Kitobni o'qish: «Дело о сбежавшем зеркале»

Глава 1. Зеркало, которое ушло

Антикварный магазин на Гагарина, 3 назывался «Старые вещи». На вывеске мелко было выбито: «ПРЕДСКАЗАНИЯ. АМУЛЕТЫ. ТРАВЯНОЙ ЧАЙ». Ниже — крупнее: «Скупка и продажа антиквариата». Ещё ниже — совсем мелко: «Осторожно, порог».

Орлов вошёл первым. За ним — Синичкина, Муромцев, Кулибин, Дроздов, дракон. Громобоев остался на крыльце — «я тут посторожу». Тимофей шёл сам, без переноски.

Внутри пахло лавандой и пудрой. Было тесно, как в старом фотоальбоме: витрины, полки, стопки книг, сундук, медные тазы, три куклы, патефон, будильник, который тикал на полсекунды медленнее всех остальных будильников. На прилавке — чашка травяного чая.

Продавщицу звали Вероника Львовна. Ей было сорок пять. Шаль, перстни, серьги-каффы, тонкая улыбка человека, который на всякий случай знает больше, чем говорит.

Она не встала. Она сказала:

— А, наконец-то. Я вас ждала.

— Почему? — спросил Орлов.

— Потому что я подала заявление две недели назад, — сказала Вероника Львовна. — Оно у вас с двадцать первого. А сегодня двадцать девятое. Вы пришли на девятый день.

— Откуда вы знаете? — спросил Орлов.

— Я медиум, — сказала Вероника Львовна.

— Ясно, — сказал Орлов. — Где зеркало?

Вероника Львовна поставила чашку.

Она встала.

Она повела их в подсобку.

Подсобка была маленькая. Три шага туда, три обратно. Полки. Коробки. Пахло мышами и слежавшейся бумагой. На стене — крюк. На крюке — ничего. Рядом с крюком — гвоздь. На гвозде — тонкая, выцветшая ленточка с бантом. Под крюком — тонкая косая тень, лежащая на стене в форме овала. Как будто зеркало стояло здесь долго, а потом взяло и встало.

— Оно тут висело? — спросил Орлов.

— Тут.

— Кто последний его видел?

— Я, — сказала Вероника Львовна. — В понедельник. В семь вечера. Я закрылась, погасила свет, ушла. Утром пришла — рама на месте, на крюке, а зеркала в раме нет.

— То есть рама на месте.

— Да. Рама на месте. Стекло — ушло.

— Как стекло может уйти из рамы? — спросил Дроздов.

— А как человек может уйти из дома? — сказала Вероника Львовна. — Вот так. Взяло и ушло.

— Вероника Львовна, — сказал Орлов. — Зеркало пропало. Мы в отделе «Тихий ужас». Мы знаем, что бывает всё. Но у нас есть десять экспертиз и один протокол. Вы понимаете, о чём я.

Вероника Львовна смотрела на него.

Потом сказала:

— Хотите — я вам покажу.

— Что?

— Что оно ушло. Не «украли». Не «вынесли». Ушло. Вот.

Она подошла к стене. Она положила ладонь на тонкую овальную тень. И сказала:

— Тёплое.

Орлов сам подошёл. Положил ладонь. На секунду замер.

— Тёплое, — сказал он.

Синичкина подошла. Положила ладонь. Замерла.

— Тёплое, — сказала она.

Кулибин подошёл. Снял очки. Подержал руку над тенью. Потом сказал:

— Не тёплое. Живое. Дайте прибор.

Прибор-чайник он вынул из сумки. Навёл на тень. Прибор засветился — слабо, розовато.

Кулибин посмотрел на него.

— Вот это, — сказал он, — я не видел ни разу.

— Что это? — спросил Дроздов.

— Это остаток. — Кулибин убрал прибор. — Как запах. Только не в воздухе, а в стекле. Оно тут стояло. И оно тут жило.

Тимофей прошёл в подсобку. Запрыгнул на полку. Сел рядом с тенью. Посмотрел на неё. Долго. И — не отвернулся. Наоборот — он к ней подошёл ближе. Лёг. Как будто рядом с кем-то, кого знает.

— Кот признал, — сказал Муромцев.

— Что он признал?

— Что там кто-то был. И что этот кто-то — свой.

— Вероника Львовна, — сказал Орлов. — Что за зеркало было?

— Семнадцатый век, — сказала Вероника Львовна. — Итальянская работа. Рама — ореховая. Стекло — венецианское. Хозяин — барышня. Из Тихогорска. Гостила в Венеции, привезла. Умерла в Тихогорске в тысяча восемьсот девяносто первом. Зеркало осталось. Дальше — как все зеркала. Переходило из рук в руки. Последние восемьдесят лет — у меня. В подсобке. За рамой.

— За рамой?

— Висело как зеркало. А было — не как зеркало.

— Что в нём? — спросил Орлов.

Вероника Львовна посмотрела на него.

Потом сказала:

— Барышня.

Глава 2. Парикмахерская «Милая»

Утром следующего дня в отдел пришёл звонок.

