Kitobni o'qish: «Дело о русалке и речном порте»

Глава 1. Баржа, которая никуда не плывёт

Баржа «Тихогорск-1» не тонула.

Это само по себе было странно, потому что всё остальное в речном порту Тихогорска тонуло последние лет двадцать — понемногу, по частям, как и положено всему старому и честному.

Порт закрывали официально. По документам. С первого сентября он переставал быть портом и начинал быть «территорией перспективного развития». На территории должна была появиться логистика: склады, терминалы, бетонные плиты, фуры, кран, ещё кран, и ещё один кран, потому что «Тихогорск-Логистик» любила краны. Тендер выиграла одноимённая фирма, логотип у неё был синий, слоган — «Движение — это мы», и в приёмной висел портрет директора такого размера, что у посетителей начинала болеть шея.

Но баржа не тонула.

Она стояла у причала 4, гружёная щебнем, серая, рабочая, и никуда не плыла. Точнее — она собиралась плыть. Ей было велено плыть. Капитан Черенков, мужик пятидесяти пяти лет, с руками, как лопата, и лицом, как старая покрышка, получил приказ в понедельник. В понедельник он завёл двигатель. Во вторник — завёл снова. В среду он позвонил в диспетчерскую и сказал:

— Она не идёт.

— В смысле?

— В смысле, не идёт. Двигатель работает. Винт крутится. Вода за кормой бурлит. А баржа стоит.

— А течение?

— Течение — есть течения. Она — стоит.

— Черенков, ты пил?

— Я бросил, — сказал Черенков. — И вот поэтому говорю: не идёт.

В четверг на барже побывала комиссия из трёх человек. Технически всё было в порядке. Двигатель — рабочий. Винт — целый. Корпус — без повреждений. Щебень — щебень. Вода под кормой — вода. Вес — нормальный. Объём — нормальный. Погода — нормальная. Комиссия походила по палубе, пописала в блокноты, потом закурила на корме и негромко сказала, что если так пойдёт дальше, то придётся писать объяснительную, а объяснительная, если писать её честно, будет выглядеть так: «баржа не плывёт по причинам, которые нам неизвестны и которые мы не хотим знать».

В пятницу баржу решили сдвинуть буксиром.

Буксир подошёл в одиннадцать. Был он крепкий, старый, надёжный, с носом, как у бульдога. Трос натянулся. Буксир загудел, завращал колесом, потянул. Трос натянулся до предела. Буксир завыл. Трос лопнул.

Баржа стояла.

— А может, — сказал Черенков из рубки, — она хочет, чтобы мы её спросили?

— Что?

— Ну, по-хорошему. — Черенков пожал плечами. — У нас всё как: тянут, тянут. А она чего хочет? Может, ей наоборот. Может, ей вниз. Может, ей вообще на месте стоять.

Комиссия уехала. Буксир уехал. Черенков остался. Он сидел в рубке и смотрел на воду. Вода была обычная. Только цвет у неё был не как у воды: густой, зелёный, будто кто-то размешал в реке мох.

А вечером Черенков услышал, как поют.

Женский голос. Негромкий. Ровный. Спокойный. Откуда-то со стороны свай причала 4. Слов он не разобрал. Мелодия была не наша — не русская, не цыганская, вообще непонятно какая. Но красивая. И — странная: в ней не было ни тоски, ни радости. Она была как у человека, который просто напоминает. Вежливо. В третий раз.

Черенков аккуратно выглянул из рубки.

На свае никто не сидел. Голос шёл — и шёл откуда-то из-под воды.

Черенков аккуратно ушёл в рубку. Закрыл дверь. Закрылся на крючок. Сел на койку. Подумал.

И позвонил в полицию.

В отделе номер семь был вечер пятницы. Дроздов листал телефон. Кулибин паял. Синичкина проверяла отчёт. Муромцев лежал на диване и, казалось, спал — но это было ощущение, потому что он никогда не спал, когда был нужен. Орлов стоял у окна. На подоконнике цвела герань, рядом в горшке стоял маленький дубок, принесённый ещё весной Клинковым.

Тимофей сидел на папке «ВЕЩДОК» и был недоволен.

Он был недоволен всем: что папка лежит неудобно, что герань слишком яркая, что вечер пятницы и никто не уходит домой. Но когда Дроздов, подняв трубку, сказал:

— Порт. Причал номер четыре. Что-то с баржей и с женщиной, которая поёт под водой, — кот перестал быть недовольным. Кот стал каким-то другим.

