Kitobni o'qish: «Спецотдел «Бесогон»»

СПЕЦОТДЕЛ НКВД – МГБ «БЕСОГОН» – ИСТРЕБИТЕЛИ НЕЧИСТИ

«Оперативный псевдоним отделу был присвоен лично Лаврентием Павловичем, именно глава всесильного ведомства НКВД стал основателем самого закрытого подразделения НКВД-МГБ, созданного в 1939 году. Он же поручил нескольким лучшим офицерам заниматься расследованием событий и преступлений, несущих на себе флер мистики и таинственности».

Из архивов Министерства Госбезопасности.

Я знал, что когда-нибудь настанет время рассказать общественности обо всем, что нам пришлось пережить. Мы были простыми чекистами, которых сама жизнь заставила бороться с тем, что во все времена именовалось одним емким словом «нечисть». Мы боролись с бесовским подпольем, защищая народные массы от страшных бед и напастей, которые могли бы случиться и иметь самые печальные последствия, не окажись на своем посту отважных людей, которыми мне довелось руководить. Мы расследовали преступления и проливали свет на события, отчеты о которых заставляли наших кураторов буквально цепенеть от ужаса.

Сейчас некоторые выдумщики пописывают страшилки, именуя этот жанр красивым зарубежным словом «хорор». Хотел бы я посмотреть на этих писак, окажись бы они на нашем месте! Как объяснить им, что ведьмы, упыри, злобные лешаки и другие отнюдь не сказочные персоналии существуют на самом деле и живут бок о бок с нами, обычными людьми? Они стараются быть незаметными и часто действуют исподтишка.

Однако в последнее время это бесовское племя активизировалось и чувствует себя безнаказанно. Им нечего бояться. Наша служба давно упразднена. Многие мои товарищи уже умерли, сам же я состарился и напоследок решил поведать о том, чем занимался возглавляемый мною отдел. Никто не обвинит меня в разглашении гостайны. Срок нашего молчания давно истек, и я волен поступать, как мне заблагорассудится. Судьба намерила мне долгий и трудный век и, завершая жизненный путь, я не в праве уносить с собой те удивительные сведения, коими обладаю ныне.

Я доверил своему другу собрать воедино рассказы моих офицеров и бережно донести их до читателей. Единственным условием было соблюсти стиль повествования этих преданных своему делу людей. Думаю, автору это удалось. Когда я читал книгу, у меня возникло стойкое ощущение, что я вновь слышу голоса давно ушедших в мир иной друзей и соратников....

С уважением. Вахтанг Дадуа, бессменный начальник спецотдела «Бесогон».

Пролог

Москва встретила скорый тбилисский поезд холодной февральской поземкой. Резкий, порывистый ветер временами проникал даже через плотно закрытые окна мягкого вагона. Вахтанг Дадуа в который раз достал из кармана кителя бланк телеграммы. Сов. секретная «молния» содержала в себе лишь четыре слова: «Срочно приезжай тчк. Твой Лава». В левом верхнем углу красовался жирный оттиск «НКВД».

Что, черт возьми, за спешка? «Лава», как могли называть наркома внутренних дел Лаврентия Павловича Берию лишь близкие друзья, никогда не относился к числу торопыг. Вахтанг убрал телеграмму и бросил взгляд в окно. Поезд подходил к перрону, немногочисленные встречающие высматривали в толпившихся в тамбурах пассажирах своих знакомых и родственников. Тот, кто ожидал Вахтанга, стоял недалеко от дощатой будочки с надписью «пончики и пирожки». Высокий стройный мингрел Тимур Кецбая был одет в синее драповое пальто, на голове бессменного секретаря Лаврентия Берии красовалась элегантная черная шляпа. Таким франтом капитана НКВД Кецбая Дадуа не видел уже несколько лет, тех пор, как гулял на свадьбе Тимура.

– Здравствуй, Тимури, почему ты в штатском, или в Москве стесняются принадлежности к наркомату внутренних дел? – пошутил Дадуа, крепко пожимая руку чекиста.

– Приветствую тебя, генацвале, – ответное рукопожатие Тимура заставило Вахтанга поморщиться от боли.

– Все так же занимаешься штангой? – Дадуа упрямо не начинал разговора о цели своего вызова в столицу.

– Давно бросил это дело, – Кецбая махнул рукой, – сейчас не до походов в спортзал. Занят по службе. Последний выходной был месяц назад.

Они вышли на привокзальную площадь, где Тимур оставил свой «паккард».

– Садись, Вахтанг, – Кецбая открыл перед гостем дверь авто, – Лаврентий Павлович ждет тебя.

– Лава сейчас в Кремле? – как бы между делом поинтересовался Вахтанг, зябко передергивая плечами.

– Нет, он ожидает тебя на явочной квартире, что на Арбате. Ты ведь там бывал?

Про эту квартиру не знали даже близкие к наркому офицеры-порученцы. Берия использовал арбатскую явку лишь для особо секретных встреч и переговоров.

– Бывал, но давно, – Вахтанг замолчал.

Он устал с дороги, и вяло наблюдал, как ровная лента асфальта мягко стелется под колеса отлично отлаженного автомобиля, закрепленного за секретарем Берии.

– Приехали, – Тимур остановил машину за квартал от нужного дома, – дальше пешком. Таково указание наркома.

– Ясно, – Дадуа попрощался с водителем и, выбравшись из машины, пошел дворами, тщательно проверяя, нет ли за ним слежки.

Нет, слежки не было. Вахтанг спокойно дошел до нужного подъезда и, не дожидаясь лифта, быстро поднялся на третий этаж. Два коротких, один длинный звонок. Давно заученный наизусть условный сигнал. Куда ж без конспирации? Губы Дадуа тронула легкая усмешка. Лава всегда был фантазером и выдумщиком. Ну, кому придет в голову следить за главой всесильного ведомства, одно название которого вызывает трепет у широких народных масс?

Дверь открыл сам Лаврентий Берия.

– Я ждал тебя, друг, – нарком заключил Вахтанга в свои разлапистые объятия, – только ты можешь заняться тем делом, которое я хочу тебе поручить. Другие не справятся, или сойдут с ума. Не для их костных мозгов то, что тебе предстоит сейчас осмыслить. Знакомься, Савва Валерьянович Сорокин. Твой напарник и помощник во всех светлых начинаниях.

Берия провел Вахтанга в маленькую комнату с плотно задернутыми гардинами на высоких полуовальных окнах. За стоящим в комнате столом, положив ногу на ногу, восседал сухощавый жилистый человек с большим шрамом на приятном интеллигентном лице.

– Вам предстоит сражаться с тем, что в стародавние времена именовалось одним емким словом – «нечисть», – Берия смотрел на Дадуа поверх своего знаменитого пенсне, – с победой Октябрьской Социалистической Революции это племя окончательно распоясалась и творит черт знает что. Оно и понятно, Советская власть официально отрицает существование всей этой самой нечисти, а та и рада стараться, устроила сущую вакханалию. Сладу никакого с ней нет, страдает наш советский народ от этой мразоты. Пришла пора для создания секретного спецотдела. Считаю, что именно в недрах НКВД должна родиться служба по борьбе с бесовским подпольем. Кому, как не нам бороться с этими исчадьями ада?!

– Что ты такое говоришь? – Вахтанг смотрел на друга с изумлением, – да вы в Москве тут совсем с ума, что ли посходили? Ты зачем меня из Грузии вызвал, что бы про каких-то ведьм, да леших рассказывать? Кто этот Савва Валерьянович? Вы, что, меня разыгрываете, что ли? – Вахтанг с негодованием бросил взгляд на невозмутимо раскуривавшего трубку Сорокина.

– Я, с вашего позволения, потомственный бесогон, – Сорокин смотрел на Вахтанга с вызовом, – и мой дед, и мой отец боролись с этими, как вы выразились, ведьмами, да лешими. Кстати бесово племя не ограничивается этими персонажами, есть куда более страшные представители потустороннего мира, приносящие людям реальный вред, сеющие беды и смерть. Раньше с ними боролись мы, специально подвигнутые на это люди, после семнадцатого года начались гонения на священнослужителей, и нас эти репрессии тоже коснулись. Я вот из своих сорока лет почти пятнадцать в лагере просидел. «Пришили» религиозную агитацию и паникерские настроения.

– Донесения с мест, Вахтанг, вещь упрямая, – нарком помассировал указательными пальцами разрывающиеся от хронических головных болей виски и, понизив голос, продолжил, – так вот, я распорядился направлять мне сообщения о всех невероятных событиях, происходящих на просторах нашей огромной страны. И знаешь, что, Вахтанг?

– Что?!

– Подобных сообщений с мест довольно много, и смертей простых советских людей тоже очень много. Нельзя сидеть, сложа руки, и отмахиваться от проблемы. Чекисты так не поступают, а мы с тобой – чекисты, Вахтанг. Понятно, что всему НКВД я про это рассказать не могу, а вот тебе смог, ибо, считаю своим другом, – Берия сорвал с носа пенсне и с досадой бросил его на стол, – короче, не желаешь принять вновь сформированный секретный спецотдел, уезжай обратно в Грузию. Пей вино, ешь шашлык, люби женщин. С нечестью будем бороться без тебя. В памяти народа СССР мы останемся лишь обычными чекистами, и почти никто не будет знать о наших победах над другими врагами, которых советская власть просто не признает, но от этого они не перестают быть врагами, так-то, Вахтанг!

Берия встал из-за стола и, подойдя к окну, резко рванул створку на себя. В комнату ворвался морозный воздух. Нарком ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу сорочки.

– Дай закурить, Вахтанг!

– Ты ж не куришь, Лава.

– Закурю, хоть, врачи и запретили мне придаваться этой пагубной привычке, – Берия метнул в Вахтанга острый, словно лезвие бритвы взгляд, – когда теряешь друзей, становится очень обидно. Ведь старый друг – это всегда частица тебя самого. Ты мне веришь, Вахтанг?

– Верю, – Дадуа почувствовал, как к горлу подкатывается твердый, словно камень, комок.

– Значит, останешься?

– Останусь, конечно, останусь, Лава. Я ведь давал присягу честно служить своему народу, там, где я буду нужен. Если я нужен здесь, что же, так тому и быть! Хоть и слабо верю в то, о чем ты мне здесь толкуешь!

– Ничего, поверишь, а пока, принимай дела! – Берия облегченно вздохнул, подвигая к Дадуа внушительную папку с написанными от руки донесениями. – И единственного пока сотрудника, лейтенанта НКВД Сорокина принимай тоже, – нарком легонько подтолкнул к столу поднявшегося из кресла Савву Валериановича, – офицерское звание присвоено ему по моему личному приказу. Тебя же я званиями отягощать не хочу. Должность моего личного советника подойдет?

– Более чем, – усмехнулся Вахтанг.

– Тогда прими мандат, – Берия аккуратно положил на стол машинописный лист с жирным оттиском печати Наркомата и размашистой подписью наркома.

«Вахтангу Дадуа оказывать всяческую поддержку и беспрекословно выполнять все поручения и распоряжения советника народного комиссара внутренних дел. Лаврентий Берия» – значилось в мандате.

– Вот это верительная грамота, при царизме нас такими не снабжали! – восторженно воскликнул Сорокин.

– О проделанной работе и проведенных операциях докладывать лично мне. Вашей группе будет присвоен оперативный псевдоним «Бесогон» – Берия убрал в карман пиджака пенсне, накинул пальто и, надвинув на глаза шапку-пирожок, шагнул в коридор, – явочную квартиру покидать по одному. Я – первый.

Вахтанг подошел к окну и осторожно отогнул край занавески. Через двор неторопливо шествовал полный человек в немного великоватом для его маленького роста пальто. Сильно ношеная каракулевая шапка и отсутствие пенсне делали наркома непохожим на самого себя. Двое школьников младших классов, игравших возле обледеневшей горки, кинули в спину полноватого маленького человека по снежку, и Берия, погрозив им кулаком, продолжил свой путь.

« Ах, как бы испугались родители пацанов, узнай они, в кого их детки бросали сегодня снежки», – подумал Вахтанг Дадуа.

Савва Валерьянович Сорокин

Я потомственный бесогон Савва Валерьянович Сорокин, сын – жандармского поручика Валериана Фомича Сорокина. Матери своей не знал, она погибла от рук одного подлого вурдалака, когда мне не было и года. Упырь, срывавший свое истинное лицо под маской действительного статского советника, таким образом отомстил отцу, который подобрался к нему слишком близко. Тогда мерзавцу удалось уйти невредимым. Много позже я все-таки разыскал и убил этого поганого кровопийцу, но об этом позже…

И отец, и дед мой были бесогонами и боролись с нечестью. Тайный отдел, в котором они проходили службу, существовал при Главном Жандармском Управлении. Я пришел на смену отцу в семнадцатом году. Было мне об ту пору без малого восемнадцать лет, я числился вольноопределяющимся и стал потихоньку участвовать в делах, что раскрывали мои старшие товарищи. Дел было достаточно много, но случившаяся Октябрьская Революция упразднила нашу службу. Жандармские офицеры были арестованы и впоследствии почти в полном составе расстреляны.

Мой дед не дожил до этих смутных дней, а отец, уволенный к тому времени из расформированного уже отдела, был растерзан пьяной шпаной возле Курского вокзала, где пытался подрабатывать носильщиком. Я же был арестован, обвинен в религиозной пропаганде и осужден на три года. Позже мне добавили еще десять за плохое поведение. Я успел отсидеть лишь половину срока, и был отпущен на свободу. Я устроился наборщиком в типографию, но вскоре был арестован вновь. На этот раз получил пятнаху. В составе политзэковского этапа меня отправили в один из мордовских лагерей, но вскоре последовал вызов в Москву, где я был представлен Вахтангу Дадуа, ставшему впоследствии моим начальником. Так я попал в отдел. Говорят, с моим делом знакомился лично Лаврентий Берия, именно он освободил меня из лагеря и предложил служить в спецотделе «Бесогон».

«Серый» (Рассказ старшего лейтенанта МГБ Саввы Сорокина)

« В спец отдел МГБ «Бесогон». Оперативное донесение под грифом «Секретно».

«Настоящим довожу до Вашего сведения, что в подведомственном мне районе, а именно, селе Граличи, что под Гродно, появилось жуткое существо, по виду напоминающее крупного серого волка. Тварь эта необычайно кровожадная и чрезвычайно хитрая. Впервые она была замечена мной во время разминирования оставленного фашистами минного поля. Тварь беспрепятственно передвигалась по заминированной местности, успешно обходя смертоносные участки. Мы пробовали стрелять по ней, но выстрелы не причинили этому существу ни малейшего вреда.

Так же довожу до вашего сведения, что на счету серой твари уже шесть загубленных человеческих жизней. Между тем, поймать эту осторожную зверюгу не представляется возможным. Прячется она в лесном труднодоступном массиве. Два дня назад силами расквартированного неподалеку от села саперного взвода проводилась проверка близлежащего леса, где по информации местных жителей видели накануне этого волка. Зверюгу не поймали, а людских жертв прибавилось. Растерзаны военнослужащие: младший сержант Никола Тихонюк и рядовой Валентин Михайлов. Отстав от основной цепи прочесывавших местность бойцов, они попали в когти волку-убийце. Нач. особого отдела отдельного саперного батальона лейтенант МГБ П.Будько. 11 мая 1946 года».

Прибыл я в это самое село Граличи уже под вечер. Местечко, доложу я вам, жутковатое. Рядом густой лес, угрюмая громада которого чернеет возле самого села. Околицы нет, в окошки крайнего домика ветки деревьев лезут. Полуторка, которая встречала меня возле жел/дор переезда, сделав свое дело и подбросив меня к покосившейся от времени избе сельсовета, тут же уехала. Председатель, крепкий лет под шестьдесят мужик выскочил встречать меня на крыльцо.

– Здравствуйте, – говорит, – меня Иваном Ефимовичем кличут, фамилия моя Гавриленок.

– Здравия желаю, – отвечаю любезно, но без фамильярности.

– Из самой столицы к нам?

– Из нее самой.

– Документики имеются?

– Как не быть, – достаю из внутреннего кармана шинели и протягиваю представителю местной власти свою «верительную грамоту». Мандат, на котором стоит подпись самого Берии, обычно делает людей суетливыми и подобострастными. Но этот тип подписи министра ничуть не испугался.

Читал он медленно и старательно, а, закончив изучение документа, потащил меня в пропахшую махорочным дымом свою контору. Предложив гостю единственный в помещении стул, сам Гавриленок присел на шаткий обшитый вытертым зеленым сукном столик.

– Беда у нас, товарищ Сорокин.

– Знаю, – говорю, – о ваших бедах. Попробуем разобраться.

– Нет! – Гавриленок мотает седой неприбранной головой, – не обо всем вам еще известно. Лейтенант Будько прошлой ночью пропал. Его сослуживцы до сих пор лес прочесывают, тело ищут. Так-то вот!

– Чего же он в лесу-то ночью делал? – опешил я.

– Волка искал, взять самолично его вознамерился. За растерзанных ребят отомстить хотел.

Не нашлось у меня слов сказать что-либо в ответ. Молодой лейтенант был, горячий, хоть и повоевать малость уже успел. Одного не учел парень, нечего с наскока лезть туда, куда с умом лазить нужно. Сразу понял я, что не простой это волк был. По нашей части зверюга оказался, и схватка с ним предстояла серьезная. Даже не схватка предстояла мне, а поединок. Помощников брать я не хотел. Задействовать в своих операциях личный состав не из нашего отдела крайне не рекомендовалось, а точнее, строжайше запрещалось нашей внутренней инструкцией. Вести бой с нечестью офицеры «Бесогона» должны были самостоятельно, как наиболее подготовленные и посвященные в детали, знать о которых остальным не полагалось.

– Скажите, – говорю я председателю, – вы ведь тут давно живете? Саперы-то ведь к вам недавно на разминирование прибыли?

– Знамо дело, родился я в этой деревеньке. В гражданскую партизанил здесь и в германскую тоже партизанить привелось, – отвечает мне Гавриленок, – а саперы с полтора месяца всего как тут. Немцы много мин после себя оставили. До сих пор люди подрываются. Вот они и разминируют…

– А когда волк этот кровожадный в ваших местах объявился? – задаю я самый главный для меня вопрос, – не спешите, Иван Ефимович, подумайте хорошенько, прежде чем отвечать. От вашего ответа многое зависит, – говорю я, со значением поднимая вверх указательный палец.

Проверено не однократно: очень сильно действует на людей этот самый жест. Дисциплинирует, что ли, заставляет обдумать свой ответ. Вот и на председателя Гавриленка этот жест подействовал. Задумался старикан, почесал массивный с большими залысинами лоб и отвечает:

– Даже не знаю, как вам и сказать, товарищ старший лейтенант. Вроде бы перед самой войной зверюга эта объявилась. Потом, кажись, пропала ненадолго, а после опять свирепствовать начала.

– И при фашистах свирепствовала?

– И при них тоже кровь лила. И наших, и немцев драла зверюга эта. Никто ее изловить не мог. Знаю, у фрицев помощник местного коменданта капитан фон Лейниц охотником знатным у себя в неметчине числился. Вознамерился убить он волка этого, да только сам в лесах местных сгинул. После его исчезновения лютовали немцы очень…

Гавриленок замолчал, достал из кармана старенького затертого до дыр армяка кисет и принялся старательно сворачивать внушительную самокрутку.

– Оставьте это дело, Иван Ефимович. Вот папиросы, курите на здоровье, – говорю я и протягиваю Гавриленку пачку столичного «Казбека», – берите, не стесняйтесь. У меня курево еще имеется.

Председатель благодарно кивнул и, закурив, выпустил в потолок плотную сизую струю дыма. Зажмурившись от удовольствия, он медленно выпускал изо рта маленькие аккуратные колечки дыма.

– Скажите, уважаемый Иван Ефимович, а не было ли в ваших кроях чего-нибудь этакого, похожего на некое колдовство? В общем, не случалось ли чего-то не вполне понятного для простого человеческого разумения? – задаю я второй по важности вопрос.

Гавриленок поперхнулся терпким сизым дымом «Казбека» и затравленно взглянул на меня.

– То есть? Не совсем понимаю вас, товарищ старший лейтенант…

– Ну, не проживают ли здесь, в деревне, или где-либо поблизости какие-нибудь темные личности? Ведьмы, или что-нибудь в этом роде? – прямо спрашиваю я.

Гариленок погасил папиросу, зачем-то сунул окурок в ящик своего ветхого стола и, хорошенько прокашлявшись, ответил:

– Есть тут неподалеку избушка одной тетки. Чертычихой ее люди кличут, хотя по паспорту она Конько, Ярослава Конько. Местные несознательные, погрязшие в суевериях личности считают ее ведьмой. Но это все сказки…

– Как сказать, – пожал я плечами, – иногда сказки бывают правдивей самой жизни, – говорю.

– Не знаю, о чем вы толкуете. – Гавриленок глянул в окно на сгущавшиеся сумерки, – вечерять пора, однако. Поздно уже. Вы где остановились, товарищ старший лейтенант?

– Пока нигде, – я поднялся из-за стола и шагнул к двери, понимая, что разговор закончен.

– Можете квартировать у нас. Бабка моя довольна будет, места много, двое нас всего с нею, детей мы не нажили…

– Была мысль, в саперной части ночевать хотел, – ответил я, не желая стеснять старика.

– Расположение саперов в трех километрах отсюда, а моя изба рядом, – Гариленок указал рукой на стоявшую неподалеку от сельсовета неприглядную кособокую избенку, – не гляди, что неказиста. Зато банька рядом имеется, – перехватив мой взгляд, продолжил председатель.

– Спасибо за приглашение, может статься, воспользуюсь, – я надел фуражку и, пожав руку председателю, вышел в стремительно сгущавшиеся сумерки.

Мне хотелось пройтись по деревне и поговорить с кем-нибудь еще. Не то, чтобы я не верил словам Гавриленка, но дополнительные сведения помогут составить более полную картину происходящего в Граличах.

Граличи оказались довольно-таки большой деревней. Главной улицы, как таковой, здесь не было, что характерно, для большинства белорусских сел той поры. Домишки стояли, как Бог на душу положит. Я отошел от сельсовета и двинулся по узенькой заросшей бурьяном кривой тропинке. Отойдя немного, оглянулся, в окне мелькнула и тут же пропала седая голова председателя. Гавриленок внимательно следил за мной, и это показалось мне странным. Но вскоре я нашел этому оправдание, мало кто обрадуется приехавшему из самой столицы офицеру МГБ. От такого гостя добра не жди. Думаю, старик Гавриленок понимал это очень хорошо.

Вскоре я заметил небольшую аккуратно побеленную хатку и свернул к ней. Забор возле домика был выстроен из длинных жердей, перехваченных ржавой проволокой. Калитка была не закрыта. Я вошел, навстречу мне выбежала маленькая кудлатая собачонка. Пару раз гавкнув для приличия, она неспешно удалилась в ладно сбитую будочку. А на крыльце показалась молодая статная женщина в меховой безрукавке и стареньких резиновых ботах.

– Вам кого? – неприветливо спрашивает она.

Не люблю, когда меня так встречают. Хоть бы для приличия поздоровалась, что ли.

– Старший лейтенант МГБ Сорокин, – говорю я строго и раскрываю перед ней корочки служебного удостоверения, – вы, кто будите, гражданка? – продолжаю еще более требовательно.

– Анна Ильинична Юрасина, местная учительница.

– Пройдемте в дом для важного разговора, – приказываю я, и первый направляюсь к крыльцу.

Анна Ильинична покорно семенит за мной. Вижу, барышня малость присмирела и, разглядев мои погоны и петлицы, стала полюбезнее.

– Не угодно ли чайку, товарищ офицер? – спрашивает.

– Отчего ж не выпить, если с добрым сердцем предлагают? – отвечаю я, снимая шинель и садясь к аккуратно застеленному чистенькой скатеркой столу.

В доме Анны Ильиничны и чисто, и тепло. Печка жарко натоплена, а в хате пахнет мятой и недавно испеченным хлебом. В то же время чувствуется, что живет учительница одна. Без мужика живет. Я это сразу чую. Нет следов присутствия противоположного пола, ни махрой не пахнет, ни дегтем, ни, пардон, потом. Вещей мужицких тоже не наблюдается, да и постель у училки узенькая, лишь одной одинешеньке спать на такой постели.

Наливает учительница чай. Ставит на стол и графинчик с самогоном. Закуску тоже ставит, богатый закусь, и сало, и колбаса кровяная. И огурцы соленые тоже присутствуют.

– Пейте, ешьте, товарищ офицер, – говорит она мне.

– Спасибо, Анна Ильинична,

Пью я чай, самогон тоже аккуратно так пробую и сальцом основательно закусываю.

– Так о чем вы меня спросить хотели? – напоминает учительница.

– Что ж, к делу, так к делу, – отодвигаю я в сторону кружку и задаю вопрос, – давно ли знаете тетку Чертычиху? Что можете рассказать о ней?

– Ничего про нее не знаю, – говорит учительница, потемнев лицом, – правда, ничего не знаю. Знаю лишь, что не любят ее тут, не любят, и боятся. Вроде, брат у нее был, да сгинул в войну. С той поры стала она нелюдима, хоть и так общительностью не отличалась. Никто к ней не ходит, и она никого не навещает.

– А про волка местного, что показать можете? – спрашиваю.

– Ничего, я в школе с детьми работаю, а волки уже по вашей части.

Обиженно говорит она и поворачивается ко мне спиной.

– А скажите-ка мне, гражданка, Юрасина, как это вас такую симпатичную и культурную женщину занесло сюда, в этот забытый Богом медвежий угол? – спрашиваю я своим самым строгим голосом, – вам бы не в местной школе, а в Москве, или же в Ленинграде детишек обучать. В театры, да на выставки знаменитых художников ходить. В парикмахерские, да к модисткам. Вы ведь, не местная? Из каких краев сюда пожаловали?

– Я сама. По зову сердца, в деревне и воздух чище и надбавки за сельскую местность, – лепечет, запинаясь, учительница, а у самой руки от страха дрожат.

– Хватит «арапа заправлять», – говорю я совсем строго, даже грозно, – хотите, я вам сам все про вас расскажу? Вы, Анна Ильинична, жена политзэка, или же член семьи врага народа, изобличенного нашими доблестными органами. Вот от этих самых органов и улизнули вы в эту глухомань. Сейчас угадаю, кто вам тут прописочку оформил. Никак, председатель местный Гавриленок приютил?! Кто ж бывшего партизана проверять-то станет?! Не за красивые глаза, конечно, старикан старался. Вы ему, полагаю, любовью своей заплатили. Так?

– Так, прав ты, старший лейтенант Сорокин! – отвечает Анна, а у самой страх куда-то делся.

Глаза горят, волосы она распустила, скинула с себя меховую безрукавку и осталась в одном тонюсеньком платьице.

– Собой за свободу свою заплатила, – говорит она тихо, а глаза так и сверкают, – муж мой, полковник Юрасин, как и ты, тоже в армии служил, да под ложный навет угодил. Расстреляли его, а я сбежала. Гавриленок приютил, в городе на вокзале с ним познакомилась. Сказал, что учительница ему нужна в школу сельскую. Я и поехала, тут все лучше, чем в лагере. Одно плохо, мужика стоящего рядом нет! – говорит она, а сама платье с себя, вжик! И сбрасывает прочь.

Я молчу, смотрю на нее и чувствую, как шалеть начинаю. Я таких женщин не видал никогда. Фигурка, как на станке выточена. Ноги, руки, груди, попа, все идеальное, без единого изъяна. Тело ее горит! Как домна, жаром пышет, а волосы колышутся, будто ветром их раздувает. А какой ветер-то в избе? Но это я уже потом понял. А тогда подался вперед и говорю:

– Держите себя в рамках, гражданка Юрасина, – строго сказать хочу, а голос куда-то делся, шепот, и тот почти неслышен.

Но она меня все ж таки услышала.

– А, как мне держаться-то, товарищ Сорокин? – спрашивает, – говорю ж вам, у меня и мужика-то толком последнее время не было. Гавриленок не в счет, старик он. А местных, коих война забрала, кои по домам с женами сидят.

И сама прыг ко мне. Не заметил, как и в койке ее узкой оказались. Только койка эта узкой быть вдруг перестала. Широкая сделалась, будто Военно-Грузинская дорога. Катались мы по ней и миловались, и ласкала она меня, как никто в жизни никогда больше не ласкал. Встать бы мне да бежать в тот самый миг, да куда там…

Вместе огнем гореть стали мы с ней, любили друг друга, как заведенные, словно кто-то силы наши стократ увеличил. Не помню толком, что было, будто провалился я в какой-то омут. Помню, откинулись мы на подушки мягкие и заснули в объятьях друг друга. Я, значит, и гражданка Юрасина.

Только проснулся я один. От ломоты страшной в спине проснулся, будто кто-то меня пилой двуручной по этой самой спине распиливал. Открыл я глаза и очумел малость. Лежу я на жестком чурбаке в какой-то заваленной всяким хламом избе. Грязь кругом, паутина, лохань старая, пополам треснутая, возле заколоченного досками оконца валяется. Стол весь мхом порос. Веревка полуистлевшая откуда-то с потолка свисает. Одним словом, картина разительно отличается от той, что была дома у учительницы Анны Ильиничны. И сама гражданка Юрасина куда-то подевалась. И что-то подсказывает мне, что не в школу на занятия она пошла, ох, не в школу. Стал я вспоминать гражданку Юрасину и вдруг вспомнил, что на левом локте у нее родимое пятно, поросшее черным жестким волосом, было. Голову круглую с маленькими длинными рожками напоминало по форме это самое пятно. Единственный изъян я у нее отыскал все же, но она сразу заметила это, и, фьють, другим бочком ко мне перевернулась. Вот шельма!

Встал я с лежанки, на которой в забытьи валялся, и на улицу побрел. Еле дверь на крыльцо отворил. Дверь разбухла от сырости вся, да и крыльца у домишки этого нет, так, доски гнилые одни от крыльца остались. Выбрался я кое-как из дома этого и по улочке зашагал. Только замечаю, что домик этот в отдалении от деревни Граличи стоит. Ну, да ничего, добрался я все-таки до ближайшей избушки. Вижу, во дворе девчонка среднего школьного возраста козу доит.

– Здравствуй, девочка, – говорю ей, – а скажи, милая, кто у вас в школе учительствует? Не Анна Ильинична Юрасина часом ли?

– Нет у нас никакой Анны Ильиничны, и не было никогда, – отвечает мне смышленая девчонка, – у нас Павел Потапович Лихогляд учителем. Так–то вот.

Признаться, не сильно я удивился такому ответу. Подозревать начал я Анну Ильиничну. И понял, что не совсем она гражданка Юрасова, а даже, можно сказать, что и не гражданка она никакая вовсе, а обычная ведьма, коих повидал я в своей жизни не так уж и мало.

«Ну, погоди, сука, – думаю, – будь я не я, если тебя не достану!». А сам размышляю, зачем эта паскуда мне встретилась? Наверняка, какую-нибудь свою цель преследовала, отвлечь меня от чего-то важного хотела. Не скрою, удалась ей эта ее затея. Но, об этом ниже…

Пошел я к сельсовету, а председатель Гариленок и еще один незнакомый мне пожилой мужичонка в пиджачке сами мне навстречу бегут

– Вот вы где, товарищ старший лейтенант! – кричит Гавриленок, – мы с учителем нашим Лихолядом вас с самого раннего утра ищем. И товарищи военные по вашу душу прибыли. Идите с нами быстрее, они у опушки лесной стоят.

– Что стряслось? – говорю, а сам понимаю уже, что что-то нехорошее случилось.

– Тело Петра Будько в лесу обнаружили, – поясняет учитель Лихогляд, прибывший с председателем, – его наши школьники нашли. Они рано утром за дровами в лес поехали, а он лежит, бедолага, на полянке…

– Ясно, – прерываю я Лихогляда и бегу в указанном ими направлении.

