обставить эти инвестиции совместной операцией влияния с МИД, прямо указав, что для «прессы требовалась бы ежемесячная плата в соответствии с числом предоставленных нам столбцов».

Но и это, по замыслу Ллойд-Джорджа, который так ретиво бросился исполнять Барк, служило бы только маскировочной сетью для прикрытия операции по финансированию его собственных предвыборных расходов под видом содействия продвижению представителей лейбористов в парламент. И, конечно, «другим непременным условием было бы сохранение полной тайны и неофициального характера сношений», – жестко подчеркнул министр финансов³⁹⁷.

Понятно, что выбор Ллойд-Джорджем Ридделла не случаен: тот был посвящен во многие его интимные тайны. Поддержать из чужого кармана бизнес своего близкого друга, выполнявшего среди множества других функций роль кассира и прикрытия для удовлетворения сексуальных аппетитов Ллойд-Джорджа, последний считал крайне необходимым. Ведь именно Ридделл оплачивал расходы по организации и обустройству уютного, укромного, но далеко не скромного гнездышка для его интимных встреч с многочисленными любовницами.

Другое дело, что эти выборы ввиду тяжелого положения страны в войне тогда так и не состоялись. Но для Ллойд-Джорджа, возглавлявшего либералов, укрепление влияния лейбористов в противовес консерваторам и даже части его соперников в собственной партии в тот момент имело очень большое значение. Именно 25 мая 1915 г. в связи с назначением на пост министра вооружений началось для Ллойд-Джорджа безудержное восхождение к вершине власти. В тот момент было невероятно важно преодолеть скандал, вызванный в Англии «снарядным голодом», и достичь соглашения со всеми сторонами, включая профсоюзы, о запрете забастовок и иных протестных акций в качестве способа разрешения трудовых конфликтов. И Ллойд-Джордж весьма нуждался в помощи лидеров лейбористов в этом вопросе.

Мне пока точно не известно, сколько казенных денег таким образом перекочевало в карманы лорда Ридделла, но в том, что подобное происходило, сомнений нет. Так же несомненно и то, что часть этих средств в конечном итоге оказалась в личном фонде Ллойд-Джорджа. Ридделл всегда добросовестно делился со своим покровителем, более того, щедро финансировал его утехи и за счет собственных средств, будь то строительство загородного дома для интимных развлечений Ллойд-Джорджа в принадлежащем ему гольф-клубе или передача крупных сумм его многолетней любовнице и доверенному лицу Фрэнсис Стивенсон³⁹⁸. Даже уйдя из жизни, Ридделл облагодетельствовал Ллойд-Джорджа, оставив ему в завещании крупную по тем временам сумму в 1 000 ф. ст. Правда, столько же досталось и Фрэнсис Стивенсон.

Для данного случая, как ни для какого другого, подходит определение: не предал, а предвидел, кто выйдет победителем. Петр Львович не собирался разделить участь Родины и рисковать собственной жизнью, тем более что объемы выведенного им из страны богатства позволяли ему рассчитывать на благодарность со стороны новых хозяев. Ведь те соглашения, которые разрабатывались под руководством Барка и им подписывались, совершенно не защищали интересы России. Вполне допускаю, что первоначально это могли быть промахи с его стороны, но в дальнейшем, по мере накопления опыта работы, подобные просчеты явно носили не случайный характер.

Полагаю, окончательно условия работы на британцев и пути вывода агента за границу были отработаны с Барком во время его выезда на отдых и лечение в Финляндию незадолго до падения царского режима. Уже тогда англичане дали Барку коридор выхода в безопасную Швецию, где действовала крупная британская резидентура, обеспечивающая переправку в Россию английских военных и разведчиков. Нельзя исключать, что оперативная связь в России поддерживалась с Барком через формально главу британской военной миссии связи при русской ставке, а на самом деле резидента разведки генерала Хэнбери-Уильямса³⁹⁹, который, как и министр финансов, подтверждает в своих мемуарах наличие между ними хорошего знакомства. Хэнбери-Уильямс не скрывает, что Барк как человек ему «весьма симпатичен». Но дальше следует фраза, которая в устах профессионального разведчика приобретает, я бы сказал, двойной, почти зловещий смысл: «Ясно мыслит… очень открытый и доброжелательный в делах с нами». А затем просто убийственное для репутации Барка замечание: «Хотя нет сомнений, что он хорошо отстаивает интересы своей страны»⁴⁰⁰. Когда так пишет британский генерал, пометив запись 28 октября 1916 г., вроде бы в личном дневнике, но опубликованном уже в 1922 г., то совершенно очевидно – он прикрывает агента короны, у которого еще есть потенциал для дальнейшего использования. Он, безусловно, не может не знать, что к тому времени Барк процветает в Лондоне. И на жутком фоне нищенского положения основной массы русских эмигрантов, среди которых немало первоклассных военных, образованнейших представителей интеллигенции, этому личному «успеху» Петра Львовича нужно найти оправдание. Вполне возможно, именно по настоянию генерала Хэнбери-Уильямса Барк после недолгого задержания Временным правительством не выехал из России, а переместился в Крым, в Керчь. Ведь как раз на Юге России столкнулись тогда интересы Франции и Англии. По-видимому, британские кураторы полагали, что его возможности еще не до конца исчерпаны в условиях политической нестабильности в стране. Ну, а из Крыма его всегда можно будет безопасно эвакуировать. Что в итоге и произошло, хотя внешне это бегство в октябре 1920 г. выглядело как командировка в Париж по поручению генерала Врангеля.

Думаю, окончательным сигналом к бегству для Барка послужил разговор с Николаем II, когда тот попросил у него 200 тыс. руб. наличными для собственных нужд, не объясняя причин. Неспроста Барк включил этот эпизод в свои воспоминания. Он понял: если уж император заговорил о деньгах, то дело совсем плохо. Кстати, эти средства могли бы очень подсобить царской семье в период пребывания в Тобольске, где ее члены испытывали большие трудности из-за скудности наличных средств.

Как пишет в своей книге «Последние дни Романовых» («The Last Days of the Romanovs») находившийся в то время в Сибири корреспондент «Таймс» Вилтон⁴⁰¹, уже в ноябре 1917 г. царская семья в Тобольске испытывала большие материальные трудности, поскольку во время нахождения во главе правительства Керенского, «несмотря на все обещания, деньги так и не поступили» вплоть до революционного октябрьского переворота. Вскоре «средства на ведение домашнего хозяйства иссякли». Сохранившим верность бывшему императору слугам приходилось «занимать у сердобольных горожан». А с приходом к власти большевиков им вообще заявили, что денег на содержание сидельцев нет и они могут рассчитывать только на солдатский паек⁴⁰². Что ж, каков был тогда солдатский паек, представить себе несложно. Хотя, по состоянию на май 1917 г., члены царской семьи располагали собственным капиталом более чем на 12,1 млн руб.⁴⁰³, но, понятное дело, пользоваться этими средствами стало им крайне затруднительно.

А на какой «паек», в отличие от царской семьи, мог рассчитывать Барк? И здесь я хотел бы обраться к воспоминаниям одного из эмигрантов, бывшего министра земледелия А. Н. Наумова⁴⁰⁴, близко знавшего Барка: «В памяти всплывают две наиболее характерные встречи мои с Барком, происшедшие после революционных событий 1917 года, – первая произошла во второй половине 1918 года в Крыму, в Ялте, когда мы с ним дружески беседовали за завтраком в гостинице “Россия”. Несмотря на весь кошмар пережитого, Петр Львович казался по-прежнему ровно-спокойным человеком, не терявшим, видимо, надежды на лучшее будущее и на собственные силы. Меж тем положение его было тогда не из легких – Барк лишился всего и сильно бедствовал. Когда у нас зашла речь, какого к завтраку спросить вина, Петр Львович, приветливо улыбнувшись, промолвил: “Для меня никакого! Бывший министр финансов должен сознаться, что у него нет лишних денег даже на бутылку вина!”»⁴⁰⁵

Итак, по мнению А. Н. Наумова, Барк бедствует. Но бедствует явно картинно. И в то же время кажется «по-прежнему ровно-спокойным человеком, не терявшим, видимо, надежды на лучшее будущее и на собственные силы». Автор воспоминаний очень точно подметил состояние последнего императорского министра финансов: Барк прекрасно знает, что его будущее обеспечено, но еще не пришло время, он еще нужен британской короне в России, а именно в Крыму, куда сделаны огромные британские инвестиции через… Архангельск. За тем, как они будут использоваться, и надлежало следить Барку. Казалось бы, парадокс: где Крым, а где Архангельск. Но не будем забывать, что именно сюда, на Крымский полуостров, на помощь войскам генерала Врангеля были переброшены королевским флотом несколько тысяч русских солдат, вступивших во вспомогательные части, организованные англичанами в зоне своей оккупации на Севере России в районе Архангельска для борьбы с большевиками. Примечательно, что и здесь не обошлось без Банка Англии. Британцы и тут увидели свою выгоду – русский лес.

Когда началась интервенция союзников в России, английский десант в августе 1918 г. высадился в Архангельске, где ему достались огромные склады уже оплаченного Россией военного имущества. Здесь была сосредоточена мощная группировка интервентов: 13 тыс. англичан, 4 тыс. американцев, 2 тыс. французов, 1 тыс. сербов и поляков, 14 батальонов канадских и австралийских войск.

В Лондоне никто ни минуты не сомневался в том, кого поставить во главе дела по экономическому ограблению Севера России. Выдвинутая Кейнсом идея о финансировании интервенции и подконтрольных захватчикам белых войск на Севере России в обмен на поставки леса (кредит в 15 млн руб. под обеспечение высококачественной древесиной стоимостью в 20 млн руб.) была горячо поддержана и союзниками, в частности французским дипломатом, бывшим военным министром и министром финансов Франции Жозефом Нулансом. Ведь только прямые затраты на интервенцию составили 49,6 млн ф. ст.

