Kitobni o'qish: «Дорога длиною в жизнь. Исповедь русского «семидесятника»»

© Васильев С.И., 2023

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2023

Фамилии, имена и отчества героев книги, не являющихся историческими личностями или политическими деятелями и характеризующихся отрицательно, вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми являются случайными.

Предисловие

Дорогие читатели!

У вас в руках новый труд, книга под названием «Дорога длиною в жизнь» – откровенное повествование о всех значимых этапах моего земного существования, начиная с детства и заканчивая нашими днями. Но только мемуарами данное произведение не ограничивается: на ваш суд выносятся также выстраданные годами размышления о событиях и людях в нашей стране в прошлом и нынешнем веках, которым я осмеливаюсь дать оценки (надеюсь, что объективные) и сделать честные и понятные выводы.

Важный момент, чтобы исключить всякие домыслы и кривотолки: судя по подзаголовку (а моя молодость пришлась именно на 1970-е годы), кому-то может прийти в голову небезосновательная мысль о том, не намеревался ли автор в какой-то мере противопоставить себя и своё поколение поколению «шестидесятников»? Отвечаю: нет и ещё раз нет! Во-первых, потому, что было бы нелепо «бросить вызов» всем «шестидесятникам», они были очень разные: если отталкиваться от известных писателей и поэтов, то, скажем, В. Аксёнов, Б. Ахмадулина, А. Вознесенский, Е. Евтушенко, Б. Окуджава и др., на мой взгляд, были, используя современную терминологию, в большей степени либерал-демократами, гражданами мира. Однозначно признавая солидный литературный талант этих персонажей, одновременно хотелось бы высказать осторожное предположение, что во времена так называемой «оттепели» они вольно или невольно могли стать проводниками политико-идеологических установок определённых сил как внутри страны, так и за рубежом, вероятно поспособствовавших их продвижению на литературный олимп для влияния на неокрепшие умы значительной части нашего общества, особенно молодёжи, стараясь направить её в социальной жизни по другому, отличному от общегосударственного пути.

В то же время в стране жили и работали другие «шестидесятники», например, В. Распутин, Н. Рубцов, В. Шукшин – патриоты, горячо любившие свою многострадальную Родину и скромный, трудолюбивый, вынесший в ХХ веке небывалые испытания народ. Во-вторых, можно ли относиться без огромнейшего уважения и любви к таким «шестидесятникам», как Юрий Гагарин или Владимир Высоцкий?

Тут главное в другом. Хотелось бы донести до вас мысль о том, что в ХХ веке в нашей стране жили и работали не только «шестидесятники», но и «семидесятники», «восьмидесятники» и т. д., которые также оставили заметный след в истории и культуре СССР, а затем и России…

Часть I
Прелюдия к взрослой жизни

Глава 1. Детство

Рождение. – Происхождение. – Отец, родственники по его линии. – Занятия с папой по истории и литературе. – Мама. – Попытки освоить фортепиано. – Черноморское побережье страны. – Улица. – Дядя Валя.

Моё появление на свет божий случилось 30 мая 1954 года в Киевском районе Москвы. Почему мама оказалась в роддоме столицы, сие мне неведомо, так как в то время жили мы в городе Долгопрудном Московской области по месту службы отца в войсках Противовоздушной обороны (ПВО). Первые четыре года, то есть самое раннее детство, провёл там, а в 1958 году родителя перевели служить в столицу и семья поселилась на улице Руставели в доме № 15, который стал родным почти на всю первую половину жизни.

Происхожу, соответственно, из семьи военнослужащего, полковника, можно сказать, что в какой-то мере даже из военной династии: старший брат отца, кадровый военный, офицер, погиб на фронте в Великую Отечественную войну (ВОВ), один из младших братьев тоже связал свою судьбу с Вооружёнными силами. Отцовским званием всегда гордился, но упомянул его по другой причине: всю свою сознательную жизнь помню его полковником, он стал им, когда я был ещё маленьким, и закончил действительную военную службу в этом же звании. Конечно же, отец, будучи довольно-таки умным и амбициозным офицером, мечтал стать генералом, и после войны у него поначалу всё складывалось очень хорошо, одно время в своей воинской части работал даже в отделе кадров, но затем в силу ряда объективных и субъективных причин его планам не суждено было сбыться.