Возле леса испуганные ребятишки, которые обнаружили тело Будько и несколько бойцов из подразделения, где служил лейтенант. Военных возглавляет высокий жилистый капитан с угрюмым землистого цвета лицом.

Тварь взвыла, его когти нещадно драли мне спину, разрывая в клочья кожу, но это были всего лишь судороги умиравшего. Один из моих ударов, не знаю точно, какой именно, достиг цели, поразив мерзавца в самое сердце. Вскоре оборотень стал слабеть и, в конце концов, обмяк.

Я поднялся на ноги и отер о его шкуру свой кинжал. Волк был мертв, но это было еще не все. Теперь мне предстояло наблюдать обратное превращение. Отдав концы, тварь вновь обретает свой первозданный вид. Но сейчас это все было не так импульсивно. Никаких метаний и конвульсий не было. Буквально на глазах исчезла волчья шкура и испачканные в моей крови когти, вновь явилось взору атлетически сложенное тело Игната. Все это происходило быстро и плавно, я даже не замечал как. Лицо Конько было теперь спокойным и не таким отталкивающе страшным.

Игнат лежал на боку, выбросив вперед сильные руки. На поросшей черными волосами груди зияла глубокая рана, из которой на траву медленно сочилась кровь. Все это я видел в ясном свете вышедшей из-за туч круглой луны. По стечению обстоятельств сегодня было полнолуние. Время умирать для оборотня Игната.

Я уселся прямо на траву и достал из кармана разодранной в клочья форменки смятую пачку «Казбека». Закурив, я с наслаждением выпустил в ночное небо тугую струю сизого дыма. Что я чувствовал? Ничего. Я просто сделал свою работу, избавил людской род от еще одного мерзавца, именуемого одним емким словом «нечисть».

Ярослава Конько, придя в себя и завидев мертвое тело брата, завыла в голос и принялась утирать сочившуюся из его груди кровь подолом своего длинного домотканого платья. Как ни странно, мне стало жаль ее.

– Будет, неужели ты плачешь по этому мерзавцу? – спросил я.

– Он не всегда был таким, – ответила она сквозь слезы.

– Забудь о нем.

Я докурил папиросу, выбросил окурок и встал с травы.

– Пойду к саперам. Нужно кое-что взять у них. Скоро вернусь. Жди меня здесь, не вздумай сбежать, – приказал я.

– Можно, я посижу рядом с ним? – тихо проговорила Ярослава.

Я ничего не ответил. Даже не оглянулся, когда пошел в расположение саперного батальона.

Там я разыскал капитана Зарайцева. Заспанный, он вышел ко мне в одних несвежих кальсонах и застыл, изучая мое испачканное в крови оборотня лицо.

– Кто это вас так? – наконец вымолвил он.

– Неважно. У меня к вам просьба, товарищ капитан.

– Слушаю!

Зарайцев вытянулся в струнку и подтянул свои кальсоны.

– Добудьте большой дерюжный мешок и бутыль керосина. Затем прикажите снарядить подводу, нужно вывести тело лейтенанта Будько. Сами же срочно отправляйтесь в Граличи. Соберите там народ, возьмите Лихогляда, Гавриленка. прочих крестьян и ведите людей на поляну, где был обнаружен труп Будько.

Закончив говорить, я повернулся и двинулся обратно. Зарайцев молча смотрел мне в след. Наверное, более странного приказа он не получал ни до, ни после нашей с ним встречи. Однако выполнил капитан все исправно и старательно. Спустя ровно час после моего возвращения на поляне появились заспанные жители Граличей. Приехал Лихогляд на своей телеге.

Все время, что мы ожидали селян. Ярослава провела возле тела брата. Встав на колени, она тихонько выла, но я не мешал ей, лишь, когда появились люди, приказал ведьме отойти.

– Смотрите на него! – я указал на тело Игната, – тот, кто держал вас в страхе, теперь мертв, и это все, что я хотел вам сказать.

Люди, толкая друг друга, кинулись к телу оборотня, образовав вокруг тесный круг, они во все глаза смотрели на распластанное на земле тело мучителя. Гавриленок и Лихогляд подошли последние.

– Это он, – едва ворочая языком, проронил председатель.

– Он мертв! – торжественно возвестил учитель.

– Мы можем идти домой? – вновь подал голос председатель.

Он не смотрел на меня, я тоже не удостоил его взглядом.

– Естественно, идите, – спокойно произнес я.

Гавриленок хотел сказать еще что-то, но, так и не решившись, махнул рукой и зашагал обратно в деревню. Остальные жители, перешептываясь, потянулись за ним. Зарайцев и его бойцы, погрузив на телегу тело лейтенанта Петра Будько, тоже отправились восвояси. На поляне возле поверженного оборотня остались лишь я, Ярослава и переминавшийся с ноги на ногу учитель Лихогляд.

– А что будет с Чертычихой и ее девочкой? – спросил он меня, когда все разошлись и вдалеке замокли обрывки разговоров селян.

– Не могу вам сообщить, – я пожал плечами, – и Чертычиха, и ее дочка отныне поднадзорные элементы. Спустя время, вы можете послать в МГБ запрос об их местонахождении, но, поверьте моему опыту, ответа вы не получите.

– Вот как? Но, может статься, девчурка – моя дочка, – голос старика дрогнул.

– И тем не менее…

Мне было искренне жаль его, но сообщать какие-то сведения в подобных случаях нам строго запрещено.

Лихогляд ушел. Утихла, наконец, поскуливавшая, словно собачонка, ведьма Ярослава. Все-таки любила она своего изверга-братца, поэтому я и отправил ее домой. То, что я делал после, надлежало, согласно нашей инструкции, делать в тайне. Но действия эти были не сложные и хорошо отлаженные за время службы. Со времен царизма действия эти не претерпели никаких изменений, и я крепко запомнил их порядок.

Оставшись один, я положил тело Игната в большой дерюжный мешок, что принес Зарайцев, и, обильно полив керосином, поджег его. Как обычно, тело оборотня горело споро и зеленоватым пламенем, так горят впрочем, тела всех представителей бесовского отродья. Закончив, я развеял пепел над лесной поляной и отправился в дом Чертычихи-Конько.

Наутро я увез Ярославу из Граличей и забрал из приюта ее дочь. Обоих я доставил в столицу и доложил о выполнении задания своему непосредственному начальнику Вахтангу Дадуа. Ему же предстояло решать судьбу ведьмы Ярославы и ее незаконнорожденного дитя.

Дадуа распорядился, как всегда, мудро. С ведьмой провели беседу и предупредили о том, что отныне за ней будут неустанно следить офицеры Бесогона. Конько клятвенно обещала завязать с темным прошлым и никогда не баловаться бесовщиной. Думаю, она сдержала свое слово. Во всяком случае, больше мы ею не занимались. Слышал, что Чертычихе с дочкой дали комнату в общежитии. Ярославу трудоустроили на Трехгорку, а ее девочку записали в фабричную школу.

Жизнь простой советской труженицы оказалось ведьме не по нутру. Она начала пить, стала быстро стареть и вскоре умерла, дочь жива до сих пор. Она давно выросла, закончила текстильный техникум, создала свою семью, о темном прошлом матери ничего не знает.

Так и закончилась эта история.

Кстати, сведения о полковнике Юрасине я все же запросил. Был такой офицер, но служил он еще в царской армии. Незадолго до революции воинская часть Юрасина стояла в районе Граличей. Сейчас от места расположения того полка ничего не осталось, лишь заброшенный дом, в котором квартировал полковник со своей молодой женой.

Из архивных материалов следовало, что Юрасин совершил кражу средств из полковой кассы, но был изобличен, не вынес позора и покончил собой. Повесился в собственном доме. В деле содержались показания сослуживцев полковника. Все они утверждали, что Юрасин пошел на преступление из-за своей красавицы жены. Де, именно она мотовка и кокетка довела честного служаку до такого некрасивого поступка, а сама, получив денежки, покинула местное захолустье и исчезла в неизвестном направлении. В деле содержалась старая, затертая до дыр фотография жены полковника. Нужно ли говорить, что на ней Ярослава Конько была изображена в том же самом привлекательном обличье, в коем эта коварная особа являлась и мне в первые часы моего пребывания в Граличах?

«Брюсовы Письмена» (рассказ старшего лейтенанта МГБ Саввы Сорокина)

Последний месяц победного 45-го выдался в Москве вьюжным и холодным. Я блуждал по району возле Сухаревой башни, заглядывая во все дворы и переулки. В этот ночной час я поднял воротник своей шинели и поглубже нахлобучил форменную фуражку.

Холодно! А ночью холодно особенно! Вот так я хожу уже почти три недели по опостылевшей декабрьской стуже. С той самой поры, когда на пороге кабинета нашего шефа Вахтанга Георгиевича Дадуа возник начальник местного отделения милиции майор Фрол Иванович Степанчиков. Я как раз был в кабинете Вахтанга и уже собирался уходить, но Дадуа велел мне остаться.

– Выслушаем товарища майора вместе, – решил начотлдела.

Козырнув, майор уселся за стол и, отказавшись от предложенного ему чая, сразу приступил к делу.

– На территории вверенного мне района действует неизвестное науке существо, – Степанчиков перевел дух, – на секретном совещании всем начальникам отделений милиции было приказано сообщать о происходящих на подведомственных территориях всяких непонятных случаях в ваш отдел. Правильно?

– Именно так, – подтвердил Дадуа.

– Вот я и сообщаю, – майор решительно рубанул рукой воздух, – за истекшие два с половиной месяца на моей территории постоянно происходят странные вещи. Какой-то тип, по виду похожий на некое приведение, пугает припозднившихся прохожих, воет на все голоса в подвалах и на чердаках, да и, вообще, ведет себя омерзительно. Население целого района живет в страхе, а намедни произошел и вовсе из ряда вон выходящий случай. Сменившаяся с дежурства беременная медсестра одной из больниц Ольга Суханова потеряла ребенка и едва не умерла от страха. Ее атаковал некто в темном плаще и капюшоне, надвинутом на глаза. Он вещал нечто нечленораздельное и размахивал испачканными кровью руками. Девушка упала, сильно ударилась, как следствие, у нее случился выкидыш.

Закончив сообщение, Степанчиков с надеждой посмотрел на нас с Дадуа.

– Выручайте товарищи. Это по вашей части. Мне б с простыми урками разобраться. Сотрудников катастрофически не хватает. Люди буквально с ног валяться…, – горестно вздохнул милиционер.

Это было сущей правдой, милиция испытывала сильнейший кадровый голод, а уголовный элемент столицы окончательно распоясался.

– Сделаем все, чтобы нейтрализовать этого типа в капюшоне. Думаю, что нам это удастся, и порядок на вашей территории будет восстановлен, – авторитетно заявил Дадуа майору Степанчикову.

– Вот спасибо! – майор облегченно вздохнул, вскочил, торопливо открыл видавший виды брезентовый портфель и, достав из него стопку исписанных листков, аккуратно положил ее на угол стола, – здесь кое-какие материалы, относящиеся к делу, – пояснил он.

– Изучим, – пообещал Дадуа.

– Обязательно изучите, а мне на службу пора!

Вновь козырнув, майор схватил свой портфель и стремительно выбежал из кабинета. В окно было видно, как Степанчиков выскочил из здания, проворно забрался в служебный «Хорьх» и, рванув машину с места, укатил по направлению к своему околотку.

– Достал майора этот призрак в капюшоне, – невесело усмехнулся я.

– Да, уж…

Дадуа взял со стола пачку исписанных листков, которые оставил майор, и, быстро просмотрев их, взглянул на меня.

– Тут протоколы. Всего шестнадцать случаев. Все повстречавшиеся с призраком показывают одно и тоже. Фантом упоминал что-то о заупокойной службе и невинно убиенных, взмахивал испачканными кровью руками и исчезал, обдав потерпевших волной могильного холода…

– Стандартный набор действий неуспокоенной души, – я пожал плечами и поинтересовался, – каков социальный статус заявителей?

– Разный, – Дадуа заглянул в бумаги, – кроме известной нам медички Сухановой, есть жалобы и от других людей. Профессорская чета Пятигоровых, возвращаясь с именин сестры профессора, видела фантома возле дровяных складов. Настройщик музыкальных инструментов Филипухин выполнял срочный заказ дома у известного певца. Мастер мебельной фабрики Шатунов шел со смены домой. Студентка-вечерница Акрамова тоже возвращалась домой после занятий. Работницы камвольно-суконного комбината шли на ночную смену из общежития. Сантехник жилконторы Савушкин торопился по вызову, трубу в соседнем доме прорвало. Все случаи имели место быть в Зарядье. Все граждане видели фантома глубокой ночью и не доверять их словам нельзя.

– Что ж, навещу последнюю жертву, медичку Суханову. Остальные расскажут тоже самое, – я поднялся со своего места.

– Дальше, что делать думаешь, Савва? – поинтересовался Вахтанг.

– Дальше придется обходить район действия фантома. Буду искать с ним личной встречи. Найду его, будет видно, что это за фрукт. Исходя из этого, решу, как урезонить эту персоналию.

– План одобряю, – кивнул Дадуа, – тем более, что в сложившихся обстоятельствах ничего другого придумать и нельзя. Действуй, Сорокин! Надеюсь на тебя.

Я козырнул, вышел из кабинета и с тех пор больше не входил в него. На службу я тоже не являлся. Днем я отсыпался, а ночью вел охоту на призрака. Но так ни разу и не видел его, прошло уже достаточно времени, но таинственный фантом будто исчез….

Встреча с медицинской сестрой Сухановой дала кое-какую пищу для размышлений, но сильно моей задачи не упростила. Проведать медичку я решил на следующий день, после визита к нам в отдел майора Степанчикова. Девушка лежала в своей же больнице, откуда и ушла домой в ту роковую ночь. Заботливые коллеги поместили Ольгу в отдельную палату и разрешили мужу навещать жену в любое удобное время.

Когда я вошел в маленькую, жарко натопленную комнатку, угловатый сутулый мужчина в больших роговых очках сидел возле постели жены. Ольга лежала неподвижно. Ее взгляд был устремлен в потолок. Узкие бескровные губы тихонько шептали что-то одной ей слышимое и понятное.

– Здравствуйте, – козырнул я и достал из кармана кителя служебное удостоверение.

– Оля, это к тебе. Товарищ из органов, – пояснил жене мужчина, заботливо поправляя одеяло.

Несмотря на тепло, Ольга мерзла, озноб бил ее худенькое, как у подростка тело. Она вдруг посмотрела на меня, и я физически почувствовал ее страх.

– Было осень страшно. Он возник, будто из ниоткуда, появился, словно из воздуха. Понимаете?

Девушка приподнялась на больничной койке и смотрела на меня широко раскрытыми от ужаса глазами. Зрачки ее расширились, словно таинственный призрак и сейчас был перед ней, в том темном ночном переулке старой Москвы.

Я молчал, боясь своими расспросами испугать ее еще больше. Однако Ольга сама продолжила рассказ.

– Он передвигался по воздуху, то удаляясь, то приближаясь, он будто парил над землей, и все что-то просил. Буквально умолял…

– Что он хотел?

– Не знаю, – Ольга зажмурилась, словно свет больно резал ей глаза, – мне показалось, что он говорил что-то про заупокойную службу, которую нужно отслужить по невинно убиенным. Твердил, что ему не удалось сделать что-то очень важное.

– Что же он не сделал?

– Не знаю, я не поняла его. Призрак, он все время махал запачканными в крови руками и временами принимался выть. От его воя я почти оглохла, у меня кровь в жилах от ужаса застыла. Я вскрикнула, а он стал медленно удаляться, улетать. Уплывать куда-то в сторону, будто его несло ветром. Потом он исчез, обдав меня таким мертвенным холодом, от которого я тут же потеряла сознание. Я упала, ударилась, и вот, теперь я не смогла выносить ребенка, потеряла его…

Она залилась слезами. Сначала плакала тихо, а потом вдруг разрыдалась. Муж медички смотрел на меня с негодованием, словно это я был повинен в постигшей их беде. Что ж, отчасти он был прав, моей задачей являлось не допустить подобного развития событий. Усмирить возмутителя городского спокойствия следовало намного раньше, пока он не нагадил гражданам, но майор Степанчиков, будь он неладен, добрался до нашего отдела слишком поздно.

– Извините, мы примем все необходимые меры…

Я шагнул к двери и успел услышать брошенные с горечью слова. Они ударили мне в спину, словно пули пистолета ТТ.

– На что мне теперь ваши меры?! Они запоздали! Мне нужен ребенок, мой ребенок! Понимаете?! – кричала обезумевшая от горя женщина.

Не дай вам Бог пережить то, что пережила эта худенькая женщина. Ее полный горечи и укоризны взгляд преследует меня даже в сейчас, в глубокой старости. И хоть прошло столько лет, я отчетливо помню выражение ее глаз. И не забуду их до конца своих дней, коих осталось совсем чуть-чуть.

Еще я навестил начальницу местной жилкоторы гражданку Фриду Савельевну Кац. Крикливая и властная женщина с большой вавилонской башней из крашеных стрептоцидом волос на маленькой яйцевидной головке моментально примолкла, увидев перед своим носом красную книжечку моего удостоверения. До этого она ретиво распекала здоровенного пьяного в дым детину с разводным ключом, который торчал из левого кармана заношенной до дыр телогрейки. С моим появлением разнос подчиненного в миг закончился.

– Воет, воет, по всем подвалам и чердакам кто-то воет и плачет. Житья от него никому нет. Зайдешь – нету никого. Выйдешь – вытье и нечленораздельные причитания начинаются заново, – испуганно проведала она, хлопая густо накрашенными ресницами.

– Шум идет из какого-то конкретного подвала или чердака? – поинтересовался я.

– Нет, страдает вся округа. Нечисть озорует по всему нашему району, – ответила Кац.

– Ясно, – я повернулся уходить, но пред этим строго погрозил Фриде Савельевне пальцем, – надеюсь, вы понимаете, что наш разговор должен остаться между нами?

– Конечно, конечно! – Кац послушно кивнула своей вавилонской башней.

Сказать, что встречи с этими двумя такими разными женщинами мне совсем не помогли, значит погрешить против истины. Кое-какую пищу для размышлений они мне все же дали. Днем я набросал карту района, где безобразничал призрак, и выявил несколько проблемных мест. Район был большой, и их оказалось довольно много. Целых шесть!

В одном доме купец второй гильдии Прохоров в пьяном угаре насмерть забил собственную дочь, принесшую в подоле от какого-то смазливого приказчика. Самого приказчика вскоре нашли зарезанным в канаве, возле лавки, где он продавал прохоровские скобяные изделия.

Еще в одном месте муж, кавалерийский поручик застрелил неверную жену и ее служанку, помогавшую своей хозяйке в ее любовных шашнях.

В меблированных комнатах купца Петрилова, которые нынче были превращены в склад «Оптпуштогра» проигравшийся в карты коллежский регистратор с горя устроил пожар с большим количеством человеческих жертв.

Было еще несколько эпизодов с кровавыми развязками. Я просмотрел все имевшиеся в нашей ведомственной библиотеке подшивки старых газет. Но больше ничего интересного не нашел. Что если безобразит кто-то из тех давнишних злодеев? Вот только кто?

Все свои документальные изыскания я проводил днем, отрывая драгоценное время ото сна. Ночью же блуждал по району, ища встречи с фантомом. Так прошло почти три недели. Сегодняшняя ночь обещала быть особенно трудной. Во-первых, было довольно холодно, столбик термометра застыл на минус девятнадцати еще днем, а во-вторых, я сильно простудился, беспрестанно кашлял и чихал, что довольно сильно изматывало. Наверное, у меня был жар, но заменить меня было некем. Другие сотрудники нашего отдела выполняли иные, не менее ответственные задания.

В кармане шинели лежал заряженный серебряными пулями наган, а в кобуре ждал своего часа ТТ. однако, я был уверен ни один, ни второй ствол мне не помогут. Фантомы – персоналии неординарные, их спецприспособлениями не возьмешь, их вообще не возможно устранить с помощью нашего оружия. Это вам не оборотни, упыри, или злобные ведьмы, да лешаки. С приведениями нужно обязательно договариваться. От опыта и мастерства бесогона зависит, уйдет ли мятущаяся душа в мир мертвых, или же продолжит пугать живых.

Я шел по улице, как вдруг из подворотни донесся истошный женский крик.

– Помогите! Грабят, убивают, последнее отнимают!

Этого еще не хватало! Я бросился на помощь. Забежав в подворотню, увидел двоих типов в куцых блатных клифтах, на головах, несмотря на мороз, кепки-восьмиклинки, особенно почитаемые у столичной шпаны.

Их жертва, припозднившаяся миловидная женщина средних лет в лисьей шубе и каракулевой шапке-таблетке в ужасе застыла, облокотившись о стену дома. Ее белое от ужаса лицо было похоже на посмертную маску. Времени – два ночи. Окна дома темны, жильцы спят, а если даже и не спят, никто не выйдет, все боятся блатарей. Телефонов в квартирах нет, на вызов милиции рассчитывать нечего.

Двое молодых парней лет семнадцати чувствуют свою безнаказанность. В руках одного из них финка, которой он свирепо размахивает пред самым лицом жертвы.

– Часики, денежки попрошу, шубку и шапочку снимайте, гражданочка, – нагло ухмыляясь, заявляет он.

– А сама пусть на снег ложится, позабавимся, с ней, зема! – вожделенно поглядывая на жертву, добавляет его дружок, – ложись, лярва! Будешь ласковой, жить оставим! – бросает он испуганной женщине.

Та, трясясь от страха, выполняет все приказания.

– Стоять, сволочи! Руки в гору!

Я выхожу на освещаемый тусклой лампочкой участок, в руках у меня ТТ. Парни испуганы.

– Перо на снег кидай, живо – приказываю я тому, кто с ножом.

– Понял, сей момент бросаю, только не шмаляй, начальник, – бормочет он

Он смотрит куда-то мне за спину и вдруг его лицо начинает дергаться, по губам текут слюни. Старый, как мир, прием, меня таким не проймешь. Я оглянусь, а он метнет финку точнехонько мне в шею.

– Т-т-там, – он заикается, брызжет слюной и тычет пальцем куда-то в проулок.

Его друг тоже начинает дрожать всем телом.

– Нечистый, нечистый! – орет второй уркаган, усаживаясь задницей в сугроб.

Женщина теряет сознание и медленно оседает в снег. Я оборачиваюсь и отчетливо вижу Его!

Призрак весь колеблется в лунном свете. Его лицо закрыто капюшоном плаща. Видна лишь черная борода и оскаленный в страшной ухмылке рот. Кисти рук, испачканные кровью, сильно дрожат, и от этого фантом кажется еще ужаснее. Он приближается ко мне, но я стою, не шелохнувшись. В первый момент главное не показать своего страха и выстоять, тогда призрак теряется и становится менее агрессивным.

– Ты кто такой? – спрашиваю я зависшего в метре от земли фантома.

– Заупокойную отслужить, невинно убиенные не дают покоя! – завывая на все лады, начинает он свою речь, потихоньку двигаясь по направлению ко мне и обдавая меня страшным могильным ходом, от которого, кажется, останавливается сердце.

– Кто ты? – не отступая ни на шаг, вновь спрашиваю я.

Но призрак начинает кружиться на месте. Его завывания становятся все громче, слов не разобрать, звучат лишь надсадные стоны, перемежающиеся с всхлипами и глухими хрипами, похожими на рыдания. Капюшон с его лица падает, и становятся видны грубые, словно высеченные топором черты лица. Большой нос, тяжелый заросшей жесткой бородой подбородок, крупные, искусанные до крови губы и огромные безумные глаза, горящие желтым дьявольским огнем.

Я смотрю на него, не отрываясь, и призрак начинает отдаляться, он уплывает куда-то назад, быстро уменьшаясь в размерах. На улице слышится цокот копыт. Конный милицейский патруль из подведомственного майору Степанчикову отделения.

– Сюда! – властно кричу я.

Двое всадников влетают в желтый клин фонарного света и моментально берут в оборот еще не пришедших в себя молодчиков. Их жертва благодарно кивает головой и плачет, теперь уже от радости. Ее слезы текут по лицу, безжалостно размазывая искусно наложенные пудру и румяна. Черные от краски глаза, кроваво красный рот. Она вдруг кидается ко мне с диким воплем.

– Кто?! Кто это был, товарищ старший лейтенант?! Какой он страшный! Он ведь мог нас убить!

– Успокойтесь, гражданка, не стоит так нервничать, – пытаюсь я успокоить женщину, но она бросается на колени и ползет ко мне, пытаясь ухватить за полу шинели.

– У нее истерика, – бросаю я седоусому сержанту в надвинутой на самые брови ушанке.

– Эти не лучше! – сержант кивает на все еще сидящих без движения уркаганов.

Бандиты глядят прямо перед собой и даже не пытаются сопротивляться, когда сержант и его напарник пихают их в спины дулами своих винтовок. Милиционеры свою работу знают, а я вот, похоже, свалял дурака. Кто был предо мной, выяснить не удалось…

Я иду пешком к нам в отдел. Пойду туда прямо сейчас, к утру явится Дадуа. Доложу ему все, как есть, решение о дальнейших действиях будем принимать уже вместе. Я долго иду, останавливаясь лишь, чтобы немного отдышаться. Наконец я захожу в здание и показываю охране свой пропуск. Наверное, я выгляжу совсем больным, караульный долго смотрит мне в след, рука его тянется к телефону.

Я поднимаюсь на этаж к Дадуа. К моему удивлению Вахтанг все еще на службе. Он и худенький седовласый старикан в круглых очках сидят за столом Дадуа, склонившись над какой-то толстой книгой в потертом от времени кожаном переплете.

– Я видел призрака, – не здороваясь, я усаживаюсь за стол и смотрю прямо перед собой, пытаясь сдержать рвущейся наружу кашель, – огромный чернобородый гигант в черном же капюшоне и с испачканными кровью огромными руками. Красавец, а?

–Дадуа смотрит на меня с тревогой. Наверное, я похож на сумасшедшего, но сейчас это не важно.

– Познакомься, Савва, это знаменитый историк-москвовед Павел Иванович Четвергов. Я привлек его к делу, он поможет нам.

Дадуа кивает в сторону седенького старичка в смешных круглых очках. Четвергов улыбается и приветливо кивает мне головой.

– Вы, товарищ, нарисовали портрет видного сподвижника Петра Первого Якова Брюса, знаменитого чернокнижника, алхимика и необычайного любителя мистики.

–Яков Брюс? – я не верю своим ушам, – при чем тут эта одиозная личность? Брюс не носил бороды, Я видел его портрет…

– Не это главное, – Четвергов стал серьезен, – на интересующем вас участке стоит Сухарева башня, в которой располагалась лаборатория знаменитого чернокнижника. Там он проводил свои опыты, пытаясь найти некий эликсир, побеждающий смерть.

Профессор встал из-за стола и стал медленно прохаживаться по кабинету, меря шагами натертый до блеска паркет. Мы с Дадуа молчали, терпеливо ожидая, когда Четвергов продолжит свой рассказ. Пройдя не меньше полукилометра, профессор заговорил вновь:

– По легенде чернокнижник проводил свои опыты всегда в одиночку. Он часто зазывал к себе в лабораторию бездомных бродяг, угощал их вином. Затем, напоив до беспамятства, безжалостно умерщвлял.

– Зачем? – вырвалось у меня.

– Что бы пробовать на них свои чудодейственные эликсиры. Чернокнижник мечтал научиться воскрешать людей. Свои опыты он записывал в специальную книгу, туда же помещал рецепты своих эликсиров. «Брюсовы письмена» – так звали современники записи чернокнижника. О погибших бродягах никто и не догадывался…

– Куда же он девал тела несчастных? – поинтересовался я, – Не выносил же он трупы из башни, так ведь можно было попасться на глаза прохожим, или петровским гвардейцам. В одиночку избавиться от тела очень нелегко, а чернокнижник, по вашим словам, умерщвлял бродяг регулярно. Тел должно было быть много…

– Думаю, что Брюс не выносил тела из своей башни – лаборатории, – задумчиво произнес Дадуа, – думается, что он прятал их прямо там, замуровывал в стену, или же в пол.

– А как же тошнотворный запах гниения разлагающихся тел? – не отставал я.

– Яков Брюс был превосходным химиком. Может статься, он обладал также навыками бальзамировщика. Именно поэтому его кладбище жертв науки никто и не обнаружил. Он умел лишать тела мертвых запаха гниения, – предположил Дадуа, – кстати, исчезнувших бездомных бродяг никто не искал. И с этой стороны чернокнижник поступал осмотрительно.

– Только одного не предусмотрел чернокнижник. После смерти за свои деяния придется нести ответ. Вот и ищет неприкаянная душа покаяния. Нет ей покоя и прощения, невинно убиенные жертвы его опытов нуждаются в молитве и захоронении по христианским обычаям. Вот и ходит он по ночам, просит прохожих отслужить службу по невинно убиенным, – проговорил Четвергов.

Профессор вновь сел за стол, открыл передо мной книгу, которую они с Дадуа рассматривали до моего прихода.

– Не этот ли тип встретился вам сегодняшней ночью? – спросил меня Четвергов, указывая на рисунок гладко выбритого человека в парике.

– Нет, не он, – я отрицательно покачал головой.

– А так?

Четвергов закрыл рукой парик и легонько дорисовал простым карандашом бородку.

– Очень похож, – я был поражен этим простым преображением одного человека в другого, казалось, совсем не походящего на свой же портрет.

То-то! – Четвергов назидательно поднял вверх указательный палец, – Брюс, к вашему сведению, редко бодрствовал днем, в основном работал по ночам. Конечно, на ассамблеи, которые регулярно устраивал царь Петр, Брюс являлся по тогдашней моде, облаченным в красивый камзол, гладко выбритым и в нарядном парике. В жизни же он предпочитал обычный темный плащ, да и бриться чернокнижник не любил. Царь знал об этом, но прощал эту слабость своему сподвижнику. Боярам бороды рубил, а Брюса не трогал. К слову сказать, призрак чернокнижника шатался по Москве и раньше, но вы первые, кто услышал и правильно истолковал его мольбы. Спасибо, что решили избавить москвичей от этого жуткого зрелища.

– Откуда вы все это знаете, профессор? Говорите о Якове Брюсе, словно о своем соседе по коммунальной квартире, – восторженно воскликнул я, крайне довольный тем, что Дадуа привлек к сотрудничеству такого замечательного человека.

– Изучая исторические документы, я обращаю внимание на всякие мелочи, которые другие просто не замечают. В истории нет мелочей – это мое глубочайшее убеждение, пронесенное через всю жизнь, – с достоинством ответил Четвергов, – я вам больше не нужен? – он посмотрел сначала на Дадуа, затем на меня.

– Нет, сейчас вас отвезут домой. Спасибо за консультацию.

Мы с Дадуа сердечно распрощались с профессором, он шагнул к выходу, но тут же обернулся:

– А вы что собираетесь предпринять теперь? – Четвергов с интересом смотрел на нас через толстые стекла своих круглых очков.

– Отправимся в башню, и будем искать захоронение жертв чернокнижника. После привезем туда священника, он отслужит заупокойную службу, – ответил Вахтанг.

– Я с вами! – решительно заявил профессор, – найдем захоронение быстро. Там мало, что изменилось с той поры.

– Будем рады, – радушно улыбнулся Дадуа.

Через час мы были на месте. Вахтанг вызвал к башне взвод бойцов дивизии Дзержинского.

– Простукивайте стены, ваша задача найти пустоты. Найдете, аккуратно разбирайте кладку. Нашедшему древнее захоронение – повышение в звании и отпуск домой! Начали! – скомандовал Дадуа, а, повернувшись к профессору Четвергову добавил, – а вы, уважаемый Павел Иванович, следите за моими архаровцами, не то, они всю башню по камешкам разберут.