С этой целью англичане выпустили обеспеченный фунтом стерлингов северный рубль. Во главе всего проекта стоял опять-таки Кейнс. В Архангельске под непосредственным контролем Банка Англии была учреждена Эмиссионная касса под началом уже знакомого нам главного кассира Банка Англии Э. Харви, который с первой поставки золота из России через Архангельск отвечал за этот вопрос в банке.

Сам Кейнс писал матери 21 сентября 1918 г.: «Моя наиболее интересная работа в последнее время состояла в том, чтобы ввести в России новую валюту. Дадли Уорд⁴⁰⁶ и я потратили огромное количество времени, отрабатывая детали этого вопроса: на разработку дизайна новых банкнот, их печать, подбор персонала, ответы на различные головоломки и на весь спектр вопросов “от а до я” [в дословном переводе с английского “с головы до пят”. – С. Т.]. Мы надеемся, что план будет запущен в дело через 2–3 недели» ⁴⁰⁷. Вскоре это и произошло.

Выпускаемая новая банкнота на 75 % гарантировалась резервными фондами Банка Англии, где был открыт специальный депозит на 2,5 млн ф. ст. Это позволило эмитировать 100 млн руб., приобретенные правительством Лондона для британской военной администрации на Русском Севере. Был установлен обменный курс в 40 руб. за 1 ф. ст. (ранее на черном рынке фунт меняли на 45–48 руб.). Он гарантировался английскими властями, о чем гласила надпечатка на каждой банкноте. Хотя, понятно, эти обязательства носили эфемерный характер и ничем конкретным не подкреплялись ⁴⁰⁸.

В народе эти рубли сразу окрестили «английскими». Первый пароход с банкнотами прибыл в Архангельск 3 ноября 1918 г. Но их дизайн оказался не очень удачным, и внешне новая валюта очень напоминала царскую, что замедлило ее выпуск в обращение, поскольку персонал Эмиссионной кассы был вынужден вручную замазывать царский герб на каждой банкноте (здесь Кейнс со товарищи явно промахнулись). В обращение валюту выпустили только 28 ноября 1918 г. Это позволило британским властям полностью покрывать расходы на интервенцию и оплачивать вывоз крупных партий ценного сырья из России.

Конечно, подобный проект не мог обойтись без Ллойд-Джорджа, который и приставил присматривать за соблюдением собственных интересов в этом прибыльном деле своего человека. Им был Уильям Дадли Уорд, уже упомянутый Кейнсом представитель Казначейства, занимавшийся поставками в Россию военных материалов. На самом деле этот аристократ являлся офицером британской военно-морской разведки и входил в ближайшее окружение премьер-министра.

Понятно, что гарантированная оплата в стабильной валюте среди царивших в Архангельске хаоса и безработицы стала убедительным доводом для многих бывших русских солдат, да и просто людей, лишенных источника существования, в пользу вербовки во вспомогательные части британских оккупационных войск.

3 марта 1919 г., участвуя в дебатах в палате общин по вопросу выделения запрошенных Черчиллем 440 млн ф. ст. на военные расходы, член парламента капитан Стэнли Уилсон⁴⁰⁹ заявил: «Архангельск – это британский порт»⁴¹⁰. И следует признать, что на тот момент данное утверждение было недалеко от истины. Оккупанты не только покрывали все свои расходы за счет подконтрольной исключительно им эмиссии северных рублей, но и добивались односторонних преимуществ в торговле с регионом, беззастенчиво оттирая от прилавка даже собственных союзников. Как указывал впоследствии в своих воспоминаниях один из видных деятелей местной белой администрации – управляющий отделом внутренних дел Северного правительства В. И. Игнатьев, «этот северный рубль оказался не только средством для проведения английской финансовой политики, но и средством для проведения их торговой политики – лишь только мы вздумали заполучить товары из Франции и Италии, чтобы создать некоторую конкуренцию, в английском банке [Банке Англии] начал таять золотой запас, обеспечивающий северные рубли, и правительство стало получать уменьшенное количество северных рублей, так как уменьшилась абсолютная величина добавочного выпуска северных рублей, не обеспеченных золотом. Пришлось бить отбой и покупать все у англичан»⁴¹¹.

Увы, судьба тех людей Русского Севера, кто поверил интервентам, после бегства оккупантов сложилась трагически: в большинстве своем они погибли в боях с Красной армией в Крыму. Англичане, как я уже упоминал, решили не терять вложенное и использовали остатки подконтрольных им формирований для подкрепления армии Врангеля. Увы, не помогло. В итоге, следует признать, повторить удачный инвестиционный проект на Юге России британцам не удалось. В связи с этим, само собой, отпала и необходимость пребывания там Барка.

Позиции Ллойд-Джорджа в Англии укрепляются: после смерти 5 июня 1916 г. военного министра лорда Китченера, следовавшего на борту крейсера «Хэмпшир» в Россию для переговоров, он становится сначала на его место, а затем занимает пост и премьер-министра. Его голос решающий, влияние безгранично, его власть над королем Георгом V практически безраздельна. В какой-то момент он даже задумывается, целесообразно ли сохранять в Британской империи монархию.

Тут невольно приходит на ум аналогия с легким крейсером «Арланза», который в октябре 1915 г. также подорвался на немецкой морской мине. А ведь адмирал Русин прямо сообщил англичанам, что у России нет достаточного числа тральщиков и конвойных кораблей для сопровождения транспортов в Белом море. Отсюда и весь комплекс угроз⁴¹². Тех же судов, которые направила Великобритания в Архангельск, было явно недостаточно. В итоге единственной активной силой для борьбы с минной опасностью оставалась «русская флотилия траллеров для очистки фарватеров в гирле Белого моря и других местах от неприятельских якорных мин», сформированная, однако, только в 1916 г. ⁴¹³

Естественно, возникает вопрос, а не являлся ли Барк одной из причин, заставивших Ллойд-Джорджа способствовать ликвидации столь опасного соперника в борьбе за власть в Великобритании, как лорд Китченер? Нельзя исключать, что фельдмаршал, прознав о совместном «бизнесе» Ллойд-Джорджа и Барка, почувствовал себя обделенным. И, действуя с солдатской прямотой, решил хорошенько надавить на Петра Львовича во время личной встречи в Петрограде, дабы вынудить того делиться. Благо они знакомы с февраля 1915 г. Как свидетельствует личная конфиденциальная переписка лорда с генералом Хэнбери-Уильямсом, Китченер придавал настолько большое значение встрече с Барком в ходе своего пребывания в России, что даже был готов перенести сроки визита. Дело в том, что Барк планировал выехать в Париж на очередную встречу министров финансов союзников 14 июня, а фельдмаршал рассчитывал прибыть в Петроград 11 июня 1916 г. Китченер считал принципиально важным встретиться с Барком именно до его отъезда во Францию. Причем подчеркивал, что ему необходимо иметь достаточно времени для разговора с Барком по «финансовым вопросам». Хэнбери-Уильямсу даже пришлось напоминать военному министру, что ему следует почаще говорить и о его стремлении обсудить военные вопросы взаимодействия союзников, а не только интересоваться, сможет ли он вдоволь наговориться с Барком⁴¹⁴. Но даже упоминание о готовности царя принять Китченера не вызвало у военного министра особенного интереса. Только Барк. Каково? Не кажется ли вам странным, что фельдмаршала интересуют исключительно проблемы Министерства финансов России, а не оборонного ведомства? И это в условиях войны! И тем более накануне встречи Барка с коллегами из Франции и Великобритании, где и должны обсуждаться вопросы финансовых связей.

Герберт Китченер

1901

[Из открытых источников]

Надо сказать, что даже генерала Джона Хэнбери-Уильямса – человека чрезвычайно информированного – порядком поразила такая настойчивость фельдмаршала Китченера по поводу необходимости личной встречи с Барком. Находясь в ставке императора в Могилеве, имея прямой доступ не только к императору, а практически ко всем секретам Российской империи, он был уверен, что знает все. Он имел все основания так думать, поскольку в 1915–1917 гг. располагал ежедневной эстафетой на посольство Великобритании в Петрограде. Этот канал функционировал столь четко, что им часто пользовались русские должностные лица ставки, включая высокопоставленных генералов, для передачи срочных совершенно секретных документов. Какие уж тут тайны от союзников! Оказалось, что генерал благодушно заблуждался. Знал он пока не все: золото было для Лондона, Ллойд-Джорджа и Китченера намного важнее государственных военных секретов.

Уж не собирался ли Китченер поставить Петру Львовичу какие-либо условия, возможно, даже запугать разоблачением его махинаций или предложить свое покровительство в обмен на отход от работы под патронажем Ллойд-Джорджа? Классическая перевербовка агента. Здесь есть над чем подумать.

Со своей стороны, Барк вводит в заблуждение Николая II, ловко манипулируя понятиями. Он убеждает царя в полном успехе переговоров в Париже. Уже даже в принципе не ставя под сомнение необходимость вывоза российского золота за границу и передачи его фактически под контроль Англии, Барк утверждает, что высылка золота будет происходить «только в виде займа, а не продажи его, причем оно должно быть возвращено через некоторое время Государственному банку, а также… чтобы эквивалент мог быть занесен в баланс Государственного банка». Однако по факту никаких гарантий возврата нет, о чем его в качестве председателя Комитета финансов и предупреждал незадолго до своей смерти С. Ю. Витте перед поездкой Барка на конференцию в Париж.

А далее Барк, еще не встав полностью на путь предательства, начинает вовсю, зачастую даже по собственной инициативе, продвигать решения, абсолютно противоречащие интересам России. Здесь вновь, как и в случае с Рибо, появляется верный «Джек-потрошитель» Лондона – Джек Морган. И Барк послушно передает все расчеты по российским заказам и контрактам под контроль американского банка «Дж. П. Морган и К^о» всего лишь за кредит в 15 млн долларов! Целесообразность всех военных закупок теперь полностью определяется англичанами, и это в тот момент, когда русская армия буквально гибнет из-за нехватки патронов, снарядов, отсутствия тяжелой артиллерии и даже винтовок. Союзники же в первую очередь удовлетворяют потребности своих армий (которые немцы давят по всем фронтам) осуществляя поставки в Россию по остаточному принципу.

