Kitobni o'qish: «Медведь-спасатель»

Штрих первый, резкий

"Здорово, мужики!" После этой фразы мужики охренели. Охренели так, как могут охренеть только настоящие мужики, а не какие-нибудь тряпки или… впрочем, о них здесь не будем. Сама по себе фраза никак не могла вызвать подобную реакцию. Наоборот, она положительно характеризует любого, сказавшего её. Некто подходит к компании и здоровается, то есть не просто кидает в массы какой-нибудь жалкий "привет", а обращается к собравшимся довольно-таки уважительно, плюс желает всем здоровья, что всегда позитивно, если только вы не желаете здоровья тирану, у которого руки по локоть в крови. Заметим, что мы также вынесем за скобки те целевые группы, которые из-за криминальных шор считают слово "мужики" уничижительным. Так почему же мужики охренели? Важен контекст…

Мужики сидели на лодочной станции и резались в подкидного дурака, пара на пару. На столике кроме шлепающих по газете карт компактно разместились: бутылочка водочки, селёдочка, чёрный хлебушек и толсто порезанный лучок. Самым молодым участником ничего-не-делания был Васёк, которому недавно стукнуло 25 лет, и он кроме малорика ещё носил и звание единственного ни разу неженатика в этой честной компании. На общий стол он, кстати, добавил к натюрморту пакет яблочного сока "Добрый", потому что любил запивать водку, старшие прощали ему эту слабость. О Ваське мало что можно добавить, кроме посыла: всё у него ещё впереди… он играл в паре с Иваном Савельевым, рыжим, бородатым и добрым, как цирк-шапито, который приехал в ваш город по ошибке на неделю раньше. Глаза Ивана серые всегда улыбались и были окружены сеткой морщин, женат он был два раза, два мальчика – от первого брака, один – от второго, осечек в виде девчонок Савельев не допускал. Противостояли этой паре доброхотов мужики матёрые – Михалыч, например, ничего кроме "Беломорканала" не курил со школы. Вот и сейчас он попыхивал термоядом в чистом виде. На поджаром и всегда загорелом и обветренном теле Михалыча была только одна татуировка, отсылающая к десантной бригаде ВДВ и Афганистану. Сколько духов он там порешил, о том он никогда не рассказывал, особенно первому встречному собутыльнику. За своей огромностью и суровостью скрывалось большое доброе сердце. Михалыч часто делал то, что его жена Валентина считала операциями ненужными, он мог подобрать на улице и выходить бездомную собаку, на своем уазике вытаскивал из грязи и сугробов машины соседей и просто проезжающих мимо, а ещё он был донором, крови в нём было больше, чем нужно одному человеку. Если бы к двум дочкам прибавился пацан, Михалыч был бы, наверное, самым счастливым человеком на свете. Осталось представить Анатолия, хотя он сам всегда влезал во всякие неприятности раньше, чем они показывались на горизонте событий. Длинный, как жердь, но жилистый и в драке часто вырубал лиц гораздо более внушительных и широких. Лицо его было острым, как топор, нос соответствующий, что давало повод для всяких неполиткорректных шуток. Хотя он был русак до прабабушек и прадедушек уж точно. Официальных браков за его плечами числилось четыре, и, судя по последним событиям, ждать исполнения пятого вальса Мендельсона придется не долго. Детей он называл спиногрызами, а слово "алименты" при нем лучше не употреблять.

А вот теперь задумаемся, даже если бы на лодочную станция спустился Дарт Вейдер в чёрных шлеме и плаще с легионом имперских штурмовиков в белом под эту запоминающуюся музыкальную тему "там, там, там, та-да-дам"… даже тогда мужики бы не охренели, просто взяли бы лопаты да грабли и устроили рукопашную. Бластер – дура, лопата – молодец! Но ведь история не имеет сослагательного наклонения, она имеет то, что потом регулярно переписывают историки.

– В мусорках найдешь газету, прикройся… и не скули так громко, щенки поблизости могут испугаться…

Некто, кто ранее был кем-то, теперь являл настолько жалкое зрелище, что над ним сжалился экипаж полицейского уазика, который заметил некоторое отступление от общественного порядка. В слезах и соплях правонарушитель что-то бормотал про то, что его раздел медведь.

– Надругался? – участливо спросил один из полицейских.

Голое недоразумение замотало головой, заскулило и заплакало. Полицейские переглянулись. Выдавать в эфир информацию про раздевающего людей медведя было несвоевременно. Утро вечера мудренее сказано в сказках, так почему бы и в жизни так же не поступать? Но даже если протокол не составлен, то кое-какие строчки начали складываться в легенду о медведе спасателе…