Мы ожидали скорого результата, но работа шла туго. Потребовались дополнительные силы. Прибыло пополнение. Дадуа пришлось вызвать саперов. Саперный лейтенант приехал на место со специальной техникой. Целую неделю мы искали захоронение жертв опытов чернокнижника и, наконец, нашли

Перед нами предстала ужасная картина. В большой каменной пазухе лежали останки несчастных жертв экскрементов Брюса. Некоторые тела были мумифицированы, другие же рассыпались в прах, едва мы открыли этот своеобразный склеп. Там же лежала небольшая книга в сафьяновом переплете. Профессор Четвергов поднял ее и осторожно смахнул вековую пыль, в тот же миг книга рассыпалась у него в руках. Вместо исписанных страниц и цельного, слегка тронутого тлением переплета нам досталась лишь жалкая кучка пыли.

– Что это было, товарищи? – профессор потерянно смотрел на нас с Дадуа.

– Думаю, это и были загадочные Брюсовы письмена, о которых вы упоминали, – Дадуа смотрел на кучку пыли, оставшуюся от книги, совершенно равнодушно, – наверное, к лучшему, что труды Брюса постигла такая участь. Видимо, к концу жизни чернокнижник охладел к своим опытам и, разуверившись в них, похоронил свой дневник вместе с трупами бродяг.

Этой же ночью тела несчастных мы забрали и захоронили их в общую могилу на одном из подмосковных погостов. Привезенный по распоряжению Дадуа старичок-священник отслужил заупокойную службу дважды, на самом погосте и в башне, где чернокнижник проводил свои опыты.

– Зачем же было служить в башне? – недоумевал Четвергов.

– На случай, если мы разыскали не всех погибших, – объяснил профессору Вахтанг.

Время подтвердило правильность наших действий. С тех пор прошло много лет, но больше зловещий призрак по Москве не шлялся и не пугал своим видом припозднившихся москвичей.

«Ангельская эскадрилья» (рассказ лейтенанта МГБ Сергея Манцева)

Я Сергей Манцев 1919 года рождения. Родители мои погибли на фронтах гражданской войны. Сам же я воспитывался в специальном детском доме. Детдом наш был привилегированным, в нем жили ребята, чьи родители отдали свою жизнь в борьбе за торжество идей Великого Октября. Шествовали над нами военные летчики, позже их стали гордо именовать «сталинскими соколами». Эти мужественные люди приходили к нам каждые выходные, часто возили на аэродром, где показывали настоящие боевые самолеты, рассказывали об их устройстве и порой, в обход всяких инструкций, брали нас с собой в тренировочные полеты. Первый раз из кабины самолета я увидел небо в шестилетнем возрасте. После детдома поступил в летное училище, которое и закончил перед самой войной в чине младшего лейтенанта.

Тогда я еще не знал о существовании спецотдела «Бесогон», где мне пришлось служить впоследствии. События, происшедшие со мной в первые месяцы войны, предопределили мою дальнейшую судьбу…

Случилась эта история ранней осенью 1941 года неподалеку от Москвы. Наш эскадрилья, находившаяся в составе Н-ского авиаполка, вовсю участвовала в воздушных боях с немецкими ассами Люфтваффе. Фашист стремился к полному господству в небе и сильно превосходил нас по численности самолетов, но наши летчики не сдавались и героически противостояли проклятым «стервятникам». Я на своем «ишачке» тоже совершал боевые вылеты и даже сбил один немецкий самолет.

Бои были тяжелыми, а потери страшными. Нам противостояли отлично обученные летчики, но мы воевали за свою землю. И это удесятеряло наши силы.

Однажды во время боя я расстрелял весь свой боезапас. То был очень тяжелый бой. Вражеские ястребки появились неожиданно. Вероятно, они сопровождали звено своих бомбардировщиков и, отработав полетное задание, возвращались на базу. Мы же с ребятами прикрывали с воздуха отход нашей бронеколонны. Вместе с идущим на переформирование танковым подразделением по пыльной проселочной дороге двигались колонны беженцев. С воздуха были видны старики и молодые женщины, державшие за руки маленьких детей. Все они шли, неся с собой тючки с самым необходимым. Некоторые даже катили детские коляски, груженные нехитрым домашним скарбом. Танкисты, идущие впереди, постелив на броню старые форменки и устроив нечто вроде лежанок, взяли на борт самых слабых, но машин было мало, и места на всех не хватало.

Фрицы тоже заметили колонну, тут же решили атаковать ее и стали спешно перестраиваться. Трое из четырех стервятников двинулись на нас с моим ведомым, а еще один, самый прыткий, начал снижаться, стараясь расстрелять колонну с безопасной для себя высоты.

Прицельные выстрелы из винтовок наших бойцов порой поражали самолеты противника, идущие на малых высотах, и фрицы заметно трусили, снижаясь лишь в том случае, если по дороге брели беззащитные беженцы. Здесь же гражданских прикрывали танкисты, коих следовало опасаться.

«Стервятник» заложил вираж. Я уже ощущал, как этот гад готовится нажать на гашетку и даже воочию представил себе, как его поганые пули станут косить беззащитных. Короче, я решил атаковать фрица, идти на таран, предварительно вытеснив его на безопасное от колонны расстояние. Пусть мы вместе погибнем, но глумиться над мирным населением я ему не дам. Снизу слышались пистолетные выстрелы. Танкисты, разгадав маневр немца, лупили по нему из личного оружия. Но все было тщетно, гад находился на недосягаемой высоте и собирался начать свою мерзкую охоту.

– Прощай! Иду на таран! – крикнул я своему ведомому белорусу Витьке Коршуну.

Коршун уже зашел в хвост одному из мессеров. Радиоэфир донес ему мое последнее послание. Я искренне жалел боевого товарища, ему тоже не суждено было выжить. Немцы находились в большинстве. Чем я мог помочь своему другу? Я лишь оттянул на себя еще одного стервятника. Распознав мои намерения, еще один фриц рванул ко мне, поливая мою машину свинцом. Я нырнул вниз, ожидая повторения атаки, но немец активности не проявлял. Наоборот, он стал уходить в сторону.

Что происходит? Помощи, вроде бы, ждать было неоткуда. Я оглянулся. За мной виден был смутный силуэт старого, дореволюционного еще самолета. Такие машины видел я в пожелтевших от времени журналах, кипа которых лежала на чердаке нашего аэроклуба. Откуда они здесь? Что за наваждение?

Меж тем скоро вдалеке появилось еще несколько таких же раритетов. Их было три, или четыре. Контуры самолетов терялись в окружавшей их туманной дымке. Они стали теснить немцев, те открыли по «ветеранам авиации» огонь. Казалось, очереди фашистов прошивали таинственные самолеты насквозь, но те и не думали гореть, они даже не снижали скорости. Не отвечая на выстрелы, наши спасители продолжали нестись на врагов.

– Кто они? Что происходит? – в моем наушнике гремел возбужденный голос моего ведомого Витьки.

– Н-не знаю, – это все, что я мог ответить.

Краем глаза я увидел, как фашист, пытавшийся расстрелять мою машину практически в упор, вдруг клюнул носом и стремительно стал крениться вбок. Секунда, и он резко пошел к земле, старинный самолет же продолжал маневрировать и отогнал еще одного вконец растерявшегося фрица. Я не заметил, как и этот немец упал вниз, слышен был лишь пронзительный гулкий взрыв. Место падения мессера озарилось яркой вспышкой.

Два оставшихся самолета противника уже и не помышляли о продолжении боя, надсадно ревя моторами, они стремительно уходили прочь. Я бросил взгляд на наших с Витькой спасителей. Они, выполнив свою задачу, медленно таяли в воздухе. Лишь один, тот, что был ближе всех ко мне, упорно сохранял свои очертания. Я различил на борту самолета светлый образ Николая Чудотворца. Лик был выписан зримо и ярко. Закатные лучи солнца освещали его. Также мне удалось разглядеть лицо пилота. Это был молодой темноволосый мужчина в кожаном реглане. На лице его я заметил аккуратные щеголеватые усики. Так носили усы до революции, подобные портреты модников той поры я видел в тех же старых журналах, что зачем-то хранились на чердаке нашего осваохимовского аэроклуба.

Пилот тоже пристально смотрел на меня. Наконец, он улыбнулся, усики взметнулись вверх, он приложил к виску два пальца и, отсалютовав мне, пошел на разворот. Мгновенье, и его машина тоже растворилась в воздухе. Я хорошо запомнил это его лицо и добрую, чуть грустную улыбку.

Вернувшись на аэродром, мы с Витькой подробно отразили в рапортах, все, что произошло с нами в воздухе, не забыв упомянуть о сбитых неведомыми авиаторами вражеских самолетах. Комэска, ознакомившись с нашими рапортами, расспросил нас о случившемся, выслушал очень внимательно и тут же доложил о странном происшествии в штаб полка. Туда же он отвез наши рапорта, которые сложил в специально заведенную для этого дела папку.

На следующий день нас отстранили от полетов, а еще через сутки на аэродроме появился моложавый стройный человек в отлично подогнанной по фигуре шинели без всяких знаков различия. В руках человек держал тонкую кожаную папку.

– Вахтанг Дадуа, начальник спецотдела при центральном аппарате НКВД СССР, – представился он.

– Младший лейтенант Манцев, – изрядно струхнув, доложил я.

Появление на аэродроме нквдешника ничего хорошего мне не сулило. Скорее всего, меня сейчас арестуют и обвинят в чем-нибудь страшном. Но дело вышло совсем иначе. Дадуа провел меня в пустовавшую в этот час палатку командира эскадрильи.

– Мы ознакомились с вашими рапортом, где вы подробно описали случившееся с вами, вы правильно сделали, что не скрыли сей весьма важный факт, – произнес Дадуа.

Я молчал, ожидая продолжения разговора. Гебист достал из тонкой кожаной паки пожелтевший от времени газетный лист и подал его мне.

– Прочтите, товарищ Манцев. Здесь сообщается о подвиге вашего деда, поручика Манцева. Ваш дедушка был авиатором и погиб, прикрывая отход своих боевых товарищей. Дело было в первую империалистическую…

Дрожащими руками я принял старый номер «Военного Вестника». Газета оказалась за 1914 год. В небольшой заметке сообщалось, что поручик Манцев вступил в неравный бой сразу с тремя самолетами противника. Внизу прямо под выцветшими плохо различимыми строчками был помещен портрет молодого летчика в кожаном реглане. Щегольские усики, добрая немного грустная улыбка. Все это было мне знакомо, я сразу узнал моего спасителя.

– Товарищ Дадуа, – начал, было, я, но тут же замолчал.

Я был потрясен и просто не мог найти слов, чтобы выразить этому человеку свою искреннюю благодарность. Дадуа терпеливо ждал, когда мое волнение пройдет. Наконец я смог собраться с мыслями.

– Как же это? Как это стало возможным? Оказывается, это дед спас меня в том страшном бою, – растерянно пробормотал я.

– Вы что-нибудь слышали об ангелах-хранителях? – спросил Вахтанг Георгиевич, пронзая меня своим строгим проницательным взглядом.

– Да, – я покраснел, – но я комсомолец, и…

– Одно другому не мешает, – прервал меня Дадуа, – факты, товарищ младший лейтенант, вещь упрямая. Сообщения об ангельской эскадрильи приходят и из других источников. Я поднял сведения о вашем деде. На борту его боевой машины на самом деле был изображен лик Николая Чудотворца.

Я вслушивался в слова этого странного человека и вдруг поймал себя на мысли, что безоговорочно верю ему.

– Я ознакомился и с вашим делом, товарищ Манцев, – он вновь бросил на меня свой острый пытливый взгляд, – и предлагаю служить вам в моем отделе. Думаю, что вы сможете стать отличным чекистом. Ваш перевод в Москву уже согласован с комполка. Идите собирать вещи, отъезд через пятнадцать минут.

– Товарищ Дадуа, – я замялся, – сейчас война, очень тяжелый момент, а я военный летчик. Позвольте продолжить службу здесь, в полку. Сейчас каждый авиатор на счету.

– Вот как? Значит, отказываетесь? – в голосе Дадуа зазвучал металл.

– Так точно, здесь я нужнее. После войны обещаю прибыть на новое место службы, в возглавляемый вами спецотдел.

– А если убьют? – голос Дадуа несколько потеплел.

– С таким-то ангелом-хранителем? – я усмехнулся, – обещаю остаться в живых и прибыть к новому месту службы сразу после войны.

– Молодец, Сергей, я знал, что ты останешься в полку! Иного ответа, признаться, я от тебя и не ожидал, – Дадуа протянул мне руку, – но после войны я все же заберу тебя к себе. Помни, ты обещал мне остаться в живых!

– Так точно! – браво гаркнул я.

Мы обменялись рукопожатиями, и Дадуа быстро зашагал к ожидавшей его черной эмке. Полы шинели развивались за ним, он был похож на большую птицу и, казалось, вот-вот взлетит.

Я сдержал свое слово и остался жив. В июне сорок пятого на меня пришел запрос от Дадуа, и я отправился в Москву, где поступил на службу в «Бесогон». Рассказы об ангельской эскадрильи мне приходилось слышать еще не единожды. Авиаторы первой мировой появлялись в дни самых напряженных сражений, но я лично их больше не встречал. Номер «Военного Вестника», оставленный мне Вахтангом Дадуа, стал моим талисманом и постоянно сопровождал меня в боях.

«Тайна склепа поручика Лозницкого» (история, рассказанная лейтенантом МГБ Семеном Нечаевым)

Я Семен Нечаев, рожденный в 1922 году. Во мне течет русская и черкесская кровь. Моя мать черкешенка, урожденная княжна Тикеша Неруева, а отец красный командир Фрол Нечаев. Как познакомились и сошлись такие разные в социальном плане люди, как мать и отец, я толком не знаю. Я потерял их очень рано. Родители погибли от рук басмачей во время набега белобандитов на гарнизон красноармейцев, где мы жили. Мне же удалось спастись. Воспитывался я в детдоме под Самаркандом, там же проявился мой странный и страшный дар. Дело в том, что я обладаю уникальным умением слышать голоса умерших людей. Но происходит это не всегда по моей воле. Точнее, я не властен над этим своим даром. Порой он, подобно эпилептическому припадку, настигает меня совершенно неожиданно. Иной же раз я вхожу в общении с мертвыми добровольно. Конечно, я не бьюсь при этом в конвульсиях и не теряю рассудка, но, признаться, жить мне много сложнее, чем другим, обычным людям.

По выпуску из детдома я поступил в училище младшего комсостава войск НКВД. Перед самым окончанием я поведал о своем уникальном даре начальнику курса, тот доложил по команде наверх. Вскоре я был вызван в Москву к Вахтангу Дадуа. Начальник спецотдела «Бесогон» предложил служить под его началом. С тех пор я офицер «Бесогона».

Мужчина средних лет в добротном сером костюме стоял на трамвайной остановке и наслаждался ярким июльским солнцем. Лето победного сорок пятого года выдалось не особо теплым. Сегодня был первый день, когда солнце стало припекать по-настоящему, радуя москвичей своим запоздалым теплом.

Мужчина ослабил узел галстука и даже расстегнул верхнюю пуговицу дорогой, явно купленной в коммерческом магазине сорочки. Нацепив на нос вошедшие в моду после войны солнцезащитные очки «янки», он насвистывал веселую песенку и лениво поиграл щегольским зонтиком-тростью. Зонтик был иностранным, скорее всего, трофейным, и заканчивался длинной блестящей спицей. Любуясь самим собой, пижон окидывал оценивающим взглядом стоявших неподалеку от него девушек. Созерцание стройных девичьих фигурок явно доставляли ему удовольствие, он одобрительно хмыкал, на его аристократически бледном лице поигрывала сальная улыбка.

Я же стоял напротив него, возле дощатой будки с криво намалеванной надписью «Киоск «Пиво-Воды». Осушив до самого донышка свою кружку, я намеренно громко икнул и полез в карман плаща за куревом. Дрожащей рукой я достал дешевый металлический портсигар и, открыв его, принялся доставать папиросу. В одной из половинок моего портсигара была помещена фотография человека с аккуратно зачесанными назад темными волосами. На бледном худом лице особо выделялась тщательно подстриженная бородка-эспаньолка. Франт был одет в модный в начале двадцатого века сюртучок и узенькие брючки. Высокие охотничьи сапоги, плотно охватывавшие несколько полноватые икры, добавляли ему романтизма, а редкая седина, едва пробивавшаяся в смоляных волосах, делала мужчину солидней и значимее.

Я мысленно сравнил изображенного на отлично отретушированном фото франта и стоявшего передо мной пижона в серой паре. Сходство было полным. Правда, заметил бы его не каждый. Узнать человека по фото своего рода искусство, особенно, если между сравниваемыми типажами промежуток длинной в несколько десятилетий.

Я же был отлично тренирован и почти сразу определил, что аристократичный поручик Юрий Аристархович Лозницкий и хамоватый совслужащий в добротной серой паре – один и тот же человек, если можно назвать человеком это форменное исчадье ада, за которым я гонялся уже несколько недель.

Давно погибший поручик был прямо предо мною и выглядел «живее всех живых».

Что же делать? Одному мне ликвидировать, а тем более, взять его живым, будет крайне затруднительно. Тип этот очень опасен. Я проверил подвешенный к внутренней стороне моего плаща небольшой выточенный наподобие кинжала осиновый кол. Кол удобно лег в руку, окропленный святой водой, он было грозным оружием против упырей, к коим, без всякого сомнения, принадлежал мой поднадзорный.

Эх, вызвать бы сейчас помощь, ребят из отдела, но это нереально. Отлучишься позвонить, а этот мерзавец, фьють, и скроется. Куда же он едет? Скорее всего, на Ваганьковское кладбище. А если, нет?

Я поправил свою блатовскую кепку-восьмиклинку, докурил папиросу и, специально швырнув окурок мимо урны, потопал к остановке. Не доходя нескольких шагов, я намеренно споткнулся и едва не снес субтильную молодящуюся из последних сил старушенцию в котиковом жакете.

– Шпана проклятая, нажрутся, и давай народ толкать! – начала роптать старушенция, обиженно поджимая сухонькие губки и поправляя крашеные стрептоцидом заметно поредевшие волосенки.

– Ша, старая! – состроив зверскую рожу, рявкнул я.

Толпа на остановке моментально уставилась на меня, а я бросил быстрый взгляд на пижона, он брезгливо отвернулся, демонстрируя полное презрение. Очень хорошо, всерьез меня упырь не воспринимает, и это позволит мне беспрепятственно наблюдать за ним еще какое-то время. Потом он меня, конечно, вычислит…

Упыри, или, как их еще зовут на иностранный манер, вампиры, очень наблюдательны и хитры. Это племя весьма изворотливо и чует опасность за версту. Они довольно сильны физически, и мало похожи на растиражированные в дешевых романах сказочные образы. Никто из них не боится чеснока и уж тем более не спит в гробах, шарахаясь от дневного света. Да, эти особи имеют бледную кожу и не слишком сильно выступающие боковые зубы-резцы, но только и всего. Они и вправду предпочитают не смотреть на солнечные лучи, но могут наслаждаться загаром, спрятав глаза за стеклами затемненных очков. Впрочем, то же самое можно сказать и про великое множество обычных людей, не имеющих к упырям никакого отношения. Если б вычислить упыря было бы так просто, мы бы давно их всех перебили. А так, приходится действовать аккуратно, стремясь избежать жертв среди невиновных людей.

Единственное, что может остановить упыря – это старый добрый осиновый кол, в этом народные поверья не лгут. Но любой бесогон скажет вам, что перед тем, как всадить острую деревяшку в грудь нежити, придется провести серьезную оперативную работу.

Дело Лозницкого вновь было заведено два месяца назад. Я говорю «вновь», ибо известно, что этого мерзавца ловили уже наши предшественники бесогоны славного Жандармского Управления, но их усилия не увенчались успехом. Тогда мерзавец успел уйти. Исчез. Испарился, будто провалился сквозь землю. Наш ветеран Савва Сорокин, было, думал, что тот сбежал от греха подальше в старушку-Европу, но тут нежить объявилась вновь.

Москву потрясла серия самоубийств молодых девушек. Студентка мединститута Клавдия Свешникова, парикмахер мужского зала Дина Боумгардт, библиотекарь Нинель Ивашкевич, кассир с Киевского вокзала Раиса Саляхова, модистка Таисия Чудко. Почти все эти девушки были найдены повешенными у себя дома. Лишь модистку Чудко нашли, висевшей на ветви дуба в подмосковном лесу. Тело несчастной девушки обнаружили грибники.

У всех жертв была одна характерная отметина, два следа от укуса зубов на шее. Не зажившие ранки уже не кровоточили, но еще не успели окончательно затянуться. Очень скоро наш судмедэксперт установил, что смерть наступала почти сразу после укуса. А характерный прикус позволил установить, что здесь работал один и тот же упырь. Но кто?

Наш судмедэксперт старик Мухоморов, служивший в отделе еще при царизме, утверждал, что раньше у них была специальная карта прикусов всех известных вампиров, но после победы Великого Октября, ее сожгли вместе со всей документацией отдела. Наш самый авторитетный бесогон Савва Сорокин согласен со стариком. Кстати, именно Сорокин надоумил Вахтанга Дадуа, начальника «Бесогона», разыскать старика Мухоморова и вновь принять того на службу. Дадуа прислушался к мудрому совету, теперь Мухоморов снова в срою. Кроме своих непосредственных обязанностей он выступает в роли своеобразного консультанта по нежити. Опыта старику не занимать!

Последний случай собрал нас всех вместе в глухом уголке подмосковного леса, где было обнаружено тело модистки. Собравшийся почти полностью отдел «Бесогогон» стоял по стойке смирно перед Лаврентием Павловичем Берией, прибывшим на место отдельно от нас. По случаю конспиративной встречи министр госбезопасности изменился до неузнаваемости. Вместо своего обычного двубортного костюма Берия облачился в сильно вытянутые на коленях шаровары и старый свитер-самовяз. Поверх вылинявшего от частых стирок свитера он накинул брезентовый рыбацкий плащ. На голове министра красовалась железнодорожная фуражка со сломанным посредине козырьком. Ноги были обуты в разношенные резиновые боты.

Свое знаменитое пенсне Берия сменил на большие роговые очки, а под нос наклеил усы, отчего напоминал мне старого мудрого филина из иллюстрированной детской книжки «Сказки леса». Вдалеке на лесной просеке стоял маленький фургончик с надписью « Сбор лекарственных трав». На нем министр прибыл на эту встречу. Секретарь министра капитан ГБ Тимур Кецбая, исполнявший роль охранника и водителя фургона, оставался сзади, предпочитая не слышать содержания разговора.

– До чего дошло, Вахтанг? – голос министра звучал очень тихо, что свидетельствовало о его гневе, – как вы охраняете советский народ? Какой-то кровосос убивает молодых девчат, а вы… – Берия выругался на мегрельском языке, что делал крайне редко.

Сейчас министр обращался к своему старинному другу Вахтангу Дадуа, но тот стоял, высоко подняв голову, и не опускал взгляда.

– Мы работаем. Отрабатываем версии. Мы найдем его, на сей раз не уйдет.

– Девушки сами сводили счеты с жизнью, или он убивал их, инсценируя самоубийство? – спросил вдруг министр.

– Убивал, – ответил Вахтанг, – исключение составляет лишь модистка Чудко. Возможно, она ушла из жизни добровольно. На ее теле нет явных следов насилия.

– Что толкнуло ее на этот шаг? – не отставал Берия.

– Пока не известно, труп эксперт Мухоморов только что увез в морг и еще не успел внимательно осмотреть. Все сведения пока лишь предварительные, но лично я думаю, что девушка не пожелала стать вампирессой. Думаю, тебе известно, что вампиризм крайне заразен. Укус вампира делает свою жертву подобной ему самому, – пояснил Дадуа.

– Слышал об этом. Думал, сказки. Воспринимал упырей как обычных убийц.

– Увы, товарищ министр, сказки оказались страшной явью, – голос Вахтанга звучал глухо.

Он сделал паузу. Молчал и министр.

– Поверьте, товарищ Берия, нами делается все, что только должно делаться в подобных ситуациях, – проговорил Вахтанг.

Ну да, ну да, – Берия взглянул на нас, застывших перед ним по стойке смирно, – простите, что обидел вас недоверием, товарищи. Верю, что вы выполните свой долг. Эта мразь не должна жить…

Он повернулся и зашагал к просеке. Тимур Кецбая, держа руку на кобуре ТТ, последовал за ним.

Мы тоже двинулись, но в другую сторону. Наш автобус стоял на опушке возле проселочной дороги. По приказу Дадуа я отправился в морг, где уже работал Мухоморов. Вахтанг Георгиевич поехал со мной.

Нашему отделу был выделен целый прозекторский зал Старик разложил трупы девушек на длинном во всю стену мраморном столе. Зрелище это было жуткое, все покойницы лежали с одутловатыми почерневшими лицами и вывалившимися изо рта языками.

– Ну, что Семен, покажи свое уменье. Попытайся войти в контакт с душами умерших девушек. Может быть, кто-нибудь из них поможет нам в поимке упыря, – велел мне Дадуа.

Легко сказать «покажи умение». Дело это крайне деликатное и весьма специфическое. Вывести на откровенный разговор душу ушедшего в мир иной – величайшая удача, и заниматься этим с кондачка – занятие пустое. Но я все же попробовал.

Я уселся на крашеный белой краской металлический табурет и закрыл глаза, мысленно представляя себе тех, кто еще совсем недавно радовались жизни, любили парней, ходили на работу, или на учебу в институт. Постепенно вокруг меня начала сгущаться темнота. Прозекторская куда-то делась. Я сам стал маленький, словно клоп, а темные круги стали неистово вращаться, будто, желая увлечь меня в свой стремительный водоворот. Вдруг я увидел Таисию Чудко, она стояла неподвижно совсем близко от меня, и я беспокоился, как бы эти круги не вовлекли ее в образовавшуюся воронку.

Но вот бешеный круговорот закончился, круги исчезли. Тая же осталась стоять. Девушка не была обезображена последствиями самоубийства. Лицо ее было красивым, но грустным.

– Мы ищем того, кто довел тебя до смерти. Помоги нам. Кроме тебя он убил еще четверых ни в чем не повинных девчат, – проговорил я и не узнал свой голос.

Так было всегда, когда я разговаривал с душами умерших. Голос был глухой и жил как бы отдельно от меня.

– Мама, она знает. Она знает, – на лице девушки появилась гримаса боли, – знает, знает, – как заведенная продолжала твердить она.

Я силился продолжить разговор, но Тая начала стремительно удаляться.

– Подожди. Стой, тебе говорят! – я устремился за ней в появившийся опять водоворот черных кругов, – постой! – вновь крикнул я, но тут же почувствовал, как чья-то сильная рука схватила меня за плечо и с силой откинула от разверзшейся передо мной черной бездны.

– Довольно, Семен! – раздалось возле моего уха.

Я открыл глаза. Рядом стоял Вахтанг Дадуа.

– Нужно действовать осторожнее, так можно навсегда остаться там, где ты только что был.

– Мать Таисии Чудко, лишь она может кое-что рассказать. Другие души на связь не выходят, – смутившись, доложил я.

– Хватит и этих сведений. Я запрошу наших коллег, а ты, Семен, жди меня здесь, – приказал мне Дадуа.

Он вышел из прозекторской, а я остался сидеть на холодном металлическом табурете. Мое тело трясло, лишь сейчас я осознал, что мог бы запросто расстаться с жизнью, не возвратившись из того черного небытия, где только что беседовал с душой покойницы.

– На, выпей, иногда это помогает, – старик Мухоморов протянул мне стакан медицинского спирта.

– Не буду.

– Будешь, – он с силой ткнул стакан мне в руки.

– Правда, что Таисья повесилась сама? – спросил я судмедэксперта.

Старик утвердительно кивнул головой.

– Скажу больше, при тщательном осмотре выяснилось, что на ее теле нет следов укусов упыря, но она принадлежит к их поганому роду. Это, несомненно!

Мухоморов говорил об этом так обыденно, словно речь шла о каком-нибудь ничего не значащем факте. Меня, признаться, это покоробило. Вообще, этот молчаливый самоуверенный старикан мало кому нравился, лишь Савва Сорокин, знавший Мухоморова по предыдущему месту службы, поддерживал с ним дружеские отношения. Остальных раздражала его манера изъясняться какими-то недомолвками и насмешливыми репликами, словно он, считал нас, боевых офицеров, ничего не смыслящими в своем деле приготовишками.

– Послушайте, товарищ Мухоморов, отчего вы сделали вывод о том, что смерть Таи Чудко как-то связана со смертями остальных девушек? Какие – такие факты позволяют вам утверждать, что она сама имеет отношение к роду вампиров?

– Я никого не посвящаю в тайны своего ремесла, но сегодня сделаю исключение из правил, – бросил Мухоморов, отвлекаясь от созерцания очередного трупа.

Он подошел к шаткому обшарпанному шкафу, стоявшему в углу зала, и достал оттуда старинное зеркальце. Зеркало было обрамлено в бронзовую оправу, а поверхность его была немного надтреснута. Бережно протерев раритет полой своего не первой свежести халата, Мухоморов шагнул к телу Таи Чудко.

– Смотри сюда, – он поманил меня своим кривым желтым от никотина пальцем.

Я послушно наклонил голову.

– Алле, оп! – Мухоморов занес зеркало над телом Таисии, тело в зеркале не отражалось.

Я мог бы в этом поклясться. До этого старик подобных фокусов мне не показывал.

– Что это за зеркало? – спросил я.

– Обыкновенное зеркало. У жены спер, для служебных, так сказать, целей. Тело Таисии необыкновенное, Семен. Вот, смотри, он поднес зеркало к другому трупу.

Зеркало исправно отразило черное одутловатое лицо другой покойницы.

– Здесь отражение присутствует. Думаю, эта девушка просто еще не успела стать вампирессой, хоть и была укушена мерзавцем. Какой напрашивается вывод?

– Времени после укуса прошло мало.

– Точно, – Мухоморов кивнул головой, – а еще из всего этого следует, что вампир сам убивал своих жертв, получив от них то, что хотел. Попросту говоря, он удовлетворял свои грязные вампирские желания. Он спал с девушками и «награждал» их своим укусом, изрядно напившись при этом молодой девичьей крови. Кстати, все девицы были до контакта с упырем девственны. Этот факт был для него особо притягателен. Кровь девственниц не только насыщает, но и омолаживает их паскудный организм. Вампиры, друг Сеня, тоже стареют, правда, гораздо медленнее, чем мы с тобой, обычные люди.

– Я думал, что они не стареют вовсе…

– Расхожее заблуждение, опровергать которое, напрасный труд. Многие древние манускрипты свидетельствуют об обратном, – буркнул старик.

– Где же эти труды? Почему нас не ознакомят с ними? – недоуменно спросил я.

– Древние книги были сожжены сразу по смене строя, – Мухоморов пронзил меня острым словно лезвие клинка взглядом, будто это я лично сжигал древние труды, – они погибли в огне первых дней революции. И знаете, что Семен?

Голос его стал немного мягче.

– Что?

– Мне думается, что большевики не так уж и виноваты в этом. Многие из бесов весьма приветствуют различные революции и потрясения основ общества. Во время хаоса, присущего любой смене власти, так легко уничтожить то, что проливает свет на их гнусные личности. Держу пари, среди первых комиссаров были несколько тварей из бесовского элемента. Я лично видел одного беса. Осенью семнадцатого года, в кожаной тужурке с красным бантом на лацкане, он охотился за одним древним манускриптом, но я опередил его, похитив из разгромленного жандармского управления эту весьма забавную книжицу.

Мухоморов достал из шкафа внушительный фолиант в переплете из грубой кожи. Название книги засекречено до сих пор, и я не могу упоминать его в этом своем рассказе….