Про отца, Васильева Ивана Петровича: родом из деревни Матвеевка Кореневского района Курской области, из крестьян. В 1941 году за четыре дня до начала ВОВ в звании «лейтенант» выпустился из Тамбовского артиллерийского оружейно-технического училища (ТАОТУ) и прямиком попал на фронт. Воевал, как говорится, от звонка до звонка, дошёл до Германии, награждён различными боевыми орденами и медалями. После войны окончил Артиллерийскую инженерную академию им. Ф.Э. Дзержинского, служил, как я уже упомянул выше, в ПВО, а также Ракетных войсках стратегического назначения (РВСН). В 1959 году, когда мне было всего пять, а старшей сестре девять лет, мы его чуть не потеряли: папа попал в страшную автомобильную аварию, несколько дней балансировал между жизнью и смертью, но всё-таки выжил, полностью выздоровел и вернулся в ряды Вооружённых сил.

Сразу оговорюсь, что по части генеалогии у меня большой провал. По отцовской линии помню его мать, Екатерину Ионовну, бабушку Катю, которая приезжала к нам гостить ещё в Долгопрудный. Потом стала навещать в Москве, и здесь я вспоминаю, хотя и очень смутно, эпизод из глубокого детства: осень, ненастная погода, тёмное время суток, бабушка тащит меня за руку в Останкино, в церковь, расположенную тогда рядом с бывшей усадьбой графов Шереметевых. По времени это было приблизительно в конце 50-х – начале 60-х годов. Я так понимаю, что меня отводили крестить, другой причины не вижу, хотя если и был реально обряд крещения, память ничего о нём не сохранила. Но вот что помню точно, что была только бабушка Катя, родители, видимо, не решились, так как оба были членами КПСС: про папу и говорить нечего, коммунист Вооружённых сил, считайте, тогда дважды коммунист, а мама, хоть и была домашней хозяйкой, тоже членствовала в партии и даже ходила на политсобрания в ЖЭК. Родителей понять можно: на дворе стояла эпоха безверия и научного атеизма, густо «сдобренная» хрущёвскими церковными погромами. Бабушка Катя умерла в 1964 году, отец привёз её тело с малой родины в Москву, где она и похоронена.

Дедушку по отцовской линии, Петра Демьяновича, никогда не видел, он умер в возрасте 50 лет в самый разгар Великой Отечественной войны – в 1943 году, при неизвестных мне обстоятельствах. По рассказам папы, он слыл в деревне крепким хозяйственником, скорее всего, середняком. А вот прадед по отцу, Демьян (отчества, к своему стыду, не знаю), относился, по всей видимости, к кулачеству. Отчего такое заключение? Родители иногда сильно спорили (или ругались), и мама среди прочего часто эмоционально восклицала: «Иван, а твой дед Демьян вообще был кулак!» В то время это слово воспринималось как страшное ругательство, мама его использовала, вероятно, как очень сильный аргумент, чтобы «пригвоздить» отца. Помню, я пребывал от этого в полном смятении, не знал, как реагировать: как же так, я примерный пионер, а прадед у меня кулак? Много позже, когда повзрослел и стал самостоятельно и глубоко изучать историю нашей страны, читая серьёзную литературу, осознал, что мой прадед Демьян был исключительным трудягой и принадлежал к элите тогдашнего крестьянства. Поэтому не вижу причин заочно им не гордиться!

Надо сказать, что папа очень трепетно относился к своей простой родне, никогда не кичился перед ней, что стал москвичом да ещё с высшим образованием. Часто недели по две у нас гостило не менее 8–10 человек его родственников из Курской области. Хотя мы и жили в кирпичном доме в просторной трёхкомнатной квартире с высокими потолками, конечно же, это вызывало определённое неудобство, так как вместе с нами получалось одновременно 12–14 человек. Ну ничего, как-то размещались, кто-то спал на полу, кто-то на раскладушках. Одновременно отец отличался хлебосольством, а также в будни выкраивал несколько часов из своего напряжённого трудового графика, чтобы показать родне московские достопримечательности, а в выходные занимался ею полностью. В памяти отчётливо запечатлелось то, что почти все родственники отца были людьми неказистой внешности, как правило, невысокого роста, очень скромно одетые. Думаю, что это обуславливалось тяжёлым крестьянским трудом, низким материальным уровнем и отсутствием в советской деревне условий для культурно-образовательного развития. Но каким достоинством и душевностью они отличались! Есть различия с городскими… Больше всех мне на всю жизнь (на малой родине родителя я, к сожалению, ни разу не был) запомнился глухонемой младший брат отца, дядя Коля, а также его сёстры, мои тёти: старшая Зина и младшая Нюра.

