Kitobni o'qish: «Гусар летучий»

Глава 1. Ловцы человеков

Осенний лес пах мокрой листвой, дымом и лошадьми.

Лёха, по обыкновению, будильник крутанул не глядя. Алиса, по обыкновению, пропищала «ой, как здорово». Егор, по обыкновению, произнёс длинную фразу про «историческую достоверность». Соня, по обыкновению, вздохнула. Макс, по обыкновению, огляделся по сторонам и первым заметил: что-то не так.

А именно: их окружали всадники.

Их было человек двенадцать. Все в гусарских доломанах, все с усами, все с саблями наголо. Кони фыркали паром, морды у всадников были неласковые, и в целом композиция сильно напоминала сцену из исторического фильма, где до титров «Плен» остаётся секунд пять.

— Стоять! — рявкнул передний гусар, кривя ус. — Кто таковы? Французские лазутчики?

— Мы не… — начал было Лёха.

— Молчать! — гусар вздёрнул саблю. — С оружием наголо наш отряд, значит, а вы — в лесу без коней, без киверов, в каких-то… — он прищурился, разглядывая джинсы Лёхи с плохо скрываемым отвращением, — в исподнем?! Обыскать их, братцы!

Гусары попрыгали с коней. Через тридцать секунд у ребят отобрали будильник (Лёха аж побелел), мобильники (Егор застонал), Алисину сумку и Сонину книгу. У Макса нашли в рюкзаке аптечку и завернули в неё казённый шнурок — «пригодится».

Кот сидел в стороне. Просто сидел. В тельняшке. С игрушечной трубкой. И смотрел на всю эту возню с тем самым выражением, с каким Бегемот смотрел на попытку выключить примус.

— Кот ещё, — доложил молодой гусар с пухлым лицом, указывая на него саблей. — Братцы, глянь: в полосатой рубахе. Ей-богу, шпиён!

— Ты сам шпиён, — отчётливо сказал Кот.

Молодой гусар вздрогнул.

— Оно говорит! — завопил он. — Оно говорит по-нашему! Ведьма!

И, решив, что лучшая защита от ведьмы — профилактический пинок, размахнулся сапогом.

Кот сделал то, что делает любой уважающий себя кот, когда на него заносят ногу.

Одним плавным движением он взвился на сапог, оттуда — на колено, оттуда — на лицо, и вцепился в пухлую физиономию всеми четырьмя лапами сразу.

— А-а-а-а-а!!! — заорал гусар. — Снимите его! Снимите!

— Я тебе не веник, — сообщил Кот, не разжимая когтей.

— А-а-а-а-а!!!

Остальные гусары грохнули от хохота так, что кони шарахнулись. Двое пытались помочь товарищу, но путались под руками, и в итоге у одного отлетел кивер, а второй сам чуть не упал. Кот, наконец разжав когти, спрыгнул на землю и отряхнул лапы — брезгливо, как моряк, вымывший палубу.

— Варвары, — сказал он строго. — Правил не знаете. За животными ухаживайте, холите их, а не пхайте сапогом. Может ведь и ответить. Может. И отвечает.

Молодой гусар стоял с расцарапанным лицом, зажимая щёку, и смотрел на кота так, как смотрят на стихийное бедствие, которое при этом разговаривает.

— Эт-то что у вас... кот? — просипел он.

— Кот-мореход, — с достоинством сообщил Кот. — Слыхал про таких?

— Н-нет.

— И не слыхал бы. Потому что таких больше нет.

Из леса, ломая ветки, вышел ещё один всадник.

Он ехал впереди на гнедом коне, легко, будто не в седле сидел, а пел в нём. Молодой, вихрастый, с буйным чубом и лихими усами, в венгерке нараспашку и с трубкой в зубах. Взгляд живой, насмешливый. Если бы Давыдова спросили: «Кто ты?», он, вероятно, ответил бы — «поэт». Если бы его спросили враги: «Кто ты?», они ответили бы — «чума». Он смотрел на ребят с тем самым любопытством, с каким смотрят на необычное диво, приятное, но непонятное.