– Продолжим знакомство в номерах Сабурова? – осведомился Лозницкий.

Голос его дрожал от возбуждения. Он крепко держал девицу за руку. Она прекратила смеяться, остановилась, попыталась вырваться, взгляд ее скользнул по лицу поручика. Вероятно, что-то напугало девушку, что-то, что отличает упыря от обычного человека.

– Пусти, мне нужно идти!

– Еще чего! – Лозгицкий рванул жертву к себе.

Пора! Я поднялся с лавки и шагнул вперед. Я не стал окликать его и действовать, как положено по правилам рыцарей из старых зачитанных до ветхого состояния романов. Оттолкнув в сторону подвыпившую девицу, я ударил Лозницкого в спину. Остро оточенный кол с металлическим наконечником очень грозное оружие. Упырь охнул и повернулся ко мне. Он не успел ничего понять, когда я ударил его вторично. На сей раз я бил вампира в грудь, четко, так как бил сотни раз в соломенные чучела на бесконечных тренировках оперсостава «Бесогона». Моим учителем был Савва Сорокин, и я его не посрамил. Удар получился, что надо! Упырь упал, на губах его появилась кровь.

Девица пошатнулась, но осталась стоять на ногах. Схватившись за голову, она наблюдала за происходящими.

– Пошла вон! – приказал я.

Она послушно побежала прочь. А я, взвалив на себя тело упыря, двинулся к колодцу. Вот и он. Я оттолкнул ногой ржавую решетку и неуклюже протиснулся внутрь, толкая вперед себя обмякшее тело кровососа. Вопреки россказням сказочников, упырь не вспыхнул синеватым пламенем и не превратился в кучку пепла. Он был довольно тяжел и изрядно натер мне спину, пока я тащил его обратно по сырому и склизкому дну подземного хода.

Я сильно вымотался и почти терял сознание от усталости. Мне казалось, что сзади меня что-то гремит и рушится, обваливая пласты земли, в которых и был проделан сей потайной ход. Я не помню, как я добрался до склепа, не помню, как свалил эту мерзкую тушу со своих плеч. Я помню лишь серые плиты стен и крепкие руки Саввы Сорокина.

– Ты молодец, справился с этим мерзавцем! – похвалил меня Савва.

Я хотел что-то сказать, но не смог, силы стремительно покидали меня. Я лишь вынул из кармана плаща старую газету и молча ткнул пальцем в заметку о жертве, сбежавшей от своего мучителя. Краем глаза я еще успел заметить старика Мухоморова. Опустившись на колени, он тщательно осматривал тело убитого мной вампира, констатируя его смерть.

Очнулся я в отдельной палате госпиталя от прикосновения нежных женских рук. Молоденькая медсестра вытирала мне со лба огромные, точно спелые виноградины капли пота.

– У больного жар. Он весь горит. Входите, но беседовать будите ровно пять минут, – строго приказала она кому-то, стоявшему в дверях.

– Я успею, – раздался голос Вахтанга Дадуа.

Сестра удалилась. На табурет возле моей койки уселся Вахтанг.

– Товарищ Дадуа, докладывает лейтенант Нечаев, – я попытался подняться, но Дадуа удержал меня.

– Мы все знаем. Ты герой, Семен, – Дадуа достал из своего кожаного портфеля квадратную коробочку, – за героизм и мужество, проявленные во время задержания врага, ты награжден орденом Красной Звезды…

– Служу трудовому народу!

Я все-таки поднялся и сел на койке.

– Что стало с потайным ходом после моего возвращения Оттуда? – с замиранием сердца спросил я.

– Он обвалился, едва ты с телом вампира Лозницкого возвратился обратно. Мы пробовали вести раскопки. Пытались восстановить его, но тщетно, вдруг обнаружились сильные грунтовые воды. В общем, принято решение остатки хода замуровать. Залить его бетоном, – Дадуа помедлил, но, решившись, продолжил, – склеп Лозницких тоже разобран. Во избежание, так сказать, нежелательных последствий. А если начистоту, то дело это предано для исследования ученым, они во всем разберутся. А мы свою работу сделали, так-то, Семен!

Дадуа встал, пожал мне руку и вышел из палаты. Вскоре вернулась сестра. Она рассказала, что я провел в госпитале почти два месяца. Не приходя в сознание, я лежал на койке, уставившись в одну точку. Все думали, что я сошел с ума. Однако, мне повезло, шок от произошедшего со мной прошел довольно быстро. Я еще с месяц находился на излечении, все это время у меня была повышенная температура и сильно болела голова. После выписки я вернулся в отдел и вновь приступил к своим служебным обязанностям.

Никогда больше я не посещал Ваганьковского кладбища, и если там хоронили моих друзей, прощался с ними перед воротами этого таинственного погоста.

«Скифский курган. Проклятье воеводы» (Рассказ лейтенанта МГБ Сергея Манцева)

Таинственная и жуткая смерть профессора Ильи Ивановича Лесневского всколыхнула всю научную Москву. Видный историк и исследователь древностей Лесневский был найден мертвым в своей палатке неподалеку от маленького приволжского городка, где он находился на студенческой практике вместе со своими подопечными.

Страшная весть пришла в Москву вечером того же дня, когда и нашли тело историка. Группа профессора присутствовала на раскопках древнего скифского кургана. Работы проводились прибывшими из столицы археологами, они и пригласили Лесневского принять участие в их изысканиях.

Тело профессора лежало на брезентовом полу палатки. Рядом с ним находился найденный накануне меч-акинак. Меч был найден во время раскопок, и не производил впечатления грозного оружия. Старый, заржавленный, он был настолько ветхим, что им и порезаться-то было чрезвычайно трудно. Однако на груди профессора зияла глубокая рана, по виду своему подходящая под ту, что мог оставить акинак, находись он в боевом состоянии.

Вызванная на место милиция принялась за поиски преступников. В число подозреваемых попали не только люди, находившиеся в лагере археологов, но и местный ученый–краевед Василий Рыбкин. Он приходил к профессору Лесневскому накануне убийства. Рыбкин и Лесневский поспорили, краевед не советовал начинать работы, утверждая, что местный курган – есть место захоронения видного скифского воеводы по прозванию Лисий Хвост. По преданию воевода был крайне удачлив в боях и получил свою кличку за коварство и необычайную хитрость, которые и помогли ему стать настоящим владыкой здешних мест.

Безжалостно истребляя враждебные племена, он всегда оставался непобедимым и даже не получил ни одной раны. Предводителей вражеских отрядов Хвост всегда казнил лично и только путем отсечения головы. Головы врагов воевода насаживал на кол и втыкал в землю. Со временем вокруг воеводского стана образовался страшный частокол, которым военачальник очень гордился.

При Хвосте даже состоял специальный человек, в обязанности которого входило подготовить головы к выставке на всеобщее обозрение. После этой процедуры смотритель должен был следить за состоянием голов, исправно поддерживая «трофеи» в надлежащем виде. Хвост сам проверял состояние мумифицированных голов и при малейших признаках гниения нещадно сек «бальзамировщика».

Перед самой смертью Хвост, предчувствуя свой скорый уход в мир иной, повелел слугам озаботиться устройством места своего захоронения. На счет голов было дано особое распоряжение. Хвост возжелал, чтобы они лежали неподалеку от него, и приказал захоронить «мумии» в курган, строго-настрого запретив кому бы то ни было вскрывать свою усыпальницу, грозя ослушникам страшными бедами. Кроме того, ходили слухи, что рядом с Хвостом спит вечным сном его возлюбленная, которую умертвили вслед за самим воеводой. Тут сведения рознятся, есть упоминания, что на этот шаг она пошла сугубо добровольно, другие источники уверены, что даму отправили к праотцам помимо ее воли. Известно, что возлюбленная хвоста имела звучное имя Лучеслава и была особой властной и дерзкой, под стать самому Хвосту, что неудивительно, разве могла б понравиться воеводе какая-нибудь заурядная бабенка? По древней легенде воевода захватил Лучеславу в полон, разгромив отряд ее отца, посмевшего покуситься на земли Хвоста.

Все эти «сведения» Рыбкин почерпнул частично из местных летописных источников, частично из рассказов здешнего населения, кои в своей основной массе были людьми суеверными и тоже слышали всевозможный предания от своих родственников. Словом, против раскопок поднялись почти все жители расположенной в непосредственной близости от кургана деревни.

Образовав вокруг кургана «живое кольцо», деревенские пытались не допустить туда группу копателей и примкнувших к ним студентов. К слову сказать, археологи, обычно нанимавшие рабочих из близлежащих к раскопкам деревень, не смогли завербовать здесь ни одного мужика. Именно этот факт вынудил их обратиться к студентам. Те согласились подработать, это их весьма устраивало, и практику зачтут, и деньжата лишними не будут.

Но последующие события оказались настолько страшными и не понятными, что вскоре делом этим пришлось заниматься мне офицеру «Бесогона» Сергею Манцеву.

Я прибыл в деревню через день после гибели профессора и сразу попал на приехавшего из райцентра начальника местной милиции. Майор Кузьма Дмитриевич Бровкин оказался тучным медлительным человеком с большой круглой и абсолютно лысой головой. Игнорируя шею, голова местного милицейского начальника покоилась прямо на жирных покатых плечах майора.

– Вы из Москвы? – спросил меня Бровкин, даже не поздоровавшись.

– Так точно, из столицы, – я приложил руку к козырьку фуражки, намереваясь представиться, но Бровкин лишь махнул рукой.

– Все про вас знаю, звонили уже, – буркнул майор.

– Может быть, введете в курс дела? – поинтересовался я

– Тутошний участковый Андрей Жуков не стал разгонять деревенских, которые мешали приезжим архитекторам. Он сказался больным, а сам второй день валяется на печи пьяным, – торопливо доложил мне Бровкин.

Я промолчал. Мы вместе с майором шли из деревни к месту раскопок. Бровкин, тщательнейшим образом изучивший мои документы, решил оставаться на вторых ролях, предоставив мне полную свободу действий. С одной стороны это было хорошо, с другой же – такой помощник мне был не нужен. С первого взгляда было ясно, что майор – записной перестраховщик. Не люблю таких людей, в работе от них один вред.

– Я уже арестовал местного краеведа Рыбкина! Именно он ссорился с погибшим профессором, – продолжал докладывать майор, едва поспевая за мной на своих полных, похожих на сардельки ножках.

– Не слишком ли ретиво вы взялись за дело, уважаемый Кузьма Дмитриевич?

– Ретиво? – не уловив иронии, Бровкин пожал плечами и уставился на меня своими узкими хитроватыми глазками, – наоборот, действовать нужно быстрее, круг подозреваемых растет. Все студенты под подозрением. Не знаю, куда их всех сажать. Камер-то у нас нет, околоток, и тот доброго слова не стоит.

Бровкин махнул рукой в сторону полуразвалившегося деревянного строения, где сейчас томился узник Рыбкин.

– Может, допросим краеведа вместе? – предложил Бровкин.

– Нет, – я замотал головой, – с Рыбкиным мы побеседуем позже. Сейчас я хочу нанести визит вежливости археологам. Кто у них тут за главного?

– Еще один профессор из столицы. Павел Игоревич Петраков, друг и коллега убитого Лесневского.

– Очень хорошо. Думаю, навестить его немедленно.

Бровкин порывался пойти со мной, но я отказался от его компании, чем доставил майору величайшее удовольствие. Облегченно вздохнув, он отправился в избу, которую выбрал себе для постоя. Вероятно, милицейский начальник прибыл сюда надолго и собирался оставаться в деревне до выяснения всех обстоятельств смерти заезжего ученого светила.

Петраков жил в просторной трофейной палатке, состоявший из двух секций, в одной стоял небольшой раздвижной рабочий стол, в другой половине находилась узкая походная раскладушка. Располагался сей шатер прямо в центре лагеря копателей, и был отмечен табличкой с надписью «Руководитель работ».

– Можно войти? – я откинул полог и, не дожидаясь ответа, вошел внутрь.

Павел Игоревич оказался крепким атлетически сложенным человеком лет шестидесяти. Ему можно было бы дать и меньше, но возраст выдавали глубокие морщины, буквально избороздившие лицо профессора.

Он сидел за столом и, завидев меня, поднялся и протянул руку.

– Вы ко мне, товарищ?

– К вам.

Я подал Петракову свое служебное удостоверение, он взял его, словно зачетную книжку и принялся тщательно изучать.

– Зоя, у нас гости! – громко крикнул он куда-то на улицу.

– Сейчас, Павел Игоревич.

Полог тотчас откинулся, и на пороге показалась стройная девушка в аккуратном комбинезончике, словно нарочно сшитым на ее ладную фигурку.

– Два чая! – приказал Петраков.

Словно по мановению волшебной палочки на столе появились две кружки с ароматным чаем и тарелка с сушками.

– Угощайтесь, – не терпящим возражения тоном повелел профессор, возвращая мне мои документы, – вы ведь прибыли по поводу убийства Лесневского?

– Да.

– Я думал, что убийца найден и изобличен, – профессор вскинул вверх свои кустистые брови.

– Вы полагаете, Рыбкин способен убить?

– Почему нет?! – брови Петракова взлетели еще выше, – Лесневский обладал отвратительным характером, склочным, вздорным и заносчивым. Временами я тоже хотел его прикончить. Люди науки вспыльчивы и порой готовы доказывать свою точку зрения любыми способами. Хоть бы и кулаками!

Он поднял над столом свои внушительные кулачищи и громогласно расхохотался, да так, что все еще находившаяся в палатке Зоя затряслась от страха, как осиновый лист.

– Ты все еще здесь? – профессор поднял на нее свой величественный взгляд, – иди, ты пока свободна. И позови ко мне Эйне, он мне понадобится.

Девушка кивнула и удалилась, а старик вновь уставился на меня. Он сидел молча, словно раздумывая, с чего бы начать разговор. Так продолжалось довольно долго.

– Я думал, вы были дружны с покойным, – нарушил я затянувшееся молчание.

– Хочу вам пояснить, мы с Лесневским действительно приятельствовали. Но это не мешало нам быть непримиримыми врагами в научном плане. Пояснить?

– Будьте добры.

– Извольте! – Петраков встал из-за стола, подошел к пологу и задернул его. – Все дело в споре об этих местах. Тут очень много курганов, своеобразный край мертвецов. Я давно хотел исследовать его.

Профессор смотрел на меня, не мигая.

– Я уверен, что местный воевода исповедовал здесь культ черных сил. Он был своеобразным основателем этого культа. Хвост очень многого достиг на этом самом поприще! Кстати, также считает и Василий Рыбкин. Однако его мнение не имеет достаточного веса. Бывший научный работник средней руки, он был осужден, сослан и ныне учительствует в местной школе. Рыбкин тоже изучает историю этого таинственного края…

Я молчал, внимательно вслушиваясь в слова Петракова. Наблюдать за профессором было и жутко, и интересно одновременно. Он стал похож на одержимого. В его глазах горел какой-то дьявольский огонь, он сжимал и разжимал свои огромные кулаки, словно стараясь схватить разбегавшиеся в разные стороны мысли.

– Хвост спрятал тут свой акинак, скифский меч, на котором начертаны символы, их тайный смысл разъяснен на специальных глиняных табличках, их воевода спрятал тоже где-то здесь, совсем близко, – продолжал профессор.

– Скифы и глиняные таблички? Что-то не вяжется! – я пожал плечами, – подобные носители информации отродясь не использовались местными племенами. Здесь вам не древний Египет.

– Сразу видно, что вы, уважаемый, раб стереотипов, жалкий дилетант! Я же уверен в своих словах. Напомню, ваш покорный слуга – ученый с мировым именем и известен не менее чем погибший Лесневский. Хотя, откуда вам об этом знать, вы, товарищ лейтенант, не бывали на моих лекциях о древней культуре…

Петраков отодвинул в сторону кружку с чаем и смотрел на меня с явным превосходством. Я собирался достойно ответить ученому мужу, но тут в палатку заглянул студент. Высокий плечистый блондин в синей застиранной майке и старых армейских галифе, он откинул полог и приложил руку к козырьку кепки.

– Звали, Павел Игоревич? – спросил парень с легким прибалтийским акцентом.

– Заходи, Эйно, – приказал Петраков, – вот тебе задание, – профессор ткнул в меня длинным указательным пальцем, – проведешь этого приезжего товарища по расположению лагеря. Покажешь ему места раскопок. Ведь вы, товарищ лейтенант, наверняка станете тут все осматривать?

Петраков впился в меня пронзительным немигающим взглядом. Его глубоко посаженные глаза излучали странный почти ощутимый кожей холод, тонкие бескровные губы вытянулись в сплошную серую линию. И от этого казалось, что рот профессора зашит суровой нитью.

– Ведь вы захотите все осмотреть, не так ли? – вновь обратился он ко мне.

Я кивнул головой.

– Обязательно осмотрю.

– Эйно будет вашим проводником. А у меня, знаете ли, дел невпроворот. Пишу монографию…

Давая понять, что разговор окончен, Петраков подвинул к себе кипу густо исписанных листков и водрузил на нос очки в тоненькой золоченой оправе.

– Спасибо за чай и сушки.

Я поднялся и вышел из палатки. Эйно выскользнул вслед за мной.

– Не обижайтесь на Петракова. Он ученый, а всем ученым людям свойственна некая заносчивость…

– Не всем, – бросил я.

Сейчас на улице в свете яркого полуденного солнца я рассмотрел Зйно получше. Прибалту было под тридцать. Он тут же перехватил мой взгляд.

– Староват для студента? – спросил он с усмешкой.

– Как сказать…

– У нас многие студенты – фронтовики, – добавил Эйно с гордостью.

– Ты тоже воевал?

– Я был партизаном – подпольщиком, – бросил он.

Мы шли вдоль ряда серых от пыли студенческих палаток. Эйно достал их кармана галифе пачку «Спорта» и, тщательно размяв папиросу, закурил. Только сейчас я заметил, что на пальцах левой руки студента нет ногтей.

– Гестапо в Тарту отличалось особой жестокостью. Многие наши погибли в тех пропитанных кровью застенках. Меня спасла Красная Армия.

Эйно говорил отрывисто и быстро, выплевывая слова, словно они жгли ему язык. Острый кадык дергался, а кулаки были крепко сжаты. Он докурил папиросу и далеко отбросил окурок.

– С чего начнем осмотр? – спросил он, быстро справившись с минутной слабостью.

Прогнав прочь тяжелые воспоминания, он вновь улыбнулся.

– Где этот знаменитый курган, место последнего успокоения Лисьего Хвоста? – спросил я.

– Ха! Если бы знать это точно, – Эйно повел рукой вокруг себя, – здесь много скифских захоронений. Какое из них сделано именно для воеводы непонятно. Цель раскопок – найти его погребальный приют.

– «Погребальный приют»? Звучит необычно.

– Именно так именовали скифы свои места захоронений, – Эйно помрачнел, – кстати, тут много так называемых «обманок». Хитрый Хвост велел изготовить ложные курганы. Мы уже наткнулись на пару таких. Черепки, оставшиеся от домашней утвари, и больше ничего.

– А что бы вы хотели найти? Профессор Петраков мечтает разыскать останки Лисьего Хвоста, обладающие по его разумению необычайной магической силой? – спросил я с иронией.

Эйно не ответил. Я видел, как дернулся его острый кадык, и заходили под загорелой кожей желваки.

Он двинулся вперед и жестом опытного экскурсовода указал на широкий лаз ведущий прямо в невысокий холм. Возле места раскопок были сложены довольно высокие пирамиды из округлых камней. Около полусотни студентов в выгоревших на солнце майках и шароварах аккуратно работали специальными лопатками с короткими рукоятями. Порой ребята откладывали лопатки в сторону и начинали скрести грунт круглыми щетками с грубым, похожим на металлические проволочки волосом. Некоторые орудовали небольшими кисточками. Рядом со студиозусами трудились еще с десяток вольнонаемных копателей. Профессор Петраков, покинувший свою палатку, внимательно наблюдал за работой.

– Курганы племени Лисьего Хоста отличаются от остальных собратьев, – Эйно многозначительно, явно подражая профессору Петракову, поднял вверх указательный палец, – некоторые здешние курганы отлично укреплены камнями и поэтому дошли до наших времен в довольно приличном состоянии. Это даже не курганы, а своеобразные ритуальные залы с типичными для той поры купольными сводами…

Заметив, что я внимательно рассматриваю копающихся в земле студентов, эстонец явно занервничал.

– Пойдемте дальше, я покажу вам одну из обманок, обычный земляной холм, ложное захоронение скифов, призванное пускать копателей по ложному следу. Это недалеко, в полукилометре отсюда…

Эйно настойчиво потянул меня за рукав.

– А где же Зоя? Ее нет среди ребят. Почему? Она не участвует в работах наравне со всеми, предпочитая ухаживать за ученым мужем?

Я взглянул на Эйно, но тот быстро отвел взгляд в сторону. Едва заметная усмешка тронула его губы.

– Зоя занимается организационными вопросами. Помогает профессору Петракову, – нехотя пояснил он.

– Ясно.

– Будите еще что-нибудь смотреть? – от былого расположения эстонца не осталось и следа.

Сейчас он взглянул на меня почти враждебно. Упоминание о девушке явно вывело парня из себя. Очень интересно. Хотя, вряд ли это имеет отношение к делу. Наверняка, красавица студентка пришлась по душе и импозантному старику Петракову, и студенту из Эстонии Эйно. Скорее всего, девица отдала предпочтение ученому мужу, оставив более молодого соискателя с носом. У Петракова, ясное дело, и московская квартира, и приличный оклад. А что имеется у Эйно? Койка в общаге, да неясные перспективы карьерного роста…

– Скажите, Петраков женат? – невинно поинтересовался я.

– Вдов, профессор один как перст. Его жена давно умерла. А почему вы интересуетесь?

– Так просто, – я пожал плечами, – для вдовца он слишком ухожен. Даже сейчас во время раскопок на Петракове чистая, аккуратно выглаженная рубашка и брюки со стрелками, о которые можно порезаться. Сам о себе заботится?

– Не знаю. Не обращаю внимания на подобные мелочи. Для меня важен человек, а не его одежда, – Эйно повернулся и собрался уходить, – я вам еще нужен? – бросил он через плечо.

– Пока нет, спасибо за экскурсию. Вероятно, побеспокою вас несколько позже.

Я протянул руку, студент вяло пожал ее и торопливо зашагал обратно в лагерь. Я же двинулся к деревне. Пару раз Эйно оборачивался и смотрел мне вслед. Я явственно чувствовал спиной его напряженный взгляд. Обогнув неглубокую поросшую осиной балку, я остановился. Вечерело. Очень хотелось есть, но идти в деревню было рановато.

Я огляделся по сторонам. Впереди располагался довольно высокий, словно, вросший в землю холм. С него было прекрасно видно, все, что происходило в лагере. Отличный наблюдательный пункт. Не про этот ли холм-обманку вел разговор студент Эйно.

Я без труда взошел на него. Странное дело, вершина холма была вся изрыта глубокими идущими вниз лазами. Тут же были сложены в пирамиду несколько небольших округлых камней, рядом лежало кайло с заржавленным наконечником. Я сбросил с плеча офицерскую сумку-планшет и, улегшись на живот, заглянул в лаз. Оттуда пахнуло сыростью и гнилью. Светить фонариком было бесполезно, тоненький луч терялся в кромешной тьме курганного чрева. Ямы были выкопаны недавно, горки сырой земли еще не успели окончательно высохнуть. Земля на валунах тоже была свежей. Я хотел получше рассмотреть следы, которые виднелись на глинистой почве, но стало темнеть.

Вечерняя мгла опустилась внезапно и решительно. В небе зажглись большие яркие светляки звезд. Вскоре показалась красноватая, круглая как сковородка луна. Со стороны расположенного неподалеку лагеря копателей отчетливо потянуло дымом костра и аппетитной гороховой кашей с тушенкой. Я достал из сумки трофейный бинокль и припал к окулярам.

Ребята ужинали, разбившись на стайки и группки, они звенели ложками и весело переговаривались между собой. Слышны были переборы гитарных струн и обрывки песен. Я нашел палатку Петракова, полог ее был открыт. Через минуту в палатку проскользнула девичья фигурка с подносом.

«Зоя пошла кормить своего научного руководителя, – подумал я, – интересно, почему этим работам уделяется такое повышенное внимание? Сразу два столичных профессора почтили своим присутствием раскопки кургана Лисьего Хвоста. Правда, один из них теперь мертв….»

Меж тем Зоя не выходила из палатки Петракова довольно долго. Прошло не меньше часа, но девушка продолжала оставаться внутри. Кашевары давно затушили костер и принялись мыть посуду, остальные, допев песни, разбрелись по палаткам. Дневная усталость давала о себе знать, и вскоре лагерь заснул. Последними улеглись бородатые вольнонаемные мужики, они занимали большую отдельную палатку, стоявшую в отдалении от расположения студентов. Караульных Петраков не выставил. Лагерь никто не охранял. Что это, преступная беспечность, или профессору не нужны чужие глаза?

Я продолжал наблюдения. Скоро полог палатки Петракова откинули. Наружу выглянула нагая Зоя. Девушка была действительно прекрасна. Ее длинные волосы были распущены и струились, переливаясь дивным лунным светом, точно серебром. Она посмотрела на небо и вновь вернулась в палатку. Вскоре наружу выбрался сам Петраков, на профессоре была плотная серая куртка и высокие, заправленные в армейские галифе сапоги. В руках он сжимал длинную суковатую палку. Положив ее на плечо, он резво зашагал прочь от лагеря.

Куда это направляется ученый муж? Вероятно, на место сегодняшних раскопок. К моему удивлению, Петраков не пошел туда, где днем работала группа копателей, его путь лежал на курган, где притаился я. Откатившись под сень дикорастущего кизила, я замер в ожидании. Минут через сорок Петраков добрался до вершины холма. Я отлично видел его отрешенное лицо и горящие, словно у безумца глаза. С его тонких бескоровных губ слетали лишь отрывистые приглушенные восклицания, сменившиеся нечленораздельным бормотанием. Слов было не разобрать, да и были ли это слова?

Петраков пустился вдруг в странный непонятный танец. Он то подскакивал вверх, то падал на колени и простирался ниц, принимаясь неистово биться головой оземь. Так продолжалось почти полчаса. Профессор не замечал ничего вокруг, он схватил лежавшую на земле суковатую палку и принялся тыкать ею в землю. Каждый удар он сопровождал каркающим ритуальным хрипом. Словно древний язычник он исполнял какой-то обряд, смысл которого был понятен лишь ему одному.

Уже начало светать, а профессор все бился в своей сумасшедшей пляске. Каждое движение давалось ему с трудом, но он продолжал скакать на месте, исторгая из себя страшные хрипы и нечленораздельное бормотание. В один из моментов он словно спичку преломил в руках толстую суковатую палку-посох и в бешенстве отбросил прочь ее половинки.

Я оставался в своем укрытии. Будто зачарованный смотрел я на пляску профессора и не сразу услышал звук подъехавшей к лагерю копателей полуторки.

– Где Петраков?! – раздался хорошо слышный в предутренней тишине голос майора Бровкина.

Кузьма Дмитриевич соскочил с подножки машины и, резво пробежавшись по лагерю, рванул на себя полог профессорской палатки. Его грузное тело колыхалось под мешковатым милицейским кителем. Круглое лицо было залито потом, который он старательно вытирал большим, похожим на полотенце платком.

– В чем дело? – к милиционеру вышла Зоя.

На сей раз, девушка накинула на себя короткий халатик, мало скрывавший, впрочем, ее прелести.

– Что вам угодно? – холодно произнесла она.

– Вы кто такая? Что это вы делаете в палатке профессора? – опешил Бровкин.

– Это вас не касается. А профессор на утренней пробежке. Некоторые люди следят за своей фигурой, – она смерила толстяка-майора презрительным взглядом.

Я внимательно наблюдал за происходящим в лагере. Нужно срочно спуститься вниз, разузнать в чем там дело. Но как не попасть при этом на глаза профессору Петракову? Он уже начал приходить в себя. Усевшись на землю, профессор трогал разбитую в кровь голову и с изумлением оглядывал исцарапанные руки. Выйди я сейчас из своего укрытия, он заметит меня, что было бы крайне нежелательно.

Противоположный склон холма уходил вниз и кончался крутым спуском в заросшую осинником балку. Прыгать вниз рискованно, можно запросто переломать себе ноги, но другого выхода нет. Осторожно переместившись в строну от места своего укрытия, я оттолкнулся ногами от поверхности холма и полетел вниз. Приземление было удачным, я сильно ударился плечом, но кости были целы. Теперь путь в лагерь займет немного времени. Я стал, было, выбираться из оврага, но заметил группу людей. Густой туман, стелящейся по дну балки, скрывал их, они бесшумно двигались по направлению к холму.

Сколько их пятеро, или больше? Нет, не понятно. Кто они? Крестьяне из близлежащей деревни?

– Стой! Стрелять буду!

Я рванул из кобуры ТТ, но фигуры не остановились. Лишь один из идущих взмахнул чем-то похожим на изогнутый в виде серпа меч, и они испарились.

Я выстрелил наугад, туда, где только что мелькали таинственные смутные очертания неизвестных, выстрел с треском разорвал зыбкую тишину утра.

– Кто здесь?

Раздался хруст веток и на меня вышли двое вооруженных наганами людей. Оба в милицейской форме. Один из них грузный неповоротливый майор Бровкин, другой, статный седовласый капитан в лихо сдвинутой на затылок фуражке.

– Манцев? – удивленно и, как мне показалось, разочарованно протянул майор.

– Так точно, – кивнул я, – почему вы здесь? Случилось что?

– Копателей вольнонаемных порезали, – вместо Бровкина ответил крепкий седовласый капитан, – все они заколоты, как и приезжий профессор Лесневский. Раны на телах имеются, а само орудие преступления отсутствует. След похож на след скифского меча – акинака.

– Вы очевидно местный участковый Андрей Жуков, – догадался я.

– Точно, – согласно кивнул головой капитан, – говорил я этим археологам столичным, чтобы не копались здесь, да разве москвичам втолкуешь что-нибудь? Места здесь прокляты, самим Лисьим Хвостом закляты они от пришлых….

– Брось бабкины сказки пересказывать, – прервал капитана Бровкин, – преступников искать нужно. Убийцы следы должны были оставить. Не по воздуху же они летели.

Вместе с Бровкиным и Жуковым прибыло еще отделение милиционеров, которые в данный момент прочесывали местность вокруг палатки вольнонаемных. Никаких подозрительных следов они не нашли. Тела погибших обнаружил один из студентов, который ходил к копателям за самосадом. У парня кончились папиросы, и он решил одолжить у мужиков ядреного «вырви-глаза».

– Я вошел, а они посечены в капусту,– в который раз повторял он, дрожа от страха.

Тела несчастных осматривал сельский фельдшер, в ожидании судебного медика он зафиксировал смерть копателей.

– Никого к палатке не подпускать, сейчас из райцентра спец группа приедет, – суетился Бровкин.

Милиционеры взяли место преступления в плотное кольцо, отгоняя местных. Прознав про случившееся, деревенские принялись ломиться сквозь оцепление.

– Дайте хоть одним глазком на них поглядеть, – верещала худая востроносая бабка в сбившемся набок платке.

Остальные местные жители молчали, не расходились и бросали враждебные взгляды на лагерь столичных археологов.

«Тайна Пропавшей Экспедиции» (Рассказ старшего лейтенанта МГБ Саввы Сорокина)

В комнате нас было трое: пожилой, круглый, словно мячик, ученый-геолог Иван Владимирович Кузин, начальник спецотдела МГБ Вахтанг Дадуа и я, в ту пору старший лейтенант МГБ Савва Сорокин.