Но врать до бесконечности не получалось даже у Барка…

Глава 6
Декабрь 1915: Японский транзит

Хотя Россия – одна из самых богатых стран в Европе, но русские богатства еще под спудом, а потому являются вопросом будущего⁴¹⁵.

Эмиль Диллон, февраль 1916 г.

3 января 1916 г. жители далекого от войны Владивостока могли наблюдать впечатляющую картину. В бухту Золотой Рог входили два военных корабля. Ветераны флота, среди которых было немало участников недавней русско-японской войны, безошибочно определили: японские. А кое-кто даже вспомнил их названия – «Токива»⁴¹⁶и «Титосэ»⁴¹⁷.

– А, опять «собачки» пожаловали», – раздраженно пробурчал какой-то ветеран, в сердцах сплюнул, повернулся и зашагал прочь от берега, заметно прихрамывая.

Зеваки помоложе переглянулись: почему «собачки»-то? Им было невдомек, что так защитники и жители Порт-Артура прозвали крейсеры «Титосэ» и «Касуга»⁴¹⁸ (о нем речь впереди), всегда появлявшиеся на горизонте как предвестники беды: «Всякому было известно, что, если “собачки” пришли, понюхали и ушли прочь – значит, ожидай скорого появления главных сил»⁴¹⁹.

Надо сказать, этого визита жители Владивостока ждали. Наверное, потому на берегу собралось столько жаждущих увидеть заход японских кораблей в бухту. Еще 20 декабря 1915 г. / 1 января 1916 г. газета «Дальний Восток» вместе с сообщениями о тяжелом положении сербской армии, находящейся на грани разгрома, опубликовала телеграмму из Токио о том, что 18 декабря крейсеры «Титосэ» и «Токива», «предназначенные к отправке в воды южного океана, экстренно вышли из Иокосука во Владивосток, куда прибудут 21». Естественно, эту телеграмму по каналам агентств новостей получили не только в редакции «Дальнего Востока», но и в сотнях газет нейтральных стран по всему миру.

Тем более названия обоих крейсеров для многих во Владивостоке, где тогда почти каждая семья имела отношение к морю и флоту, не были пустым звуком. Да и как забыть! Ведь этот самый крейсер 1-го класса «Токива» участвовал в нападении на русскую эскадру у Порт-Артура 8 февраля 1904 г., отметился он и 14 августа 1904 г. в сражении при Ульсане. Один из отставных матросов, возможно, бывший комендор или сигнальщик, вдруг как-то мечтательно произнес:

– Хорошо бы посмотреть на борту: куда мы ему влупили при Цусиме? Досталось тогда этому япошке.

И он был прав: в Цусимском сражении 27–28 мая 1905 г. «Токива» действительно получил серьезные повреждения.

Еще большее раздражение у отставных вызвал крейсер 2-го класса «Титосэ».

– Да это тот самый гад, который в Порт-Артуре тогда, в первый заход, бил по «Аскольду» и «Новику», – со знанием дела продолжил один из неравнодушных наблюдателей, скорее всего морской офицер. – Это он преследовал «Новик», пытавшийся прорваться во Владивосток. А 20 августа в бою у Корсакова, когда наш корабль зашел туда для забора угля, «Новик» снова атаковали. Но наши, несмотря на превосходство японца в вооружении, хорошо тому всыпали, да так что тот не смог продолжить бой. Это был другой крейсер. И все бы хорошо, но на «Новике» кончался уголь. Пришлось снова идти в Корсаков. Но здесь, как назло, опять подоспел этот «Титосэ» и добил поврежденный «Новик», выбросившийся на мель. Сотню снарядов всадил, падлюка…

Помолчал немного, в раздумье.

– А теперь вот союзничек. И каково там чувствует себя Максимилиан Федорович… – начал было говорить рассказчик, но затем внезапно запнулся, оборвал фразу на полуслове, явно чего-то недоговаривая, взглянул на окружавших его любопытных зевак, нахмурился и как-то недобро ухмыльнулся, словно собственным мыслям.

Крейсер «Токива»

1904

[Из открытых источников]

Да, этот «скорее всего офицер» все говорил верно. Но почему он внезапно оборвал свой рассказ? Что его смутило? Полагаю, он подумал о том, какие чувства испытывает, разглядывая хорошо знакомый ему профиль «Титосэ», ныне главный военно-морской начальник во Владивостоке – командующий Сибирской флотилией вице-адмирал Шульц⁴²⁰. Тот самый Максимилиан Федорович, – во флоте по старой традиции было принято между офицерами величать друг друга по имени-отчеству, – о котором начал говорить и едва не сболтнул лишнего неизвестный нам морской офицер. А причина его внезапного смущения состояла в том, что в момент трагического для «Новика» боя им командовал капитан 2-го ранга М. Ф. Шульц, который теперь уже в эполетах вице-адмирала готовился вступить на борт адмиральского катера, чтобы идти приветствовать «дорогих гостей»…

Тем временем японские корабли стали на якорь. Вице-адмирал Шульц в сопровождении нескольких офицеров поднялся на борт флагмана отряда, крейсера 1-го класса «Токива». В полном соответствии с военно-морским протоколом был выстроен почетный караул. Звучала музыка, раздавались резкие для русского уха японские команды. Командующего Сибирской флотилией приветствовал командир отряда, командующий флотилией крейсеров контр-адмирал Кэндзи Идэ⁴²¹. Он представил Шульцу вытянувшихся в струнку командиров кораблей: «Токива» – капитана 1-го ранга Наосукэ Сираиси⁴²² и «Титосэ» – капитана 1-го ранга Канcиро Хадзи⁴²³. Последний смотрел прямо и дерзко в глаза Шульцу, когда тот протянул ему руку для приветствия. Конечно, не Хадзи командовал «Титосэ» в тот памятный для Максимилиана Федоровича день, но он прекрасно знал и все обстоятельства боя, и кто именно стоит сейчас перед ним. Трудно сказать, каким усилием воли удалось вице-адмиралу Шульцу сохранить спокойствие во время этой церемонии, но вряд ли он оставался равнодушным, вынужденный пожимать руку японским офицерам: слишком еще была свежа память о тех трагических для русского флота событиях.

На берегу высоких японских гостей уже поджидали русские репортеры. На следующий день популярная в городе газета «Дальний Восток», не вдаваясь в детали недоброго прошлого, восторженно сообщала своим читателям: «Орудийные залпы возвестили о встрече в наших водах военных судов двух дружественных держав: Японии и России! Еще раз подтверждена дружба соседей, вставших бок о бок на борьбу с врагом». Но эти орудийные залпы оказались не единственными «выстрелами». Незамедлительно захлопали и вылетавшие из бутылок шампанского пробки.

Максимилиан Федорович Шульц

[Из открытых источников]

Широко и весело проходили торжественные приемы от имени и. д. генерального консула Японии во Владивостоке Мотонобу Номуры и вице-адмирала М. Ф. Шульца, «на которые были приглашены все должностные лица, представители городского самоуправления и местной прессы». Баловала подробностями жадных до деталей обывателей все та же газета «Дальний Восток». Вина и напитки покрепче лились рекой. Стоит ли удивляться, что вскоре слухи о каком-то секретно-таинственном грузе, который должны принять на борт японские крейсеры, широко расползлись по городу и стали достоянием тысяч ушей. Естественно, не осталась в стороне от этого события российская и зарубежная пресса…

Но оставим пока гостеприимные власти Владивостокского порта с их японскими друзьями за шикарно, по военным временам, накрытыми праздничными столами и вернемся к событиям, которые этому предшествовали.

30 июля / 12 августа 1915 г. на Елагином острове в Петрограде собрались высшие чины империи. Заседание было настолько секретным, что его решили провести в летней резиденции председателя Совета министров⁴²⁴. Рассматривался вопрос, от которого зависела стабильность воюющей страны, – как платить за боевые действия. Докладчиком выступал министр финансов Барк, который сразу ошарашил присутствующих каскадом убийственных цифр, заявив, во-первых, что день войны обходится в 19 млн руб., а во-вторых, что общие затраты на ведение военных действий к 1 июля 1915 г. достигли 5,456 млрд руб. Таким образом, к концу 1915 г. они могут составить 7,242 млрд руб., а в 1916 г. превысить 8 млрд руб. ⁴²⁵

Вопрос один: где взять денег? Внутри страны все меры, чтобы предотвратить отток золота, приняты. Буквально только накануне, а точнее 2/15 июля 1915 г., императором подписан указ: «Воспрещен вывоз по всем границам Империи золота: шлихового, в слитках, в монете, в изделиях, сусального и соров, содержащих золото». Исключения мог дозволять только министр финансов⁴²⁶.

И на этом, и на последующих заседаниях кабинета Петр Львович в своих выводах был категоричен: внутренний заемный ресурс исчерпан, рынок истощен, денег взять негде. Остается одно – уповать на союзников. Нельзя сказать, что это его заявление вызвало шок у министров, но теперь, после событий осени 1914 г. и отправки золота через Архангельск, ни у кого из присутствующих не возникало сомнений, что в обмен на расширение кредита союзники, а точнее Лондон, вновь потребуют драгоценный русский металл.

И как бы в подтверждение сих догадок Барк, размахивая только что полученной из Лондона от Рутковского телеграммой, заявил, «что министры финансов Англии и Франции решили сделать заем в Америке с привлечением к нему в равной доле и России, причем Россия должна, для гарантии платежей, перевести в Англию 250 миллионов золотых рублей»⁴²⁷.

Объявленная цифра буквально расплющила присутствующих: она более чем втрое превышала стоимость первой партии золота. Но негодующие выкрики протеста не остановили Барка, который настаивал на необходимости ответить Рутковскому срочной телеграммой, в которой бы, как он просил, недвусмысленно говорилось о «согласии русского правительства на предложенную комбинацию».

Шепоток неудовольствия среди министров не прекратился. Да и как могло быть иначе? Страдающий старческой немощью Горемыкин, назначенный вместо ушедшего из жизни С. Ю. Витте председателем Комитета финансов, не был склонен конфликтовать со вхожим в кабинет царя министром финансов, а потому сидел тихо, ни во что не вмешивался. Тем более что реальной власти он как председатель Совета министров не имел.

