Kitobni o'qish: «Крестовские башни. Два стража у Рижской заставы»

Глава 1. Тяжёлые и неказистые

У красоты бывает вкус, а у пользы — вес.

Крестовские водонапорные башни были полезны. Именно поэтому — тяжелы. Именно поэтому их невзлюбили.

Построили их в 1892 году — в рамках большой реконструкции Мытищинского водопровода. Две. Из красного кирпича. Одна напротив другой, по обе стороны Ярославского шоссе, там, где сегодня шумит Рижская площадь и проходит Третье транспортное кольцо. Диаметр — двадцать метров. Высота — сорок. Не башни — крепости. Не крепости даже — осадные орудия, поставленные на землю и накрытые сверху.

Автор — русский архитектор немецкого происхождения Максим Карлович Геппенер. Родился 4 июня 1848 года. Член Московского архитектурного общества. Специалист по промышленной архитектуре — тому делу, которое редко попадает в восторженные путеводители, но без которого город не живёт ни дня. Водопровод, канализация, насосные, депо, училища, богадельни. Всё то, что работает. Всё то, что замечают только тогда, когда оно ломается.

Коллеги отмечали у Геппенера один устойчивый почерк: конструкции тяжеловесны и угрюмы. Он не искал лёгкости. Он искал прочности. Он строил так, будто Москве предстоит жить вечно и голодать — никогда.

И вот Крестовские башни встали.

Сорок метров. Красный кирпич. Пять нижних этажей — жилые и служебные помещения, контрольная станция водомеров. В верхнем ярусе — два резервуара по 1850 кубических метров каждый. Между башнями — ажурный мостик, тонкая металлическая нить, перекинутая через Ярославское шоссе. Через ту самую дорогу, по которой шли обозы, ехали извозчики, а спустя десятилетия поедут трамваи и автомобили. Для проезда под этим мостиком оставалось двенадцать метров. Двенадцать! На главной дороге, ведущей к Ярославлю, к Троице-Сергиевой лавре, к северу. Двенадцать метров между двумя сорокаметровыми исполинами.

И вот тут началось то, что в архитектуре случается чаще, чем принято думать: спор не о качестве — о вкусе.

Башни получились толстыми. Из-за этого они казались приземистыми, будто вросли в землю. Из-за этого — низкими, хотя сорок метров по тем временам были высотой серьёзной. Архитекторы писали: несоразмерны. Непропорциональны. Портят всю перспективу Первой Мещанской улицы, упирающейся прямо в площадь Рижского вокзала. Проще говоря: стоят на видном месте и не украшают.

А горожане — они ведь смотрят не глазами архитектурного общества, они смотрят глазами прохожих — увидели в этих двух краснокирпичных крепостях совсем другое. И сравнили. Не с Софийским собором. Не с Кремлём. Не с чем-то возвышенным.

Они сравнили башни Геппенера с Бутырской тюрьмой.

И, если честно, что-то общее было. Тот же красный кирпич. Та же замкнутая, тяжёлая, многоглавая стена. Тот же вид учреждения, в которое не ходят по своей воле. Один — по воду. Другой — по приговору.

Так родилась формула, которая будет ходить за Крестовскими башнями все их недолгие годы:

«Тяжелы и неказисты».

Вдумайся в эти два слова. Не «безобразны». Не «уродливы». Неказисты — то есть некрасивы по мелочи, неканоничны, негладки. Это слово не отрицает ни пользы, ни труда. Оно как раз и означает: работает — а глаз не радует. Не тот случай, когда строили на площадь. Тот случай, когда строили на совесть, — но совесть в тот сезон оказалась не в моде.

Их поставили у самой Рижской заставы — там, где сходятся Первая Мещанская и Ярославское шоссе. Они врезались в панораму как два крепких мужика, случайно вставших посреди бального зала. Не потому, что зал их не достоин, — а потому, что они не умели иначе: встать прочно, занять своё, держать свой вес и не двигаться.

Они и не двигались. Пятьдесят лет.

А то, что их невзлюбили и спорили о них с самого начала, — это, в общем, мелочь. Мелочь, которая всё решит. Потому что спор о вкусе — самый опасный. Он ничего не стоит сегодня и всё решает завтра. Сегодня — неказисто. Завтра — лишнее. Послезавтра — снести.

Но до этого послезавтра — целая жизнь. Целая история. Вода. Мытищи. Насосная станция. Музей. Канал. Война. И Москва, которой всегда нужна вода — и которая всегда не любит тех, кто её приносит.

Об этом — дальше.

Глава 2. Вода для Москвы

Чтобы понять, зачем поставили эти две тяжёлые башни, надо начать не с них. Надо начать с жажды.

Москва пила из рек — из Москвы-реки, из Яузы, из прудов, из колодцев. И травилась. Столетиями. Вода из Москвы-реки была мутной, грязной, с примесью всего, чем жил и во что сбрасывал город. Колодцы давали воду, но не всегда чистую, и никогда — в достатке. Пожары выкашивали улицы, потому что нечем было тушить. Эпидемии косили людей, потому что нечего было пить.