Вообще папа свою родню никогда не забывал, при жизни часто ездил к ним, помогал материально.

Отец в детстве запомнился тем, что иногда по вечерам занимался со мной историей, а также литературой, читая вслух стихи и поэмы своего любимого крестьянского поэта Николая Алексеевича Некрасова. Забегая вперёд, с благодарностью вспоминаю, как уже в юности во время учёбы в институте он здорово помогал мне с конспектированием трудов классиков марксизма-ленинизма. Не скрою, зачастую я испытывал с этим трудности: открываю произведение Маркса, или Энгельса, или Ленина, начинаю читать и думаю, как буду сокращать текст, выделяя главное, это же писали такие люди, значит, здесь всё главное! Шёл к родителю, объяснял проблему, он спокойно садился за стол и через какое-то время своим каллиграфическим почерком составлял блестящий короткий конспект с изложением самых основных положений работы.

Мама, Васильева (в девичестве Семёнова) Людмила Алексеевна, самого простого происхождения, из рабочих. Её отец трудился железнодорожником на одной из станций в Сибири, там она и родилась. Мечтала пойти по актёрской стезе, так как несколько лет в детстве проживала в Иркутске в семье своей тёти, служившей актрисой в одном из тамошних театров. Не получилось, помешала война, затем выход замуж за военнослужащего и в дальнейшем типичная судьба офицерской жены, то есть скитания в течение многих лет по различным военным гарнизонам страны. В общем, с высшим образованием и карьерой ничего не получилось, посвятила свою жизнь воспитанию детей.

В отличие от отца, мама по неведомым мне причинам свою родню по жизни практически растеряла, мало что о них рассказывала, по-моему, даже никто из её родственников ни разу не гостил у нас в Москве. В Сибирь на свою малую родину она тоже не ездила – такая вот история. Осуждать её за это не могу, уже четырнадцать лет как её нет на белом свете… Мама навсегда осталась в памяти настоящей русской красавицей: белокурая и с большими выразительными голубыми глазами.

Нас со старшей сестрой родители старались воспитывать в строгости, в уважении к старшим, в частности к учителям в школе, любви к своей стране, прививая зачатки патриотизма. Несмотря на высокую по тем временам полковничью зарплату отца, материально нас не баловали: одевались очень скромно, деликатесов на столе практически не бывало. Тем не менее я с благодарностью вспоминаю, как родители охотно тратили деньги на репетиторов по фортепиано, которые приходили давать уроки к нам на дом. Моя сестра Наталия, очень способная к разного рода учёбе, занималась в охотку и легко осилила полный курс средней музыкальной школы. У меня же с музыкальными занятиями было по-разному: когда всё получалось, мне нравилось, когда давалось с трудом, это тяготило. С раннего детства очень любил читать, особенно приключения, и вот, скажем, утром с упоением читаю очередную книжку, а тут в комнату заходит мама и говорит, что через час придёт репетитор по музыке. Расстройство было очень сильным, зачастую, когда преподаватель приходил, я протестовал, прячась под кроватью или под столом, откуда меня в конце концов успешно извлекали… Когда же был переведён из начальной школы в пятый класс открывшейся неподалёку от дома английской спецшколы, стал убеждать родителей, что нагрузки значительно увеличились и что в этой связи занятия музыкой я уже не потяну. В итоге «победил», потом в старших классах иногда принимал участие в музыкальных концертах, так как ещё кое-что помнил, но о том, что бросил музыку, жалел впоследствии всю свою жизнь…

Тем не менее даже неполный курс по программе средней школы привил мне любовь к этому виду искусства, выработал правильный музыкальный вкус: хотя по жизни я слушал и слушаю гораздо больше эстраду, чем классическую музыку, однако научился отличать глубокие мелодичные произведения от тех, в которых настоящая мелодия отсутствует.