Однако среди этой разноголосицы слово взял военный министр А. А. Поливанов⁴²⁸ (4/17 августа 1915 г.). Зал на миг притих, но вместо разъяснения ситуации на фронте и изложения планов отражения наступления противника генерал выложил такое, что воцарившаяся в помещении тишина густо наполнилась тревогой. «Уповаю, – с дрожью в голосе заявил он, буквально со слезливой тоскливостью, приняв почти что театральную позу обращающегося к высшим небесным силам, – на пространства непроходимые, на грязь невылазную и на милость угодника Николая Мирликийского, покровителя Святой Руси». Министры опешили. Они ожидали чего угодно – жесткого анализа военных угроз, сообщений об успехах противника, но никак не кликушеских заклинаний, которые обрушил на их головы военачальник, повелевавший судьбами миллионов вооруженных людей. Все в одночасье поняли, что у России остался один надежный союзник – бездорожье. Правда, ресурсы этого ратника воистину неисчерпаемы. Это вам скажет любой, проехавшись по русской глубинке. Осталось дождаться осенних дождей. «Сплошная картина разгрома и растерянности», – только и смог записать по итогам выступления военного министра с информацией о положении на фронте А. Н. Яхонтов⁴²⁹.

Конечно, ни военный министр Поливанов, ни другие члены совета не могли знать, что буквально накануне, а именно 14 августа 1915 г., у президента Франции Пуанкаре состоялся довольно жесткий разговор с французским главнокомандующим армиями Севера и Северо-Востока. И если верить главе республики, то маршал Жоффр⁴³⁰ его разочаровал. Он, записал в своем дневнике Пуанкаре, «снова решительно подготавливает – на 10 или 15 сентября – большую наступательную операцию в Шампани».

«Я передал Жоффру, – продолжает президент, – те возражения, которые ряд генералов, командующих армиями, высказывали мне против местных наступлений.

– Но мы должны выступить из-за русских; это наш долг союзника.

– Нет, нет, – заметил я, – вопросы, касающиеся союза, это вопросы правительственного, а не военного характера. Исходите исключительно из стратегических соображений. Все остальное касается министров и меня.

– Хорошо, – продолжал Жоффр, – с военной точки зрения я не могу ограничиться одной обороной. Наши войска утратили бы мало-помалу свои физические и моральные достоинства»⁴³¹.

А уже 19 августа 1915 г. Пуанкаре меланхолично отметил в своем дневнике: «Немцы взяли Гродно».

Не лучше были и британские союзники. Но тем, по большей части, везде мерещились заговор, предательство, готовность пойти на сговор с Германией. «Принятие российским императором верховного командования не совсем неожиданно, – буквально в те же дни записал в своем дневнике лорд Берти. – Он до некоторой степени, как мне думается, подозревал, что великий князь Николай вышибет его, если он сам не вышибет великого князя, который теперь будет сослан на Кавказ наместником. У русских есть огромные резервы людей, но их потери орудиями, пулеметами, ружьями и снаряжением не так легко поправимы. Император становится очень непопулярным, Петербург пессимистичен и очень склонен прислушиваться к германским нашептываньям»⁴³². Николай II возложил верховное командование армией на себя 23 августа / 5 сентября 1915 г.

20 августа 1915 г. русские войска оставили Белосток. Лорд Берти, подытоживая преобладающие во Франции настроения, вообще решил не церемониться и отметил в своем дневнике 23 августа: «В военном министерстве говорят, – боюсь, что это верно, – что “русским крышка”»⁴³³. А пока «крышка» России еще не наступила, необходимо не мечтать о будущем, а взять то, что русским уже удалось извлечь из своих богатых недр и что можно заполучить от них уже сегодня, – золото. Вокруг этого и закрутилась вся политика что Лондона, что Парижа: первые стремились откусить как можно больше, вторые – сократить свое финансовое участие в поддержке России и сохранить свои золотые резервы.

И вот в такой ситуации Совет министров вновь собрался, чтобы обсудить вопрос об отправке золота за границу. Как мы знаем, эта тема и ранее вызывала значительные трения в правительстве, но основные дебаты разгорелись именно на заседании 19 августа / 1 сентября 1915 г.

К тому моменту Барк уже знал, что 22 августа 1915 г. в Болонье встретились новый британский канцлер Казначейства Маккенна⁴³⁴ и Рибо с целью выработки совместной позиции в отношении кредитования России в преддверии планировавшейся трехсторонней встречи министров финансов союзников в Лондоне. Эти переговоры должны были состояться еще в июне, но их перенесли на сентябрь по просьбе Барка, который заявил, что ему необходимо больше времени для объяснения своей позиции по финансовым вопросам Думе, где чувствовалась оппозиция подходу союзников. Маккенна и Рибо быстро договорились о плане «предоставления золота Россией». При этом англичане прямо заявили, что «Казначейство глубоко опечалено отсутствием надлежащего контроля над субсидиями, предоставляемыми России, и эта ситуация зашла слишком далеко». Особо жесткую позицию в этом вопросе занимал Брэдбери, который сказал, что требования Барка по кредитам под золото представляют собой «полное непонимание реальной ситуации»⁴³⁵.

В тот же день и в том же месте, 22 августа 1915 г. в Булони, центральные банки Англии и Франции подписали соглашение, в соответствии с которым они принимали на себя обязательство быть в готовности незамедлительно отправить непосредственно в США физическое золото в объеме 200 млн долл., т. е. всего 400 млн долл. Причем каждый из банков организовывал отправку самостоятельно.

Запомним: Россия первоначально не участвовала в выработке принятого в Булони финансового соглашения. Лондон и Париж обошлись без Петрограда.

То, что война в Европе благотворно отразилась на экономике США, не вызывает сомнений. Так, по оценкам российского Министерства финансов, торговый баланс США за 1915 г. был в плюсе на 1,75 млрд долларов. При этом США разместили в ценные бумаги европейских стран не более 581 млн долл., из которых на долю Великобритании и Франции пришлось 530 млн долл. Но из этой суммы только 80 млн долл. были предоставлены без золотого обеспечения, и эти суммы, по оценке Особенной канцелярии по кредитной части, «представляются совершенно ничтожными по сравнению с громадной цифрой притока капиталов» ⁴³⁶.

Реджинальд Маккенна

[Из открытых источников]

Поначалу существовала текущая задолженность США перед Великобританией, которая составляла ежегодно около 400 млн долларов. Но к апрелю 1915 г. она улетучилась: теперь уже в деньгах больше нуждались англичане. Был выпущен совместный англо-французский 5-процентный заем на 500 млн долл. (по 250 млн долл. для каждой страны-участника). Цена размещения для конечных приобретателей составила 98 за 100. Таким образом, первоначальная доходность облигаций достигала 5 ¹/₄ %, что обеспечило хороший прием бумаг со стороны публики ⁴³⁷.

Примечательно, что Банк Англии тут же по подписании соглашения в Булони обязал коммерческие банки предоставить половину из указанного объема, что те исполнили – в итоге получено 20,823 млн ф. ст. Как отмечают британские историки, эта договоренность «никогда не была выполнена со стороны Банка Франции, что привело к появлению трудностей, когда российскому правительству было предъявлено требование отгрузить свою часть золота». Именно так сформулировал последствия уклонения Банка Франции от выполнения взятых на себя обязательств управляющий Банком Англии в письме на имя министра финансов от 15 августа 1916 г.⁴³⁸

Следует признать, что противоречия в финансовой сфере между Парижем и Лондоном возникли не в один день. Еще до встречи в Булони эта проблема сильно волновала руководство Франции. «У Рибо затруднения с Английским банком и другими английскими банками, которые неохотно открывают нашим банкирам торговые кредиты и, таким образом, не облегчают наших закупок сырья и фабрикатов в Великобритании. Рибо вынужден требовать вмешательства английского министра финансов»⁴³⁹, – отмечал еще в июне 1915 г. президент Пуанкаре.

Но вернемся к тому памятном заседанию Совета министров 1 сентября 1915 г. Поскольку точных данных о ходе словесной битвы в доступных источниках мне обнаружить не удалось, то я в некоторой степени смоделировал обсуждение в кабинете вопроса о золоте, не привязываясь точно к определенной дате. Судя по всему, события, вполне достоверно, могли развиваться так.

Главноуправляющий землеустройством и земледелием Александр Васильевич Кривошеин на предложение Барка согласиться с вымогательством союзников заявил: «Надо откровенно сознаться, что в отношении финансов союзники к нам некорректны. Это мнение становится все более распространенным… Они восхищаются нашими подвигами для спасения союзных фронтов ценою наших собственных поражений, а в деньгах прижимают не хуже любого ростовщика. Миллионы жертв, которые несет Россия, отвлекая на себя немецкие удары, которые могли бы оказаться фатальными для союзников, заслуживают с их стороны более благожелательного отношения в смысле облегчения финансовых тягот»⁴⁴⁰.

А как же на это реагировал Барк, кроме того, что «валюта… в долларах может быть получена исключительно через посредничество Англии»?⁴⁴¹ «Трудно добиться от них реальных результатов тем более, что сейчас вопрос идет о платежах в Америке, – только и смог возразить он, – а не у союзников, которые сами вывозят для этого золото».

Но А. В. Кривошеин не унимался. И здесь вмешался министр иностранных дел Сергей Дмитриевич Сазонов: «Ну и мы тоже благоразумно отступаем, когда наши неисчерпаемые резервы допускают риск сражения, даже не одного, а нескольких. У французов же все в окопах, резервов у них нет, и риск для них равносилен гибели» ⁴⁴².

Подобные заявления министра иностранных дел России лично у меня, кроме оторопи, никаких иных чувств не вызывают. Словно бы мы с вами присутствуем в кабинете Пуанкаре, где идет обсуждение того, как найти способ загнать как можно больше русских мужиков во французские окопы под немецкие пулеметы. А мобилизационные ресурсы самих благородных французов настолько истощены, что и в строй-то больше некого поставить, хотя воспоминания современников постоянно рисуют картины наличия огромного количества молодых мужчин призывного возраста, беззаботно проводящих досуг в кафе и ресторанах тыловых городов и курортов Франции.