Никто этого не заметил. Никто не заметил, кроме Муромцева, который лежал на диване с закрытыми глазами и вдруг их открыл.

— Что с баржей? — спросил Муромцев у Дроздова.

— Не плывёт.

Муромцев подумал.

— А с водой?

— Что с водой?

— Цвет, — сказал Муромцев. — Какой цвет воды?

Дроздов прислушался к трубке и повторил, как ему сказали:

— Зелёная. Густая. Как мох.

Муромцев сел на диване.

Он сел так, что все это увидели, — а Муромцев садился с дивана за всю серию не больше трёх раз.

— Что? — спросил Орлов.

— Едем, — сказал Муромцев.

— Кому?

— Всем, — сказал Муромцев. — И ему.

Он посмотрел на кота.

А кот уже шёл к двери.

Он шёл по-своему, по-кошачьему — не спеша, спокойно, будто он не собирался в первый раз в жизни куда-то ехать. Но шёл. Это было видно.

— Он же никогда, — сказал Дроздов. — Мы же его не берём никогда.

— Сегодня берём, — сказал Муромцев.

Орлов посмотрел на кота. Кот — на Орлова.

Орлов ничего не сказал. Орлов накинул пальто.

— Кулибин, — сказал он. — Прибор.

— Какой?

— Который для воды, — сказал Орлов. — Он у тебя есть?

Кулибин посмотрел в свой ящик.

— Есть, — сказал он. — Только я не знаю, как работает.

— Никто не знает, — сказал Орлов. — Бери.

Кулибин взял.

Синичкина взяла блокнот. Дроздов — телефон. Дракон, приехавший к ним с документами по одному старому делу, поднял лапу.

— Простите, — сказал Аристарх Гекторович. — Но мне кажется, я поеду с вами.

— Зачем?

— Затем, — сказал дракон мягко, — что я не в первый раз слышу, как под водой поют. И у меня есть подозрение.

Он открыл свой портфель. В портфеле лежала тонкая папка. На папке стояла дата: 1913.

— Я подозреваю, — сказал дракон, — что в этой истории уже есть подпись. Моя. Только я её не помню.

Орлов кивнул.

— Едем.

Они вышли.

Внизу, во дворе, дожидались две машины. Ночь была холодная, сухая, звёздная. Город лежал тихий. Только где-то далеко, за спиной, в стороне реки, что-то слегка гудело — очень ровно, как большой спящий двигатель.

И в этом гудении, если очень постараться, можно было услышать женский голос. Он не пел. Он просто был уверен, что его услышат.

Глава 2. Капитан Черенков

Диспетчерская порта была построена в шестидесятых из того же материала, из которого в этой стране строили всё: из надежды. Она держалась на честном слове, на побелке и на карте реки, приколотой к стене четырьмя гвоздями. Три из четырёх гвоздей были вбиты.

Внутри пахло мазутом, чаем и старым деревом. На столе стоял графин с водой, который никто никогда не наливал. На стене висели часы, которые отставали на двадцать минут, потому что так было спокойнее.

Черенков сидел на табурете. Он был большой, усталый и очень трезвый. Именно поэтому он всем своим видом показывал: то, что он сейчас рассказывает, — правда, и он сам от этой правды не в восторге.

Орлов слушал.

Синичкина писала.

Дроздов снимал — на телефон, конечно, но сначала он спросил разрешения, и Черенков разрешил, потому что ему было уже всё равно.

Кулибин ходил по диспетчерской с прибором-чайником и светил им по углам. Прибор тихо гудел и слегка пах лавандой, что само по себе было лишним.

Муромцев стоял у окна. Смотрел на воду.

Дракон сидел на втором табурете. Он держал папку 1913 года на коленях и молчал. Иногда он поднимал лапу, чтобы поправить пенсне, и снова опускал.

А кот — кот сидел на подоконнике, на самом краю, дальше всех от воды. Ни в окно не смотрел, ни на Черенкова. Он смотрел прямо в стену. Как будто стена ему что-то говорила.

— Значит, так, — сказал Черенков. — В понедельник я завёл двигатель. Во вторник — завёл двигатель. В среду — завёл двигатель, но уже без надежды. В четверг приехала комиссия. В пятницу пришёл буксир.

— И? — сказал Орлов.

— И, — сказал Черенков, — трос лопнул в двух местах.

— В двух?