Штрих второй, кровавый

Очень быстро Потапыч стал звездой спасательной станции, детишки его обожали, они обволакивали медведя, садились ему на шею, спину, голову, в общем, садились везде, откуда только не падали, а когда всё-таки сверзывались вниз, то их ловила предупредительная и мягкая лапа (казалось, что лап у медведя не четыре, а все восемь или даже шестнадцать). Девчонки заплетали ленточки в шерсть Михайло, от этого украшательства бурая – семисоткилограммовая! – туша медведя становилась похожей на волшебное и яркое облако. "Потапыч, тебе можно на гей-парады без билета ходить!" – подкалывали медведя спасатели на станции, особенно Анатолий. "Не дождетесь!" – отшучивался Михайло, который так и не понял, по что его тиранят, парады он не любил, там не разливали мёд, а на разноцветные ленточки в своей шерсти просто не обращал внимания. Мамочки обожали Потапыча, они знали, что, во-первых, их дети счастливы вместе с медведем, а во-вторых, дети в полной безопасности, которую не мог бы лучше обеспечить даже бэтмен на пару с терминатором. Лучшей няньки для всех, кому до 5 лет и старше не было во всей Вселенной. И малые и большие, и юные и пожилые люди баловали Потапыча мороженым, мёдком, а то и леденцами. От ирисок он отказывался, ибо ириски намертво застревали в зубах и их почти невозможно выковырять. А вот мёд медведь поглощал в любых количествах.

А ещё он спасал. Людей и не только. Ну, например, перебрали мужики вечером и по дурости лезут в воду. А тут Потапыч мимо проходит и ласково так, как гудок парохода размером с Гренландию, рявкнет: "Домой!" И все идут строем домой, а не ко дну. Показатель "утонувшие в купальный сезон" отдельно взятой спасательной станции резко спустился до твердого нуля. Или тоже случай был… неравнодушная к окружающему миру общественница Марья Петровна заметила на дереве кота, которого туда загнали собаки… залезть то он залез, а вот самостоятельно спуститься ему духу не хватило. Вместо того чтобы звонить по телефону экстренных служб, Марья Петровна устремилась к Потапычу, и тот не подвел, пришёл, увидел, вытянул лапу и кивнул коту. Кот растопырил все свои четыре лапы и хвост и спланировал на мягкий "котодром", как в колыбель для кошки. Воннегут остался бы доволен.

Первым острый вопрос поднял, конечно, Анатолий, когда Потапыча не поглощал мёд рядом, а доблестная четверка наоборот присутствовала в полном составе.

– Мужики, похоже, никто кроме нас не видит медведя в медведе?

Проблематику поставили на ребро. Дискуссия началась под разливное пиво и сушеную рыбку. Вопрос обсудили всесторонне и на это ушло неустановленное количество бидонов (именно в эту тару времен СССР разливали пиво в одном из кабачков напротив пляжа).

– Ад, ад! – скрежетал зубами убийца.

– Ещё нет, – это были последние слова, сказанные Потапычем, из его пасти потекла алая кровь, глаза помутились. Как ни вырывался стрелок, он не смог выбраться из-под туши Потапыча, но он и не задохнулся под весом мёртвого медведя – в этом весь Потапыч, он спасал, но никому не выносил смертного приговора.

Штрих третий, огненный

На побережье никого и никогда так не хоронили, как Потапыча. Прощание с ним примерило всех: старых и молодых, радикалов и консерваторов, кошатников и собачников, веганов и мясоедов, партийных и людей, далеких от древнейшей из забав. Больше никого так не провожали в последний путь, как простого бурого медведя. Это были действительно всенародные похороны. Деревянный ящик несли двенадцать человек, их сменяли, а сзади шла толпа – по главной улице во всю её ширину, от начала и до конца, а людей всё прибывало и прибывало, в бытность СССР первомайские демонстрации столько не собирали. Ни глава государства, ни рок-звезда, ни самый популярный актер театра и кино (если бы они были родом отсюда, умерли и у нас их вдруг решили похоронить, а не в Кремлевской стене или на Ваганьковском кладбище) не вызвали бы столько искренних слёз и добрых слов, пролитых и сказанных на поминках. Когда гроб с телом медведя закапывали на опушке леса, пронзительно играл трубач. И люди плакали. И каждый кинул горсть земли и очень быстро над могилой вырос высокий курган…

Несколько позже на спасательной станции утирал слёзы только Васёк, ну ему простительно, он же ещё не разменял тридцатник и не изведал, кто такая тёща. Остальные водку пили молча и сырость не разводили. Речи не толкали, только Иван сказал что-то длиннее слова «Помянем»:

– Потапыч был настоящий мужик, надёжный, как спасательный круг, и безотказный, как автомат Калашникова. Спасал и на воде и на суше… мёд любил… – Савельев посмотрел на открытую трёхлитровую банку меда, к которой слетались осы.

– Мёд я люблю!

Немая сцена достойная «Ревизора».

– Потапыч! – протянуло трио мужиков.

Урчание было им ответом, медведь поглощал мёд, осы отдыхали.

Мужики охренели, конечно, как могут охренеть только мужики, у которых умер и вдруг объявился живым и невредимым их друг. Но быстро сориентировались и тосты за упокой переросли в тосты за здравие. А Михалыч задымил все окрестности особенно ядрёным Беломором. О том, каким образом Потапыч жив, а не мёртв, деликатно не спрашивали. Он же волшебный медведь спасатель, и не нужно проверять им принцип сохранения энергии и второе начало термодинамики. Но Анатолий – он бы не был Анатолием, если бы этого не сделал – всё же поинтересовался:

– Потапыч, а у тебя седины не прибавилось?

