Kitobni o'qish: «Дело о двенадцати свидетелях»

ПРОЛОГ. Тот, кто не поверил

За тридцать лет до этого в Тихогорске работал следователь городской прокуратуры Аркадий Ильич Веретенников.

Он был молодой. Двадцать восемь. Только из института. Только что женился. Снимал квартиру на Заводской, ходил на работу пешком, читал по вечерам, писал в стол заметки о необъяснимом. У него была одна странность: он видел. Не так, как видят экстрасенсы. А так, как видят люди, которые долго смотрят: он замечал несоответствия.

Женщина выходит из подъезда в семь утра — и от неё не пахнет утренней сонностью, а пахнет мокрым песком. Мужчина стоит на остановке — а тень у него падает не туда. Дом на углу стоит сорок лет — а по документам его снесли в шестидесятом. Таких мелочей он собирал сотни. Он начал их записывать. Он начал их складывать. Он написал первый рапорт в пятьдесят девятом году.

Его попросили уточнить.

Он уточнил.

Его попросили не выдумывать.

Он сказал, что не выдумывает.

Его перевели в архив.

Он написал статью в областную газету.

Статью не напечатали.

Он написал книгу.

Книгу не издали.

Он написал ещё одну.

Её тоже не издали.

Он стал собирать доказательства. Домовые, русалки, лешие, зеркала, тиражи, мельницы. Он ездил по области. Он снимал на плёнку. Он снимал на кассеты. Он собирал показания. Он написал двенадцать рапортов за тридцать лет.

Ни один не дошёл.

Ни один не был прочитан.

В девяносто третьем году — в тот самый год, когда в Тихогорске произошёл случай на Заводской, 7 — его уволили окончательно. По сокращению штатов. Он вышел из здания прокуратуры на улицу с картонной коробкой. В коробке были: три ручки, две папки, одна фотография жены, один бутерброд и особая тетрадь. В тетради — все его рапорты. Все его наблюдения. Все его доказательства. Он держал эту тетрадь в руках и думал: «Значит, их нет».

Он очень долго думал эту мысль.

Тридцать лет.

А потом перестал.

Глава 1. Четыре кражи, невозможные

В понедельник Орлов пришёл на работу раньше всех.

Он всегда приходил раньше всех. Это была его привычка: прийти, выпить чаю, посмотреть в окно, разложить бумаги по столу, поставить чашку на нужное место. Он любил начинать день с порядка.

В это утро порядок начал ломаться.

Первый звонок был из аптеки «Травы и коренья» на Почтовой, 4. Аптекой владела ведьма Марьяна Игнатьевна, женщина шестидесяти лет, со значком «Провизор с 1985 года». Она позвонила в семь. Она сказала ровно:

— У меня перепутались травы.

— Какие травы?

— Все. Все банки на всех полках стоят на других местах. Ничего не пропало. Но я не могу работать. У меня двенадцать лет система. Двенадцать лет всё стояло вот так. Сегодня — иначе.

— Когда это случилось?

— Сегодня ночью.

— Как вы узнали?

— По запаху, — сказала Марьяна Игнатьевна. — Запах с утра другой. Дверь заперта. Окно заперто. Сигнализация не сработала. Никого не было.

Орлов записал адрес. Положил трубку.

Второй звонок был из нотариата дракона Аристарха Гекторовича Крылова. Дракон звонил сам. Он говорил ровно, спокойно, в его голосе не было паники, но было что-то новое — то, что Орлов у драконов слышал редко. Недоумение.

— Александр Иванович.

— Да.

— У меня сгорел один лист.

— Что за лист?

— Завещание. Одно. Вчера подписанное. Клиент — господин Лебедев, возраст — девяносто один год. Я лично поставил подпись. Сегодня утром — лист сгорел. В сейфе. Сейф заперт. Дверь кабинета заперта. Сейф не тронут. Огонь был изнутри.

— Изнутри?

— С обратной стороны листа. Я это вижу. Прогорело аккуратно. По контуру текста. Не снаружи.

Пауза.

— Ещё что-нибудь?

— Ещё одна мелочь. — Дракон помолчал. — У меня в кабинете висит портрет основателя. Это моя привычка. Портрет висел сорок лет. Сегодня он висит криво. Я не переставлял.

— Едем, — сказал Орлов.

Третий звонок был из пункта донорства вампира Виталия Генриховича Кровельщикова на Сакко, 11. Виталий Генрихович говорил тихо, вежливо, как всегда, но говорил нервно:

— У меня аннулировалась карта.

— Какая?

— Донора. Одна. Номер двадцать три. Я вёл её с две тысячи второго. Сегодня утром — карта пуста. Все записи исчезли. Листы — чистые. Подпись моя — стоит. Данные — исчезли. Прибор не использовался. Я это проверяю каждое утро.

— Дверь?

— Заперта. Окно заперто. Сигнализация не сработала.

— Ещё что?

— Ещё — зеркало. У меня на входа висело маленькое зеркало. Для проверки. Теперь в нём я не отражаюсь. — Пауза. — Я вампир. Я всегда отражался. Теперь нет.

— Понял, — сказал Орлов.

Четвёртый звонок был из лесхоза лешего Тимофея Григорьевича Дубровина — не путать с котом. Леший звонил по факсу. Он всегда звонил по факсу, потому что телефон у него не работал. Факс лежал на столе Орлова: один абзац, набранный на печатной машинке.

«Пропал апрель. Прошлый год — весна. Доступ к годовому плану утрачен. Не знаю, кто. Не знаю, зачем. Остальное всё на месте. Т. Г. Дубровин.»

Орлов прочитал это три раза.

Он поднял глаза.

Муромцев лежал на диване. Дроздов смотрел в телефон. Кулибин паял. Синичкина что-то писала. Дракон ещё не пришёл. Громобоев стоял в дверях.

Громобоев молчал.

Это было странно. Полковник всегда отпускал одно из своих «это баловство» или «показуха», или «всё это ерунда». Сегодня он молчал. Не потому что не хотел говорить. Потому что слушал.

Орлов это заметил.

Он ничего не сказал.

— Четыре кражи, — сказал он. — Три — этой ночью. Одна — сегодня. Все — «невозможные». Ничего не пропало. Всё изменилось.

— Это одно дело, — сказал дракон, входя в кабинет. — Не четыре.

— Почему?

— Потому что все четыре сделаны одной рукой. — Дракон сел. — Я читал заявку вашему Громобоеву. В ней было слово. Полковник это слово заметил. Я — тоже.

— Какое слово?

Дракон посмотрел на Громобоева.

Громобоев не пошевелился.

— «Свидетели», — сказал дракон. — Каждая кража имеет свидетеля. У каждой — один. Один человек, который видел. Не как участник — как наблюдатель. У Марьяны Игнатьевны — её племянник. У меня — мой секретарь. У Виталия Генриховича — медсестра. У лешего — сын. Все четыре свидетеля — вызваны в отдел. Все четыре — сегодня. К двенадцати.

Орлов посмотрел на часы.

Было десять сорок пять.

— Все четыре, — сказал он.

— Все четыре, — подтвердил дракон. — Он их зовёт к нам. Это не кража. Это приглашение.

Пауза.

— Кому?

— Нам, — сказал дракон.

Тимофей в этот момент сидел на подоконнике. Он не смотрел в окно. Он не смотрел на Орлова. Он смотрел на папку в руке Громобоева.

Тонкая. Потрёпанная. С тесёмками.

Он смотрел долго.