Kitobni o'qish: «Щелкунчик»

Глава 1. Орехи, барон и очень недовольныйкот

Всё началось с ореха.

Точнее — с горы орехов. Точнее — с горы орехов, которую Лёха притащил в штаб-квартиру в шесть часов вечера и высыпал на стол с грохотом, от которого кот подпрыгнул на полметра и посмотрел на него так, будто Лёха лично оскорбил всех котов мира.

— Что это? — спросила Соня, отрываясь от книги.

— Орехи, — ответил Лёха с гордостью.

— Я вижу, что орехи. Зачем?

— Затем, что я предлагаю тему. — Лёха вытер руки о штаны и уселся. — Следующая остановка — Щелкунчик.

Пауза.

Кот вернулся на диван, сел и посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты серьёзно, — сказал кот. Не вопросом. Утверждением.

— Абсолютно, — кивнул Лёха. — Я читал. Я готовился. Я даже орехи купил.

— Ты купил орехи, чтобы что? — уточнил Егор, поправляя очки.

— Чтобы было аутентично, — ответил Лёха. — Как в Зайфене. Мне надо понять, легко ли колоть орехи зубами. Ну, то есть деревянными зубами. Ну, то есть щелкунчиком.

— У нас нет щелкунчика, — заметила Алиса.

— Вот именно, — сказал Лёха и обвёл всех взглядом, как фокусник, который наконец дошёл до главного трюка. — А должен быть. Потому что его ещё не изобрели. В смысле — не совсем так изобрели. В смысле — скоро изобретут, но пока нет. И мне кажется, что это — самая интересная история из всех, которые мы разбирали.

Пауза.

— Почему? — спросила Соня.

— Потому что это история про то, как люди злились на жадного барона, — ответил Лёха. — А потом взяли и вырезали его из дерева в виде зубастого человечка. И стали им колоть орехи. Понимаете? Они не могли его свергнуть. Они не могли на него пожаловаться. Они не могли его даже обсуждать — в те времена за такое можно было получить по-крупному. А они взяли и сделали из него бытовой предмет.

Пауза.

— Это гениально, — сказала Алиса. — Это самый наглый способ мести в истории.

— Это народный юмор, — согласился Лёха. — И это потом стало символом. Сначала — злая карикатура. Потом — игрушка. Потом — удача. Потом — король в короне и камзоле. Потом — балет. Потом — Рождество. И всё это из одного зубастого мужика, который грызёт орехи.

Он замолчал и оглядел всех.

— Ну? — спросил он. — Идём?

Кот встал, потянулся и пошёл к двери.

— Идём, — сказал он. — Но у меня одно условие.

— Какое? — спросил Лёха.

— Никаких орехов в прыжке, — отрезал кот. — Я их не переношу. Они тяжёлые. И пахнут. И у меня от них изжога.

— У тебя изжога от орехов? — удивился Егор.

— У меня изжога от всего, — ответил кот и вышел. — Собирайтесь. У нас две недели.

Глава 2. Зайфен, рудокопы и человек,похожий на барона

Зайфен встретил их снегом.

Настоящим зимним снегом. Не московским, не петербургским — саксонским. Мелким, колючим, настойчивым, который лез в глаза, в нос, в капюшон. Мороз стоял сухой и злой. Дым из труб поднимался ровно столбами, как будто боялся шевелиться.

— Вот это уже серьёзно, — сказала Алиса, кутаясь.

— Это Саксония, — отозвался Егор, глядя в блокнот. — Середина XVIII века. Рудные горы. Мы на границе будущих Германии и Чехии. Где-то здесь — тот самый Зайфен.

— И откуда ты знаешь, что мы именно там? — спросила Соня.

— Потому что вон там вывеска, — Егор показал рукой.

Все повернулись.

Над входом в приземистое деревянное здание, скрытое в снегу, висела вывеска. Потрёпанная, кривая, но разборчивая. На ней был нарисован молоток, кусок руды и — по-немецки — что-то про рудную артель. Ниже — завитушками — «Деревянные изделия. Игрушки. По заказу».

— Это не мастерская, — сказал Макс. — Это лавка.

— Это артель, — поправил Егор. — До мастерской ещё годы. Сейчас всё делается в артели. Рудокопы, которые больше не могут копать, садятся за резьбу.

— Почему? — спросила Алиса.

— Потому что руда кончается, — ответил Егор. — Жилы истощаются. И люди остаются без работы. Они были рудокопами — стали игрушечниками. Это не выбор. Это выживание.

Пауза.

— Тяжёлая история, — тихо сказала Соня.

— Нет, — сказал кот. — Хорошая.

Все повернулись к нему.

— Почему хорошая? — уточнил Лёха.