— Фёдор, — сказал он, спрыгивая с коня. — Что за шум?

— Ваше высокоблагородие! — затараторил молодой гусар, всё ещё держась за щёку. — Взяли лазутчиков! Четверо мужиков... то бишь трое мужиков и две барышни... то бишь... — он запутался, — в исподнем! И кот! Кот боевой, ваше благобродие! Чуть глаз не вырвал!

— Кот, — повторил всадник.

Он перевёл взгляд на кота. Кот с достоинством выдержал встречный взгляд. Между ними — Алиса готова была поклясться — что-то произошло. Двое узнали друг друга. Как это бывает между бывалыми.

— Хорош кот, — одобрил всадник. — С характером. — Он повернулся к ребятам. — Кто такие?

Лёха, Макс, Соня и Егор открыли рот одновременно.

— Только не хором, — поморщился всадник. — Так не разберёшь. Ты, — он указал на Егора, — говори. У тебя лицо умное. С такими, как ты, всегда каша заваривается.

Егор вышел вперёд, снял очки, протёр их — руки у него дрожали, но не от страха.

— Денис Васильевич Давыдов, — сказал он.

Всадник приподнял бровь.

— Ого.

— Подполковник Ахтырского гусарского полка, командир летучего партизанского отряда, действующего в тылу французской армии. Поэт. Друг Пушкина. Барков тебе, конечно, ближе, но это неважно. — Егор нервно сглотнул. — Я... я всегда хотел именно вас увидеть. Именно здесь. Осенью тысяча восемьсот двенадцатого. Под Смоленском. Когда вы начинали свой первый большой набег.

Тишина повисла такая, что стало слышно, как где-то на сосне стучит дятел.

Давыдов медленно вынул трубку изо рта.

— Так, — сказал он. — С этого места подробнее.

Разговор у них вышел длинный. Егора прорвало.

Он рассказал про будильник. Про Санкт-Петербург. Про то, что будущее есть, и что в нём Давыдова знают наизусть наизусть по стихам, и что «не робей, удалая головушка» — это не просто строчка. Рассказал про двенадцатый год, что будет дальше, про то, что Наполеон уйдёт из Москвы, и про то, что Давыдов проживёт ещё много лет, и что в двадцать шестом он поедет в Тифлис, и что Пушкин запомнит его навсегда.

Давыдов молчал. Курил. Потом сказал:

— Небылица.

— Правда, — сказал Егор.

— Пусть небылица, — Давыдов вдруг усмехнулся. — В небылицах мы все живём. Гусар без веры — не гусар. А веры без небылицы не бывает. — Он посмотрел на ребят внимательно, внимательнее, чем раньше. — А знаешь ты много. Слишком много для французского лазутчика. Да и на француза ты не похож. — Он оглядел ребят и остановился на Коте. — А кот у вас и вправду хорош. Этот в отряд бы вписался. Что скажешь, кот?

Кот поднял голову.

— Я служу там, где меня уважают, — сказал он. — Ваш парень попытался меня лягнуть. Я счёт веду. Пока ноль — один в мою пользу.

— Волк, а не кот, — одобрил Давыдов. — Хорош. Ладно. — Он вскочил в седло и оглядел ребят сверху, посерьёзнев. — Слушайте меня, студенты. У меня нет времени разбирать, врут ваши уста или нет. У меня под Смоленском три отряда французов ходят по мою душу, каждый второй — кавалерист, а у меня люди — на вес золота. Неделю я вас терплю. Неделю — при отряде. В дела не лезть, приказы не обсуждать, кивер мой не примерять, языком не трепать. А там посмотрим. Кто захочет — останется. Кто нет — уйдёт. Только вот так просто у меня не уходят. Гусары принимают по одному простому правилу: сделал дело — считай своим. Не сделал — не обессудь.