Вахтанг Дадуа в своем неизменном кителе без всяких знаком различия восседал в кожаном кресле с папиросой в зубах. Профессор курил большую причудливо изогнутую трубку, я же стоял у открытого окна, вдыхая чистый воздух, который бывает только в Москве, и только в начале мая. Воздух пах сиренью парков, свежее политым асфальтом и еще чем-то неуловимым, тем, что присуще лишь моему самому любимому городу. В этом запахе был намешан аромат пирожков с мясом, которыми торгует лоточница возле нашего здания на Лубянской площади, здесь присутствовал немного кисловатый дух пива из близлежащего кафе «Ветерок» и щекочущий, сшибающий в ноздри, казалось, даже ощутимый на язык восхитительный привкус газ-воды «Лимонад Особый».

– Савва, товарищ Сорокин! – властный оклик шефа вернул меня с улицы в прокуренное нутро кабинета, который занимал шеф «Бесогона» Вахтанг Георгиевич Дадуа.

– Я! – я шагнул к столу и уселся на жесткий стул с высокой сделанной из массива дуба спинкой.

За время моей службы в отделе у нас с Дадуа установились ровные дружеские отношения, Вахтанг доверял моему опыту и прислушивался к моим словам. Я уже понял, что дело, которое принес нам этот чудаковатый и неуклюжий профессор будет очень трудным и опасным. У меня нюх на такие дела, особенно на те, что случились еще до революции. Сейчас профессор Кузин повествовал именно о тех временах. Его грамотная речь звучала плавно, но в то же время значительно, словно он читал лекцию в своем университете. Пропустив самое начало, я вслушивался в его слова, а он вещал:

– …и вот в 1914 году я, в ту пору действительный член российского географического общества при академии наук его императорского величества, распорядился о том, чтобы в эти труднодоступные места Хакассии была направлена экспедиция. Люди были отлично оснащены, но, увы, никто из них не вернулся обратно. Они погибли при весьма странных обстоятельствах…

Профессор закончил говорить, снял очки и принялся протирать их концом своего мятого давно не стираного галстука.

– Послушайте, товарищ Кузин, – Дадуа казался раздраженным, что бывало с ним крайне редко, – мы вам не Поганели и не Афанасии Никитины. Что вы от нас хотите? По-вашему, мы должны пройти маршрутом снаряженной вами экспедиции и выяснить обстоятельства гибели ее членов? Говорю сразу, это не по нашей части. У нас других забот хватает! Пусть на поиски следов вашей экспедиции отправляются ученые, или путешественники. Мы – чекисты. Думаю, вы пришли к нам не по адресу.

Вахтанг встал и протянул Кузину руку, давая понять, что разговор окончен. Но профессор и не думал уходить. Вместо этого он полез в карман своего старомодного пиджака и достал оттуда сложенный вчетверо лист бумаги.

– Прошу ознакомиться. Как сами понимаете, я явился к вам не с улицы. Я в курсе дела, и отлично осведомлен, что к вам в отдел случайные люди не попадают!

Он подал бумагу Дадуа. Тот развернул ее и сразу узнал летящий почерк министра госбезопасности.

«Тов. Дадуа, разобраться с делом профессора Кузина необходимо незамедлительно! Л Берия» – было написано на листе.

– Ясно. Вы были на приеме у министра, – Дадуа скомкал лист и, бросив его в большую хрустальную пепельницу, чиркнул спичкой, – и все же, вы, уважаемый товарищ Кузин, что-то недоговариваете. Учтите, недомолвки рождают подозрения.

– Вы правы, – Кузин зябко передернул плечами, словно на него дохнуло январской стужей, – я не сказал вам, что из той экспедиции вернулся всего один человек, наш геолог, университетский приват-доцент Вадим Стрельников. Он был безумен, при нем не оказалось ни лабораторных журналов, ни образцов пород, которые он собирал в экспедиции. Вадим был в изодранной одежде, на его теле были многочисленные раны. Он заговаривался, был крайне возбужден и сообщил мне, что все остальные члены экспедиции мертвы. Якобы, они то ли убили друг друга, то ли все вместе стали жертвами некого существа, которому и названия-то нет. Твердил, что те места обладают какой-то странной аурой смерти, вроде как, прокляты.

Профессор умолк, губы его дрожали, на лбу выступил мелкими капельками пот, но Кузин даже не пытался вытереть его носовым платком, который он бесцельно вертел в руках.

– Где сейчас Стрельников? – поинтересовался я.

– Умер в психиатрической лечебнице в том же 1914 году, – ответил Кузин, – родных у него не было, – поспешно добавил он, поразительнейшими образом предупреждая мой следующий вопрос.

– С тех пор много воды утекло. Почему вы пришли сюда только сейчас? – спросил Дадуа.

– Была первая германская война, – Кузин стал загибать пальцы на руке, – после случилась революция, после нее – голод тиф, Гражданская, а затем и Отечественная война. Не до экспедиций…

– А перед Отечественной войной? – не отставал дотошный Дадуа.

– Ничего от вас не скроешь, – грустно усмехнулся ученый, – я в лагере сидел довольно долго. Лишь недавно признан ошибочно осужденным, освобожден и восстановлен в должности. Так-то вот, господа чекисты…

– Вот оно как бывает, – Дадуа немного смутился.

Вахтанг походил по кабинету, потом вновь уселся за стол и принялся писать. Закончив, он взглянул на молчавшего профессора.

– Мы приступаем к расследованию дела о гибели ваших товарищей, профессор. Наши люди выдвинуться в указанный вами район завтра с утра. Нам нужен маршрут, по которому шла экспедиция в 1914 году. Кроме того, нам понадобятся сведения о тех, кто участвовал в этом путешествии…

– А можно с вами пойдет мой племянник Федор Кузин? Он тоже ученый-географ. Сильный, еще довольно молодой человек. Я-то немного староват для подобных приключений, семьдесят лет не шутки, – профессор виновато развел руками, – я и в молодости особым здоровьем похвастаться не мог. Из-за врожденного плоскостопия мне пришлось отказаться от участия в той самой злополучной экспедиции. Видите, порой хворь бывает весьма кстати. Благодаря ей, я не погиб, а остался в живых.

Вахтанг молчал, по его лицу я ясно видел, что он не в восторге ни от поручения министра, ни от самого профессора.

– Так как насчет моего племянника? – вновь напомнил о себе Кузин.

– Вообще-то не положено, но в виде исключения разрешить могу, – Дадуа пожал профессору руку, мягко выпроводил его за дверь и взглянул на меня, – поручу это дело тебе, Савва. Ты у нас самый опытный. Возьми помощника, и вперед!

Говоря начистоту, я сразу понял, что дело о хакасской экспедиции придется вести мне. И скажу вам откровенно, радости по этому поводу я не испытал. Как я уже упоминал, не нравятся мне дела с длинным временным шлейфом. Как правило, все они опасные и трудные, а заканчиваются порой отнюдь не счастливым концом. Но, что делать? Служба есть служба, и я принялся собираться в дорогу. Взять с собой я решил лейтенанта Семена Нечаева. Он имеет довольно редкий дар, вызывать на разговор души умерших. Может статься в том деле, что мне поручено, это его умение придется как нельзя кстати. Хотя, кто его знает, прошло очень много времени…

А все-таки интересно, почему это делу о какой-то затерянной во времени и пространстве экспедиции уделяется так много внимания? Держу пари, что речь идет о поиске какого-нибудь золотого или алмазного месторождения. Сам министр Берия взял это расследование под личный контроль и даже предоставил свой личный самолет. Наверняка, профессор Кузин рассказал нам с Дадуа далеко не все…

Так думал я, сидя на жестком откидном сидении в самолет министра. Рядом со мной дремал Нечаев, чуть поодаль расположился худощавый мужчина с редкой проседью в торчащих во все стороны каштановых волосах. Племянник профессора геолог Федор Кузин был личностью странной во всех отношениях.

Хорошо за сорок, с изборожденным морщинами лицом и неухоженной клочковатой бородой он мало походил на ученого, а больше смахивал на бандита с большой дороги. На спецаэродром Кузин прибыл за два часа до означенного ему срока, и все время ожидания борта нервно прохаживался по взлетке, поминутно поглядывая на большие круглые часы Буре, которые прятал в потайном кармане старой заношенной до дыр телогрейки.

Знакомясь с нами, Федор испуганно озирался по сторонам, словно надеялся в последний момент сбежать с аэродрома домой. Загрузившись в самолет, он принялся осматривать салон, поминутно причмокивая языком. Салон самолета министра поражал аскетической обстановкой.

Стоявшие в ряд три привинченных к полу кресла с откидывающимися сидениями, стул и письменный стол с намертво закрепленной на нем электролампой. Это все, что располагалось в просторном салоне.

Ученый педантично осмотрел каждый предмет, уселся за стол и достал из тощего вещмешка карту. За несколько часов, что мы летели, он не произнес ни слова. Наконец, убрав карту в карман телогрейки, он повернулся ко мне.

– Сейчас мы подлетаем к месту, откуда начала свой путь экспедиция, – словно заправский экскурсовод объявил он.

– Очень хорошо, – отлично выспавшийся в полете Нечаев излучал оптимизм, – сейчас приземлимся на местном аэродроме. Тут стоит воинская часть. И это последнее место, где можно встретить «человека разумного». Дальше сплошное безлюдье…

Федор и я промолчали. Борт успешно приземлился на разбитой и местами поросшей жесткой травой бетонке. Личный пилот Берии был настоящим ассом. Кривая с выбоинами и ямками дорожка военного аэродрома была в плачевном состоянии.

Нас встретил начальник аэродрома седой обрюзгший от постоянного пьянства летный майор. Дрожа от страха, он козырнул мне.

– С приземлением, товарищ старший лейтенант госбезопасности. Как долетели? Я – майор Лысаков, самый главный тут!

– Долетели великолепно, товарищ Лысаков – я благодушно пожал протянутую летуном вялую потную ладонь.

Самолет министра заправили керосином, и он тут же улетел обратно в столицу. Мы же с майором пошли отобедать в местную солдатскую столовую. Весь личный состав подразделения уже принял положенную ему по рациону пищу, и мы с комфортом расположились за покрытым свежей скатертью столом.

– Места тут глухие и страшные. Селений почти нет, – грустно посматривая на быстро пустеющую бутыль со спиртом произнес майор.

– Отчего так? – поинтересовался я.

– Местные кочевники болтают о каком-то племени Белых Волков и их предводителе Черном Шамане. Еще поговаривают о затерянном в этих местах Городе Мертвых. Раньше, еще при царизме, власти мыслили хорошенько исследовать и заселить эти места, но по какой-то причине бросили это занятие…

– Вы видели людей из племени Белых Волков? – насторожился Кузин.

– Нет, не видал. Врать не стану.

– А кто их видел? – не отставал ученый.

– Не знаю…

Лысаков старательно продул папиросу и, закурив, пустил дым колечками. Кузин внимательно наблюдал за тем, как кольца тихонько уплывают вверх к потолку, где ломаются, превращаясь в обычный сизый чад. Майор отвернулся в сторону. Допив спирт, он вдруг погрустнел, сделался скучным и безучастно смотрел в окно столовой на чахлые причудливо искривленные деревца, что росли вдоль посыпанной красноватой кирпичной крошкой дорожки.

– Спасибо за угощение. Мы пойдем спать, – я поднялся из-за стола, – завтра рано утром выступаем.

– Да, да, – засуетился майор, – мне велено снабдить вас провиантом и оружием. Может быть, возьмете ездовых собак?

– Нет, – отказался я от заманчивого предложения, – мы будем сплавляться по реке Аюгре.

– Как и участники той самой экспедиции, – брякнул изрядно захмелевший от авиационного спирта Федор Кузин.

Я смерил его своим строгим взглядом, и ученый враз осекся. Рассказывать кому-либо об экспедиции, и о нашем расследовании было строжайше запрещено приказом Дадуа. Майор, услышав о том, что мы предпочли суше водный путь, посмотрел на нас словно на умалишенных.

– Аюгра в переводе с местного наречия – смерть, река эта очень коварна, и совсем не предусмотрена для лодочных прогулок, – проронил он, с сомнением глядя на выгруженную из самолета кожаную лодку и теплую армейскую палатку, наш багаж, который мы намеревались взять с собой.

– Не надо драматизировать ситуацию, – вновь встрял захмелевший Федор Кузин, – мы все неробкого десятка. Кроме того, у нас есть карта, оставшаяся от предыдущего похода. Наши предшественники отметили на ней наиболее опасные места своего маршрута.

Майор скептически усмехнулся:

– Гораздо легче было нанести на карту места, которые не представляют собой опасности. Здесь опасно все! Даже воздух, которым дышат люди, может ни с того, ни с сего вызывать то панический ужас, то странную эйфорию. В этих местах люди часто бредят наяву. Вот недавно один наш караульный высадил в воздух целый автоматный диск, на полном серьезе утверждая, что его атакуют какие-то гигантские птицы. Так-то вот!

Майор поднялся из-за стола и, сильно шатаясь, двинулся к выходу из столовой. После его ухода мы все почти сразу прошли в отведенную для нашего постоя комнату и улеглись спать. Наутро мы встали рано и еще затемно направились со всем своим снаряжением к реке Аюгре, крутые берега, которой были едва видны в плотном предутреннем тумане. Провожал нас лишь майор Лысаков

– Удачи вам, товарищи. Может, и свидимся когда, – проговорил он, пожимая нам руки.

– Обязательно свидимся, товарищ майор – я хлопнул по плечу старого служаку и стал первым спускаться вниз, к воде, таща на себе легкую трофейную лодку.

Нечаев и Кузин последовали за мной. Спустя минут десять мы уже плыли вниз по течению Аюгры.

– Вот все и начинается вновь, нынче нам придется несладко, – угрюмо пробурчал Кузин, и я не узнал голос подвыпившего накануне ученого мужа. Хмель прошел, вместе с ним исчезла и напускная бравада.

Теперь и без того немногословный Федор говорил лишь по делу, стараясь все больше молчать. Он озабоченно смотрел вверх на серое от набухших дождем туч небо. Мы с Нечаевым тоже помалкивали, старательно работая веслами. Так продолжалось несколько дней. Кузин тоже активно помогал нам, показав себя отличным спортсменом. Спали мы по очереди, прямо тут на лодке. Было жутко неудобно, но Кузин не давал разрешения причалить к берегу и сделать хотя бы кратковременный привал, мотивируя это тем, что вокруг полно дикого зверья.

Наконец устав от недосыпа и сухомятки мы с Нечаевым решили приступить к решительным действиям.

– Пора остановиться и немного отдохнуть. Иначе мы долго не протянем. Одними галетами и холодной тушенкой сыт не будешь. Нужна горячая пища, берусь приготовить на костре отличную кашу из концетратов, – заявил я.

– Это пойдет всем на пользу, – поддержал меня Нечаев.

Федор затравленно молчал, старательно отводя взгляд в сторону. Он спрятал в карман телогрейки план маршрута и вытер дрожащей рукой выступивший на лбу пот.

– Сейчас никак нельзя останавливаться, – наконец выдавил он из себя

– Отчего же? – поинтересовался Нечаев.

– Зверье. По моим сведениям несколько членов той экспедиции нашли свою смерть от когтей здешних волков. Несчастные были даже не съедены, а просто растерзаны дикими хищными тварями. Хотите разделить их участь?

Кузин усмехнулся и тут же пожалел об этом. Семен схватил его за ворот телогрейки и, что есть силы, рванул ученого на себя.

– Послушай, умник! Мне кажется, ты что-то недоговариваешь…

– Отпусти! – мгновенно свирепея, прохрипел Федор.

Стараясь высвободиться, он попытался толкнуть Семена в грудь. Они сцепились прямо тут, на борту лодки. Ученый был сильнее, но Нечаев служил в МГБ, занимался боксом и был подготовлен не в пример лучше географа. Увернувшись от прямого удара, Семен врезал противнику в челюсть. Федор охнул от боли, но продолжал борьбу. Выбрасывая вперед себя длинные сильные руки, он пару раз поразил Нечаева, попав тому в плечо.

– Стойте! Прекратить немедленно!

Я попытался вклиниться между ними, но, получив мощный удар в голову, тут же полетел в воду. Лодка перевернулась. Мешки с провизией и весла понеслись вниз по стремительному течению Аюгры. Наши карабины пошли ко дну, а мне стоило немалых усилий выплыть к спасительному берегу. Ухватившись за свисавшую к воде ветку какого-то колючего кустарника, я перевел дыхание и оглянулся. Семен и Федор все еще отчаянно боролись. Течение относило их все дальше. Они то появлялись над водой, то вновь уходили с головой вниз под мутный поток коварной Аюгры.

Я никогда прежде не видел своего товарища по службе таким взбешенным и озлобленным, ровный, выдержанный раньше, сейчас он был похож на дикого зверя. Не лучшим образом выглядел и географ Кузин. Оба они потеряли человеческое достоинство, утратили казенное имущество, забыли о важном задании и, что хуже всего, перешли на личности. Я ужасно разозлился на обоих. Двигаясь вниз по берегу, я внимательно высматривал драчунов, но берега Аюгры были пусты.

Неширокая, не более двухсот метров, Аюгра была стремительна. Неужели моим товарищам суждено было погибнуть в ее мутных водах по собственной глупости? От этой нелепой мысли становилось не по себе, но, пройдя еще с километр, я престал надеяться на счастливый исход. Вероятно, бурное течение унесло тела драчунов вниз по реке…

Что было делать? Повернуть обратно, или продолжать происки? Я огляделся, вокруг стремительно темнело. Несмотря на майское тепло, царившее в этой местности днем, ночью было еще очень холодно. Дующий с гор пронизывающий ветер пробирал до костей, а на мне была мокрая, липнущая к телу одежда. Разжечь бы костер да обсушиться, но спички остались в унесенных Аюгрой рюкзаках, а моя зажигалка была потеряна во время падения с лодки.

Все из-за этой проклятой стычки, именно из-за нее все и случилось, попадись бы мне сейчас географ и лейтенант Нечаев, ни минуты не раздумывая, порвал бы их в клочья собственными руками, тем более, что свой личный пистолет ТТ я тоже утратил, когда из последних сил греб к берегу.

Проклиная богатый страшными событиями сегодняшний день, я все более удалялся от реки. Где лучше ночевать? Маячивший вдалеке лес не обещал ничего хорошего. Встретиться с медведем или волком не входило в мои планы, и я решил идти меж покрытым редким кустарником берегом Аюгры и перелеском, состоявшим из странного вида причудливых безлистных деревьев, казавшихся в кромешной тьме извилистыми телами таинственных сказочных чудовищ.

Под одним из деревьев я и остановился на ночлег. Присев на кочку, я попытался вздремнуть, но едва погрузился в некое подобие сна, раздался гром. Раскат был такой силы, что я на мгновенье оглох, а яркий всполох молнии озарил все, словно белым днем. К своему удивлению, я увидел, что нахожусь неподалеку от какого-то куполообразного сооружения, возле которого была воткнута длинная суковатая палка с почти истлевшим куском белой материи.

Я двинулся вперед, держа ориентир на этот странный флаг, и вскоре достиг некоего подобия входа в эту непонятную каменную палату. Холодные тугие струи дождя хлынули решительно, и сразу стали стеной, ни секунды, не раздумывая, я прошмыгнул внутрь и тут же на пороге споткнулся о какой-то длинный продолговатый сверток. Следующий всполох был еще ярче прежнего, гром больше не гремел, но зарницы все еще продолжали рвать в клочья темное ночное небо. В свете их я лучше рассмотрел то, что принял за сверток и отшатнулся от неожиданности.

Свертком оказалось мертвое человеческое тело, вернее, останки человека. Мертвец был одет в темный плотный бушлат, из-под которого выглядывала полуистлевшая тельняшка, на покрытом остатками кожи черепе красовался рваный картуз, из-под которого торчали вихры тронутых сединой темных волос. Череп ощерился в жуткой предсмертной ухмылке, обнажив желтые пораженные цингой зубы.

Все это я увидел в одно мгновенье, в тот же миг отблеск молнии погас, и вновь воцарилась кромешная тьма. Я двинулся в глубь этой своеобразной пещеры. К моему удивлению здесь было сухо. У неровной, словно сложенной из поросших мхом камней стены был привален стол, наскоро сбитый из пустых деревянных ящиков. Один из таких же ящиков стоял рядом, застеленный брезентовой курткой. Я уселся на него и принялся шарить вокруг себя руками. Вскоре я отыскал маленький свечной огарок и пустой кожаный кисет. Пройдя чуть вправо, я обнаружил еще один человеческий скелет. Несчастный сидел, привалившись спиной к большому валуну, рядом валялся охотничий карабин. Я передернул затвор. Оружие было исправным и даже снаряженным к бою.

Переведя дух, я приблизился к мертвецу и стал ощупывать карманы его непромокаемой куртки, неплохо сохранившейся до сего времени. К моей радости я обнаружил полупустой коробок шведских спичек и тут же зажег огарок свечи. Неверный трепещущий огонек выхватил из тьмы высокие шнурованные ботинки и заправленные в них кожаные бриджи, в которые был облачен второй покойник.

Зажав в руке свечу, я тщательно обследовал помещение. Вскоре я обнаружил лампу «Летучая Мышь», в которой оставался достаточный запас керосина. Зажечь фитиль удалось не сразу, но, изрядно повозившись, я все-таки заставил керосинку светить. При свете я обнаружил, что сидевший у стены был застрелен, в черепе трупа зияло отверстие от пули. Наган же лежал рядом с тем, кто находился у входа. Вероятно, он застрелил своего товарища, тот не ожидал нападения, и даже не успел схватиться за свой карабин.

Странное дело, понятно, что я обнаружил стоянку участников той самой экспедиции. Но что произошло в этом таинственном сооружении, которое, скорее всего, было творением рук человеческих?

Я еще раз приблизился к телу привалившегося к валуну путешественника. Короткая небрежно запахнутая на груди меховая куртка, кожаные бриджи шапка с завязанными над головой ушами. Я едва коснулся тела, как, куртка распахнулась, на шее мертвеца была цепочка белого металла с тронутой ржавчиной биркой. Грудь была пробита навылет, а тельняшка, испачканная кровью, рассыпалась в прах, едва я коснулся ее.

«Павел Кавале…», – сумел разобрать я выбитые на именном медальоне буквы.

Я присел на перевернутый ящик и стал светить лампой возле стола, среди пустых жестянок и мусора я обнаружил консервную банку. «Греча с мясомъ. Изготовлено фабрикой купца П. Кукина», – значилось на чудом уцелевшей этикетке. Тут же лежала толстая тетрадь в плотном кожаном переплете, простреленном пулей из нагана. Именно этот добротный переплет и спас часть тетрадных листов от тлена времени. Несмотря на то, что многое из записей были безвозвратно испорчены, кое-что прочитать было все же можно. Я жадно впился глазами в эти торопливо писаные карандашом строчки. Они были отрывисты, страницы, на которых один из участников экспедиции писал свои заметки, были залиты водой и повреждены следами пороховой гари. Вернее всего, владелец этого дневника держал тетрадь на груди, куда попала пуля убившего его злодея.

«…они, несомненно, мудрее нас, хоть и кажутся примитивными животными… теперь можно…сказать с уверенностью… племя белых волков почти рассеяно выстрелами наших людей… и волки, и люди спасаются бегством…стыдно, что мы в этом участвуем…кто додумался набирать в экспедицию бывших уголовников…Федор Кузин самый младший из нас, дядя взял его с собой, что бы он стал настоящим мужчиной, мужчиной, но не убийцей. Теперь…мы пожинаем плоды собственной жестокости, мы и сами стали зверьми, способными убивать друг друга…»

Я оторвался от чтения, дальше тетрадь была испорчена еще больше. Листая ее, я нашел затертую до дыр самодельную карту, на ней хорошо сохранился лишь один участок плана местности, поименованный картографом как «Город Мертвых». Маршрут к нему был проложен именно от стоянки экспедиции. На полях были сделаны пометки и какие-то отрывочные записи на немецком языке. Из всего написанного я разобрал лишь словосочетание «месторождение алмазов» и сумел различить бледный оттиск печати с названием немецкой фирмы «Горное дело семьи Веберов».

Покончив с чтением, я принялся осматривать пещеру дальше и вскоре обнаружил довольно вместительный ящик. Оттиск печати Веберов был заметен и на нем. Боковые доски сгнили, и наружу торчала рукоять небольшого походного кайла, какими обычно пользуются геологи. За ящиком лежали полуистлевшие от времени одеяла, и рваная брезентовая сумка с образцами горных пород. Тут же был небрежно брошен добротный кожаный рюкзак, кожаная же шнуровка его была туго затянута.

Что же внутри баула? Я с трудом развязал хитрый, похожий на морской узел и обнаружил новенький комплект одежды с фирменными ярлыками все той же семьи Веберов. Комплект представлял собой теплый комбинезон и куртку с вылезшим от времени кроличьим мехом. Прекрасная находка, будет во что переодеться. Я скинул свою мокрую одежду и положил ее на камень, рядом я обнаружил пару поленьев и некое подобие очага. Нужно срочно развести костер и обогреться!

Вскоре занялось и разгорелось пламя, дым от костра уходил куда-то вверх. Вероятно, где-то там находилось искусно сделанное дымовое отверстие, чудесным образом увеличивавшее естественную тягу. В пещере стало теплее, и я решил немного отдохнуть. Из кучи лежавших на полу одеял я выбрал пару что поцелее, потянул их на себя и в который раз за сегодняшний день едва не вскрикнул от ужаса. Под кучей полуистлевшего тряпья лежал скелет, одетый точно в такую же униформу, что и обнаруженная мной в бауле. Вся одежда несчастного была изодрана в клочья и заляпана бурыми пятнами крови. Похоже, смертельно раненый, он прятался здесь от врага, но раны оказались слишком тяжелыми. Именно от них он и умер.

Кто преследовал его? Что за драма произошла здесь? Отчего имя Федора Кузина упоминается среди участников экспедиции? Почему он скрыл от нас, что в молодости участвовал в походе, да еще вместе со своим дядей, который утверждал, что сам в экспедиции не был? Отчего вместе с русскими учеными в поход отправились какие-то немцы и уголовники, стрелявшие в мифических белых волков? Ответов на эти вопросы я не знал, но ясно чувствовал опасность, исходившую от всего, что было связано с этой погибшей экспедицией. Я мог бы держать пари, что приват-доцент Вадим Стрельников, единственный из официально оставшихся в живых свидетелей тех событий, умер не своей смертью, а был убит. За что? Вероятно, за то, что не хотел держать язык за зубами….Почему мы все поверили этому ученому, дяде Федора Кузина? Отчего не проверили его слова? Неужели опытный чекист Дадуа не смог раскусить этого лжеца? А что, если Дадуа знал истинное положение вещей и просто послал нас сюда в качестве подопытных кроликов, преследуя какие-то свои, неизвестные нам цели, которые некоторые умники в погонах именуют «государственными интересами»?

Липкое недоверие, круто замешанное на ненависти к Вахтангу, вытеснило все остальные чувства и заполнило собой клетки моего измученного мозга. Я упал на рваные одеяла и погрузился в сон, если можно было назвать сном, то болезненное тягучее состояние, которое овладело мною. Я словно провалился в зыбкое небытие, из которого меня вывел протяжный волчий вой.

Я не мог сказать, сколько времени я проспал. Была ночь. Вой вдруг сменился каким-то отдаленным криком. Человек взывал о помощи. Кто это мог быть? Федор Кузин, или мой товарищ Семен Нечаев? Определенно, кто-то из них. Других персоналий здесь просто не могло быть! Ну, и пусть орут, это они во всем виноваты. Это из-за них я едва не погиб в быстрых водах Аюгры в то время, когда они были заняты банальной дракой. Компаньоны и не думали меня спасать. Да они даже не заметили, что мне нужна их помощь! Мерзавцы! Пусть теперь гибнут в когтях какого-нибудь местного волка, а я буду спать!

Я повернулся на другой бок, но тут же вскочил на ноги, устыдившись своих мыслей. Как я мог так подумать? Прав летный майор Лысаков, здесь все располагает к тому, что бы стать отпетым негодяем и перестать быть человеком. Нет, мне следует немедленно отправиться на помощь своим товарищам!

Я шагнул в глубь пещеры и схватил карабин. Вот и патроны, в свете костра их видно особенно четко. Они лежат на полу небольшой кучкой, очень непохожие на своих обычных собратьев. Я взял один из патронов в руки и стал рассматривать его с величайшим вниманием. Он был отлит из серебра. Что ж, мне хорошо известно в кого стреляют подобными зарядами. Снарядив обойму карабина серебряными пулями, я тихонько выскользнул из пещеры.

Из-за туч вышла большая круглая луна, и все, что было вокруг, серебрилось сейчас в лучах необычайно яркого здесь ночного светила. Видимость была, как белым днем. Я достал из кармана карту, которую нашел у одного из мертвецов, и двинулся вперед. Где-то здесь должен был располагаться этот странный Город Мертвых, отмеченный на плане жирным черным крестом. Крик повторился, теперь он слышался ближе.

Я остановился, вскинул карабин и вдруг увидел раскинувшийся чуть поодаль от меня Город Мертвых. Да, передо мной простирался именно он, величественный и жуткий Город Ушедших в Мир Иной. Небольшие сооружения-пирамидки из плоских камней, обточенных временем и ветрами, возвышались то тут, то там, насколько хватало глаз. Меж пирамидками были проложены аккуратные дорожки, вымощенные камнями и местами поросшие травой. Прямо тут же, рядом с низкими непонятного предназначения домишками располагались небольшие площадки, представлявшие собой прямоугольные насыпи из гладких камней. На камнях возлежали тела умерших, некоторые из которых давным-давно превратились в скелеты или мумии, некоторые еще служили кормом прожорливым птицам-могильщикам. Несмотря на ночь, эти твари были сейчас весьма активны и летали над местами последнего успокоения, клацая, будто ружейными затворами, своими длинными горбатыми клювами.

Малейшее дуновение ветерка отзывалось звоном маленьких погребальных колокольчиков, развешанных вокруг этих своеобразных могил. Звон то и дело прерывался жутким волчьим воем. Дикое зверье, окружившее этот гигантский погост, выло надсадно и нудно, мороз пробегал по коже от этих звуков, но я решился идти вперед. Не знаю, зачем я шел туда, и если бы кто-нибудь спросил меня, что же я хочу увидеть в этом городе, я б не смог ответить. Словно под гипнозом я двигался между странных башенок, представлявших собой причудливые не выше человеческого роста пирамидки. Верхняя часть этих сооружений имела сквозные отверстия, проходя через которые порывы ветра отзывались заунывным воем, созвучным вою живых существ, прятавшихся неподалеку.

Я шел, внимательно посматривая по сторонам, и с удивлением замечал не только тела людей, на некоторых каменных помостах покоились скелеты животных, по виду волков или собак. Один труп был совсем свежим, странное существо, похожее на волка необычного сребристого окраса, было умерщвлено совсем недавно. Ярко алая кровь, выступившая тоненькой струйкой на боку животного, не успела еще засохнуть. Я тронул ее пальцем, кровь была совсем теплой, почти горячей.

«Элеонора Эос» ( Рассказ старшего лейтенанта Сергея Манцева)

В августе 1947 года я получил приказ взять в разработку знаменитую в ту пору московскую ясновидящую Элеонору Эос. Скажу сразу, приказ этот мне сильно не понравился. У меня сразу возникло стойкое ощущение, что меня хотят использовать в чем-то грязном и страшном. Вахтанг Дадуа, доведший до меня это указание, дал понять, что команда пришла с самого «высокого верха», куда нам, простым смертным даже и заглядывать-то не дозволяется. Откровенно говоря, я и сам об этом догадался. И, забегая вперед, скажу, что предчувствия меня не обманули. Жуть, которой обернулось это задание, до сих пор не дает мне покоя, хоть с тех пор прошло уже много лет. Но обо всем по порядку…

Элеонора Эос родилась в 1913 году. Ее отцом был цыганский барон Еремей Эос. В 1919 году он был расстрелян большевиками как пособник белобандитов. На самом деле никаким пособником беляков папаша Элеоноры, конечно, не был, а попусту попал под горячую руку командира ЧОНовского отряда. На глазах маленькой Эли ее отца и мать «прислонили» к первой попавшейся березе и «вывели из жизненного круговорота».