Чтобы точнее представить ситуацию, отметим, что к концу 1915 г. в Европе были мобилизованы 18 млн чел. На Западном фронте со стороны союзников были сосредоточены 3 млн солдат, со стороны немцев – 2,5 млн. И это на фронт в 800 километров. Учитывая, что со стороны союзников воевало много иностранных частей из колоний и доминионов, говорить об истощении людских ресурсов Франции и Великобритании будет явным преувеличением. Другое дело финансовые показатели: затраты 5 крупнейших держав на войну доходили до 50 % их ВВП или 3 млрд долл. в месяц.

Но, согласитесь, вышеприведенное высказывание Сазонова совершенно недостойно главы внешнеполитического ведомства. В подобной ситуации министр торговли и промышленности князь В. Н. Шаховский не удержался и прямо заявил на том же заседании правительства: «Насколько могу судить, мы, говоря просто, находимся под ультиматумом наших союзников».

Теперь уже пришлось выкручиваться Барку, но только с целью добиться одного: согласия правительства на отправку золота. «Если хотите применить это слово, то я отвечу – да, – заявил он. – Если мы откажемся вывезти золото, то мы ни гроша не получим в Америке и с нас за каждое ружье американцы будут требовать платы золотом»⁴⁴³.

При этом Барк уже «заготовил и прочитал проект своего ответа с принципиальным согласием, спрашивая только разъяснения некоторых деталей». И, не снижая напора, попросил Совет министров одобрить его ответ⁴⁴⁴.

«Значит, с ножом к горлу прижимают нас добрые союзники – или золото давай, или ни гроша не получишь. Дай Бог им здоровья, но так приличные люди не поступают»⁴⁴⁵, – только и смог пробурчать государственный контролер Петр Алексеевич Харитонов⁴⁴⁶.

Знал бы уважаемый государственный муж, что к тому времени в Лондоне уже все решили: Россия должна платить, и только золотом. Вскоре эта политика получила одобрение британского руководства. Точнее, соответствующий документ был уже готов. Назывался он более чем откровенно: «Кредиты для союзников» («Creation of Credits for the Allies»). А уж автор меморандума, известный нам заместитель главы Казначейства Брэдбери, который и подготовил его для правительства, не стал ходить вокруг да около. В частности, он отметил, что в будущем союзники все больше будут зависеть от поставок из США. В связи с этим Брэдбери пришел к заключению: «…военная ситуация наглядно демонстрирует, что победа в войне потребует “щедрых” увеличений расходов на оборону, что вполне себе может позволить Британия с ее финансовыми ресурсами, однако они будут истощены этими усилиями». В такой ситуации Великобритания «не может более либерально подходить к кредитованию своих союзников, в особенности России, что означает необходимость наличия более жестких мер контроля»⁴⁴⁷.

Да и если бы знал, то что? Взять хотя бы позицию того же председателя Совета министров И. Л. Горемыкина, который лишь вяло одернул увлекшихся дискуссией министров: «Лучше не затрагивать щекотливый вопрос об отношениях с союзниками. Практически это нас ни к чему не приведет. Надо окончательно выяснить, насколько вывоз золота неизбежен и насколько этот вывоз отразится на нашем рубле». Мол, не в меру расшалились.

Министр торговли и промышленности князь Шаховский: «Я считаю вывоз золота недопустимым, ибо это должно самым тяжелым образом отразиться на нашем денежном обращении» ⁴⁴⁸.

Как вспоминал впоследствии сам Всеволод Николаевич, к его удивлению, «члены Совета [министров. – С. Т.] отнеслись к этому делу крайне равнодушно и были готовы одобрить. Тогда я выступил решительно против этого предложения».

«Во-первых, – продолжает Шаховский, – я выразил крайнее изумление по поводу условий займа, по которому Россия должна вывозить от себя золото. Займ я понимаю в том смысле, что на основании “доверия” к стране под ее “поручительство” дают ту или иную сумму… Во-вторых, я доказывал, что такое мероприятие пагубно отразится на курсе рубля, выпускаемого в соответствии с определенным запасом золота. Хотя мы уже несколько раз увеличивали эмиссионное право Государственного банка, а следовательно, того обеспечения, которое существовало в мирное время, уже нет, тем не менее вывоз такого количества золота несомненно сильно отразится на курсе»⁴⁴⁹.

Тогда Барк решил пойти ва-банк: «Стоимость рубля находится в зависимости не от обеспечивающего его золота, а от перегруженности страны бумажными знаками и, больше всего, от удачливости военных действий. Охрана золотого запаса при запрете свободного размена – фетишизм. Нельзя ради отвлеченного принципа тормозить закупку шрапнелей и ружей. Если Совет Министров откажет в согласии на вывоз золота, то я слагаю с себя ответственность за платежи в сентябре. Предвижу неизбежность катастрофы»⁴⁵⁰.

«Мне горячо возражали Барк и Сазонов, – вспоминает Шаховский. – К удивлению моему, в числе мотивов за заем в предложенном виде Барк утверждал, что вывоз золота не может отразиться на курсе рубля. Это было бы так, по мнению министра финансов, если бы у нас существовало золотое обращение, но оно прекращено, и уменьшение золотого запаса никакой роли не окажет на цену рубля»⁴⁵¹.

И министры смирились. П. А. Харитонов: «Несостоятельность России по американским платежам повлечет за собою такое падение курса, что рубль наш и 10 копеек не будет стоить. Как ни печально, но в данном вопросе приходится идти в хвосте у англичан и французов».

Председатель Совета министров Горемыкин пошел на голосование, которое показало перевес в пользу предложения Барка: согласиться. Но Шаховский не унимался: «Когда я разъяснил, что предлагаемое к высылке золото составляет ¹/₄ часть нашего золотого запаса, то старик Горемыкин понял первым серьезность только что вынесенного постановления и предложил сам Совету: “А правда, господа, не подождать ли нам поездки Петра Львовича за границу?”»⁴⁵²

А поскольку возражений не последовало, на том и порешили. Как по мне, поле баталии осталось за Барком. Горемыкин попросту самоустранился, проявив полное равнодушие и слабоволие, совершенно развязав руки ангажированному министру финансов.

Уже 9/22 сентября 1915 г. вышел царский указ, повелевающий «для дальнейшего подкрепления наличности Государственного Казначейства за границей… приступить к выпуску на Лондонском денежном рынке краткосрочных обязательств Государственного Казначейства в английской валюте на сумму до 30 миллионов фунтов стерлингов, производя уплату процентов по сим обязательствам вперед посредством учета соответствующей суммы с нарицательной цены, на условиях, вами [т. е. министром финансов. – С. Т.] установляемых»⁴⁵³.

10 сентября / 28 августа 1915 г. Барк, окрыленный тем, что согласие на отправку золота лежит у него в кармане, вновь через Салоники направился в Лондон на вторую конференцию министров финансов союзных держав. Ему было чем порадовать Ллойд-Джорджа. Его руки были развязаны. И пока он менял поезда и вагоны и поднимался на борт крейсера «Аскольд», дела в Петрограде шли согласно отработанному им плану.

Необходимо признать, что в этот раз Барк действительно значительно лучше подготовился к встрече с союзниками. Комитет финансов на заседании 23 августа (ст. ст.) 1915 г. поначалу «весьма критически» отнесся к просьбе Великобритании о высылке Россией в США золота, теперь уже на 40 млн ф. ст., и «большинство членов высказалось против такого ослабления нашего золотого фонда». «После продолжительного обмена мнениями Комитет финансов весьма неохотно, но все же согласился на высылку золота из запасов Государственного банка», – как бы сквозь зубы выдавил из себя Барк в своих воспоминаниях. Однако, поскольку, по мнению Лондона, было «совершенно необходимо подкрепить американский рынок звонким металлом», в конечном итоге Барк все же изловчился протолкнуть нужное ему решение «при условии открытия нам кредитов в размере 400 млн ф. ст., из коих 100 млн ф. ст. – для обеспечения дальнейших выпусков кредитных билетов», а остальные средства – «для оплаты процентов и погашения по заграничным займам и для уплаты денег по заграничным заказам». Деньги также требовались «вследствие чрезвычайно быстрого истощения эмиссионного права Государственного банка»⁴⁵⁴. Как видим, ³/₄ запрашиваемой суммы сразу предназначались для того, чтобы остаться на Западе. Что касается остальных 100 млн ф. ст., то это вопрос более интересный, и мы к нему еще вернемся.

Здесь необходимо отметить, что Барку и в дальнейшем удавалось проводить многие свои решения, сомнительные с точки зрения интересов государства российского, с помощью авторитета Комитета финансов, который постепенно стал полностью ему подконтрольным. Случилось это во многом благодаря умелой «селекционной» работе со стороны Петра Львовича. После смерти С. Ю. Витте он всячески способствовал прохождению в состав Комитета финансов только людей, ему лично преданных, готовых всегда одобрить любые его предложения. Все неугодные и несговорчивые безжалостно отторгались. Так, Барк затаил глубокую обиду на Шаховского. И хотя предшественник того на посту министра торговли и промышленности являлся членом Комитета финансов, Шаховский им не стал, несмотря на неоднократные напоминания со стороны других министров Барку, который при этом неизменно соглашался с целесообразностью такого шага, но так и не предложил царю включить Шаховского в состав комитета⁴⁵⁵.