– Неа, – облизываясь, ответил феникс в меду, – мужики, вы же знаете, что я не совсем обычный медведь, думаете, меня из обычного карабина вот так просто завалить можно?

– Это понятно… а почему ты сразу не ожил?

Медведь почесал за ухом.

– Ура! – вдруг заорал Васёк от переизбытка чувств.

– Спасибо, Вова, а ты мне можешь поставить песню про плющевого мишутку, который шел по лесу и шишки собирал? – в глазах Потапыча загорелся какой-то огонёк, который, пожалуй, только Михалыч смог правильно идентифицировать. Но он был под Кандагаром, а остальные там не были…

– Да не вопрос, щас скачаю… – Васёк ненадолго уткнулся в смартфон и скоро из динамиков раздался голос Летова:

Плюшевый мишутка

Шёл по лесу, шишки собирал

Сразу терял всё, что находил

Превращался в дулю

Штрих четвертый, плакатный

«Выборы, выборы, все депутаты – пи…!» – неслось из открытого окна. В городок тихой сапой, как насильник в ночи, проникла очередная предвыборная кампания. Чиновники из партии, которая стояла у руля, загодя праздновали победы. Бюллетени отпечатаны (два тиража), как бы ни проголосовал народ (электорат, будь он не ладен), партия власти (она же жулики и воры, по мнению оппозиции) стопудово наберет положенные 86 процентов доверия людского. Люди знали про обман, но молчали. Народ безмолвствовал, жил от зарплаты до зарплаты, рожал и воспитывал детей, отправлял их сначала в детские сады, потом в школы, а затем в вузы, с каждым этапом взросления спиногрызов оплата счетов росла. В общем, нормальным людям было не до выборов в отдельном и слегка обособленным наличием моря субъекте России.

На спасательной станции работа ещё не закончилась, но в сентябре – а это бархатный сезон – её мало, отдыхающие купаются лениво и так же лениво тонут, а кто утонул, тот, как известно, купаться больше не будет. Коллектив спасателей традиционно в пятницу пил. Те, кто постарше выбрали классику – водку, самый бескомпромиссный напиток, а молодежь в лице Васька налегала на живое пиво (как будто бывает пиво мёртвое), не мюнхенское, конечно, то для наших палестин пойдет. Один Анатолий мешал пиво с водкой, наливая и того и другого в стакан, потом ударял им по колену и превращал два напитка в один «чпок», поступал он так, потому что снова возник вопрос «алиментов» и давно вожделенный поход на Байкал откладывался, как всё, что в жизни не произошло прямо сейчас. Закусывали и рыбкой и салом и лучком с хлебушком и картохой с курочкой в фольге…

Медведь с косичками и бантиками, которые в бурую шерсть вплела вездесущая детвора, подошел к столу, снюхнул пару вобл, слизнул шмат сала, хрустнул куренцией и перешёл к специально для него выставленному медку, тем и успокоился… а вот люди, наоборот, стали закипать. Сначала Иван рассказал, как совсем оборзел мэр, потом малой (он же Витёк) разжег огонь историей про депутата, который пьяным на «лендровере» выехал на встречку, врезался в «калину» и в ней погиб отец с сыном, продолжил тяжёлую тему Михалыч, который между клубов от «Беломора» выдохнул веское: «Пи… они все!» Так он заголубил всех депутатов, которых очень скоро должны были вновь пройти через горнило выборов. И тут на пике диалектики Анатолий указал на медведя:

– Потапыч пусть идёт на выборы!

– Медведь – наш кандидат! – загалдели мужики и нестройный рев скоро сам собой сплотился в единый слоган: «Ме-две-дь – наш кан-ди-дат!» Где-то лопнуло стекло, не выдержало резонанса эфирных сфер.

Потапыч слушал и кушал. Тут же собутыльники решили с предвыборной программой:

– Заводы – рабочим! – сказал Михалыч так, что сразу ясно – точка и ша.

– Землю – крестьянам! – не менее веско рубанул вопрос ребром Иван.

– Мужикам – баб и побольше! – не выдержал малой. Выпили, закусили, после дискуссии и достигнутого консенсуса «баб» вычеркнули. Пусть в сфере межполовых отношений царствует естественный отбор.

– Не слишком ли радикально? – как всегда обоснованно спросил Анатолий. – Ленин из мавзолея может прибежать, залезет на броневик и начнёт вещать.

Выпили, закусили, решили добавить здорового либерализма, получился жизнестойкий гибрид левого с правым. Малый бизнес освобождался от подоходного налога на три года (при условии, что работаешь по белому и платишь всё, что положено). Чиновники лишаются привилегий, но получают большие премии, если работают эффективно и во вверенной области наблюдается прогресс, а не как обычно. От дорогих авто чинуш-свинуш освободили. Медведь ведь без машины будет передвигаться? Вот и остальные пусть не жируют – не более 500 тысяч на рыло, да и то много, пусть на своих ездят или на великах. Выпили, закусили, как-то без огонька всё получается, ровно слишком.