Одно из самых ярких впечатлений детства – это открытие родителями нам с сестрой юга нашей страны, как Крыма, так и Кавказа. Впервые увидел море в пятилетнем возрасте, когда родители взяли с собой на курорт, и влюбился в него на всю жизнь. Быстро научился хорошо плавать и нырять, одним из страстных увлечений была ловля крабов. Когда ездили на юг, родители останавливались по путёвкам в военных санаториях, а меня пристраивали в частном секторе. Но один раз, уже во время учёбы в институте, отец сделал мне шикарный подарок – взял с собой по отдельной путёвке в санаторий Киевского военного округа «Жемчужина» под Ялтой. Помимо этого, все школьные годы мы с сестрой ездили отдыхать в пионерские лагеря Минобороны «Чайка» и «Маяк» под Евпаторией, иногда за лето проводили там по две смены.

В пионерлагерях сильно укрепляли здоровье, наслаждаясь прекрасной экологией, много купаясь и загорая, приобретали также необходимый по жизни опыт общения в коллективе, проживая в течение смены (24 дня) с разными по характеру и привычкам сверстниками. Этому в значительной мере способствовали многочисленные совместные мероприятия: футбольные турниры, соревнования по настольному теннису, отрядные костры и др. К сожалению, несмотря на якобы строгое советское время, приходилось сталкиваться и с такими негативными явлениями, как драки (причём случалось, что группа из нескольких ребят избивала одного и до крови), а также распитие спиртных напитков ребятами из старших отрядов. Но в целом положительных эмоций было, конечно же, значительно больше, чем отрицательных.

Детство врезалось в память чем-то радостным и беззаботным: после школы торопился домой, быстро делал уроки на следующий день и бегом бежал на улицу! Летом, забывая о времени, с друзьями и приятелями самозабвенно играл в футбол и настольный теннис – у нас во дворе было аж два стола для игры в пинг-понг. Правда, сетку, ракетки и шарики приходилось покупать за свои деньги, но тогда, в 60-х годах, они стоили копейки. Азартно и увлечённо часами играли также в чижа: смысл состоял в том, чтобы какой-нибудь плоской дощечкой (как вы понимаете, специальных бит тогда не было и в помине) ударить по краю заострённой с обеих сторон деревянной прямоугольной палочки, подняв её в воздух, и сильным ударом заставить её отлететь как можно дальше. Если память не изменяет, на всех четырёх сторонах чижа были вырезаны цифры, по которым и определялось количество набранных очков.

Зимой, а зимы в те времена были настоящие русские, очень снежные, много времени уделяли хоккею с шайбой, правда, не всегда на льду. Дело в том, что не все семьи могли купить своим мальчишкам модные коньки под названием «канады», поэтому часто играли просто на дорогах, когда те покрывались плотным, утрамбованным слоем снега. На глаз отмеряли площадку, по краям в качестве ворот ставили пустые деревянные ящики из-под фруктов и овощей, и начиналось сражение! Отсутствие льда и коньков нисколько нас не смущало, бегали в валенках и получали от игры огромное удовольствие! Ещё в зимнее время мы, мальчишки, строили большие снежные крепости, потом разбивались на две группы, и начиналось противоборство: бросая друг в друга снежки, одни их обороняли, а другие старались захватить. Помню, что уже в 70-х, когда зимы в Москве стали преимущественно тёплыми и слякотными, с ностальгией вспоминал морозные снежные дни своего детства.

Мысленно возвращаясь к, казалось бы, уже очень отдалённому отрезку жизненного пути под названием «детство», с большой любовью и благодарностью вспоминаю младшего брата отца, Васильева Валентина Петровича – тогда для меня просто дядю Валю. Весельчак и балагур, это был настоящий человек-праздник: несмотря на то что жил в подмосковном Болшево (читатель уже знает, что, как и отец, он был военным), приезжал к нам довольно часто и всегда не с пустыми руками – то угостит какими-нибудь сладостями, то подарит интересную книжку и т. д. А потом мы с ним садились играть в шахматы: именно он, будучи отличным шахматистом (впрочем, и футболистом, и волейболистом) с каким-то продвинутым по тем временам разрядом, научил меня прилично играть в эту древнюю и очень умную игру. Конечно же, дядя Валя мне, как ребёнку, часто поддавался, но, когда это ему надоедало, выигрывал какие-то фигуры, что меня очень злило: я буквально вскакивал из-за столика и, расстроенный, бежал в другую комнату жаловаться родителям. Сейчас вспоминаю это с улыбкой… Вообще с детства я был в спорте очень амбициозным, страшно не любил проигрывать и, будь то шахматы, футбол, хоккей или настольный теннис, сильно переживал поражения.