Однако этими министерскими дрязгами неприятности для финансового ведомства России не ограничились. В стране благодаря наличию в империи фактически двух независимых систем денежного обращения расцвели спекуляции на колебаниях обменного курса рубля и финской марки, имевшей самостоятельное золотое обеспечение. Местные банки активно вели покупку иностранной валюты, главным образом английской, продавая ниже курса рубли на заграничных рынках. Но влиять на этот процесс центральные власти России никак не могли, ибо в Гельсингфорсе даже отсутствовало отделение Государственного банка, который местное правительство просто выдавило из пределов Великого княжества. Как заявил в растерянности 30 июля / 12 августа 1915 г. на заседании Совета министров министр внутренних дел князь Н. Б. Щербатов⁴⁵⁶: «…что творится с русскою валютою в Финляндии. Наш рубль падает там с головокружительной быстротою. Поразительная нелепость. В пределах одной Империи одна область спекулирует на спине всей остальной страны»⁴⁵⁷. Конечно, подобное положение вело к разбалансировке денежного обращения, подрыву доверия населения к рублю и, как следствие, падению курса национальной валюты.

Однако, несмотря на все возгласы возмущения министра внутренних дел, подобное положение продолжалось еще довольно долго. И только в июне 1916 г. терпение российского Министерства финансов лопнуло, и оно наконец-то решилось на жесткие действия. Однако не тут-то было. Финны решили, что терять такую кормушку им не с руки. При поддержке Банка Финляндии четыре крупнейших банка страны выступили с заявлением, в котором практически отказались исполнять решение российских властей о введении запрета приобретать иностранную валюту за рубли. При этом, совершенно не комплексуя, пояснили: поскольку во время «нынешней войны, при недостатке иностранной валюты, финляндским банкам приходилось иногда прибегать к помощи к наличным в крае сравнительно обильным запасам рублевой валюты в целях доставления своим клиентам необходимых на оплату импорта иностранных валют, которые вообще не могут быть получены в обмен на финские марки, не находящие собственно себе спроса вне пределов края… то сосредоточение купли-продажи иностранной валюты в руках той или другой власти никоим образом не способствовало бы сокращению валютных сделок, равно как и не послужило бы на пользу стабилизации курса рубля, но создало бы, с другой стороны, значительные затруднения в виде траты времени и других неудобств для продающей и покупающей валюту публики»⁴⁵⁸.

И это при том, что незадолго до этого выяснилось: несмотря на состояние войны, Банк Финляндии продолжал поддерживать корреспондентские отношения с германскими банками, в частности в Берлине и Гамбурге. Что ж, валюта не пахнет. Стало очевидным: зашатался рубль, зашаталась и сама империя.

А тем временем Барк, покинув в Тулоне борт гостеприимного крейсера «Аскольд», не преминул по пути в Лондон заскочить в Париж. Здесь он застал совершенно иную, чем в первый приезд, обстановку – «подавленное настроение в стране», ибо «на Восточном фронте обстановка изменилась совершенно в пользу наших противников, которые завоевали значительные пространства нашей территории. Прежняя надежда союзников, что русские войска, столь победоносные в начале войны в Галиции, займут со временем Берлин, исчезла»⁴⁵⁹. А с ней растворилось и подчеркнутое уважение, демонстрируемое хотя бы внешне до сего времени в Париже и Лондоне к России.

На этот излом в правящих кругах Франции обратил внимание и лорд Берти, заметив: «Делькассе, наконец, теряет веру в русских. Во время различных кризисов они все время вели себя положительно как идиоты»⁴⁶⁰. И это «наконец» много значило, ведь Делькассе всегда выступал ярым сторонником франко-российского сближения. Конечно, британский посол во Франции был буквально помешан на идее измены русских.

Что касается преемника Делькассе на посту посла в России, то он утратил доверие к союзнику куда раньше. «Ясно, – писал Палеолог еще в сентябре 1914 г., когда русские армии своим самоотверженным наступлением только что спасли Париж от захвата немцами, – что русским не по плечу бороться с немцами, которые подавляют их превосходством тактической подготовки, искусством командования, обилием боевых запасов, разнообразием способов передвижения»⁴⁶¹. Правда, все это не мешало послу Франции требовать все новых и новых жертв от русской армии.

Но и в Лондоне Барка ждал неприятный сюрприз: отношения с новым министром финансов Р. Маккенной как-то сразу не задались. Барк явно ощущал дискомфорт: притворная теплота и поглаживания, мастером которых был прежний канцлер Казначейства, сменились жестким и сухим разговором в повелительном тоне. Маккенна знал, что психологически Барк капитулировал и его осталось просто додавить, лишив последних капель самоуважения. А с вассалами, причем добровольно принявшими такой статус, церемониться не пристало. И Барк ломается: под жестким прессингом Маккенны он послушно подписывает Англо-русское финансовое соглашение от 17/30 сентября 1915 г. Именно в соответствии со статьей 2 должны были осуществляться дальнейшие поставки золота из России: «Принимая во внимание Соглашение между Правительствами Великобритании и Франции, что каждая из сторон должна быть готова экспортировать в США золота на 40 млн ф. ст., Правительство России согласилось предоставить Правительству Великобритании золото на эти цели, поставляя его время от времени, в том самом объеме, в каком оно экспортируется британской и французской сторонами. При этом Правительство России придерживается того ограничения, что от него не должно требовать поставки более чем на 20 млн ф. ст. до 31 марта 1916 г. или более чем на 40 млн ф. ст. в общей сумме. Стороны принимают во внимание, что золото должно поставляться, только исходя из конкретных условий по усмотрению Банка Англии. Поставленное Правительством России золото должно быть использовано на приобретение британских беспроцентных государственных облигаций, выплачиваемых золотом, со сроком обращения 3, 3,5, 4, 4,5 и 5 лет в равных долях. Правительство России принимает на себя обязательство держать эти ценные бумаги до истечения срока их обращения»⁴⁶².

Переговоры «по целому ряду причин были гораздо труднее и сложнее, чем… с бывшим министром финансов Ллойд-Джорджем», – спасая свою шкуру (а результаты его визита для золотого запаса России определенно выглядели губительными), вынужден отметить во всеподданнейшем докладе сломленный Барк⁴⁶³. При этом в подкрепление собственной позиции он даже ссылается на шифротелеграмму из Лондона посла Бенкендорфа, который в преддверии встречи характеризовал Маккенну как более жесткого переговорщика, чем его предшественник на посту министра финансов Великобритании.

И хотя Ллойд-Джордж вообще не принимал участия в переговорах, Барк упоминает его имя в отчете 4 раза, а Маккенну – главного своего визави на тот момент – только трижды. Как не вспомнить здесь еще один панегирик всесильному британцу из мемуаров Барка: «Вообще я должен сказать, что благодаря Ллойд-Джорджу мое первое посещение Англии во время войны [февраль 1915 г.] сопровождалось необычным вниманием со стороны всех лиц, с коими мне пришлось встретиться; устраивавшиеся приемы отличались сердечностью, везде и всюду было заметно лишь одно доброжелательное отношение».

Надо признать, что о своем втором визите в Лондон Барк вспоминает довольно сдержанно, не забывая всячески превозносить Ллойд-Джорджа и поносить Маккенну, приписывая последнему всяческие грехи, вплоть до обвинений в германофильстве. Правда, делает он это не прямо, а вкладывая подобные слова в уста лорда Канлиффа: тот, по словам Барка, явно «недолюбливал канцлера казначейства, с которым был гораздо менее близок, чем с его предшественником Ллойд-Джорджем, и искренне возмущался его рассуждениями»⁴⁶⁴.

Не знаю, сохранил ли Барк и в эмиграции свою неприязнь к Маккенне. Судя по мемуарам, вполне. Однако это не мешало им встречаться на различных светских мероприятиях, заседать в различных комитетах и, улыбаясь, пожимать руки друг другу на светских раутах. Например, они мило общались на собраниях Англо-Русского общества в Лондоне⁴⁶⁵, в состав совета которого оба входили. Правда, Маккенна так и остался тем, кем был. А вот Петр Львович к тому времени ловко трансформировался в солидного банкира Питера Барка (Sir Peter Bark) и неплохо себя чувствовал в этом качестве. Да и Маккенна все же, следует признать, уже стал другим: он без колебаний и стеснения пожимал руки большевикам. Бизнес превыше всего.

Интересно и то, что Барк везде пишет о себе в третьем лице и, словно выпячивая свои мнимые заслуги перед престолом, неоднократно повторяет: «русскому министру финансов удалось…» и даже «благодаря…» «состоялось соглашение между Английским банком и мною…», «я заручился согласием…» Он также подчеркивает, что Комитет финансов предоставил министру финансов, т. е. ему, право «в зависимости от обстоятельств пойти на уступки», причем границы этих самых «уступок» никак не определялись. Он неоднократно подменяет понятия, заменяя слово «уступки» словом «изменения»⁴⁶⁶. И для лениво-поверхностного чтения императора вполне прокатывало: царь был доволен. «Нахожу, что переговорами Вашими Вы достигли весьма крупного результата для русского кредита», – начертал резолюцию Николай.

А дальше все пошло как по писаному: согласно всеподданнейшему докладу министра финансов от 8 октября 1915 г. российское правительство поддержало решение Комитета финансов о целесообразности участия России в этой схеме и «примкнуло» к соглашению между Англией и Францией в Булони от 22 августа 1915 г.

Следует отметить, что, будучи верен себе, Барк и через много лет при написании мемуаров не забывал лизать кормящую его британскую руку. Вот как он излагает размышления министра иностранных дел Сазонова в самый канун войны, точнее 11 июля 1914 г.: «Либеральное правительство Англии стоит, безусловно, за мирное улаживание международных конфликтов, балканские вопросы, конечно, всегда интересовали Англию, которая старалась поддержать политическое равновесие на Балканах, и ныне предъявленный Сербии ультиматум побудит, вероятно, английских государственных деятелей приложить усилия для разрешения вопроса путем дипломатическим». А как же нападение на Сербию? Даже этого недостаточно, чтобы Лондон очнулся от спячки: «Нужны другие причины, чтобы побудить великобританское правительство вмешаться в европейскую войну».

Конечно, Барк не так прост, чтобы прямо приписать этот панегирик британской внешней политике самому себе. Якобы это мысли вслух Сазонова. Но кто его знает, что в действительности тогда говорил министр иностранных дел России? Только… Барк. И мы должны ему верить?