Так было до конца XVIII века. А потом Москва начала расти — и расти быстро.

И тут вспомнили про Мытищи.

Ключи под Мытищами били издавна. Чистые, светлые, обильные — они считались в народе целебными, и не зря: вода из мытищинских источников была мягкой, почти без примесей. Ещё Екатерина II обратила на них внимание, повелев устроить водопровод, чтобы подать эту воду в Москву. Вода шла по подземному кирпичному каналу — громадному, рукотворному, длиной в двадцать вёрст. Отсюда всё и пошло: Мытищинский водопровод, первая в городе система централизованного снабжения. Вода шла самотёком — по уклону, без насосов, медленно, но надёжно.

Но шло время. Москва росла. Ей требовалось больше воды и выше напора. Старый канал не справлялся. И в 1880–1890-х годах город взялся за большую реконструкцию Мытищинского водопровода.

Вот тут и появляются башни.

Геппенер строил их в 1892 году. Смысл был прост, и в нём — вся инженерия того времени.

Воду поднимали из Мытищ на Алексеевскую насосную станцию — мощную, паровую, шумную, там, где сегодня Алексеевский район и станция метро «Алексеевская». Оттуда, уже с приданным давлением, вода шла в Москву. И вот где-то на полпути между насосной и центром — там, где дорога входила в город у Рижской заставы — нужно было поставить резервуары, чтобы:

Во-первых, накопить запас. Город потребляет воду неравномерно: утром — пик, днём — спад, ночью — минимум. Насосная не могла мгновенно менять режим. Резервуар сглаживал эти волны. Набрал за ночь — отдал утром.

Во-вторых, дать нужный напор. Вода в резервуаре, стоящем на высоте сорока метров, приобретала энергию, которой потом можно было подавать её самотёком в центральные районы — в Замоскворечье, в Китай-город, в Кремль. Без насосов, без электричества, без паровых машин. Просто — высота.

Вот зачем нужны были два сорокаметровых кирпичных исполина.

И вот как они работали.

В верхнем ярусе каждой башни — резервуар на 1850 кубических метров. Это почти две тысячи тонн воды в каждой башне. Четыре тысячи тонн на двоих. Поставь их рядом — это как небольшое озеро, поднятое на высоту двенадцатиэтажного дома, и удерживаемое кирпичной стеной.

Пять нижних этажей башен — жилые и служебные. Там жили те, кто обслуживал систему: слесари, механики, смотрители. Там же располагалась контрольная станция водомеров — сердце всей учётной системы водопровода. Оттуда смотрели за расходом воды, оттуда видели, как город дышит — утром жадно, днём спокойно, ночью еле-еле.

Между башнями — ажурный мостик. Тонкая, изящная металлическая перекладина, летящая над Ярославским шоссе. Она соединяла две башни в единое целое: техники ходили по ней из одной в другую, дежурили, следили, дышали над проезжающими обозами. Мостик был единственной изящной деталью всей этой суровой конструкции. И, возможно, единственной, что нравилась критикам.

Так вода из Мытищ шла в Москву. Через Алексеевскую насосную — в крестовские резервуары — и дальше, самотёком, по магистралям, в центр. В дома, в бани, в трактиры, в богадельни, в больницы.

Но тут случилось то, что в больших проектах случается чаще, чем хотелось бы.

Башни оказались недостаточны.

Почти сразу после реконструкции стало ясно: напора не хватает. Москва стремительно росла вверх — появлялись многоэтажные доходные дома, гостиницы, конторы. Пятый, шестой, седьмой этаж — вот уже вода не поднималась. Первые этажи — есть. Верхние — нет. А в старых дворах были пожарные краны — и до них тоже не всегда доходило.

Городская управа вкладывала деньги в Москворецкий водопровод — новый, из Москвы-реки, с Рублёвской насосной станцией. И это был шаг вперёд. Но и он, как выяснится позже, особо ситуацию не переломит. Москве требовался совсем другой источник.

А Крестовские башни остались. Со своей водой, с резервуарами, с дежурными, с контрольной станцией. Они не справлялись в полной мере — но работали. Они не были главной частью системы — но были её честным звеном.

И вот тут случилось второе — уже не инженерное, а городское.

Мытищинский водопровод в целом работал. А Ярославское шоссе стояло.

Между двумя сорокаметровыми башнями, соединёнными ажурным мостиком, оставалось двенадцать метров для проезда. Двенадцать. На главной дороге на север. Каждый обоз, каждый извозчик, каждая пролётка, каждый трамвай — всё это должно было протиснуться в эти двенадцать метров. Утром — пробка. Днём — пробка. Вечером — пробка. Башни не только не радовали глаз — они теперь задерживали движение.

Двойной приговор. Двойная обречённость.

И вот тут-то и начнётся третья история. Городская. Про то, как нужное, но неудобное — убирают.