Осиротевшую девочку довезли до первого попавшегося приюта и сдали на руки тамошним воспитателям, едва державшимся на ногах от страшного голода и свирепствовавшего вокруг тифа. В приюте Эля пробыла меньше полугода и при первой же возможности сбежала с проезжавшей мимо тех мест труппой бродячего цирка. Там она работала в паре с одним гимнастом, ходившим по проволоке над площадями захолустных городков и деревень, заплеванными шелухой от подсолнухов. Гимнаст работал на высоте, а девочка тем временем собирала в шапку медяки и небогатую снедь с толпившихся внизу зрителей. В труппе маленькую Элю уважали. Она очень хорошо справлялась со своими обязанностями. Утверждали, что даже у самых прижимистых рука тянулась к кошельку, когда на них бросала свой взгляд эта девочка. Что было в этом взгляде? Пронзительная мольба о помощи, или молчаливый приказ, ослушаться которого страшились даже видавшие виды мужики бандитского обличья. Не знаю, утверждать ничего не стану.

Еще одной особенностью Элеоноры была ее необычное умение лечить травмы, полученные артистами во время выступлений. Во время разработки Эос я беседовал с человеком, который рассказал мне об одном удивительном случае. Человек тот работал врачом в больничке маленького приволжского городка, где работала труппа бродячих циркачей. Во время одного из своих выступлений партнер Эос сорвался с проволоки, упал вниз на мощеную булыжником площадь и сильно разбился.

Бедняга был при смерти, когда его привезли на подводе в больницу. Вышедший к нему доктор устало закрыл глаза и скорбно прошептал: «Не жилец». Товарищи циркача молчали, они думали точно так же.

– Не правда, он будет жить и вскоре окончательно выздоровеет, – проговорила Эля, которая в силу маленького роста была не видна за спинами артистов.

– Может, он и дальше по веревке ходить станет? – невесело усмехнулся врач.

– Станет, – был ответ девочки.

Элеонора подошла вплотную к эскулапу и взглянула ему в глаза. Тот заслонился от этого взгляда рукой, пробормотал: «Как знать? Как знать?» и, кликнув санитаров, приказал осторожно нести болезного в палату. Эля пошла вслед за санитарами. Впавший в состояние комы гимнаст оставался недвижим почти три недели. Все это время рядом с ним была Элеонора. Врач почти не вмешивался в лечение, которое проводила малышка. Да и лечения, как такового, не было. Девочка просто находилась рядом с больным.

Доктор с удивлением смотрел на сидящую возле больничной койки Элеонору. Она почти не спала и лишь тихонько сжимала руку циркача. Необъяснимо, но факт! По истечении трех недель гимнаст поднялся с койки, а еще через месяц продолжил свои выступления. Позже он получил ангажемент в московский цирк и даже был удостоен звания заслуженного артиста. До конца жизни циркач считал своей спасительницей маленькую Элеонору.

Однако после этого происшествия Эля из цирка пропала и объявилась в Москве. Как добралась до столицы восьмилетняя кроха не известно. Девочку определили в приют, из которого она вышла в семнадцатилетнем возрасте. Получив направление в пединститут, Элеонора начала учиться. Учеба давалась ей легко и просто, но по окончании вуза Эля учительствовать не стала, а устроилась в секретари к одной известной и почитаемой властями московской поэтессе. Вскоре та, использовав все свое влияние, выхлопотала подопечной маленькую квартирку в одном из домов на Арбате. С той самой поры слава Элеоноры росла не по дням, а по часам…

Правда, теперь спектр талантов девушки значительно расширился. Она слыла ясновидящей и гадалкой, не имевшей равных в своем деле. Особо почитаема она была у разномастной московской богемы. К Эле заглядывали артисты театра и кино, балетные, литераторы и художники. Особое место занимали жены видных партработников и крупных хоздеятелей. Желающие знать будущее толпились во дворе дома, где в своей квартире вела прием Элеонора.

Особо славились сеансы омоложения, которые так полюбились увядающим деятельницам культуры, ищущим расположения молодых любовников. Я допросил жену модного в послевоенную пору врача-гомеопата и могу засвидетельствовать, что в течение двух недель эта рыхлая постбальзаковского возраста женщина превратилась в симпатичную особу с помолодевшей кожей и кардинально изменившейся к лучшему фигурой. То же самое происходило и с остальными состоятельными дамами. Нужно ли говорить, что мужья вновь обратили свои взоры на позабытых, было, жен.

С одной из таких женщин я встретился на своей конспиративной квартире. Жена ответственного работника из министерства торговли была завербована еще самим Вахтангом Дадуа и с тех пор старательно работала на нас. Помолодевшая самым чудесным образом дама явилась ко мне с улыбкой на устах. Еще недавно грузная, почти совсем увядшая женщина превратилась в соблазнительную красотку.

– Я к вам, Сережа! Вызывали? – игриво промурлыкала она, впорхнув в темную с задернутыми пыльными гардинами комнату.

– Вызывал, – растерянно буркнул я, не ожидая увидеть таких радикальных изменений.

– Я мужу сказала, что пошла к модистке, а сама к вам. По первому зову явилась, – она заискивающе смотрела мне в глаза.

– Расскажите о ваших посещениях Эос. Что она с вами делает? – не слушая ее трескотню, сурово велел я.

Именно так сурово и чуть свысока следует беседовать с подобного рода агентами. Женщины до смерти бояться нашего брата, а мы из этого страха должны извлекать пользу, на то мы и офицеры МГБ.

Мой вопрос не застал даму врасплох. Она будто ждала, когда я задам его.

– Я знала, что вы спросите меня об этом, – отбросив прочь жеманство, проговорила она.

– И это не праздный интерес, – строго бросил я.

– Не знаю, как другие женщины, но я во время сеансов Эос впадаю в некий транс, странное подобие сна, – дама задумалась, – будто я сплю, а сама во сне становлюсь моложе. Передо мной чередой проходят события прошлых лет, только порядок течения этих лет стремителен, а последовательность обратная. От зрелого возраста я двигаюсь к молодым годам. Это, как в кино, когда пленка идет назад. Знаете?

– Знаю, продолжайте.

– Элеонора не устает говорить, что лишь помогает нам пустить время вспять, и мы, ее пациентки, становимся такими же, какими уже были несколько лет назад.

– Яснее, пожалуйста, – приказал я.

– Яснее некуда, взять хотя бы меня. Сейчас я точная копия самой себя образца двенадцатилетней давности. Вот, взгляните, даже прическа такая же! – дама в волнении полезла в сумочку и достала оттуда слегка затертую фотографию, – вот, смотрите, мы с мужем на отдыхе в Крыму, фото сделано в 1935 году. Тогда я носила прическу как у Мэри Пикфорд, сейчас решила вернуться к этому образу. Думаю, он мне очень идет.

Я взял фото, действительно дама, словно вновь вернулась в те славные времена, когда была на двенадцать лет моложе. Сходство было поразительным, но не это интересовало меня в первую очередь.

– Как проходят сеансы? Что делает во время них сама Эос? Она спрашивает вас о чем-нибудь? – не отставал я.

– Что вы имеете в виду? – моментально насторожилась моя собеседница.

– Не стройте из себя дурочку. Вы опытная зрелая женщина. Неужели не понимаете, что Эос обладает гипнотическими способностями? Среди ее клиенток много жен весьма значимых персон. Не секрет, что некоторые жены в курсе дел своих сановных мужей. Что если Элеонора, введя в транс очередную молодящуюся особу, выведывает у нее все, что той известно о делах мужа? Кто может поручиться, что этого не происходит, а?

Дама молчала, на лбу ее проявилась исчезнувшая, было, глубокая морщина, а уголки губ скорбно поползли вниз.

– Эос забирает наши годы в обмен на возвращенную нам красоту, – глухо произнесла она.

– Как это? – вырвалось у меня.

– Мы добровольно отдаем Элеоноре годы нашей немощной старости. Не секрет, что человек стареет. И по прошествии определенного количества лет становится беспомощным старцем. Вот именно эти годы и забирает себе Элеонора. Лучше прожить пять лет молодой полной сил женщиной, чем бедовать беспомощной старухой последний десяток перед смертью. Я отдала Элеоноре пятнадцать лет жизни. Она сказала мне, что я должна была умереть в семьдесят пять. Пусть я буду жить до шестидесяти, но проживу эти годы счастливо и радостно. Я, конечно, тоже буду стареть, но гораздо медленнее, чем остальные…

– Бред, – коротко резюмировал я.

– Нет, это вовсе не бред. – дама начала терять терпение, – во время одного из сеансов Элеонора почувствовала себя плохо. Я сидела в своем кресле спиной к окну, она же располагалась за мной. Я чувствовала затылком ее прерывистое неровное дыхание. Так дышат сильно пожилые люди. Невольно я обернулась посмотреть на Элю, вместо нее в кресле сидела глубокая старуха. Черты лица лишь смутно напоминали черты лица Элеоноры, женщина был седой и дряхлой старухой со слезящимися глазами и ввалившимися щеками. Открытый рот поражал полным отсутствием зубов, руки дрожали. Элеонора была в каком-то полуобморочном состоянии и не замечала ничего вокруг. Я едва не закричала от охватившего меня ужаса, но вовремя опомнилась и вновь закрыла глаза. Пусть тайны Эос остаются ее тайнами, мне они ни к чему.

Теперь дама говорила не останавливаясь. Ей просто хотелось выговориться. Думаю, что до меня она ни с кем не могла поделиться своими мыслями. Ей нужен был человек, которому можно было бы рассказать то, что так поразило ее воображение. Поведать все это собственному мужу она не решилась, а я был ее куратором, который был обязан выслушать информатора и принять соответствующее решение. В такие минуты настоящий гебист и выдохнуть боится. Любое неосторожное движение может заставить сексота замолчать, обидеться и уйти в себя. Я такого движения не сделал, чем весьма расположил к себе необычную собеседницу.

– А вы знаете, что Эос устраивает еще и своеобразные сеансы связи с теми, кто осужден и находится в лагерях и тюрьмах? – спросила дама, – она может запросто телепатически связать мать с осужденным сыном, или жену с отбывающим долгий срок мужем. Она называет это «общение на расстоянии». Несколько цинично, не находите?

– Не мне судить, – бросил я, – обычно медиумы вызывают на разговор души умерших, но живых…Может, у вас неверные сведения?

– Нет, сведения у меня вернее некуда! Я сама справлялась о судьбе одной моей знакомой…

– Хорошо, вы меня убедили.

В моей голове возник и окончательно оформился план действий, которые я собирался претворить в жизнь в самое ближайшее время.

– Я должен попасть на такой сеанс к Элеоноре. Устройте мне это, вам Эос поверит, – приказал я своей знакомой.

– Постараюсь, – дама поднялась и кокетливо поправила шапочку-таблетку, – думаю, что помогу вам, Сережа.

– Еще один вопрос, – я слегка понизил голос, – скажите мне. Нужно ли платить Элеоноре деньги за ее услуги? И, если нужно, то сколько именно?

– Не знаю, что вам и ответить, – дама замялась, – каждый посетитель сам определяет свою лепту.

– Лепту?

– Именно так Элеонора называет свой гонорар.

Дама задумалась, с минуту она сидела молча, потом вдруг резко поднялась и подошла ко мне вплотную. Она говорила тихо, почти шепотом, и мне приходилось вслушиваться, что бы разобрать ее слова. Голос моей визитерши дрожал. Казалось, она боится, но, может быть, это было всего лишь следствием напряжения, которое испытывают люди при общении с сотрудниками МГБ.

– Знаете, что Сережа? Я представлю вас своим дальним родственником. Думаю, Элеонора не откажет вам в своей аудиенции. Но, помните, Эос чрезвычайно проницательна и за версту чует фальшь. Пожалуйста, не подведите меня, я дорожу ее расположением, – тревожно поглядывая на меня, пробормотала дама.

– Думаю, не подведу вас, – заверил я свою «гостью».

Я тоже встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен. Дама оказалась догадливой и послушно посеменила к двери. Уже к полудню в моей квартире раздался звонок. Звонила моя подопечная.

– Вам назначено на вечер, восемь часов. Адрес Элеоноры, полагаю, вам известен.

– Известен.

Я положил трубку и задумался. Даже самому себе я боялся признаться в том, что мой визит к Эос будет мало походить на выполнение полученного от начальства задания. Сегодня ясновидящая нужна была мне самому. Дело в том, что мой двоюродный брат находился в лагерях. Еще пред войной он получил срок за измену Родине. Будучи студентом филфака, он стал вести какой-то философский кружок, где подобные ему студиозусы болтали всякую заумную чушь, воображая себя стародавними вольнодумцами. Один из кружковцев оказался стукачом и «сдал» всю компанию в «органы». Там особо разбираться не стали и «сунули» философам по десятке на брата.

Письма от Олега приходили крайне редко и были короткими и обрывочными. Последние полгода от него вообще не было ни слуху, ни духу. Его судьбу я и намеревался разузнать, хотя в успех предприятия верил мало. Медиумы и ясновидящие редко оправдывали наши надежды и большей частью оказывались обычными мошенниками. По роду службы я часто видел таких людишек, паразитирующих на чужих бедах и несчастьях. Война, годы репрессий заставляли потерявших жизненные ориентиры граждан идти к разным шарлатанам.

Однажды на вокзале в городе Тихвин мне довелось видеть одну цыганку, гадавшую солдатке на ее мужа. За работу она взяла с женщины всю имевшуюся у той наличность, обещая взамен послать мужу защиту от ран и смерти. Я тут же передал аферистку милицейскому патрулю, который и препроводил ее в отдел. Очень надеюсь, что там отправили эту особу на принудработы, или «склеили» ей дельце, лет, эдак, на восемь.

Вскоре стало вечереть, сиреневые декабрьские сумерки опускались на город быстро и основательно. Когда я подошел к дому Элеоноры, стало совсем темно. Во дворе я заметил трофейный автомобиль, на заднее сиденье которого проворно шмыгнула стройная симпатичная женщина. Женщину я узнал, это была эстрадная певица Вера Синельникова. Приняв на борт эстрадную диву, авто отчалило, а к дому подкатил другой лимузин. Из него вышла балерина, фамилию которой я не помнил. Знал только, что она является пассией самого министра Берии. Поправив красивую, явно трофейную шубку, девица хорошо отрепетированным жестом откинула назад длинные каштановые волосы и величественно прошествовала к подъезду Элеоноры Эос.

Эта дамочка пробыла недолго, через десять минут она легкой балетной походкой прошагала обратно, эффектно впорхнула в автомобиль и сделал знак водителю, поехали, мол. Авто тотчас умчалось. Я огляделся. Неподалеку от подъезда дежурил плотный пожилой милиционер с седыми прокуренными усами. Его темная шинель резко контрастировала с ослепительно белым снегом, который щедро сыпался на землю с неба. И хоть на газонах лежали высокие сугробы, а клумбы украшали островерхие белые шапки, пятак перед подъездом Эос был идеально чист. Об этом заботился дворник-татарин, который, опершись на свой скребок, расположился неподалеку от постового и внимательно осматривал каждого, кто направлялся к подъезду знаменитости. По всему было видно, дом Элеоноры Эос находится под пристальным приглядом у местных милиционеров, которым насчет этого было спущено соответствующее указание.

Я прошел в подъезд, назначенное мне время почти настало. Не дожидаясь лифта, я взлетел не третий этаж и остановился перед дверью с привинченной к ней золоченой табличкой. «Э. Эос» – значилось на большом блестящем прямоугольнике.

Я намеревался позвонить, но дверь оказалась незапертой. Я шагнул в маленькую темную прихожую.

– Мне назначено. Я – офицер МГБ Сергей Манцев. – проговорил я.

– Проходите в комнату – ответил мне негромкий женский голос.

Я пошел прямо по коридору. Комната, куда я попал, была просторной. Свет был потушен, но темно не было. Со двора попадали сюда огни ярких уличных фонарей. По стенам ползали их блики. Словно большие желтые светляки, они лениво передвигались по шикарным заграничным обоям с изображениями драконов и больших диковинных птиц. В углу стояло кресло, в котором величественно восседала хозяйка. Элеонора Эос была в длинном вечернем платье в пол. Блестевшие в вечернем свете фонарей волосы были красиво убраны в затейливую прическу, похожую на корону.

Неподалеку от кресла располагалось высокое овальное зеркало. Рядом стояло еще одно кресло, предназначенное, по всей видимости, для посетителей. Вдоль стены тянулся старинный красного дерева стол, ножками которому служили великолепно исполненные столяром звериные лапы. Покрытые лаком они матово мерцали в темноте, отчего стол напоминал древнее мифическое чудовище. На спине «чудовища» выстроились в ряд прозрачные шары различных размеров. Самый большой походил на футбольный мяч, маленький же не превышал размерами шарика от пинг-понга. Другой обстановки в комнате не было, ни шкафа, ни кровати, ничего. Вероятно, хозяйка использовала это помещение лишь для приема своих гостей. Жила же Элеонора в другой комнате, размерами поменьше.

– Проходите, Сергей, садитесь в кресло. Знаю, вы пришли ко мне не из праздного любопытства, – голос Элеоноры звучал уверенно, хотя говорила она тихо и немного нараспев, будто читала сказку, или рассказывала древнюю былину.

– Я пришел справиться о двоюродном брате. Его зовут Олег, он сейчас в лагере, – проговорил я, стараясь побороть смущение, совсем некстати охватившее меня.

В кармане моего пиджака лежало кольцо, тоненькое золотое колечко с маленьким изумрудом, которым я собирался расплатиться с ясновидящей за ее помощь. Это колечко досталось мне еще во время войны, я нашел его на улице одного австрийского городка. Оно лежало среди куч битого кирпича, оставшихся от разбомбленного союзной авиацией дома. Я хотел пройти мимо, но, не удержавшись, взял таки кольцо себе. С тех пор оно всегда со мной и даже стало чем-то вроде талисмана. Сейчас я намеревался отдать кольцо Эос, я опустил руку в карман, но тут же услышал тихий вкрадчивый голос Элеоноры.

– Кольца мне не нужно, оставьте его себе, – еле слышно проговорила она.

– Отчего же? Я готов. Если вас не устраивает это украшение, могу расплатиться деньгами, – горячо возразил я.

– Не стоит, – голос ясновидящей стал тверже, – тем более порадовать вас мне особо нечем. Ваш брат Олег мертв, и мертв уже давно, с год, а, может быть, и больше.

– Бред! – искренне возмутился я, – не может быть, он писал нам с полгода назад.

– Кто сказал, что он отправил вам это письмо сам? Быть может, он написал его давно, а отправил кто-нибудь другой, тот, кто хранил его со дня смерти вашего брата…

Элеонора легко поднялась с кресла и принялась ходить по комнате. Высокие каблуки ее туфель гулко били в добротный дубовый паркет пола. Я слушал эти удары, но стук каблуков казался мне нечетким и звучал, словно издалека. Я почти потерял счет времени и словно растворился в пространстве. Теперь комната казалась мне не просторным залом, а меленькой клетушкой, а сам себя я видел, будто, с высоты, сидящего в кресле перед большим, задернутым плотной темной материей зеркалом.

– Не может быть, – мой голос дрогнул, – я не верю вам. Вы просто обманщица. Талантливая мистификаторша, но не более того…

Я говорил спокойно, хотя мне хотелось кричать, а еще больше мне хотелось вцепиться в горло этой холеной суке. Ведь эта Эос была чудо, как хороша, Статная, стройная и манящая. Гибкое, словно натянута струна, тело. Красивое смуглое лицо с большими темными глазами и волосы, от которых пахло дикой мятой.

– Дьяволица! – вырвалось у меня.

– Не надо демонизировать, я обычная женщина. Только вижу немного не так, как все. Это мастерство передалось мне от бабки. Это мой крест, моя судьба…

– Я хочу узнать все о моем брате Олеге. Слышите?

Я вновь почувствовал себя, сидящим в кресле в квартире Эос. Наваждение прошло. Теперь я вновь был самим собой, офицером МГБ Сергеем Манцевым.

– Устройте мне сеанс связи с моим братом, – криво усмехнулся я, – вы ж мастерица на такие штуки! Пусть я увижу его воочию, так же, как вижу сейчас вас. Ну же! Слабо?! Еще бы! Обмануть чекиста не так просто, как всех тех дурех, кто ходит к вам на ваши сеансы! Против меня ваш гипноз бессилен!

Я продолжал кричать. Эос же отошла от меня и спокойно смотрела в окно. Я вскочил с кресла и, подбежав к ней, больно схватил за руку.

– Я настаиваю! Ну же!

– Воля ваша! Смотрите, если настаиваете.

Ясновидящая приблизилась к зеркалу и вдруг резко сорвала с него плотное темное покрывало. В ту же секунду поверхность зеркала ожила, матовый мерцающий свет медленно полился в комнату. Однако скоро свет исчез. В темном проеме зеркального овала показался Олег. Но это был не тот молодой красавец-весельчак, по которому сохли все его сокурсницы. На меня смотрел седой старичок с морщинистым лицом и беззубым ртом. Глаза его были выпучены, на грудь свесился длинный синий язык. Зековская роба была заблевана, а на шее Олега болталась оборванная веревочная петля.

– Олежка? – я в ужасе отпрянул от зеркала.

– Не бойся, меня уже нет, – Олег говорил, не шевеля губами, но я отлично понимал его слова и даже узнавал его голос, – я повесился, брат. Мне было очень тяжело. Ты же знаешь, я не привык к такой жизни. Жизнь зека оказалась мне не по зубам, и я просто убил себя. Так проще, меня нет уже больше года.

– А письма?! Твои письма?! – хотел закричать я, но голос не слушался меня, вместо слов наружу рвался нечленораздельный хрип, но брат Олег понял меня.

– Ах, это? – на глазах Олега появились слезы, – я написал эти письма загодя и попросил друга оправлять их вам через определенные промежутки времени. Так вам казалось, что я еще жив. Но письма кончились, и вот…

Олег замолчал. Он смотрел куда-то вдаль, словно из своего небытия мог видеть синюю темноту московского двора. Теперь было заметно, что это призрак. Очертания его стали зыбкими и нечеткими.

– Прости, мне пора, мы больше не увидимся, прощай, – донеслось до меня.

– Стой! Подожди! – я ринулся к зеркалу, но тут же упал, сраженный волной страшного могильного холода, который теперь лился оттуда, из темного таинственного зазеркалья.

Казалось, сама преисподняя отворила в комнату Эос свои врата. Хотя, может, так оно и было. Я покрылся липким холодным потом. Он лил со лба, и даже рубаха под пиджаком была вся мокрая, хоть выжимай.

– Бедный Олег, – едва ворочая языком, пробормотал я.

– Его судьба незавидна, – скорбно потупилась ясновидящая.

– Прошу извинить меня, гражданка Эос. Я был неправ и вел себя как дурак. Еще раз простите мне мою глупость!

Неловко поклонившись, я пошел к выходу. Эос следовала за мной.

– Подождите, Сергей – она осторожно взяла меня за руку, – я знаю, очень скоро мы вновь встретимся с вами. Вы ведь не случайно приходили ко мне сегодня? Скажите, я зачем-то понадобилась вашему ведомству?

– Вероятно, вы правы. Врать вам бесполезно. Вы нужны нам, иначе я не пришел бы сюда этим вечером. Ведь вы и раньше помогали нашим коллегам, не так ли?

– Так, – тихо прошептала Эос.

– Тогда вы должны привыкнуть к визитам людей из министерства госбезопасности…

Я накинул пальто, нахлобучил шляпу и вышел на лестничную клетку. Щелчка дверного замка не последовало, Эос не закрывала дверей за своими посетителями. А, может быть, она просто не верила, что кот-то может причинить ей зло?

В кабинет Вахтанга Дадуа я заявился уже ранним утром. Сперва я отправился домой, где принял душ и выпил огромную кружку крепкого чая с медом. Самочувствие мое заметно улучшилось, и пред очи шефа я предстал бодрым и отдохнувшим. К моему удивлению Дадуа уже был на службе. Вернее, он не уходил отсюда еще с вечера. Сейчас мой начальник выглядел усталым и разбитым. Обычный блеск его глаз померк, уступив место тусклому безразличию и покорности судьбе. Так было всегда, когда предстоящее задание вызывало в Дадуа чувство нервозности и раздражения. Сейчас Дадуа был чернее тучи, из чего следовало, что нам предстоит малоприятное времяпрепровождение.

– Был у Эос? – с места в карьер начал Вахтанг.

– Так точно. Был, товарищ Дадуа. – подтвердил я.

– Ты справлялся о судьбе брата? – поинтересовался Вахтанг.

– Справлялся,– кивнул я, – Олег мертв. Он покончил собой, не выдержав условий содержания. Думаю, там еще были издевательства уголовников. Всем известно, что политических сажают вместе с этим отребьем…

От Дадуа я не скрывал ничего, мой шеф был в курсе того, что мой родственник осужден и отбывает наказание. Сейчас Вахтанг искренне сочувствовал мне. И хоть он не говорил это вслух, я знал, что Дадуа тоже жаль бедного студента…

– Действительно ли эта Эос так хорошо знает свое дело? – вновь нарушил молчание Вахтанг.

– Думаю, да.

– Тогда нам с тобой предстоит весьма трудная работа, – Дадуа полез в ящик стола и вытащил оттуда стопку фотографий, – вот, взгляни, – он ткнул пальцем в одну из карточек.

На ней была запечатлена Элеонора Эос. Ясновидящая стояла возле заброшенной церквушки, за ней угадывался покосившаяся ограда сельского погоста.

– Узнаешь местечко? – поинтересовался Дадуа.

– Никак нет,– я пожал плечами, – в Подмосковье много заброшенных храмов. Думаю, это один из них. Еще догадываюсь, что он чем-то знаменит. Вот только не догадываюсь, чем именно…

– Правильно мыслишь, – Дадуа закурил, выпустил в потолок тонкую струйку сизого дыма и лишь после этого продолжил, – место это примечательно тем, что на погосте, расположенном прямо за храмом, имеется могила старца Фрола, умершего почти полстолетия назад. Старец Фрол был знаменитым провидцем. И именно его могилу навещает одиозная ясновидящая Элеонора Эос. Наш сотрудник следил за ней.

– Зачем ей могила старца Фрола? Может, он приходился ей каким-нибудь дальним родственником? – предположил я.

– Не думаю, – Дадуа размашисто загасил окурок в большой хрустальной пепельнице, – считаю, она каким-то образом вызывает на разговор его дух и испрашивает у него совета. Эос ходит туда регулярно, как на работу. Обычно по вечерам. Добирается до места таксомотором, или пригородным поездом. И сегодня мы составим ей компанию.

– Зачем? – искренне удивился я.

– Затем!

Дадуа выругался и замолчал, он уселся в кресло и вновь полез за куревом. Руки его слегка дрожали, он едва не смял почти пустую пачку «Казбека», наконец извлек оттуда папиросу, но, прикурив, тут же потушил ее об угол стола.

– То, что произойдет сегодня, никогда не станет достоянием гласности. Никто и никогда не должен узнать о том, что будет происходить сегодняшнем вечером. Уяснил, Серега?

Дадуа смотрел на меня проницательно и сурово. Его глаза напоминали сейчас два пистолетных дула. Сравнение, конечно, глупое, но по сути своей верное. Действительно, было ощущение, что в лоб мне уперся холодный вороненый ствол ТТ. И это ощущение, было, скажу я вам, очень неприятное.

– Уяснил, товарищ лейтенант? – переспросил Дадуа.

– Так точно, уяснил. Обстановка полной секретности.

– Правильно уяснил, – Дадуа вышагивал по кабинету, – сегодня возьмешь машину и привезешь гражданку Эос к могиле старца Фрола. Понял, Серега?

– В котором часу мы должны там быть? – не показав виду, что удивлен заданием, поинтересовался я.

– К полуночи. Думаю, в это время мы там гарантировано никого не повстречаем.

– Слушаюсь, товарищ Дадуа! Разрешите идти?

Я козырнул и замер, ожидая разрешения отбыть восвояси. Ждать объяснений, или же удивляться необычному приказу у меня и в мыслях не было. За время службы я давно привык к ее странностям и перестал задавать ненужные вопросы. Если бы Вахтанг счел нужным что-либо пояснить мне, он пояснил бы без всяких вопросов, сам. А раз не пояснил, значит, не имел на это достаточных полномочий.

– Иди, – после недолгого раздумья Дадуа отпустил меня кивком головы.

– Есть, – я повернулся и вышел из кабинета своего начальника, шефа спецотдела «Бесогон» товарища Дадуа.

Взяв в нашем гараже неброский, видавший виды, трофейный «Опель», я поехал домой. Время до вечера тянулось довольно долго, и я едва дождался, когда пробьет восемь. До дома Элеоноры я добрался быстро и подогнал авто к самому подъезду. Все было как всегда. Только снега сегодня не было. Стоял небольшой морозец, и дворник в овчинном тулупе лениво шуршал по асфальту видавшей виды метой. Усач-старшина тоже маялся без дела. Надвинув на самые брови форменную ушанку, он прохаживался взад-вперед, переваливаясь с боку на бок, словно большая неуклюжая утица.

Сегодня милиционер выглядел скучным и даже немного обиженным. Следить было не за кем. Только сейчас я заметил, что гостей возле подъезда Эос не наблюдалось. Не было сановных авто и модно одетых холеных дам, овеянных ароматами трофейной парфюмерии. Что ж, может, это и к лучшему. Я вошел в подъезд и, не дожидаясь медленного скрипучего лифта, пулей взлетел на нужный мне этаж. На сей раз, дверь была заперта. Я нажал кнопку звонка. В квартире раздались легкие стремительные шаги.

– Сергей? Это вы?

– Я. Откройте, пожалуйста.

– Конечно, конечно.

Голос Элеоноры был спокоен и невозмутим, словно она ждала моего прихода. Впрочем, может, так оно и было.

Элеонора впустила меня в квартиру. Я снял шинель и повесил ее на изящную вешалку из красного дерева.

– Вы знали о моем приходе? Вас кто-то предупредил? Или же вы просто предвидели, что я зайду к вам именно сегодня?

– Не усложняйте, – Элеонора мягко улыбнулась, – я просто видела вас в окно…

– Вон оно что, – я растерялся.

Сегодня Эос выглядела не так эффектно, как в первый раз. На ней было строгое серое платье и мягкие войлочные тапочки. Длинные темные волосы были собраны по-девичьи, в озорной конский хвост, а на лице совсем не было косметики. Странно, но такою, домашней, она выглядела намного моложе и, что самое удивительное, беззащитней.

– Разбирайте оружие, – Савва поднял с переднего сиденья шинель, под которой оказались три маленьких, не больше пистолета ТТ, арбалета, – наконечники стрел отлиты из серебра и окроплены святой водой. Сами арбалеты – раритетные, работы древнего оружейника. Я их взял из семейного тайника. Это дар отцу от одного именитого воеводы из Валахии. Папаша хорошо помог зарубежному коллеге, перед Первой Империалистической они вместе перестреляли не один десяток оборотней в тамошних лесах.

Мы вооружились. Я впервые держал в руках такое грозное оружие. Арбалеты были сделаны мастерски, их вес практически не чувствовался, а сила, по словам Саввы, была поистине убойной. Я с удивлением смотрел на профессора Мухоморова. Он шел, положив оружие на согнутую в локте левую руку. Старик перехватил мой взгляд и усмехнулся в желтые от табака усы.

– Я ведь не всегда на кабинетной работе был. Раньше, случалось, и к боевым операциям привлекали. При царизме, конечно, – пояснил он.

– Разговорчики, – прервал старика Савва.