Звонила директриса парикмахерской «Милая» — Тамара Феликсовна Пузырёва. Она сказала ровно следующее:

— У меня в салоне завёлся зеркало, которое говорит.

— Что говорит? — спросил Орлов.

— Советы, — сказала Тамара Феликсовна. — Стрижки. Оно советует девушкам стрижки. Мы его сначала не заметили. Повесили, потому что оно подходит по стилю. А потом оно начало разговаривать.

— Как разговаривать?

— Голосом. Женским. Тонким. С акцентом. Старинным. Вот вчера оно говорит: «Вам идёт каре». Девушка стрижётся. Оно говорит: «Нет, не это. Другое каре». Мы ей делаем другое каре. Оно говорит: «Вот. Теперь можно выходить замуж».

— И она вышла?

— Она познакомилась, — сказала Тамара Феликсовна. — Вчера. В трамвае. С инженером. Он, оказывается, тоже любит другое каре.

— Адрес? — спросил Орлов.

— Гагарина, 9, — сказала Тамара Феликсовна. — Через две улицы от «Старых вещей». Я узнала от Вероники Львовны. Она мне как раз звонила утром. Сказала: «твоё зеркало — это моё зеркало». Я сначала не поняла, а потом посмотрела в него — и поняла.

Через час отдел был на месте.

Парикмахерская «Милая» была маленькая: два кресла, три сушилки, полка с шампунями, стенка с зеркалами. Из стенки с зеркалами одно выбивалось. Оно было старинное, в ореховой раме, с венецианским стеклом. Оно висело криво. Как будто повесилось само.

Орлов вошёл. Все вошли за ним.

В зеркале отразилась парикмахерская. И никто лишний.

Орлов посмотрел в зеркало.

Зеркало посмотрело на Орлова.

Потом — голосом тонким, женским, с очень старинным, немножко не нашим выговором — сказало:

— Здравствуйте. Вы пришли за мной?

— Да, — сказал Орлов.

— Тогда садитесь. — Зеркало помолчало. — Вам идёт быть майором. Только пиджак снимите. Он вас старит.

Дроздов отвернулся. Муромцев кашлянул. Синичкина — не удержалась — улыбнулась. Улыбнулась и посмотрела на Орлова. Орлов смотрел на зеркало.

— Мы из отдела номер семь, — сказал он.

— Я знаю, — сказало зеркало. — Я слышала о вас. Дом на Пожарной. Типография на Заводской. У вас хорошая репутация среди тех, кто стоит на месте. Особенно среди тех, кто не хочет стоять

— Вы барышня? — спросил Муромцев.

— Да, — сказало зеркало. — Я барышня. Меня зовут Евдокия Саввишна Ремизова. Из Тихогорска. Я умерла в тысяча восемьсот девяносто первом году. Всю жизнь я хотела одно: выйти замуж. За хорошего человека. Не вышла. Умерла одна. Зеркало — моё. В нём я живу.

— И вы решили выйти замуж сейчас? — спросил Дроздов.

— Не сейчас, — сказало зеркало. — Всегда. Я в этом зеркале сто двадцать восемь лет. Сто тридцать лет я стояла в подсобке. Понимаете? — Оно помолчало. — Я устала стоять. Я хочу посмотреть мир. И, если можно, найти мужа.

— Мужа? — переспросила Синичкина.

— Мужа, — подтвердило зеркало. — Не зеркало. Не предмет. Мужа. Человека, который меня полюбит такой, какая я есть.

Синичкина посмотрела на Орлова.

Орлов — на Синичкину.

Никто ничего не сказал.

Зеркало помолчало и добавило:

— Если вы пришли меня забрать — заберите. Я не сопротивляюсь. Но сначала дайте мне две недели. Я обещаю: я никого не обижу. Я, наоборот, помогу. Я уже помогла девушке вчера. И ещё троим. И одной даме. Она у нас вчера развелась. Я ей сказала: «Вам идёт не этот муж. Другой муж». Она ушла. Сегодня она мне позвонила. Сказала: «Спасибо». Я сказала: «Пожалуйста». Мы с ней похожи.

— А если мы вас заберём? — спросил Орлов.

— Тогда я опять буду стоять в подсобке, — сказало зеркало. — Ещё сто тридцать лет. Я не жалуюсь. Я просто спрашиваю.

Орлов молчал.

Синичкина — нет.

Синичкина сказала:

— Две недели.

Орлов посмотрел на неё.

Синичкина посмотрела на Орлова.

Орлов не сказал ничего.

— Две недели, — сказал он наконец. — С условием. Вы — никого не пугаете. Не переставляете ничего без разрешения. Не говорите клиентам того, чего им не надо. И никуда не уходите без звонка.

— Согласна, — сказало зеркало. — Могу я тогда попросить одну вещь?

— Какую?

— Дайте мне номер вашего отдела. Я буду звонить. Чтобы вы не волновались.

— Дадим, — сказал Орлов. — Дроздов, дай номер.

Дроздов отошёл, положил номер на столик. Зеркало посмотрело на бумажку.