Барк везде подчеркивает, что в США «золото высылается в виде временной ссуды». Несколько иначе смотрят на это в Лондоне. Соглашение от 30 сентября 1915 г. предусматривает, что любые приобретения долларов США возможны исключительно при «посредничестве английского правительства». Как отмечается в письме Банка Англии в Казначейство, «золото, отгруженное таким образом правительством России, будет использовано им для приобретения Казначейских облигаций Британского Правительства», «беспроцентных, оплачиваемых золотом», срок погашения облигаций от 3 до 5 лет⁴⁶⁷. Однако в этом обширном документе не говорится ни слова о том, на какой основе будет рассчитываться цена золота, полученного в оплату этих облигаций, а также – что будет, если обязательства не будут погашены в указанные сроки. Ловушка расставлена, осталось подождать, когда она захлопнется.

Но все это совершенно не смущает Барка. Дальше больше. Соглашение прямо предусматривает запрет на продажу за счет кредита иностранной валюты на внутреннем рынке, что могло бы поддержать курс рубля. А Барк на голубом глазу утверждает: «Высылка золота на приведенных условиях не может почитаться сколько-нибудь угрожающей прочности нашего денежного обращения. При прекращении размена тот или другой размер золотых запасов в натуре в кладовых Государственного банка не имеет ныне существенного значения». Таким образом, выходит, что золотовалютные резервы, их размер утратили свою роль для поддержания стабильности денежного обращения в стране. Дурит царя!

Итак, здесь я должен обратить внимание читателей на одно важное обстоятельство: по мере роста находящейся в обороте денежной массы, увеличения вывоза золота за границу и сокращения при этом реальных запасов в резервных кладовых в официальных документах Министерства финансов упорно подчеркивается, что золотой запас России уверенно растет. Только за 1915 г. он увеличился на 527,6 млн руб. и достиг на 1 января 1916 г. 2,26 млрд руб. При этом золотой фонд внутри страны вырос всего на 54 млн руб., тогда как за границей на 437,6 млн руб., составив в целом 646 млн руб. И хотя определенные меры для накопления физического золота принимались, например, путем приобретения у населения золотых слитков за иностранную валюту по паритету с удержанием 8 % комиссионных, все же не вызывает сомнения, что, как указывалось в документах Наркомфина СССР за 1943 г., «цифра – 437,6 млн руб. – увеличение золотого запаса за границей – является совершенно дутой»⁴⁶⁸. Вполне очевидно, что подобная «статистика» не могла появиться без одобрения самого Барка. Это становится явным из отчета Государственного банка за 1915 г., где поясняется, что «главным источником этого увеличения явилось предоставление Гос. Банку в Английском банке сумм, полученных русским правительством по великобританским кредитам». Безусловно, Петр Львович не мог не знать, что этих средств попросту не существует, ибо полученные под вывезенное через Архангельск в 1914 г. золото на 8 млн ф. ст. кредиты уже к тому времени были полностью исчерпаны.

А у себя дома британское правительство тем временем закручивало гайки, да так, что фактически ставило под вопрос возможность развития любого бизнеса с Россией, помимо своего контроля. В ноябре 1915 г. в Англии был создан Комитет по иностранной валюте, который обязал банкиров «свернуть операции в золоте в интересах своих клиентов»⁴⁶⁹.

Но население, пусть и пассивно, сопротивлялось настойчивым усилиям правительства опустошить его карманы – золотая монета массово утаивалась. И если отобрать силой приказа не получилось, то власти решили выманить эти заначки. И, как ни странно, им это удалось. Помогли новинки военной техники – танки, которые впервые вступили в действие на фронте во Франции. Прижимистым, но сердобольным британским обывателям внушалось, что этот вид оружия спасет жизни сотен тысяч «томми» и приведет к стремительному завершению войны. Уставшие от бесконечных тягот и нехватки всего, подданные короля повелись на обещания и дружно полезли в свои потайные чулки, извлекая вожделенные соверены. Они стройными рядами понесли их в банки, чтобы приобрести облигации военного займа. Особенно успешным в этом плане стал военный заем с доходностью 4 % и 5 % годовых, размещенный в январе 1917 г. Он принес неожиданно много золотой монеты⁴⁷⁰.

Сам же Барк считал результаты своих переговоров в Лондоне чрезвычайно успешными, отметив, что критика прозвучала только со стороны члена финансовой комиссии Государственного совета Коковцова, «что было вполне понятным». Барк определенно намекает на историю их личных с Владимиром Николаевичем отношений⁴⁷¹. (Последний о своей отставке узнал только через три дня после приема Барка Николаем II, когда Барк и дал согласие на назначение на пост министра финансов.) При этом Петр Львович особо подчеркнул, что на состоявшемся 19 октября 1915 г. заседании «члены комитета [финансов] остались очень довольны достигнутым мною результатом и поздравили меня с большим успехом»⁴⁷². Вполне очевидно, что Коковцов, вероятно, единственный из заседавших в совете чиновников, многие из которых были из разряда отставных, профессионально понимал, о чем идет речь.

Дело в том, что с поступлением государственных доходов дела обстояли далеко не благополучно. Самые большие потери российской казны даже по сравнению с провальным 1914 г. произошли от введения сухого закона – 473,2 млн руб. Если в 1913 г. от винной монополии поступило в бюджет 899,2 млн руб., то в 1915 г. только 30,7 млн руб. Рост доходов от других источников на 423,3 млн руб. не смог перекрыть эту брешь. Так что недобор от таможенных сборов в 20,5 млн руб. выглядел на этом фоне сущим пустяком ⁴⁷³.

Еще более губительным, чем само соглашение от 30 сентября 1915 г., было для интересов России и ее армии приложение к нему, которое касалось уже только двух стран и их взаимодействия в области приобретения военного снаряжения. В соответствии с данным документом, «Императорское правительство признало, что в будущем все предложения относительно поставок для России, подлежащих производству либо в Великобританской империи, либо в Америке, будут рассматриваться в Лондоне». Да, Россия назначала для этих целей специальных представителей, но базироваться им надлежало именно в английской столице. И только. Более того: «Ни одна поставка для России, платеж за которую должен быть произведен из кредитов, предоставленных английским правительством, не будет производиться без формального одобрения компетентного представителя, назначенного Императорским правительством в Лондоне, по совещании с компетентным должностным лицом, назначенным английским правительством».

И пусть вас не вводит в заблуждение блудливо-уклончивое «по совещании». Этим изобретательным бюрократическим эвфемизмом прикрывалось реальное состояние дела: истина заключалась в том, что отныне и до конца войны, даже после падения монархии в России, все решения в отношении военных поставок, заказов и их оплаты принимались единолично исключительно англичанами. Российским представителям только и оставалось, что стенать, судачить на кухне и в бессильной праведной ярости направлять жалобные послания в Петроград, описывая «художества» британцев, день ото дня все наглее игнорировавших интересы их родины. А чтобы сразу показать, кто в доме хозяин, таким «компетентным должностным» лицом стал выступать не кто иной, как сам лорд Китченер, стоявший во главе специального комитета при Военном министерстве Великобритании. Даже поставки всех иных материалов, кроме вооружения, взрывчатых веществ и боеприпасов, шли через Международную комиссию по снабжению (Commission Internationale de Ravitaillement), куда, конечно, входили и российские представители, но не им принадлежало право решающего голоса.

Российские власти, опять же в лице все того же потерявшего всякую волю и желание к сопротивлению алчности союзников Барка, фактически соглашались на полный контроль со стороны пусть и союзной, но иностранной державы за всеми собственными военными заказами и платежами по ним, отдавая инициативу британцам, которые, естественно, в первую очередь учитывали интересы своих войск. И делали это, как показала уже вскоре дальнейшая практика отношений между союзниками, с полным эгоизмом, цинично игнорируя интересы снабжения русской армии.

Этот факт, пусть и в весьма обтекаемой форме, находит подтверждение даже в официальных документах Министерства финансов. Наверное, не все чиновники ведомства растеряли остатки совести и личного мужества. Российские уполномоченные, признается в одной из аналитических записок, подготовленных Особенной канцелярией по кредитной части, встречают «некоторые затруднения в вопросе получения из предоставленного нам английского кредита свободных средств в свое распоряжение на оплату заказов, ввиду необходимости предварительных сношений с Английским правительством»⁴⁷⁴. Но кто их читает, эти записки?

5 ноября 1915 г. финансовый уполномоченный императорского правительства Японии Кэнго Мори⁴⁷⁵ встретился в комплексе зданий Министерства финансов в Лондоне⁴⁷⁶ с сэром Малькольмом Рамси⁴⁷⁷. Речь шла об оказании содействия правительству Японии в приобретении 10 млн долларов, необходимых на оплату военных закупок в США. Англичане согласились помочь, но просили уточнить конкретные сроки, к которым понадобятся эти деньги.

По возвращении в резиденцию Финансовой комиссии императорского правительства Японии в Великобритании⁴⁷⁸ Кэнго Мори незамедлительно направил на имя сэра Рамси письмо, в котором сообщил, что первый транш в 3 млн долларов США необходим Японии уже к 30 ноября, второй на такую же сумму – к 31 декабря 1915 г., еще через месяц, т. е. 31 января 1916 г., потребуется и остаток в 4 млн долларов США.

При этом в конце письма японский представитель, как бы подкрепляя свое обращение необходимостью вынесения данного вопроса на самый верх английской финансовой иерархии, добавил довольно двусмысленную фразу, словно намекая на необходимость для британцев более оперативно отреагировать на просьбу партнеров, от которых они ожидают встречных услуг: «Надеюсь, сэр Джон Брэдбери также оценит тот дух открытости, с которым я обратился к вам по этому вопросу. Я также рассчитываю, что ваша консультация приведет к некоторым удовлетворительным результатам»⁴⁷⁹.

Англичане намек поняли: для проработки практических вопросов с Мори незамедлительно встретился управляющий Банком Англии У. Канлифф.

Итак, британцы свой выбор сделали. На карте войны обозначилась новая точка, стратегическое значение которой трудно переоценить. А ведь только в 1910 г. начались активные работы по развитию порта, когда Владивосток был включен в специальную государственную программу. В октябре 1912 г. технический совет Министерства торговли и промышленности утвердил план повышения грузооборота порта, которым предусматривалось довести его пропускную способность до 2,26 млн т в год. На эти цели планировалось ассигновать около 6,8 млн руб. Однако выполнять все эти мероприятия пришлось в условиях войны⁴⁸⁰.