Сорокин шел, высоко поднимая ноги. Бурьян, которым заросли старые, давно не посещаемые могилы, ложился под его шагами послушно и бесшумно, словно Савва и вовсе не касался травы подошвами своих хромовых сапог.

В этой части кладбища было много покосившихся надгробий, и даже встретилась парочка почти развалившихся от времени склепов.

– От монастыря дальше отходить нужно. Тут Галки нет. Кресты храма рядом, она их боится, – прошептал старик профессор.

Савва не ответил, но взял чуть левее. Временами он останавливался и в кромешной тьме принимался смотреть в карту. Что он видел там? Как он разбирал и прокладывал маршрут? Не знаю, сказать не могу, но мы шли верным путем. И вскоре я увидел Ефросинью. Она сидела на развалившейся надвое могильной плите. Вышедшая из-за туч луна освещала ее сейчас ярко и четко. Большие черные крылья блестели в лучах ночного светила.

Я выстрелил, почти не целясь, стрела пробила птице грудь. Беспомощная тушка упала вниз на давно осыпавшийся могильный холм. Можно торжествовать? Но почему лица моих товарищей все также напряжены? Отчего они не радуются моей победе?

– Савва, – начал, было, я.

– Это не она, – отрезал Сорокин, даже не обернувшись в мою сторону.

– Ты погоди, лейтенант, не пали сгоряча, – голос идущего чуть в стороне от меня Мухоморова был мягче.

Я замолчал, теперь я шел сзади. У меня мало опыта. Зачем они взяли меня с собой? Я не могу отличить простую ночную птицу от исчадья ада, которое похитило душу Элеоноры. Я вновь зарядил свой арбалет, но не держал его на изготовку. К чему, если толку от меня – чуть? Мы блуждали уже больше двух часов. Я сильно устал и поражался тому, что Савва и старик Мухоморов совсем не чувствуют этой изматывающей усталости.

– Она! – вдруг услышал я свистящий шепот старика Мухоморова.

Я огляделся, чуть в стороне, на высоком, в два человеческих роста памятнике, сидела небольшая нахохлившаяся птица. Взгляд ее немигающих, отливающих мертвым синим светом глаз был устремлен на нас. Взгляд этот завораживал. Я, словно, остолбенел. Опустив свое оружие, я сам смотрел в эти мерцавшие в ночной тьме глаза.

Краем уха я уловил резкий свист спущенной тетивы. Сорокин и старик профессор выстрелили практически одновременно. Мухоморов промазал, Савва же попал, птица дернулась всем тельцем, я увидел, что стрела Сорокин прошила ее насквозь. Но Ефросинья оказалась живучей, словно на замедленной пленке, она попыталась взмыть вверх.

– Стреляй, уйдет! – прокричал мне Савва.

Голос друга вывел меня из странного состояния столбняка. Я увидел, что Савва перезаряжает свой арбалет, а птица Ефросинья взмывает вверх, сливаясь с черным ночным небом. И я выстрелил. На сей раз, я целился старательно, как в осваохимовском кружке, когда мы всей группой тренировались в стрельбе из мелкокалиберной винтовки. Мой выстрел оказался решающим, я попал точно. Безжизненная тушка птицы рухнула вниз, на заросший бурьяном холм могилы.

Я почти не удивился, когда, грянувшись оземь, мертвая галка превратилась в светящуюся зеленоватым светом девушку. Одетая в длинное, до пят, домотканое платье она лежала на могильном холме, пробитая моей стрелой. Длинные косы, красиво очерченные брови, полные, зовущие к поцелуям губы. Что не говори, при жизни Ефросинья была настоящей красавицей. При жизни, но не сейчас!

Теперь ее полный ненависти взгляд был устремлен на нас. Губы чернавки беззвучно шевелились, изрыгая проклятия, а подернутые мутной поволокой смерти глаза были широко открыты.

Я шагнул к ней и протянул руку закрыть умиравшей глаза. Нестерпимый, обжигающий до костей жар накрыл меня с головой. Горячая волна проникла в мои легкие, я закашлялся и, теряя сознание, полетел вперед, туда, где на месте лежащей на могильном холме Ефросиньи разгоралось теперь зеленоватое бесовское пламя.

– Назад! – услышал я где-то вдалеке голос моего сослуживца Сорокина. Сильная рука вырвала меня прочь из этого обжигающего пламени, я упал на мокрую от дождя траву.

Еще несколько минут я приходил в себя, а когда очнулся окончательно, увидел склонившихся надо мною Савву, профессора Мухоморова и Вахтанга Дадуа.

– Слава богу, – выдохнул Вахтанг, – Элеонора, твой благоверный пришел в себя и начал подавать признаки жизни! – крикнул Дадуа куда-то в распростертое за мной белое пространство.

Я увидел себя лежащим на больничной койке. Часть лица и правое плечо были покрыты ослепительно белыми повязками и сильно болели. Рядом за маленьким столиком прикорнула моя Эля. В стоптанных домашних тапочках и стареньком застиранном халате, она была красива, как никогда. Заслышав слова Дадуа, она тотчас проснулась и подошла к моей койке.

– Как хорошо, что твои товарищи пришли тебя проведать, – улыбнувшись, проговорила она.

– Проведать? – я подскочил на койке. – Почему я в госпитале? Как ты себя чувствуешь, Эля? И вообще, что происходит? Ответьте мне кто-нибудь! Я помню, как мы уничтожили Ефросинью. А после – ничегошеньки, сплошной туман…

– Профессор, может быть, вы? – Элеонора повернулась к Мухоморову.

– Пожалуй, – старик уселся на белый больничный табурет, раскурил трубку и лишь после этого пояснил, – ты, мил человек, получил бесовской ожог. Бывает, у бесогонов это часто случается. Смертельный жар, который исходит от умирающей нежити, коснулся тебя своим злобным дыханием. Только и всего. Проходит такой ожог дольше, чем обычный, и порой сопровождается частичной потерей памяти.

– Я тоже в свое время получил подобную метку, – вступил, было, Савва Сорокин.

Но Вахтанг Дадуа предупредительно поднял вверх правую руку и Савва послушно замолчал.

– Оставим воспоминания на потом, – решительно заявил шеф «Бесогона», – сейчас Сергею и Элеоноре нужно побыть вдвоем. Нам же лучше откланяться. Ждем тебя на службе, Манцев!

Вахтанг пожал мне руку и шагнул к выходу из палаты, вслед за ним потянулись и остальные. Мухоморов чуть задержался возле моей койки.

– Посмотри на досуге, – он положил на тумбочку глянцевый черно-белый снимок, – отпечаток руки дворовой девки Ефросиньи.

– На что он мне? – удивился я.

Старик промолчал. Лишь во время перевязки, что делала мне Эля, я увидел на моем плече точно такой же отпечаток.

– Дьяволица коснулась тебя своей огненной дланью. Немногие выживают после такого, – тревожно выдохнула Элеонора.

– Брось, все это уже в прошлом, – я привлек Элю к себе и крепко поцеловал в губы.

– Ты спас меня, Сергей! Когда вы покончили с Ефросиньей, я вновь стала прежней. Жизнь вернулась ко мне…

– Так и должно было быть…

Я поднялся с койки и глянул в окно. На улице была весна. Не ранняя, с ее проталинами и грязно-серыми лениво оседающими вниз сугробами, а та, которая дарит уставшему от долгой зимы миру первые зеленые листочки. Я приоткрыл форточку и глубоко вдохнул терпкий наполненный новыми весенними запахами воздух.

– Теперь все будет хорошо, – медленно, почти по слогам произнес я.

– Дай–то Бог, – откликнулась Эля.

Я вышел из госпиталя перед Первомаем, а после праздника вновь приступил к службе. Ожог уже не беспокоил меня. Элеонора тоже чувствовала себя хорошо. Правда, после этого случая жена окончательно потеряла способность к общению с душами умерших. Исчез и ее дар ясновидения. Как-то, я попросил ее предсказать результат футбольного матча. Эля ошиблась, и, признаться, я не сильно-то и огорчился. Жить с медиумом интересно, но опасно. Гораздо спокойнее, когда рядом с тобой обычная земная женщина.

Мы давно вышли на пенсию, живем тихо и уединенно и иногда вспоминаем времена нашей тревожной молодости. Лишь одна загадка не разгадана мной до сих пор. Прожив все эти годы с Элеонорой, я так и не узнал тайны ее сеансов омоложения. Те давнишние сеансы так и не открыли мне своих секретов. Даже сейчас, в весьма преклонном возрасте моя Эля остается привлекательной особой. Что если она и вправду оставляла себе годы своих многочисленных клиенток? Что же еще дает ей возможность выглядеть так обворожительно?

На все мои вопросы жена лишь загадочно улыбается и говорит, что я единственный мужчина, который находит ее прекрасной до сих пор.

«Лешак» (рассказ старшего лейтенанта МГБ Саввы Сорокина)

Не знаю, известно ли вам что-нибудь о леших, этой нечисти низшего разряда, о которой и говорить-то особо нечего? Казалось, ну что о них можно рассказать? Вроде бы, лешаки на многое не способны, ну что они могут? Путать лесные тропы, да заставлять сбившихся с пути бедолаг кружить по лесу, пока у тех силы не кончатся. Тогда усталый путник сядет на пень, или упадет без сознания на ковер из прелых листьев, а лешаку – забава. Радуется он, что погубил человека зазря и от этой радости начинает буйствовать, то свистит, как оглашенный, то ревет, словно иерихонская труба. Именно эти звуки последнее, что слышат люди, встречая смерть в непроходимой чащобе, куда забрели из-за проделок этого лесного мерзавца, которого в русских народных сказках принято выставлять этаким недотепой-дурачком, поросшим мхом до самых бровей.

Не верьте сказкам, товарищи! При всей своей непритязательности эти твари совсем не похожи на штампованный фольклорный элемент. По молодости, еще ни разу не встретившись с лешими, я тоже не шибко верил в их вредную и гадкую сущность. Теперь рассуждаю иначе. Я видел тела замерзших в лесу охотников, не раз наблюдал трупы грибников, плутавших совсем рядом с человеческим жильем, да так и не вышедших к людям.

Однажды в глухом сибирском селе я был поражен странным обычаем. Крестьяне оставляли на далекой лесной полянке кучки свежесобранных ягод и грибов, своеобразное угощение для лесного лихоимца. Позже, придя на ту же поляну, селяне с удовлетворением замечали, что кучки исчезли. Аккуратно подобранные, они были унесены местным лешаком, а не сожраны лесным зверьем. Те обязательно подавили бы или подрастеряли бы часть подношений. Так уверял меня один местный следопыт, к услугам которого прибегали еще наши предшественники, спецы из особого отдела тогдашнего жандармского управления.

Позже мне приходилось видеть представителей этого лесного сословия воочию. Выглядели они достаточно прозаично. Невысокие, кряжистые с нездоровой землистого цвета кожей, всегда неопределенного возраста, где-то в районе от тридцати до сорока пяти, по нашим человеческим меркам. Они не вызвали бы подозрения, встреть вы их на улочке какого-нибудь села или деревни. В кирзовых сапогах, в старенькой телогрейке, они мало, чем отличались бы от обычных местных мужиков. На первый, беглый взгляд!

На самом деле они чрезвычайно живучи, могут переносить любые морозы и обычно ходят босыми круглый год. В лесу их практически не отыскать, они редко показываются на глаза людям. Большая удача увидеть логово лешего. Лично я пару раз видел лишь брошенные жилища лешаков, представлявшие собой низенькие хатки в половину человеческого роста. Вернее всего, он там лишь спит, да и то совсем непродолжительное время. Часа два, три в сутки.

Один из моих наставников, бывший поручик жандармского управления Илья Рябов уверял, что не все лешие опасны. Де, некоторые из них с грехом пополам адаптировались к человеческой жизни, нередко они получали паспорта и даже были при должностях, служили егерями и надзирали за лесным хозяйством. Правда, семьями они не обзаводились и со временем внезапно пропадали. Уходили умирать в лес.

Тот же Рябов уверял, что лешаки чувствуют свой уход загодя и встречают его в лесной чащобе в гордом одиночестве. Часть правды в словах моего наставника, несомненно, есть, но частично его домыслы все же ошибочны.

Лично я не встречал ни одного положительного лешака, ни лесничего, ни егеря. Зато видел одного мерзавца, который навел карателей на лагерь партизанского отряда. Позже, уже после войны мы брали его в чащобе брянских лесов.

Подлец не считал себя виноватым и даже смеялся нам в лицо, заявляя, что служил в оккупационной полиции по зову сердца. Мы казнили его прямо на месте. Умерщвлять этих особей нужно путем сжигания на костре, что и было сделано. Известно, что в час наступления смерти лешак деревенеет, покрывается корой и становится похожим на причудливую корягу, по своему виду отдаленно напоминающую человеческую фигуру.

Корягу необходимо сжечь до углей, если же оставить ее просто валяться в лесной балке, или под раскидистой елью, дело примет очень скверный оборот. Именно о таком деле я и собираюсь вам поведать…

Известный столичный скульптор Влад Невельский был найден мертвым на своем приусадебном участке летом 1946 года. Влад лежал рядом с деревянным теремом, который купил у вдовы местного председателя колхоза. Женщина продала искусно выстроенный в старорусском стиле дом умершего супруга, а сама подалась в город, переселившись в семью сына.

Дом Невельского находился в одной из забытых Богом деревень калужской области. Сам Влад, обладая характером взрывным и неуживчивым, избегал общества богемных персонажей, плохо ладил с людьми и, как следствие, любил уединенные места и одиночество. Именно эти качества подвигли его основать свою загородную резиденцию в этом «медвежьем углу». Холостяк, он часто покидал роскошную городскую квартиру и проводил здесь почти все свое свободное время. Здесь же и работал, делая наброски и эскизы своих будущих творений.

По хозяйству ему помогала молодая местная деваха Алевтина, не скрывавшая своей любовной связи со столичной знаменитостью. Влад вовсю наслаждался здоровой деревенской жизнью, но однажды кто-то убил его, причем убил совершенно диким образом.

Находившаяся в огороде Алевтина услышала крики хозяина терема, но, прибежав на место, застала лишь бездыханное тело. Шея Влада была сломана, а на спине виднелись страшные кровавые борозды, словно некто снимал со скульптора кожу.

Что за чертовщина? Местные милиционеры, робея перед известностью погибшего, передали дело московским коллегам. Москвичи оповестили Берию, который и приказал нам расследовать обстоятельства таинственной и страшной смерти Невельского, известного мастера, обладавшего специальным разрешением увековечивать в камне самого вождя мирового пролетариата.

Вести расследование Вахтанг Дадуа поручил мне, и я тут же отправился на место гибели несчастного скульптора. Перво-наперво я посетил местного участкового Савелия Прокопчука, жившего в соседней деревушке. Прокопчук был первым из милиционеров, кто видел тело погибшего.

– Страшное это было зрелище, товарищ Сорокин, я, повидавший на своем веку всякое, даже дар речи потерял в первый момент, – начал рассказ участковый.

Крепкий мужчина, слегка за сорок, Савелий не производил впечатления хлюпика, но на его глазах появились слезы. Мы беседовали в его хате, сидя за столом, но милиционер поднялся со скамьи и принялся в волнении шагать по комнате. Наконец, он остановился и впился в меня своим пронзительным взглядом.

– Поверите? Не спал после этого два дня. Глаза закрою, а предо мной скульптор этот московский лежит. Шея словно стебель у цветка переломана, а кожу на спине, будто железными когтями кто драл…

– Неужели? – вставил я.

– Глубина борозд достигает трех сантиметров. Так в протоколе осмотра тела написано. Вот, читайте сами. Калужские милиционеры писали, я их вызывал…

Савелий положил на стол смятый листок, копию протокола.

Я прочитал его с великим вниманием, но ничего интересного для себя не обнаружил. Лишь одна деталь несколько удивила меня, в кровавых бороздах были обнаружены мельчайшие частицы дерева, предположительно ели, или осины…

Я сказал об этом Прокопчуку.

– Ничего удивительного. Рядом с телом было найдено несколько больших деревянных щепок, стружка вроде еще рядом лежала. Я подумал тогда еще, мол, москвич что-то мастерил. Может, какую-то поделку вырезать из дерева задумал.…

– А где же то деревянное изделие, над которым трудился Невельский перед смертью? – поинтересовался я.

– Не знаю, больше ничего там не было, – пожал плечами Прокопчук.

Участковый разлил по стаканам мутный самогон и один из них пододвинул ко мне.

– Угощаю, пейте на здоровье.

Пить мне не хотелось, но чтобы не обижать хозяина, я, задержав дыхание, влил в себя мутную дурно пахнущую жидкость

– В город поедите? – спросил милиционер.

– Конечно, нужно осмотреть тело. Оно в морге.

– Тогда увеличим дозу.

Участковый наполнил стаканы по новой. Я послушно выпил свой самогон и, попрощавшись, вышел.

Поездка в город заняла почти три часа. Само здание морга, старое обшарпанное строение, стояло особняком в самом конце кривой грязной улочки. Подслеповатый старичок-вахтер в сером без рукавов ватнике проводил меня в подвал.

– Вам туда, – указал он на обитую железом дверь с надписью «Трупарня».

Я вошел внутрь, в нос ударил неприятный запах хлороформа. В тусклом свете лампочки на прозекторском столе лежало тело несчастного Влада Невельского. Прокопчук был прав, зрелище было настолько ужасающим, что даже служитель морга, давно привыкший к изуродованным трупам, отошел в сторону и отвернулся, предоставив мне «любоваться» мертвецом в одиночестве.

Сказать, что Влад был изуродован, значит, не сказать ничего. Нетронутым было лишь лицо несчастного, но и оно было искажено ужасом. Перекошенный рот, выпученные глаза трупа, на это трудно было смотреть без содрогания. Глубочайшие борозды на спине, все в запекшейся крови они, казалось, прошили тело несчастного насквозь. Сломанная шея и свороченная набок голова делали тело скульптора похожим на нелепую игрушечную куклу, которую испортила рука дерзкого сорванца-озорника.

– И все-таки Невельский умер не от этих ран, – раздалось вдруг за моей спиной.

Я оглянулся, невысокий крепыш в давно нестиранном белом халате и мятой докторской шапочке стоял, скрестив на груди полные руки.

– Не совсем понял вас? Кто вы?

– Медэксперт Ершиков. С кем имею честь?

– Старший лейтенант МГБ Сорокин, – я протянул свое служебное удостоверение комичному толстяку в грязновато-сером халате.

Тот принял его и тут же отдал обратно, даже не заглянув внутрь.

– Чудовищная кровопотеря, сломанные шейные позвонки. Травмы на теле. Все это вторично, товарищ чекист, – он усмехнулся, – Невельский умер от обширного инфаркта. Разрыв сердца случился, скорее всего, от сильнейшего испуга, он увидел нечто такое, чего увидеть в принципе невозможно. Дьявола, к примеру. Я ясно выражаюсь?

– Полагаете, что Влад испугался чего-то, и от этого его сразил инфаркт? Так?

– Именно, – согласно кивнул мятой шапочкой Ершиков.

– Что бы это могло быть? – в раздумье пробормотал я.

– Этого я не знаю. Полагаю, что этот аспект вам и придется прояснить в самое ближайшее время.

Ершиков с достоинством кивнул мне и, величественно покачиваясь из стороны в сторону, скрылся за высокой тяжеленной дверью прозекторской.

– Умнейший мужик, жаль только выпивает сверх всякой меры, – бросил санитар и принялся закрывать тело простыней.

Я молча вышел в коридор. Теперь оставалось допросить Алевтину, экономку и, по совместительству, любовницу скульптора Невельского.

В деревню я вернулся лишь к вечеру и сразу же отправился к Алевтине. Та сидела в тереме, запершись на все замки, и неохотно пустила меня внутрь.

Высокая и статная, она хорошо знала себе цену и взглянула на меня холодно и надменно. Что ж, я был солидарен с Владом Невельским, ради такой красивой девушки стоило бросить к чертовой матери всю эту столичную суету. «Совершенство» – это слово емко характеризовало внешность Алевтины.

«Наверное, она позировала Владу обнаженной» – некстати подумал я, но тут же постарался направить мысли в нужное для расследования русло.

– Мне нужно с вами поговорить, – окинув строгим взглядом прелестницу, значительно произнес я.

– Я все рассказала калужским милиционерам, а до этого местному участковому Прокопчуку. Мы жили тихо и уединенно. Да, действительно, меж нами установились близкие отношения, но врагов у нас с Владом не было. Не знаю, кому было нужно убивать его. Не знаю… – Алевтина сокрушенно покачала головой.

Речь ее была грамотной и хорошо поставленной. Видно было, что общение с человеком искусства не прошло для нее даром. Видимо, Невельский слепил таки из простой крестьянки свою Галатею.

– Я не об этом, – прервал я ее.

– О чем же? – не поняла девушка.

Она поправила подол своего красивого, явно не деревенского платья и посмотрела на меня с недоумением.

– Чем занимался Влад последние дни. Может быть, он мастерил что-нибудь? Почему на участке обнаружили древесную стружку?

– Не знаю, – девушка пожала плечами, – в день своей смерти, он ходил за грибами, но вернулся с пустым лукошком. Вместо лисичек, которые он так любил, Влад притащил из лесу какую-то жуткую корягу и сказал, что будет делать из нее скульптуру Фавна.

– Фавна?!

– Да, Фавна, Невельский рассказывал мне о каком-то древнем боге лесов и полей. То ли греческом, то ли римском….

– Где сейчас эта коряга?

– Не знаю, – девушка пожала плечами, – наверное, валяется где-то на участке. Влад начал с ней работать. Взял какие-то свои резцы по дереву. Забыла, как он их называл…

– Что было дальше?

– Влад тесал свою корягу, а я пошла в огород, набрать к ужину свежих овощей. Влад любил отведать салата. Он называл его по-городскому, холодной закуской.

– Не отвлекайтесь, – я начал терять терпение, – итак, Влад начал работать над корягой, а вы пошли в огород за свежими овощами с грядки. Дальше что было?

– Дальше, не успела я набрать овощей, как раздался жуткий крик Влада. Жуткий, я никогда не слышала, чтобы так кричали.

По щекам Алевтины потекли слезы, девушка утирала их кончиком тоненького носового платочка, вернее всего, подаренного ей скульптором.

– Я подбежала к Владу, но он был уже мертв. Бедняжка, – она зарыдала.

– А где же была в это время найденная Невельским коряга? – не отставал я.

– Да не знаю я! До коряги ли мне было?! Человека убили, а вы деревяшкой какой-то интересуетесь! – она смотрела на меня, как на умалишенного, – на что вам эта коряга, товарищ офицер?

– И все же, я попрошу вас выйти из дома и поискать корягу на участке. Считайте это приказом.

Алевтина, утирая слезы, послушно влезла в аккуратные резиновые ботики и вышла на двор. Я неотступно следовал за ней. Шаг за шагом мы обошли все пространство участка, но ничего похожего на корягу не обнаружили.

– Нет, ее тут нету.

Она удивленно смотрела на меня.

– Ума не приложу, кто бы мог ее взять, – девушка растерянно развела руками.

– Вспомните, была ли эта коряга рядом с телом Невельского, когда вы примчались на его крик? Или ее уже не было тут? Этот вопрос очень важен, попытайтесь дать на него правильный ответ.

– Это поможет найти убийцу? – спросила Алевтина.

– Возможно, – уклончиво ответил я.

Алевтина задумалась, слезы на ее лице высохли, сейчас она старательно вспоминала ту страшную минуту, когда увидела обезображенное тело любовника.

– Нет, коряги рядом не было. Не было, точно, не было!

Она решительно тряхнула головой, словно, отгоняя от себя всякие сомнения.

– Неплохо, – похвалил я ее, – теперь покажите мне место, где лежал Влад.

Алевтина подвела меня к невысокому заборчику, за ним невдалеке виднелся в сумерках лес.

– Влад лежал тут, – она указала пальцем на примятую траву.

Даже сейчас, спустя почти двое суток после убийства, давно некошеная трава была примята. От места гибели скульптора вела в лес неширокая тропка такой же примятой травы.

Я вопросительно взглянул на девушку.

– Влад именно тут волок из лесу свою корягу, будь она неладна. Трава примялась от ее веса. Она ведь достаточно тяжелая, – пояснила Алевтина.

– Милиционеры пускали по следу служебную собаку?

– Пускали, но след она не взяла. Лаяла, да скулила только.

– Ясно, – я взял Алевтину под руку и повел к дому, – спасибо за помощь. У меня к вам будет не совсем обычная просьба. У вас топор имеется?

– Топор?! – Алевтина подумала, что ослышалась, – есть, конечно, но на что он вам?

– Дайте его мне, – приказал я.

Алевтина принесла из кособокой сараюшки остро оточенный топор.

– Возьмите, – она аккуратно положила его у моих ног.

– Идите домой. Время позднее, – скомандовал я.

Девушка, испуганно оглядываясь, посеменила домой, а я двинулся в лес по тропинке из примятой травы. Картина поисков убийцы скульптора уже всплыла в моем сознании, и даже начала принимать четкие очертания. Верный признак того, что дело почти раскрыто. Осталось взять убийцу. Вопреки расхожему мнению, этот этап не самый сложный.

То, что произошло на участке скульптора, стало мне понятно лишь теперь. Бедняге Невельскому фатально не повезло. Он забрел в чащобу, где нашел причудливую фигурку испустившего свой последний дух лешака. Не знаю, сколько он так лежал, но думаю, довольно долго, пока не попался на глаза отправившемуся по грибы скульптору. Тот решил сделать из причудливой коряги фигурку фавна. Влад притащил находку на участок и давай скоблить его своими скульпторскими инструментами. Знай Невельский, что этими необдуманными действиями он будит уснувшего вечным сном лешего, скульптор сто раз подумал бы, прежде чем начинать творить, но Влад был несведущ в подобных делах. Для него это была обычная коряга, коих в избытке в любом уголке леса.

Манипуляции скульптора вернули к жизни лешего, он ожил и напал на ваятеля. Думаю, что этот момент и стал для Влада роковым. Созерцать оживание лесного чудища – зрелище не для слабонервных, а сердце пятидесятилетнего Влада не было абсолютно здоровым. Скульптор уже был мертв, а лесное чудище все продолжало терзать его, пока не усмирило свою злобу.

Откинув мертвое тело, леший убежал в лес, но далеко он уйти не мог. Вернувшиеся к жизни лешаки лишь временно обретают возможность двигаться, они обречены, и вскоре силы покинут их вновь. Леший снова рухнет наземь и начнет медленно деревенеть, мучительно чувствуя, как делаются безжизненными его некогда сильные руки и ноги. Как становится тяжело дышать, и стремительно меркнут зоркие раньше глаза.

Важно успеть помочь ему отойти в мир иной, чтобы лешак не натворил еще каких-нибудь бед. В предсмертные часы нет существа коварнее и опаснее этой лесной нечисти.

Я зорко смотрел по сторонам, и наклонялся вниз, тщательно исследуя тропку. Спустя несколько часов я заметил, что он стал слабеть. Трава в одном месте была сильно примята, тут леший отдыхал, а, отдохнув, круто поменял направление движения. Я предположил, что он идет к какой-то деревеньке, намереваясь вновь пролить чью-то кровь.

Я ускорился, теперь я почти бежал, но все-таки не мог догнать проклятого лешака. Он начал приволакивать ногу, я это видел по вклинившейся в тропу довольно глубокой борозде. Я освещал себе путь маленьким карманным фонариком, но вскоре он стал слабеть. Одновременно с этим я заметил, что лес заметно редеет. Тропинка опять поменяла направление. Сомнений не было, леший пробирался к людскому жилью. Он жаждал крови и тропился утолить свою мерзкую жажду.

Я вышел на опушку, из-за туч показался кривой серп луны, она осветила стоявшие на пригорке избы. Деревенька была совсем крохотной, с десяток домов, не больше. Живописное местечко. Красиво изогнутая ленточка реки, склонившиеся к воде плакучие ивы. Даже аккуратные соломенные скирды, освещенные серебряным лунным светом, выглядят сейчас крупными изысканными бриллиантами…

И тут я увидел Его, здоровый двухметровый бугай, такую крупную особь среди леших встретишь нечасто. Он шел, тяжело опираясь на палку, и утробно урчал.

– Эй, бузотер! Не пора ли на покой? – окликнул я его, пряча топор под шинелью.

– Уйди, не мешай! – грозно воскликнул лешак, поворачиваясь ко мне всей своей внушительной тушей.

Я отчетливо видел его запачканное кровью тело. Леший был нагим. Его огромные, словно у животного когти, были в налипших на них волокнах чужой плоти.

– Твое время кончилось, – решительно заявил я.

– Еще чего! – он бросился на меня, растопырив огромные лапищи.

Злодей сильно хромал, его нога уже одеревенела и здорово мешала лешему. Я решил воспользоваться этим обстоятельством. Переместившись в строну, я ударил его по негнущейся ноге. Раздался сухой стук, лезвие топора вошло по рукоять, но я успел рвануть его обратно. Вторым ударом я свалил лешака наземь.

Он в ответ полоснул меня по руке. Острые когтищи нежити рванули на себя ткань шинели и впились в мою руку огненными иглами.

– Сладко?! – нежить осклабилась в злобной ухмылке, но я заметил на его клыках свежую кровь.

– Терпимо! – ответил я и тут же рубанул гада в шею.

Топор разворотил уже начавшую деревенеть плоть. С диким воем лешак завалился на спину и часто-часто засучил ногами.

– Б-б-больно, – едва ворочая языком, прохрипел он.

– Вспомни Невельского, – бросил я, отходя в сторону и удобно усаживаясь на стоявший неподалеку пень.

Дело было сделано.Теперь оставалась самая несложная часть операции. Мне предстояло ждать, ждать, пока этот мерзавец испустит свой поганый дух. Лешак умирал медленно и тяжело. Его тело деревенело постепенно. Сначала покрылись корой ноги, затем пришел черед рук. После застыли и превратились в черные сучки глаза, а легкие еще долго выталкивали из себя воздух. Лешак пытался вдохнуть, но лишь хрипел и кашлял. Наконец он затих, вытянувшись в струнку.

Я подошел к нему и тронул мертвое тело ногой, оно было деревянным. Возмутитель спокойствия вновь превратился в корягу. Теперь нужно сжечь ее, во избежание следующего витка событий. Я достал из кармана старую самолично сработанную зажигалку и аккуратно крутанул колесико. Леший горел споро и часто вспыхивал зловещим зеленоватым пламенем. Впрочем, так горят тела многих представителей мира нечисти. Я довел дело до конца и раскидал ногами потухшие угли.

Уже светало. Моя охота была закончена, я добрался до деревни и, разрешил Алевтине выбираться из терема.

– Что с вами? – он с ужасом смотрела на окровавленный рукав моей шинели.

– Служба, – коротко пояснил я, не вдаваясь в подробности.

Девушка стояла молча, опустив вниз взгляд. Мне стало жаль ее.

– Алевтина, уезжай из этой дыры в город, не кисни здесь. Поступишь в институт, будешь учиться, потом устроишься на работу…

– Нет, – она принесла из дома чистую тряпицу и кувшин с водой, быстро промыла и аккуратно перевязала мне рану, – я останусь тут. Я была здесь счастлива с Владом. Он называл меня своей Музой.

– Воля твоя, – я попрощался с ней и пошел к дому Прокопчука, где оставил свою машину, на которой приехал из Москвы.

Я хотел зайти к участковому, но тот спал, его богатырский храп доносился из распахнутого настежь окна.

Я открыл дверцу своего Паккарда.

– Товарищ офицер, – я услышал за спиной голос Алевтины, – вы нашли убийцу Влада?

– Нашел, – кивнул я.

– Кто он? – еле слышно произнесла она.

– Один мерзавец. Его больше нет, я убил эту тварь…

– Подождите, – она запнулась, – подожди, – голос Алевтины был словно еле слышный шелест леса, который простирался за нами.

