Kitobni o'qish: «Китайгородская стена. Линия»

Глава 1. Посад за Кремлём

Москва начиналась с Кремля.

Это знает всякий, кто хоть раз стоял на Красной площади и смотрел на краснокирпичную стену с зубцами. Кремль — ось, точка, из которой город рос, как дерево из семечка. Внутри — соборы, дворцы, государевы палаты. Снаружи — Красная площадь, а за ней уже и весь остальной город, разбегающийся в разные стороны дворами, улицами, слободами.

Но у Москвы с самого начала была одна особенность, которая отличала её от большинства других старых городов. Кремль оказался почти сразу тесен.

Слишком много людей хотело жить у его стен. Слишком много торговли, денег, ремесла собралось буквально у подножия кремлёвских башен. Слишком соблазнительно было всем, кто приезжал в Москву Снежок: торговать, работать, искать счастье, — осесть прямо здесь, рядом с Кремлём, но не внутри его, а в посаде.

Посад — слово старое и простое. Оно происходит от глагола садить, сажать. Посад — это то, что посажено около чего-то большего. Около Кремля. Вокруг кремлёвской стены, с внешней её стороны, начали расти дворы, лавки, улочки, слободы. Не сразу — постепенно. Сначала отдельные домики ремесленников, которые пришли работать на государев двор. Потом кузницы, потом лавки, потом целые слободы купцов, кожевников, серебряников, иконников, оружейников. Каждая слобода — по своему делу, со своей улицей, со своим храмом. И всё это — впритык к Кремлю.

Так родился посад, который позже назовут Китай-городом. Пока что — безымянный, шумный, деревянный, живой.

Посад был не просто скоплением домов. Это был отдельный мир, со своими законами и правилами, с собственной жизнью, тесной и бурной. Здесь торговали всем — хлебом, воском, железом, шёлком, солью, мехами, книгами, восточными пряностями, привозимыми через Астрахань и Казань. Здесь работали кузнецы, кожевники, ювелиры, оружейники, иконники, каменщики. Здесь кипели страсти, заключались сделки, воровали, спорили, мирились, женились, пировали и ссорились. Улицы — узкие, кривые, грязные по осени, пыльные летом, — сходились и расходились кучно, как грибы в лесу. И над этим миром стоял шум, который в XVI веке слышали до самого Замоскворечья: стук молотков, крики торговцев, собачий лай, скрип телег, звон колоколов, ругань, песни. Посад был громкий, как любое настоящее человеческое место.

Но у жизни в посаде была одна беда, о которой знали все и с которой ничего не могли поделать: посад был беззащитен.

Кремль стоял за своей стеной с башнями — неприступный, надёжный, отделённый от внешнего мира камнем и рвом. Для тех, кто жил в Кремле, — бояр, государевых людей, митрополита, — каменная крепость была домом. А для тех, кто жил за её стенами, в посаде, — Кремль был ещё и защитой. Но защитой несовершенной. Потому что сама посадская земля оставалась открытой: без стены, без вала, без рва, без частокола. Приходи враг — и посадская Москва превращалась в лёгкую добычу.

А врагов в XVI веке у Москвы хватало. Крымские татары, казанские татары, ногаи, литовцы, шведы, свои же. Набеги случались часто, и чаще всего — летом, когда конница шла налегке, быстрая и жадная до добычи. Татары знали, что в посаде взять есть что. Знали, куда идти, что хватать, где грабить. И приходили — снова и снова. Каждый набег оставлял после себя одно и то же: пожары, разорённые дома, убитых, угнанных в полон. Посадские люди уходили под защиту Кремля, ждали, а потом возвращались на пепелище и начинали строиться заново.

Так продолжалось многие десятилетия. Москва росла, богатела, посад расширялся, и вместе с ним рос и масштаб бедствия во время набегов. Каждый пожар в посаде — это сотни лавок, дворов, слобод. Каждый угон в полон — это сотни жизней и сотни рублей выкупа. Москве нужна была защита.

О ней всерьёз задумались в начале XVI века.

В 1533 году умер великий князь Василий III. Оставался его сын, Иван, которому было всего три года, — будущий Иван Грозный. Пока мальчик был слишком мал, чтобы править, за него правила его мать — Елена Глинская.

Глинская — женщина, о которой в русской истории осталось мало хорошего и много разного. Её называли излишне властной, слишком честолюбивой, окружившей себя чужаками. Происхождения она была необычного для московского двора: дочь литовско-русского князя Василия Львовича Глинского, род которого связывали с Сербией, с Литвой, с Польшей. Её родной дядя, Михаил Глинский, был пленником в Москве, потом советником, потом снова опальным. Сама Елена в Москве оказалась как необычная, красивая, умная пришлая — и так уж получилось, что именно ей пришлось пять лет править государством от имени сына.

Пять лет — срок небольшой. Но за эти пять лет случилось многое: и денежная реформа (ввёл единую русскую монету — копейку), и унификация мер, и ограничение церковного землевладения, и укрепление границ. И среди этих дел — самое видное для Москвы и её жителей: при Елене Глинской начали строить Китайгородскую стену.

В 1534 году обустроили первые укрепления на месте будущей стены: земляной вал и глубокий ров. Вал насыпали, ров выкопали от Кремля к Неглинной, смыкая новую линию укреплений с кремлёвскими угловыми башнями. Непритязательное, но дело нужное: уже это одно дало посадским хоть какую-то защиту. В том же году, а если точнее — в 1535м, по указу Глинской здесь заложили уже каменную стену.

Строить её поручили итальянцу. Вернее — итальянцу по происхождению, в Москве давно своему.