— Потому что из неё вышло чудо, — ответил кот. — Смотрите.

Он указал лапой на окно.

В окне, за грязным стеклом, они увидели человека. Он сидел за столом и что-то вырезал. Рядом с ним, на столе, стояли деревянные человечки. Несколько. Все разные. С огромными ртами, с острыми зубами, в простых шапках, в широких рубахах.

— Вот они, — сказала Соня. — Щелкунчики.

— Пока ещё не щелкунчики, — отозвался Егор. — Их тогда называли по-другому. Просто — «человечки для орехов». Или «орехоколы». Слово «щелкунчик» появится позже.

— Когда? — спросила Алиса.

— В 1830-м, — ответил Егор. — В сборнике братьев Гримм.

— Значит, до этого никто не знает, как их называть? — уточнил Лёха.

— До этого их называют «Werkzeug» — инструмент, — ответил Егор. — Или «Holzkopf» — деревянная голова. Слово «Nussknacker» тоже было, но в значении «инструмент для щёлканья орехов». А вот чтобы это стало именем персонажа — нет. Пока нет.

Они переглянулись.

— Ладно, — сказал Макс. — Заходим. Но тихо. Мы пришли смотреть, а не разговаривать.

— Макс, — сказала Соня, — мы уже знаем, что токарь у нас в прошлый раз сразу всё заметил. Может быть, и здесь так будет.

— И что тогда?

— Тогда мы говорим, что мы из Праги, — предложил Лёха. — Из газеты. О народных промыслах.

— Лёха, — отрезала Соня. — Мы уже использовали эту легенду. Давай что-нибудь новенькое.

— Хорошо, — согласился Лёха. — Тогда мы — ученики из Нюрнберга.

— Почему из Нюрнберга? — удивилась Алиса.

— Потому что Нюрнберг — это город игрушек, — ответил Лёха с достоинством. — Это я знаю! Там был целый цех игрушечников. Если мы скажем, что мы оттуда, никто не удивится. Ученики из Нюрнберга приехали в Зайфен смотреть, как работают местные. Всё логично.

Пауза.

— Откуда ты это знаешь? — спросила Соня.

— Я читал, — ответил Лёха. — Я же сказал. Я готовился.

— Мы это запомним, — сказал Егор. — Это, пожалуй, впервые.

— Я всегда знал, что этот день наступит, — отозвался Лёха.

Они вошли.

Внутри пахло дёгтем, сосновой смолой, стружкой и кислым пивом. В углу топилась печь. За тремя столами сидели люди. Все — с крепкими руками и обветренными лицами. Все — в простой рабочей одежде. Все — что-то делали руками.

На них никто не обернулся.

— Добрый день, — сказал Макс, снимая шапку.

Один из людей поднял голову.

Это был мужчина лет пятидесяти. Худой, с запотевшими очками на носу, с толстыми пальцами, которые держали нож. Перед ним лежал кусок дерева. И на этом куске дерева уже начали проступать черты — нос, рот, кривая ухмылка.

— Добрый, — ответил мужчина. — Чего надо?

— Мы из Нюрнберга, — сказал Лёха и толкнул Макса локтем. — Ученики. Смотрим.

Мужчина оглядел их.

— Ученики, — сказал он. — Из Нюрнберга. И почему тогда у вас один в очках, который больше похож на писца. И один — на барона.

Пауза.

— На кого? — переспросил Макс.

— На барона, — повторил мужчина и усмехнулся. — Похож. Дай ему парик и камзол — вылитый фон Крюгер. Он у нас тут был. Пока не разорил половину города.

— Что он сделал? — тихо спросила Соня.

— Налоги поднял, — ответил мужчина. — Потом ещё. Потом ещё. Всё поднимал, пока у людей не осталось ничего. А потом продал рудник. Тому, кто ему больше предложил. И ушли люди без дела.

Пауза.

— И что вы сделали? — спросил Лёха.

Мужчина посмотрел на него. Потом — на деревянного человечка на столе. Потом снова на Лёху. И вдруг улыбнулся. По-настоящему. Широко. Как будто ждал этого вопроса целую жизнь.

— А вот что, — сказал он и поднял заготовку.

Это был тот самый человечек. С огромным ртом. С двумя рядами острых зубов. С кривым носом. С прищуром. Вылитый барон.

— Узнаёшь? — спросил мужчина.

— Похож, — тихо сказал Макс.

— Ещё как похож, — согласился мужчина. — Мы таких делаем уже полгода. Каждый вечер. По одному. Сначала — просто так, для себя. Потом пришли соседи, увидели — и попросили тоже. А теперь мы их продаём.

— И людям нравится? — удивилась Алиса.