Kitobni o'qish: «Сухарева башня»

Глава 1. Сретенские ворота

Странное дело — от великой башни не осталось ни камня, а имя её знает каждый москвич. Сухаревская площадь. Сухаревский рынок. Сухарев переулок. Слова живут своей жизнью, давно позабыв, чьё имя носят.

А ведь был человек. Самый обыкновенный, если вдуматься, полковник. И фамилия у него была самая простецкая — Сухарев.

Начнём издалека. В конце шестнадцатого века Москва была ещё деревянной, тесной и боязливой. Со всех сторон её обступали враги, и чтобы как-то оборониться, город опоясали новой линией укреплений. По нынешнему Садовому кольцу, где теперь машины гудят да спешат прохожие, тогда тянулся земляной вал со рвом, а по валу — стена. Деревянная. Оттого и прозвали её просто — Деревянный город. Хотя по-научному, для солидности, называли Скородомом: мол, быстро отстроили, в один год управились.

В стене — ворота. Ворот было много, и каждые смотрели на свою дорогу. Одни глядели туда, где встаёт солнце, на древний тракт, что вёл через Суздаль, Ярославль и Владимир. По воротам и дороге — имя: Сретенские. От слова «сретение», то есть встреча. Здесь Москва встречала идущих к ней — то с иконой, то с хлебом-солью, то с мечом.

Над воротами поднялась башня. Неказистая по нынешним меркам — три боевых площадки, накрытые шатрами, да смотровое око. С неё дозорные первыми видели, что творится на востоке. И первыми били тревогу.

Деревянная башня много чего повидала.

В июле 1605 года у этих ворот остановился поезд Лжедмитрия. Самозванец, назвавшийся спасённым царевичем Дмитрием, въезжал в Москву торжественно, со свитой, под звон колоколов. А навстречу ему вывели инокиню Марфу — последнюю жену Ивана Грозного, постриженную в монахини. Народ должен был увидеть, как мать признаёт сына. Марфа, глядя на самозванца, сказала то, что от неё ждали. Через год её сына убили, и она отреклась от признания. Но то было уже после.

В мае 1613 года у Сретенских ворот встречали другого государя. Земский собор избрал на царство Михаила Романова — юного, робкого, шестнадцатилетнего. Из Ипатьевского монастыря под Костромой он ехал в разорённую Смутой Москву, и путь его лежал как раз через эти ворота. Толпа стояла на коленях. Плакали. Не от радости даже — от того, что кончилась смута, что есть теперь над кем склонить голову.

С тех пор отсюда русские цари выезжали на богомолье — в Троице-Сергиев монастырь, к преподобному Сергию. Дорога была долгая, и выезд обставлялся пышно: кони, кареты, охрана, обозы. Сретенские ворота первыми пропускали государя за город, первыми встречали его на возвращении.

Жизнь вокруг ворот кипела. С середины семнадцатого века Москва стала устраиваться по-новому — ремесленники и служилые люди селились слободами, каждая при своём деле. Стрельцы, царские ратники, тоже получили свои слободы — поближе к тому месту, где несли службу. Полк и слободу обычно называли по имени командира, чтоб не путаться.

Так и появились на карте Москвы имена, которые мы теперь читаем как что-то само собой разумеющееся. Зубовская площадь. Вишняковский переулок. Левшинский. Каковинский. Колобовские переулки. Всё это — фамилии стрелецких полковников, обычных служивых людей, чьи имена застыли в городских названиях на века.

Дошла очередь и до Сухарева.

Лаврентий Сухарев был стрелецким полковником. Службу нёс у Сретенских ворот, командовал полком, жил в своей слободе. Ничем особо не прославился. В 1682 году, когда стрельцы взбунтовались и пошли на Кремль, сухаревцы почти не участвовали в бунте. Только несколько человек самовольно ушли и прихватили из казённой палаты бочку с порохом да фитиль — на всякий случай. Мелочь по тем временам.

А в 1689 году, когда молодой Пётр ссорился с царевной Софьей и дело дошло до открытого противостояния, полк Сухарева встал на сторону Петра. Только поздно спохватился — прибыл в Троице-Сергиев монастырь не в числе первых. Награду за верность получил скромную. Обидно, но что поделаешь — не успел, значит, не успел.

Через девять лет Пётр вернулся из-за границы и расправился со стрельцами окончательно. После восстания 1698 года стрелецкое войско расформировали. Часть бунтовщиков казнили, других разослали по дальним городам. Сухаревский полк тоже перестал существовать. Семьи стрельцов выселили из слободы.

Но слобода своё имя не потеряла. Странная штука памяти: люди уходят, а слово остаётся. Сначала Сухаревой называли местность. Потом — площадь. А потом уже и башню, которую построят на этом месте.

Вот так и вышло, что имя скромного полковника, о котором нам известно всего лишь несколько строчек, оказалось вписано в самое сердце Москвы. И останется там, пока стоят площади и переулки.

Даже когда башни уже не будет.