Его звали Пётр Фрязин Малый. Настоящее имя — Пьетро Франческо Аннибале. Фрязин — это московское прозвание иностранца, особенно выходца из итальянских земель. Так в русских документах называли всех итальянцев или греков-итальянцев, приходивших на службу к московским государям. А их в XVI веке в Москву приезжало много. Со времён Ивана III, который приглашал в Москву итальянских зодчих строить Кремль — Аристотеля Фиораванти, Марка Руффо, Алевиза Нового, — русская столица привыкла к фрязинам: людям, говорившим на чужом языке, но понимавшим толк в камне, кирпиче, оружии, архитектуре.

Пётр Фрязин Малый — кем он был до Москвы, точно не известно. В некоторых источниках его называют мастером по крепостному делу: то есть специалистом по стенам, башням и вообще военной архитектуре. Профессия востребованная, тогда — особенно. Итальянские мастера фортификации в XV–XVI веках считались в Европе лучшими. Их приглашали и к венгерскому королю, и к польскому, и к турецкому султану. Москва не была исключением.

Строительство стены началось в 1535 году и продолжалось три года. Оно не было лёгким. Каждый кирпич, каждый камень, каждый ряд кладки шёл вручную, с использованием деревянных лесов, подъёмных блоков, лопат, кирок, тачек, лошадиных телег. Кирпич для стены делали рядом, в специальных печах, где глину месили вручную, формовали, сушили под навесом, потом обжигали. Работали в день по 12–14 часов, за небольшую плату, а если крепостные — то даром.

Куда смотрел в это время Кремль, сказать сложно. Скорее всего, из любопытства. Стена росла с восточной стороны, обнимая посад, разворачиваясь дугой от одной кремлёвской башни до другой, и она на глазах превращала Москву во что-то новое: не просто город у Кремля, а город в двух стенах. Внешняя стена отсекала Кремль от остального мира, а внутренняя — отсекала посад от пришлых. В этой двойной защите было что-то символическое: Москва училась быть осмысленной.

В 1538 году строительство завершилось.

Стена встала длиной около 2,5 километра, от Арсенальной до Беклемишевской башни Кремля, наполовину вдоль берега реки Неглинной, которую позже, в XIX веке, уберут под землю. Высота стены достигала 8–12 метров, ширина — до 6 метров. По всей её длине поднимались двенадцать башен. У некоторых из них были ворота — проезды в город: Спасские, Никольские, Ильинские, Варварские, Зачатьевские, Москворецкие и Трисвятские. Через каждые сто-двести метров — башня, крепкая, с бойницами, с площадками для стражи. Стена и башни завершались деревянной кровлей, которая защищала кладку от дождя и снега.

Внешне стена была похожа на кремлёвскую: те же зубцы с ласточкиными хвостами, та же суровая монументальность, тот же красный кирпич с белокаменными вставками. Но была и разница. Кремль — стена государева, стена для власти. Китайгородская — стена посадская, стена для тех, кто работал и торговал. И хотя её строили по указу великой княгини, служила она не дворцу, а людям, которые жили у её подножия. Об этом забывают, а между тем это важно.

Русская история XVI века являет собой долгую и непростую судьбу. Но в одном из её сюжетов — в строительстве Китайгородской стены — видно нечто простое и человеческое: посадские люди хотели жить спокойно. Они не хотели, чтобы их сжигали в очередной раз, угоняли в полон, разоряли. Они хотели, чтобы у них была защита. И вот теперь, к 1538 году, эта защита встала. Красная, кирпичная, длинная, крепкая. И в её тени, за её зубцами, за её толстыми боками, посадские люди впервые за долгие годы могли хотя бы зимой чувствовать, что они в доме.

Не случайно она получила такое имя.

Как и когда стену назвали Китайгородской — неизвестно. Скорее всего, имя шло от района, а не от стены: сначала Китай-городом назвали сам посад, окружённый новой стеной, и лишь потом название перешло на крепость. Так часто бывает: сначала имя возникает у людей, а потом оно прилипает к кирпичу.

Существует несколько версий происхождения этого имени.

Согласно одной, слово кита — старинное слово, обозначавшее особый способ вязки жердей для ограждений. Первоначальные укрепления Китай-города, ещё деревянные, состояли из таких плетней. И от них, по этой версии, пошло название.

Согласно другой, слово это итальянское. Città значит город. Пьетро Франческо Аннибале, итальянец, строил в Москве стену вокруг посада, то есть города, и вполне мог употребить своё слово. Местные жители его переиначили, а потом уже закрепили в языке.

Согласно третьей, название пришло из-за границы. Китай-городок — так будто бы называлось селение в Подольском воеводстве, откуда происходила Елена Глинская. И она, как говорят, назвала новую крепость в память о месте своего детства.

Согласно четвёртой, наконец, имя связано с торговлей. Китайка — так на Руси называли любые иностранные ткани. В посаде, окружённом стеной, шла бойкая торговля этими тканями, и в народе место так и прозвали — Китай-городом.

Какая из версий верна — не знает никто. Все четыре живут рядом, спорят друг с другом, каждая защищает свою правду. И это, возможно, куда интереснее, чем точный ответ. В старом московском имени города до сих пор скрыто полтора десятка смыслов — итальянский, литовский, русский, торговый, крепостной, — и все они как будто сходятся в одном слове, не желая уступать друг другу места.

Стена встала, имя появилось. Китай-город сделался особым районом Москвы: не пригород, не слобода, а внутренняя часть города, отделённая от остальной Москвы стеной с башнями. За стеной остаются торг, лавки, склады, храмы, дворы купцов. Перед стеной — остальная Москва, слободы, посады, дороги, поля. Так в Москве появилась особая линия, которая на четыре века отделит одно от другого.

Об этой линии и пойдёт наш разговор дальше.