— В двух, — сказал Черенков. — Рукой рвать можно было. А он был новый. Я его сам в прошлом году принимал. Трос был — во! — он развёл руки на ширину стола. — А лопнул, как нитка. И знаете, что интересно?

— Что?

— Он лопнул не посередине. Он лопнул у самого берега и у самой баржи. Посередине остался целый кусок метра три. Гибкий. Как змея. И вот этим куском, — Черенков показал на воду, — эту самую воду как будто кто-то держал. С берега. И с баржи. И не пускал.

Дроздов перестал снимать. Он опустил телефон и смотрел на Черенкова с открытым ртом.

— А женщина? — спросила Синичкина.

— Женщина, — сказал Черенков и посмотрел в сторону причала 4. — Женщина поёт.

— Каждый вечер?

— Не каждый. Через вечер. Как расписание. — Он помолчал. — Я сначала думал: радио. Потом думал: ветер. Потом думал: я. Потом перестал думать. Потом позвонил вам.

Кулибин поднял прибор в направлении окна. Прибор мигнул, но не загорелся.

— Он молчит, — сказал Кулибин. — Он ничего не улавливает.

— То есть у нас ничего нет? — спросил Дроздов.

— У нас есть поющий голос, — сказал Кулибин. — И баржа.

— Это факты, — сказал Орлов. — Факты — уже немало.

— Фактов недостаточно, — сказал дракон. Он впервые за вечер заговорил. — В делах такого рода важно не то, что происходит. Важно — по какому праву. История должна иметь основание.

Он раскрыл папку.

Внутри лежал документ: жёлтый, тонкий, с типографской печатью в углу, с витиеватым шрифтом. Внизу — две подписи. Одна — крупная, чернильная. Вторая — оттиск. Оттиск был не совсем человеческий. Он был как будто поставлен чем-то мокрым и продолговатым. Чем-то вроде ладонью — но не ладонью.

— Это договор, — сказал дракон. — Заключённый в тысяча девятьсот тринадцатом году. Между Тихогорским речным обществом и... — он посмотрел на подпись, помолчал, — и «речным населением».

— Как это? — спросил Орлов.

— Стандартная формулировка эпохи, — сказал дракон. — Тогда писали аккуратно. Прежде чем застраивать берег, полагалось договориться с теми, кто в реке. Это считалось вежливым.

— То есть это как лесной договор, — сказала Синичкина. — Как у Клинкова.

— Да, — сказал дракон. — Но лесной договор был с землёй. А этот — с водой.

— И никаких бумаг об исполнении, — сказал дракон, — я в архиве не нашёл. Ни расписок. Ни приложений. Ни акта о закрытии. Именно поэтому я здесь. Не как нотариус. Как сторона.

— Как сторона — чего?

— Сторона, которая двенадцать лет назад, — дракон помолчал, — вернее, сто десять лет назад, подписывала бумагу и надеялась, что она решится сама.

Синичкина вписала в блокнот: «речное население. договор 1913. не закрыт».

Дроздов шёпотом повторил: «Не закрыт», — и посмотрел на кота. Кот посмотрел на него обратно, но так, будто оценивал.

— А тендер? — спросил Муромцев, не отходя от окна.

— Тендер — другой вопрос, — сказал дракон. — Тендер — это бумага с человеком. Она сама по себе нейтральна. Она всего лишь означает, что кто-то взял на себя ответственность. Другое дело — что он этой ответственности не заметил.

— Кто выиграл? — спросил Орлов.

— «Тихогорск-Логистик». Директор — Вершинин. — Дракон посмотрел в папку. — Он подписывал бумагу в марте. Он подписывал её лично. Я, к сожалению, знаю его почерк: он подписывает резко, коротко, будто отрезает. Он на этой подписи не остановился. Он не посмотрел вниз. А под договором лежало ещё одно основание. Об этом основании он не знал.

— О каком? — спросила Синичкина.

— О старом, — сказал дракон. — Неподписанном. Незавершённом. О том, которое кто-то на берегу в тысяча девятьсот тринадцатом не выполнил.

Он закрыл папку.

— А женщина поёт почему? — спросила Синичкина.

— Потому что она ждёт, — сказал дракон. — От того, кто ей что-то должен.

Он помолчал.

— Терпеливо, — добавил он. — Вежливо. Но не бесконечно.

