Kitobni o'qish: «Церковь Флора и Лавра в Мясниках»

Глава 1. Мясники, кони и Фроловский храм

Есть в Москве улицы, которые помнят слишком многое. Они хранят в себе целые эпохи — в фасадах доходных домов, в линиях переулков, в самых именах, которые давно уже ничего не значат для прохожего, но всё ещё звучат как заклинание. Мясницкая — из таких улиц. Одна из красивейших в городе, она сумела удержать свою историческую застройку, не расплескала по ветру каменную летопись трёх столетий. Но три храма с неё исчезли. Стерлись, словно их и не было, — остались только имена в переулках да смутная память в старых фотографиях. Об одном из этих храмов — церкви святых мучеников Флора и Лавра — и пойдёт наш рассказ.

Чтобы понять, откуда он взялся и почему стоял именно здесь, нужно вернуться в XVI век, в эпоху, когда Москва ещё не была имперской столицей, а была большим деревянным городом, где всё держалось на государевом дворе и на тех, кто этот двор кормил.

При Иване Грозном в Москве насчитывалось около пятисот человек, чьей единственной обязанностью было продовольственное обслуживание царского двора. Люди эти — пекари и повара, мясники и рыбники, огородники и садовники — не были случайными прохожими на городской земле. На них возлагалась строгая, почти ритуальная повинность: печь хлеб для государева стола, поставлять свежее мясо и рыбу, варить кисель, привозить из огородов и садов овощи и фрукты. Это был особый круг, особая каста, и селились эти люди вместе, в определённых частях города — обычно не очень далеко от Кремля. Так рождались слободы: слобода гончаров, слобода кузнецов, слобода мясников.

Мясницкая слобода — одно из самых ранних и самых устойчивых таких поселений. О ней сегодня напоминает одноимённая улица, которая в давние времена не имела ни малейшего престижа и лоска. Это сейчас Мясницкая — аристократическая и деловая артерия; а тогда это была окраина ремесленного люда, где пахло сырым мясом, где гоняли скот и где по утрам раздавался тяжелый стук топоров.

Заселяться эти земли начали ещё в начале XVI века, при царе Василии III Ивановиче, отце Ивана Грозного. Здесь обосновались представители важной и почтенной профессии — царские мясники. Находились в Мясницкой слободе и государевы конюшни: лошади здесь были всегда, ими жили, ими дышали. Стоявшие здесь Мясницкие ворота Белого города не сохранились до наших дней, но память о них осталась в названии площади — Мясницкие ворота, — которая и поныне лежит в основании улицы.

Слобода росла и обустраивалась. В 1471 году здесь появился храм святого Евпла — его поставили в память о мире с Великим Новгородом, о той неспокойной године, когда Москва и Новгород наконец договорились. Слободским же считался храм Николая Чудотворца в Мясниках, известный с 1620 года: он стоял ближе к Кремлю и окормлял ремесленный люд. Но была в слободе ещё одна церковь — и о ней-то и речь. Церковь святых мучеников Флора и Лавра, покровителей лошадей и домашнего скота.

Появление рядом с Мясницкими воротами храма, посвящённого этим святым, было вполне объяснимо — и в то же время не так просто, как кажется на первый взгляд. Дело в том, что Никольская церковь стояла ближе к Кремлю, а Фроловская — к скотопригонному, или «животинному», рынку, что располагался перед стеной Белого города на отшибе площади Красных ворот. Сегодня на этом месте — Гусятников переулок, тихий и неприметный. А тогда здесь была «Коровья площадка» — рынок, куда съезжались крестьяне и прасолы, оптовые скупщики скота. Здесь торговали живым товаром, здесь мычали коровы и ржали кони, здесь заключались сделки на сотни голов.

Царские мясники покупали здесь скот и гнали живой товар прямо к выходившим на Красную площадь Фроловским воротам Кремля. И храм Флора и Лавра стоял на этом пути — как заступник, как оберег, как тихая молитва над мычащим и ржущим стадом. Святые Флор и Лавр в народном сознании были не абстрактными мучениками древности, а живыми защитниками коней и коров. Их храм у Мясницких ворот был святым местом для всех, кто жил рядом со скотом, — для мясников и кучеров, для конюхов и пастухов.

Так начиналась история церкви, которой суждено было простоять несколько столетий, пережить пожары и чуму, аристократов и купцов, революцию и метрострой, — и исчезнуть, оставив после себя только имя в переулке.