Но если с Владивостоком все вроде бы ясно, то почему именно Оттаву выбрали британцы для сосредоточения золотых резервов?

К началу мировой войны Канада уже пользовалась значительной самостоятельностью, хотя и оставалась под формальным управлением британской короны. Накануне войны Канада переживала далеко не самые лучшие дни: экономическое положение было удручающим. Бурный рост сменился резким спадом во всех отраслях, особенно пострадали экспорт хлеба, металлургическая и лесная промышленность, строительство. Так, в 1913 г. стоимость объявленных строительных контрактов сократилась на 37 % по сравнению с 1912 г. В стране усилилась безработица. Поэтому войну в Европе местные промышленники и торговцы поначалу восприняли с ликованием: всех воодушевляла надежда на огромные военные заказы. Как доносил в МИД российский консул С. Лихачев, «всегда практичные канадцы уже теперь не прочь учитывать и обсуждать между собой все выгоды и преимущества, которые они извлекут после войны».

Докладная записка Комитета финансов о кредитных операциях в США с резолюцией Николая II «Исполнить» и надписью рукой П. Л. Барка о докладе императору в Царском Селе

25 марта 1916

[РГИА. Ф. 563. Оп. 2. Д. 531. Л. 1–5]

Письмо страховой компании в Банк Англии по вопросу перевозки русского золота на японских крейсерах

Декабрь 1915

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Понятно, что в таких условиях правительство Канады незамедлительно согласилось бесплатно хранить золото для Банка Англии, учитывая только текущие расходы на эти цели. Британцы были настолько обеспокоены сохранностью золотого запаса, что, опасаясь воздушных налетов на Лондон, Банк Англии оборудовал временное хранилище золота в Плимуте на борту старого линкора «Эксмут».

Однако радужные надежды канадского бизнеса, что война резко оживит деловую активность, не оправдались. К экономическим тяготам добавились сведения о потерях канадских войск на фронте. Население озлоблял не только принудительный призыв на военную службу, но и тот факт, что Великобритания размещала заказы в США, а не в Канаде, где продолжали закрываться заводы. В стране был основан специальный орган – Управление по военным заготовкам, но ему мало что удалось сделать. Премьер-министр Канады Борден⁴⁸¹ даже выезжал несколько раз в Лондон, добиваясь роста военных заказов. Но США превосходили Канаду технологически. Особых результатов не дали и длительные беседы премьера Бордена с Ллойд-Джорджем⁴⁸².

Поскольку далее наше исследование построено преимущественно на документах из архива Банка Англии, которые никогда ранее не переводились на русский язык и не публиковались, но, по моему глубокому убеждению, чрезвычайно важны для понимания дальнейшего хода событий и роли западных союзников и Японии в операции по извлечению золота из России, то я решил ознакомить с ними моих читателей более подробно.

Итак, 26 ноября 1915 г. перед министром финансов Японии Токитоси Такэтоми⁴⁸³ помощник положил срочную телеграмму в Лондон. Министр, хоть и выходец из древнего самурайского рода, не был белоручкой; долгие годы работы журналистом и большой парламентский опыт приучили Такэтоми бережно относиться к слову. Он внимательно прочитал текст, ибо хорошо понимал, что ему предстоит поставить свою подпись под реально историческим документом. Все долгие минуты размышления вельможи над текстом помощник боялся перевести дыхание: он-то отлично знал, насколько патрон придирчив к фразам, требуя от подчиненных всегда точного изложения мыслей. Но на сей раз ничто не вызвало министерского гнева. Такэтоми поставил подпись под указанием для Кэнго Мори. Последнему надлежало, основываясь на содержании шифровки, подготовить письмо в Банк Англии. О, это было не рядовое указание. И Токитоси Такэтоми это хорошо знал: речь шла о деньгах, точнее о золоте, русском золоте, участие в дележе которого предложили англичане.

Министр даже улыбнулся. Он прекрасно понимал, что столь непривычная щедрость Лондона, привыкшего грабить самостоятельно, на сей раз продиктована только слабостью англичан, которые внезапно для себя оказались не в состоянии в одиночку проглотить столь большой кусок. У них банально не хватало кораблей, после того как немцы чувствительно пощипали их флот в первый год войны. А теперь вот и появилась необходимость охранять океанские конвои от безжалостных и хладнокровных атак неустрашимых германских подводников. Такэтоми вспомнил своей недавний разговор с адмиралом Исаму Такэситой⁴⁸⁴ – восходящей звездой японского Императорского флота. Этот опытный моряк и дипломат, точнее разведчик и непревзойденный манипулятор людьми, только недавно серьезно вошел в политическую элиту страны. Но рост его влияния в качестве главы Временного военно-морского исследовательского комитета на принятие решений высшим руководством страны был ошеломляющим. В своих руках Такэсита держал будущее страны, ибо в его функции входила разработка перспективного плана усиления мощи японского флота, что для островной империи являлось решающим фактором.

Такэтоми знал, что адмирал буквально бредит идеей установления полного японского контроля над Сахалином. Он до сих пор проклинает тех японских дипломатов, которые позволили русским в последний момент вывернуться на переговорах в Портсмуте о мире по итогам войны 1904–1905 гг. и сохранить северную половину острова за собой.

Так вот, Исаму Такэсита, опираясь на развернутую на столе карту Сахалина, – он всегда возил ее с собой с момента тех памятных мирных переговоров в США с С. Ю. Витте, в которых он, тогда еще капитан 1-го ранга, участвовал в качестве военно-морского эксперта, – прямо заявил министру: «Мы стоим на пороге исторического шанса: Россию надо обескровить. Да, сегодня мы будем им помогать, но всегда надо помнить, что главное – выкачать их ресурсы, прежде всего золото. Затем мы вернем не только Сахалин, но и Сибирь». И ткнул указкой в другую карту, отрезав от огромной территории Российской империи пространства на восток от Байкала. «А там дальше займемся и Америкой – уж слишком они разжирели на ресурсах Азии. Азия должна принадлежать азиатам», – подвел он итог беседы, почтительно поклонившись министру.

Но это были вопросы будущего. А пока в Токио раздумывали, как не остаться в стороне от стран-победителей, когда будут делить российское наследство, как не опоздать на пиршество мародеров. Буквально с первых месяцев войны Лондон настаивал на посылке японских сухопутных контингентов на Западный фронт, где германский каток пластовал французов, да и их самих. Но лукавые японцы не горели желанием умирать за интересы Лондона, тем более в Европе. Главное для них – право на участие в схватке за передел мира, а точнее, пока только германских колоний, которое обеспечивало им выступление на стороне Антанты. Для японских милитаристов эта война во многом носила «расовый характер».

И тон в этом тренде на гегемонию в Азии задавал тандем двух ярых сторонников идеи расчленения России: уже знакомого нам адмирала Исаму Такэситы и его коллеги по тайному ремеслу, известного японского разведчика – признанного специалиста по России генерала Мотодзиро Акаси, занимавшего тогда должность заместителя начальника Генерального штаба Императорской армии. Эти два человека, находясь в кругу соратников, не скрывали своих взглядов. «Если взять наши перспективы в Азии, то это война между христианами и, если воспользоваться их терминологией, язычниками. И хотя мы не будем настаивать на исключении интересов европейцев и американцев, будет логичным дать прямо понять западникам, что в принципе Азия должна перейти под контроль азиатов»⁴⁸⁵, – достаточно четко формулировал генерал задачу на будущее. Такэсита с жаром поддержал эту мысль, только и уточнив: «Азия на Западе начинается с Урала». Конечно, тогда Япония была еще не готова «настаивать на исключении интересов европейцев и американцев». Но главное уже прозвучало – Азия для азиатов, а остальное дело времени.

Тогда на обратном пути в министерство из штаба флота Токитоси Такэтоми чувствовал даже некоторое ошеломление из-за подобного заявления адмирала, ведь Исаму Такэсита прослыл большим поклонником всего американского. Всем известно, как хорошо адмирал знает США, где он провел долгие годы в качестве военно-морского атташе и уверенно входил в ближайший круг советников президента, с которым, можно сказать, был на короткой ноге. И вдруг – надо готовиться к войне с США! Такого можно ожидать от кого угодно, но только не от Такэситы.

Помощник почтительно покашлял, вернув министра к реальности: дело было срочное. Такэтоми поднял руки, позволив ему извлечь папку с текстом шифровки. Ввиду важности документа для понимания дальнейших событий приведу его содержание почти полностью:

1. Правительство Японии предоставит свои военные корабли для того, чтобы принять на борт во Владивостоке и перевезти в Ванкувер золото, принадлежащее Банку Англии, стоимостью 8 млн фунтов стерлингов.

2. Самый ранний срок, когда корабли смогут прибыть во Владивосток, – после 10 декабря с. г.

3. Расходы в связи с этим рейсом будут определены после дальнейшего изучения, но на текущий момент, по предварительным оценкам, составят около 500 000 иен.

4. Хотя с точки зрения обеспечения безопасной доставки груза, о котором идет речь, будут приняты все возможные меры предосторожности, Правительство Японии не может взять на себя ответственность за любые риски в связи с упомянутым грузом золотой монеты.

5. Что касается золотой монеты на сумму до 2 млн фунтов стерлингов, Правительство Японии приобретет ее во Владивостоке. Цена будет определена по монетному паритету с последующей оплатой в Лондоне в фунтах стерлингов⁴⁸⁶.

Как министр финансов Такэтоми был очень доволен: золото на 2 млн фунтов доставалось Токио за пустяковую услугу, более того переход отряда боевых кораблей к берегам Канады был Японии исключительно выгоден. Хороший учебный поход за чужой счет, к тому же не вызывающий никакого подозрения у американцев. Сегодня они нейтральны, а завтра – посмотрим. И он снова вспомнил слова адмирала. Самураи умеют ждать.