За окном стемнело окончательно. Порт лежал тихий, чёрный, редкие лампочки дрожали над причалами. Вода в свете лампочек была тёмно-зелёная, тяжёлая, с блеском, от которого в глазах что-то оставалось — как будто посмотрел и теперь не забудешь.

Тимофей сидел на подоконнике, к воде спиной.

Муромцев наконец обернулся от окна. Он посмотрел на кота. Он посмотрел на воду. Он посмотрел на Орлова.

— Надо выйти, — сказал он.

— Кому?

— Всем.

— Сейчас?

— Пока она поёт, — сказал Муромцев. — Если она будет петь и после, может стать хуже.

Черенков посмотрел на Муромцева с уважением, как смотрят на человека, который говорит вслух то, что ты думал, но не решался сказать.

— Ты-то откуда знаешь? — спросил он.

— Наслышан, — сказал Муромцев.

Он поднял с пола куртку. Надел. Пошёл к двери. И, не оборачиваясь, сказал:

— Кот пусть останется.

Кот встал. Посмотрел на Муромцева.

И — пошёл за ним.

Муромцев остановился.

— Ты не понял, — сказал он. — Я тебя жалею.

Кот не ответил. Кот стоял перед ним и смотрел снизу вверх. Обыкновенно, по-кошачьи. Но с таким выражением, будто он в курсе, чего его жалеют, и безмерно этим недоволен.

Орлов посмотрел на кота. На Муромцева. На всех.

— Берём, — сказал он. — Но за воду не пустим.

Они вышли на причал.

Ночь была холодная. От воды поднимался туман — не как обычно, а слоями: три полосы тумана шли параллельно берегу, как будто кто-то их выложил ровно. Лампочки на причалах дрожали. Баржа «Тихогорск-1» стояла у причала 4, легонько качалась — вверх, вниз, вверх, вниз — хотя течение здесь сроду не качало ничего.

Синичкина записала в блокноте: «качается».

Кулибин поднял прибор. Прибор встрепенулся. Прибор загудел громче. И в его гуле, если очень прислушаться, было что-то похожее на голос.

Черенков остановился в пяти метрах от воды и дальше не пошёл. Он был большой, лысый, крепкий. И он не пошёл.

— Дальше не могу, — сказал он тихо. — Извините. Могу только здесь.

— Хорошо, — сказал Орлов. — Здесь.

Синичкина пошла вперёд. Остановилась на самом краю настила. Наклонилась. Посмотрела в воду.

На воде — на середине причала 4, у седьмой сваи — сидела женщина.

Она сидела на свае так, как сидят на скамейке. Одна нога опущена в воду. Вторая — хвост, потому что это был хвост, и это было видно отчётливо, и никто не успел этому удивиться, потому что дальше удивляться было некуда. Длинные мокрые волосы лежали у неё на плечах и на спине. Ни одна прядь не падала в воду. Лицо было спокойное, красивое, недовольное. Как у бухгалтера, которому третий раз принесли не тот отчёт.

Она посмотрела на Синичкину.

Потом на Орлова.

Потом на дракона.

Потом на Муромцева.

Потом на кота.

Она смотрела по очереди, внимательно, как будто считала. У всех у них внутри что-то стало холодно. Даже у Муромцева.

Потом она сказала — тихо и очень отчётливо, голосом человека, который умеет говорить вежливо и категорично одновременно:

— Наконец-то.

— Долго, — добавила она. — Я уж думала, вы вообще не придёте.

Дроздов, не сдержавшись, сказал:

— А вы... вы... вы русалка?

Русалка посмотрела на него.

— А вы — старший лейтенант? — сказала она.

— Д-да.

— Вот и я русалка, — сказала она. — Договорились.

И снова повернулась к дракону.

— Аристарх Гекторович, — сказала она. — Вы принесли бумагу?

Дракон замер.

Потом медленно открыл папку.

Потом медленно сказал:

— Вы меня помните.

— Я всех помню, — сказала русалка. — Мы на берегу не живём. Мы под водой. У нас долгая память.

Она подняла руку.

— Показывайте, — сказала она. — И потом поговорим.

Тимофей сидел на самом краю настила, дальше всех от воды и ближе всех к ночи. Его хвост нервно дёрнулся.

Никто этого не увидел.

Кроме русалки.

Она — очень коротко — посмотрела на кота. И в её глазах промелькнуло что-то, чего не было ни в одном человеческом взгляде: узнавание. Долгое. Спокойное. Как у человека, который нашёл наконец старого знакомого.

Никто этого тоже не увидел.