Она стояла передо мной, такая незащищенная, и я почему-то боялся смотреть ей в глаза.

– Ты уже уезжаешь? – тихо спросила девушка.

– Да.

– Может, останешься на время?

– Прощай.

Я козырнул, сел в Паккард и, не прогревая мотора, резко рванул автомобиль с места. Проклятые инструкции запрещали нам общаться с причастными к делу лицами. На выезде из деревеньки я оглянулся, Алевтины уже не было. Видимо, она ушла в терем, который так и не стал для нее сказочным. Кто виноват в том, что сказки порой жестоки, как и сама жизнь?

Вернувшись в Москву, я написал рапорт и тут же по настоянию Вахтанга Дадуа отправился в госпиталь, лечить раны, полученные от злобного лешака. Однако от госпитализации я отказался, сменив повязку, уехал спать домой, в недавно полученную отдельную квартиру, а на следующий день уже вновь притупил к службе.

«Призрак Беломорканала» (Рассказ старшего лейтенанта НКВД Саввы Сорокина)

Череда странных смертей от утопления заставила меня, офицера спецотдела Бесогон, выехать в район одного из участков Беломоро-балтийского канала ранней осенью сорокового года. В то время строительство этого унесшего столько человеческих жизней объекта было уже завершено, но отдельные работы все еще продолжались. Такое грандиозное многокилометровое гидросооружение всегда нуждается в с серьезном техническом надзоре и периодическом ремонте. Эти работы осуществляло специальное стройуправление, функционировавшее в составе местного Беллага.

Контингент работников СУ больше чем наполовину состоял из осужденных, другую его часть составляло местное население с незначительными вкраплениями приехавших по велению сердца молодых романтиков, парней и девчат с комсомольскими билетами и возвышенными представлениями об окружающей действительности.

Вот несколько работников этого самого СУ и оказались утопленными в водах близ вновь построенного шлюза. Строчки пришедшей в наш отдел совсекретной «Молнии» были сухи и лаконичны. Но именно лаконичность этих сообщений и стала поводом для моей служебной командировки и последовавшего за ней расследования. Смерть людей – всегда повод для расследования, а таинственные обстоятельства этой смерти – повод для расследования, которым надлежит заняться нам, спецам из «Бесогона».

Итак, утром я читал телеграмму:

«Последнее время случилось семь утоплений насильственного порядка тчк Причины смертей работников участка стройуправления не установлены тчк Среди местного населения и персонала СУ упорно циркулируют слухи о потусторонних явлениях зпт послуживших причиной этих смертей. Настоятельно прошу разобраться в случившемся тчк

Нач СУ Белукович. Г.Н.».

Телеграмма пришла в центральный аппарат НКВД и была спущена нам с размашистой директивой самого наркома Берии. «Разобраться и доложить», – было написано рукой Лаврентия Павловича.

Прочитав текст телеграммы и краткую приписку шефа МГБ, я немедленно выехал на место и спустя двое суток прибыл на станцию «Порково». Лагерный пункт и участок стройуправления, находились в двадцати километрах от железнодорожной станции.

Сошедшие с поезда, в основном командировочные, быстро переместились с платформы на небольшой рынок, где разбитные торговки продавали спелые наливные яблоки и большие золотистые груши, аромат, которых чувствовался еще на подходе к базару. Быстро пополнив продуктовые запасы, приезжие начали прицениваться к услугам возчиков, хмурого вида мужичков, стоявших со своими телегами прямо за хлипким ограждением полустанка.

Я вышел из вагона поезда последним и когда добрался до рынка, там остался стоять лишь один дедок в ветхой заношенной до дыр телогрейке. Его старая, как и он сам, лошаденка мирно дремала в ожидании пассажира.

– Свезти куда? – поинтересовался дедок, с уважением поглядывая на мой новый недавно полученный в спецраспределителе плащ и кожаный портфель с золочеными замками.

– Пожалуй…

Я забрался на телегу, а старик хлестнул лошадь по тощему крупу.

– Н-ну, окаянная, – грозно прикрикнул он и повернулся ко мне, – командировочным будешь, товарищ?

– Вроде того, завербовался сюда на работу, устраиваться еду, бухгалтером трудиться стану, хорошие деньги обещают, – доверительно сообщил я.

– Тебе куда в Лапино, или же к гидроузлу? – поинтересовался старик, ловко сворачивая из замызганного кусочка газеты большую похожую на кулек самокрутку.

– Мне к лагпункту. Стройуправление там еще расположено…

– Э, нет, – старик выплюнул в дорожную пыль недокуренную цигарку, – туда не поеду, до перелеска довезу, а дальше сам как-нибудь доберешься. Там недалеко версты четыре всего будет.

– Чего так, дед? – поинтересовался я, – я заплачу, сколько скажешь.

– Не надо мне денег твоих, – старик насупился и нещадно гнал бедную выбивавшуюся из сил лошаденку.

За весь последующий путь, мы ни сказали с ним и пары слов. Добравшись до перелеска, дед остановил телегу и указал мне рукой куда-то вперед.

– Там за березняком ихние бараки стоят, дойдешь?

– Доберусь, дед, – я сунул старику деньги.

– Больно много, – опешил тот.

– Ничего, не обеднею, – я повернулся идти, но дед схватил меня за рукав плаща.

– Погоди, мил человек, – он смотрел на меня с явным сочувствием, – уезжай ты отсюда. Нечистые дела тут творятся. Лагпункт этот проклят. Там, где водохранилище сделали, раньше деревня была старообрядческая. Они уходить от своих домов отказались, могилы отцов покидать не стали. Их волоком оттуда волокли, а они все одно, остались. Так их вместе с деревней той и затопили.

– Спасибо, дед, за предупреждение. Но я уже и аванс получил…

– Как знаешь, – старикан хлестнул лошадь кнутом и погнал телегу обратно к станции.

Я пошел чрез березняк и часа через три вошел в «Поселок Гидростроителей», как значилось на натянутом вдоль щитового забора истрепанном ветром кумаче. Чуть поодаль маячили лагерные вышки с застывшими на них фигурками охранников. Поселок находился в непосредственной близости от лагеря и фактически являлся его структурным подразделением.

И лагерь, и сам поселок были в этот предвечерний час пусты, если не считать автоматчиков на вышках. Ни один человек не двигался по обнесенной покосившимися заборами территории. Я добрался до одного из вросших в землю щитовых домов, на котором была прикреплена размытая от частых дождей табличка. «Общежитие стройотряда № 1» – было выведено неровными буквами на потрескавшейся фанере.

Я толкнул дверь и вошел внутрь. Помещение, сплошь заставленное двухъярусными грубо сбитыми нарами, был пустым, если не считать лежащего на одной из верхних шконок паренька лет семнадцати.

– Где все? – поинтересовался я.

– Ты кто такой будешь? – парень свесился с нар и смотрел на меня с неподдельным интересом.

– Инспектор по охране труда. Прибыл из Москвы, из Главгидростроя для расследования несчастных случаев на производстве гидроработ, – я помахал пред носом парня сработанным в нашей ведомственной спецтипографии удостоверением, – как мне найти руководство участка и лично начальника стройуправления Белуковича Г Н?

– Нет Гаврилы Никитича больше, – парень поднялся с нар и горестно развел руками, – в штабе строительства все руководители наши. Труп Белуковича рассматривают…

– Что с ним стряслось? – опешил я.

– Утонул, вроде, – настороженно поглядывая на меня, пояснил парнишка.

– А все ремонтники где? Поздно ведь уже, – я посмотрел на часы, – рабочее время вышло. Ужинать уже пора.

– Ребята еще с работы не вернулись, у них там буза какая-то началась. В воду лезть боятся, а у нас вся работа с водой и связана, гидростроители мы ведь!

Он горделиво выпятил вперед впалую грудь и посмотрел на меня с плохо скрываемым презрением.

– Мы – рабочий класс, нам в кабинетах сидеть некогда. Я вот простыл малость, а то б тоже с ребятами сейчас был бы.

– Тебя как звать, гидростроитель? – обратился я к пареньку.

– Коля Парфенов. Я из Мытищ. По комсомольскому призыву сюда прибыл.

– И много вас тут таких призывников?

– Не очень, – Коля поправил шерстяной шарф, которым обмотал больное горло, – стройка–то ведь давно закончилось. Многие уехали, остались вербованные из местных, да зеки, они ведь срока тянут. Я тоже уехал бы, но мне характеристика нужна, будущим летом в институт поступать буду.

– Дело хорошее, – я достал пачку папирос «Казбек» и угостил Николая, – скажи мне, друг, а почему ребята бузят? Бояться чего?

– Люди тонут. И днем и ночью тонут. Я видал, как Саня Студнев утонул. Мы с ним под мостовой опорой работали, в лодке стояли, он споткнулся, за борт выпал, а его будто кто за ноги ухватил. И на глубину уволок. Я за ним бросился, но спасти не сумел. Говорю же, держал его в воде кто-то. А сегодня ночью сам Белукович утоп, на лодке вечером поплыл, гидрозатвор, что недавно чинили, проверить хотел…

– И давно у вас все это началось? – спросил я.

– Два месяца назад, может чуть раньше, – Коля пожал худенькими плечами и, погрустнев, добавил, – вообще-то, нам про это рассказывать запрещено.

– Кем?

– Неважно. Что-то разговорился я с вами. Нельзя мне много говорить, горло болит. Мне покой нужен. Уходите, товарищ инспектор, а то у меня температура подняться может.

Повернувшись к стене, он укрылся одеялом и нарочито громко захрапел. Я выбрался из барака и пошел вперед, выискивая штаб строительства, где по словам комсомольца Коли Парфенова собралось сейчас все руководство стройуправления. Вскоре я обнаружил ветхое дощатое строение с щелястыми некрашеными стенами. Над входом была прибита кособокая табличка с написанными от руки буквами. «ШТАБ» – значилось на ней. Тут же висела подслеповатая лампочка, мощности которой едва хватало, чтобы осветить эту самую табличку. Покосившееся от старости крылечко готово было вот-вот развалиться, а тяжелая набухшая от частых дождей дверь еле поддалась, когда я нажал на нее всем телом.

Прокуренная комнатушка была единственным помещением в домике. Посредине, на грубо сбитом из не струганных досок полу стоял старый обтянутый потемневшим от времени сукном стол, на котором лежало обнаженное тело утопленника, полного мужчины лет сорока пяти. Лицо его было обезображено длинными глубокими бороздами, а из-под закатанных брючин выглядывали щиколотки, все в синяках и кровоподтеках. Руки мертвеца были неестественно вывернуты, будто он до последнего старался высвободиться из чьих-то смертельный объятий, избавиться от нечеловеческой силы хватки.

Зрелище было настолько жутким и отталкивающим, что я едва поборол в себе желание отвернуться и продолжил осмотр помещения. За столом сидели трое, все в клубах сизого табачного дыма. Они были настолько увлечены осмотром тела, что даже не заметили моего прихода. В напряженной тишине они в странном оцепенении взирали на несчастного.

– Здравствуйте, товарищи. Сочувствую вашему горю. Я приехал из Москвы, инспектор по охране труда из Главгидростоя. Сорокин – моя фамилия.

Я полез в потайной карман пиджака за командировочными документами, но наткнулся на требовательный властный взгляд одного из сидящих за столом людей.

Сухощавый высокий человек в форме с петличками капитана НКВД оторвался от созерцания утопленника и грозно посмотрел на меня своими широко посаженными стального цвета глазами.

– Из самой Москвы? – криво усмехнулся чекист, – что ж, давайте знакомиться. Начальник особого отдела Беллагстроя капитан Горницкий.

Он слегка наклонил большую коротко стриженую голову, но руки так и не подал, остальные двое лишь смотрели на меня, широко открыв глаза, словно на какое-то заморское чудище. Первым из-за стола поднялся костистый немного сутулый старикан с землистого цвета лицом и плешивым в пигментных старческих пятнах черепом.

– Местный врач Солодовников Петр Евсеевич.

– Иван Разумов, – исполняющий обязанности главного инженера тут же вслед за доктором, представился молодой, лет двадцати пяти, парень с комсомольским значком на белой аккуратно выглаженной косоворотке.

– Будем знакомы, товарищи, – я пожал обоим потные от волнения руки.

– Беда у нас, товарищ инспектор, начальник управления утонул. В водоворот попал, когда на лодке осмотр стыковых перекрытий производить поплыл, – виновато разводя руками, пробормотал Разумов.

– Стремнина – опасная штука. Многие гибнут, особенно те, кто по пьяному делу купаться лезет, – тут же добавил врач, старательно отводя взгляд в сторону.

Горницкий молчал, он достал из кармана серебряный портсигар и извлек из него папиросу.

– Начальник СУ утонул по собственной глупости, – капитан затянулся терпким ароматным дымом папиросы «Гурзуф» и выпустил его в потолок тонкими аккуратными колечками, – все тоже самое произошло и с другими. Кто по пьянке, кто по глупому лихачеству утонул в реке, и нечего тут разводить антимонии.

Горницкий оглядел сидевших за столом и остановил свой колючий взгляд на съежившимся от страха докторе Солодовникове.

– Не так ли, товарищ Солодовников? – осведомился капитан, делая акцент на слове «товарищ».

– Признаков насильственного утопления на телах умерших нет, – послушно откликнулся врач, съеживаясь еще больше.

– Пока я видел лишь тело начальника СУ Белуковича у него на щиколотках следы, будто бы его держал кто-то. Что вы на это скажите?

Я следил за реакцией Горницкого, но тот в ответ на мои слова лишь криво усмехнулся.

– Белуковича действительно держали за щиколотки. Только при этом его пытались спасти, а не убить. Можете спросить у лодочника Фомы Варчука. Это он был на веслах, когда случилась трагедия, – пояснил начальник особого отдела.

– Так Белукович плыл в лодке не один? – удивился я.

– Нет, не один. С ним был Варчук. Можете спросить у товарища Разумова.

– Это правда, – подтвердил инженер, вытирая рукавом косоворотки мгновенно вспотевший лоб, – не один он был в лодке, не один, – еще раз проговорил он, избегая встречаться со мной взглядом.

– Где же тела остальных утопленников? Надеюсь, вы храните их в лагерном морге, – я смотрел в смеющиеся глаза Горницкого.

– Зачем им чужие мертвяки? В лагере и своих жмуриков хватает. Утопленники давно похоронены, товарищ москвич, – Горницкий встал и подошел ко мне почти вплотную, – послушайте, Сорокин, уезжайте отсюда. Я не люблю, когда у меня под ногами путаются типы вроде вас. В вашу принадлежность к Гидрострою я не верю. Ясно вам?

– Но, у меня командировка, – начал, было, я.

– Считайте, что она закончилась. Завтра я подпишу все ваши бумаги. Вы возьмете билет на поезд и уедите отсюда навсегда. Если не хотите неприятностей, конечно!

Он порывисто встал из-за стола, на котором все еще лежало тело начальника Су и, решительно отрыв дверь, вышел в быстро сгущавшиеся сумерки. Еще через минуту донесся звук мотора. Я шагнул к оконцу, неподалеку от штаба строительства остановился автомобиль «форд», за рулем сидела темноволосая девушка в красивом норковом жакете и шляпке-таблетке. Даже сквозь немытое окно штаба строительства было заметно, как она хороша собой. Горницкий сел возле нее и повелительно махнул рукой. Машина резво тронулась с места и умчалась, оставив за собой небольшое облачко дыма.

– Кто эта девушка? – обратился я к Разумову.

Тот затравленно посмотрел на Солодовникова, но врач отвернулся в сторону.

– Наш библиотекарь Инна Якушева, москвичка, меду прочим, – Иван явно волновался, беспрестанно теребя ворот своей косоворотки, – у нас, товарищ Сорокин, прекрасная библиотека. Много хороших книг. Инна очень следит за этим, а товарищ Горницкий помогает ей, достает интересные романы. Дюма вот недавно привезли. Не читали?

– Читал, кое-что, – я шагнул к дверям, – где здесь причал? Хочу взять лодку и осмотреть место, где произошла трагедия. Заодно познакомлюсь с Фомой Варчуком.

– Без разрешения Горницкого посторонние к пристани не допускаются, – встрепенулся врач.

.      Он по-птичьи вспорхнул со стула и встал возле двери, загораживая выход своим тщедушным телом.

– Завтра утром все с ним обсудите, – бросил со своего места Разумов, – здесь ничего не делается без ведома нач.особого отдела, – пояснил главный инженер.

– Хорошо, будь по-вашему, – легко согласился я.

Выбравшись на улицу, я прошел возле оконца штаба и нырнул за угол. Здесь начиналась узенькая тропинка, ведущая к высокому лагерному забору. Чуть в стороне за молодым худосочным березняком маячила громада какого-то дома, издалека похожего на огромный сказочный терем. Рядом с теремом располагалось строение пониже. Над входом красовалась надпись «библиотека». Буквы здесь были выписаны ровно и аккуратно, а яркий плакат, прикрепленный прямо на дверь призывал граждан повышать свой культурный уровень и регулярно читать газеты.

Окна библиотеки были сейчас темны, зато терем сиял огнями, точно сказочный дворец во время бала. Рядом с крыльцом этого великолепного образчика местного зодчества стоял автомобиль «форд». На сидении лежали длинные кожаные перчатки и маленькая дамская сумочка. Я обошел машину и почти вплотную приблизился к дому, остановившись под одним из ярко освещенных окон. Форточка была приоткрыта. Оттуда доносились звуки патефона. Вдруг мелодия оборвалась.

– Я боюсь тебя, Артем. Иногда мне кажется, все, о чем здесь говорят люди – реальность. Грубая, зримая реальность и деться от нее некуда…

– Не говори глупости, – голос Горницкого звучал уверенно, – я здесь временно, скоро я получу повышение, и мы уедем в Москву. Хочешь в Москву? Ведь ты приехала оттуда?

– Хочу, но только не с тобой! – Инна заплакала.

– Дура! – Горницкий стукнул кулаком по столу, – кто ты без меня? Дочь своих нищих родителей, которые ютятся в жалкой полуподвальной коммуналке. Я выведу тебя в люди. Со мной ты будешь королевой. У тебя будет все! Все, ты понимаешь?!

Девушка молчала. Я на цыпочках отошел чуть в сторону и бесшумно, словно кошка, вскарабкался на стоявшее возле дома дерево. Забравшись чуть повыше, я смог увидеть шикарную обстановку комнаты. По всей видимости, это была спальня хозяина дома. Сам Горницкий в роскошном зеленом халате, словно падишах возлежал на широченной кровати. А Инна стояла перед ним в прозрачном коротеньком пеньюаре возле большого, до самого пола, трюмо.

– Отпусти меня, – вдруг взмолилась она, бросаясь на колени, – я не могу больше здесь находиться. Мне тяжело.

– Брось устраивать истерику!

– Тогда, я уеду сама! Завтра же утром.

– Я тут хозяин! Без моего ведома в этих краях не пролетит и муха. По моему приказу были затоплены десятки деревень, и я один вершил тут судьбы людей. Я могу приказать не только жалкому человеческому отребью, но и самой природе. Захочу, и поверну воды канала вспять! Только я решаю, кому что делать, и ты станешь делать то, что скажу я!

Горницкий вскочил с кровати, сбросил с себя халат и остался нагой. Его крепкое покрытое густыми черными волосами тело напоминало тело огромной обезьяны, а лицо, перекошенное дикой злобой, могло внушить ужас не только молоденькой девушке.

С утробным рыком он бросился к трюмо, загребая жертву огромными мускулистыми руками. Мгновенье, и он повалил Инну на искусно выделанную медвежью шкуру, украшавшую пол спальни.

– Не смей, не трогай, отпусти меня, животное!

Девушка попыталась вырваться, но тут же получила удар в лицо. Горницкий прижал тело к полу и с силой рванул его на себя.

– Я научу тебя подчиняться!

Он утвердился наверху и вновь ударил свою жертву. Инна плакала навзрыд. Я достал из кармана плаща наган и прицелился в статуэтку балерины, стоявшую на ночном столике возле необъятного ложа местного чекистского начальника. Жахнул выстрел, статуэтку разнесло вдребезги. Горницкий оставил Инну в покое и отскочил к большому резному шкафу.

– Кто посмел?! – неистово заорал он, накидывая халат и хватая со стола пистолет ТТ.

Я мигом скатился с дерева и помчался вниз, к каналу. Вслед мне раздалась беспорядочная пальба. Рассвирепевший Горницкий высадил в темный силуэт возмутителя спокойствия целую обойму, но не попал ни разу. Несколько позже раздались выкрики лагерной охраны, послышался собачий лай. Особист поднял по тревоге бойцов, охранявших периметр запретной зоны. Они стали прочесывать местность, но я уже приближался к пристани, обнесенной с суши довольно высоким забором из нетесаных плохо покрашенных досок. Подтянувшись на руках, я неловко кувырнулся вниз и неуклюже хлопнулся на спину.

– Руки вверх!

В лицо мне смотрело дуло винтовки, которую держал в руках огромный детина в потертом брезентовом макинтоше и сбитой на затылок фуражке с якорем.

– Лодочник Фома Варчук? – спросил я, поднимаясь с земли.

– Я–то, Варчук. А вот ты кто таков будешь?

Детина ткнул ружейном дулом мне в грудь. Сейчас в свете вышедшей из-за туч луны я рассмотрел его получше. Лет сорока с небольшим, грузный с испитым давно небритым лицом, он и сейчас дышал застарелым перегаром. Маленькие заплывшие жиром поросячьи глазки смотрели на меня подозрительно. Длинные руки с большими похожими на арбузы кулачищами слегка подрагивали, сжимая оружие.

– Я командирован из столицы. Документы при мне, могу показать.

Я полез в карман, но тут же получил сильный удар винтовочным прикладом. Варчук был настоящим профессионалом и очень хорошо знал, куда следует бить. Меня он стукнул по голове, прямо по лбу, я упал навзничь, и только сильная боль не позволила мне потерять сознание сразу. Я еще чувствовал, как огромные сильные ручищи лодочника крепко-накрепко вяжут меня мокрой шершавой веревкой и тянут в воду.

– Куда ты его, Фома? – услышал я возле самого уха голос невесть откуда взявшегося Горницкого.

– В воду, ваше благородие. Я уж хотел за вами бежать, когда субчика этого тут приметил. Хорошо, что вы сами к пристани догадались прийти.

– Он пожалеет, что приехал сюда! – Горницкий пнул меня носком забрызганного грязью хромового сапога, – здесь моя вотчина, и никто не может совать нос в мои дела!

– Это точно, – подобострастно откликнулся Варчук. – хотите, я порву его на куски прямо здесь, вот этими самыми руками?

Лодочник поднял вверх и потряс огромными, похожими на ковши экскаваторов лапами.

– Не торопись, – охладил его пыл Горницкий, – пусть он умирает мучительно и страшно. Хочу, чтобы он утонул. Слышишь, ты, я утоплю тебя, мерзкий никчемный человечишка!

Особист наклонился ко мне. Я молчал. Глаз упорно не открывал, голоса, естественно, не подавал. Горницкий вновь пхнул меня ногой и брезгливо сплюнул на землю. Я слышал над собой его тяжелое с присвистом дыхание и почти реально ощущал устремленный на меня горящий от ненависти взгляд особиста.

– Кончай с ним, этот малый мне ужасно надоел, – бросил чекист в бешенстве.

– Слушаюсь, – Варчук подтащил меня к лодке и, бросив на дно, оттолкнул ее от берега, – скорлупка-то того, малость с пробоиной. Скоро она пойдет ко дну вместе с этим москвичом, – радостно доложил он Горницкому, но тот уже не слушал лодочника.

Заложив руки за спину, особист, насвистывая «Мурку», пошел прочь с пристани. Фома же остался на берегу наблюдать за лодкой. Я лежал на дне не в силах пошевелиться, чувствуя, как медленно немеет все тело и я погружаюсь на дно вместе с этой дырявой посудиной. Холодная вода быстро залила мне лицо. Я держался из последних сил, но и они стали заканчиваться. Меня ждала жуткая смерть. Сейчас я погружусь на самое дно. Я уже вижу его.

Но, что это? Дно расширявшегося в этих местах беломорского канала являла собой странное зрелище. Здесь было какое-то рукотворное водохранилище, невидимое с дороги, странное и отчего-то пугающее. Стило мне напрячь зрение, и я увидел затянутые густой речной тиной покосившиеся избы и даже торчащие из дна остовы заборов. Мне показалось, что вдалеке в синей водной мути выросли и вдруг обрели ясные очертания линии деревенской церквушки. За церковью просматривался погост. Маячившие в воде покосившиеся кресты и могильные плиты теперь были видны отчетливо, будто на улице был солнечный день, а не кромешная ночная темень.

Я почувствовал, как страшная сила разрывает мне легкие, заполняя их холодной водой. «Испустил свой последний вздох», – это явно не про меня. Мне не суждено вдохнуть напоследок терпкого сырого воздуха здешних просторов.

Я закрыл глаза, но вдруг почувствовал, что кто-то неведомый сильно толкнул меня вверх. Руки вдруг стали свободными, и стал работать ими, пытаясь всплыть на поверхность. В конце концов, мне это удалось, я вновь увидел над головой небо с застывшими светляками звезд.

К моему удивлению я находился на значительном удалении от пристани. Варчук и Горницкий наверняка уже считали меня погибшими, отчасти они были правы, плыть я не мог, от холода сводило судорогами все тело. Громко кашляя, я не мог освободиться от попавшей в легкие воды и вновь стал тонуть.

– Не сладко? – раздалось за моей спиной.

Я оглянулся, рядом никого не было. Вышедшая из-за туч луна ярко освещала таинственное водохранилище. Вдалеке маячила пустая пристань.

– Я тут, – голос звучал тихо и печально.

– Покажись! Хватит играть в пятки! – прорычал я

– Смотри, ведь ты именно за этим приехал сюда…

Раздался тихий всплеск, и я увидел, как из глубины медленно появляется девичья фигура. Русалка была чудо как красива. На вид девице было лет семнадцать, она была одета в матросский костюмчик, какие носили модницы еще до революции.

– Ну вот, другое дело, – похвалил я ее.

Я старался, чтобы мой голос не дрожал. Русалки весьма капризы и взбалмошны. Я знал об этом факте по опыту старших товарищей, самому мне дело иметь с ними еще не приходилось.

Высвободившись из воды по пояс, девица отбросила назад длинные черные, как смоль, волосы и замерла, любуясь произведенным эффектом. Она была прекрасна тем наивным очарованием, которое бывает лишь в юности. Симпатичная мордашка. Дивные волнующие слегка раскосые глаза, красиво очерченные тонкие черные брови, маленький аккуратненький носик и полные чувственные губы. Русалка улыбнулась и кокетливо подмигнула мне.

– Нравлюсь? – поинтересовалась она чарующим грудным голосом.

– Нравишься, – согласно кивнул я, – однако, сейчас не об этом!

Расскажи, кто ты такая? Когда и почему утонула? И отчего у вас тут неспокойно?

– Неспокойно? О чем ты? – невинно улыбнувшись, произнесла она.

Держась на значительном от меня удалении, утопленница говорила, не повышая голоса. И я отчетливо слышал ее слова.

– Люди тонут, – пришлось пояснить мне, – я, офицер спецотдела НКВД, послан разобраться в этом деле.

– Люди? – русалка вскинула брови, – а я не человек, по-твоему?

– Уже нет,– развел я руками. – Прими это как данность и прекрати бузить. К прежней жизни возврата уже не будет.

Я с удивлением обнаружил, что держусь на воде без всяких усилий и даже не шевелю при этом руками. Этот факт крайне озадачил меня. Неужто я тоже утонул и пополнил число здешних подводных жителей? Русалка безошибочно прочитала мои мысли и хихикнула, прикрыв рукой рот.

– Не бойся, служивый, это временное явление. Ты не один из нас. Вот возьми, – она толкнула ко мне залепленную тиной корягу.

– Я и не боюсь, – бросил я, проворно хватаясь за кривую полусгнившую деревяшку.

– Я девица Екатерина Кретова. Гимназистка, утопленная своим любовником в 1914 году, – продолжала меж тем русалка, – мой ухажер телеграфист Мишка Обузов обесчестил меня молодую и наивную, а когда узнал, что беременна, утопил. Он собирался жениться на богатой вдове купца первой гильдии Мезжухина, и я стала ему не нужна.

Русалка всхлипнула и вытерла слезу рукавом матросского костюмчика.

– Что же было дальше? – спросил я, хотя мне было совершенно неинтересно, чем закончилась эта банальная история.

Наверняка, подлец-телеграфист получил в жены богатую вдовушку и благополучно сбежал от революции в сытую и уютную заграницу, где благоденствует до сих пор. Однако демонстрировать отсутствия интереса к словам русалки никогда не следует. Как я уже упоминал выше, эти особи крайне обидчивы и мстительны и легко могут погубить того, кто, по их мнению, неуважительно относится к их нынешнему статусу. Тут, опять же, необходимо пояснить, что русалки в иерархии нечисти расположились в самом низу и котируются несравнимо ниже даже такого отребья, как водяные или же, к примеру, кикиморы.

В то же самое время, русалки немногие из представителей нежити, с кем можно хоть как-нибудь договориться. Достаточно выполнить одну из их незначительных просьб, чтобы уговорить их не буянить и соблюдать общепринятые нормы поведения. Иногда ундины даже бывают полезны, мой давнишний товарищ рассказывал, как во время гражданской войны одна из русалок, бывшая при жизни военной медсестрой, указала красным разведчикам место, где можно без потерь перейти реку Свиягу.

Я еще раз взглянул на плачущую девицу Кретову и решил попробовать заключить с русалкой мирный договор. Но сначала нужно было дослушать ее рассказ и даже, может быть, пожалеть бедолагу-утопленницу. Без этого о мирном исходе переговоров можно забыть, да еще и самому отправиться на дно этого чертова водоема.

– Что же было дальше? – вновь повторил я.

– Обузов вернулся сюда несколько лет назад, когда началось строительство, – Кретова усмехнулась, – теперь он большой начальник. Иногда я вижу его тут белым днем, он катет на лодке свою очередную пассию, как и меня когда-то катал. Жаль, он не любит ночных прогулок, тогда бы разобралась с ним сама, а днем мы бессильны,

– Постой, – мне стал понятен замысел коварной русалки, – уж не хочешь ли ты, что бы я затащил сюда к тебе твоего бывшего ненаглядного?

– Именно этого мне от тебя и нужно, – Кретова восторженно захлопала в ладоши, – приведи его сюда и отдай мне. Мы сыграем с ним русалочью свадьбу. Он ведь люб мне до сих пор, хоть и подлецом порядочным себя показал. Догадываешься о ком речь?

Вместо эпилога

– Неплохо, – Вахтанг Дадуа отложил в сторону только что прочитанную рукопись и взглянул на меня своим проницательным взглядом, – но отчего ты не описал здесь все те случаи, о которых поведали тебе мои бывшие подчиненные?

– Обязательно опишу, если книгу сочтут хорошей, и эти истории понравятся читателям.

– Пусть люди знают, повествование о бесогонах не ограничивается этими эпизодами, – Вахтанг потянулся к лежащей на столе пачке папирос, – что пишут в конце книги, если автор намеревается продолжить ее написание?

– «Продолжение следует», – ответил я.

– Значит, так и укажи, – велел Дадуа.

– Хорошо, непременно укажу…

Я пожал руку Вахтангу и вышел в коридор старой давно не ремонтированной квартиры, расположенной в легендарном Доме на Набережной. Уже через минуту я был во дворе и бросил взгляд наверх. Там у окна своего домашнего кабинета стоял высокий худой человек. Я махнул ему, но Дадуа не ответил. Он смотрел куда-то вдаль, туда, где все еще молодые офицеры-чекисты боролись с тем, что во все времена именовалось одним емким словом нечисть.