Дядю Валю любил ещё и за то, что он, несмотря на сильную занятость по службе, выкраивал время и находил какие-то новые формы общения со мной, в частности, иногда писал письма о своих выдуманных путешествиях, например, в Африку, где его якобы ждали настоящие приключения, сражения с хищными животными и др. Я, конечно же, во всё это верил, взахлёб читал его послания и с нетерпением ждал новых.

Чем ещё запомнился начальный период жизни? Конечно же, каким-то искренним единением людей, часто казалось, что по крайней мере в своём подъезде мы, соседи, живём одной большой семьёй. А уж когда в стране случались эпохальные события мирового масштаба, как, например, первый полёт человека в космос – нашего, советского, майора Юрия Гагарина, чувство необыкновенной гордости за страну, буквально переполнявшее народ, моментально сплачивало его, превращая в единую братскую общность!

Подытоживая впечатления от давно ушедших в небытие тех лет, хотелось бы сказать следующее. Если рассматривать детские годы отдельно от других, погружаясь только в их радости и горести, надо признать, что, конечно же, они не были уж совсем безоблачными. Иногда мы со старшей сестрой были свидетелями ссор родителей, причём, бывало, и серьёзных, что, безусловно, оставляло глубокие раны в детских душах. Тем не менее, когда позади почти вся прожитая жизнь, и ты, вороша глубинные пласты своей уже порядком подсевшей памяти, начинаешь сопоставлять и сравнивать все периоды своего земного существования, приходит осознание того, что в целом детство почти всё время было светлым и беззаботным праздником!

Глава 2. Школьные годы

Школа № 252. – Литературный район. – Школьная форма. – Школа № 1236. – Образование в СССР. – Экскурсия на пивзавод. – Шпана. – Галина Александровна. – Характеристика.

В первый класс пошёл в 1961 году, направив свои стопы вслед за старшей сестрой в среднюю общеобразовательную школу № 252, находившуюся в пяти минутах ходьбы от дома на улице Н.А. Добролюбова, 14, на Бутырском хуторе Москвы (сейчас – Бутырский район Северо-Восточного административного округа столицы). Занимала она в те времена четырёхэтажное здание из красного кирпича с красивым крыльцом, обрамлённым четырьмя белыми колоннами.

Район наш, не будучи ни элитным, ни престижным, был интересен тем, что названия многих его улиц – И.А. Гончарова, Н.А. Добролюбова, Ш. Руставели, Д.И. Фонвизина – напоминали жителям о великой русской и грузинской литературе. Более того: на улице Добролюбова в доме № 9/11 с конца 50-х годов и поныне размещается общежитие Литературного института им. А.М. Горького, приютившее в своё время многих студентов, ставших впоследствии гордостью отечественной прозы и поэзии, к примеру, Николая Рубцова. Интересно, не правда ли? Мне тоже. Именно на малой родине в старших классах у меня впервые пробудился интерес к поэтическому творчеству: сидя часами в библиотеке, старательно выписывал из выдаваемых мне библиотекаршей книг в специально заведённую для этой цели общую тетрадь наиболее запавшие в юношескую душу стихотворения любимых поэтов – Есенина, Блока и Брюсова, которые почти сразу же заучивал наизусть. Под их влиянием стал потихоньку сочинять и сам. Но об этом позже.

Вспоминаю царивший в семье ажиотаж накануне 1 сентября: я старательно складывал письменные принадлежности в пенал, который вместе с тетрадками и дневником укладывался в ранец, в то время как мама наглаживала белую рубашку и новенькую школьную форму серого цвета. Кстати, личное мнение о последней… Какие бы споры вокруг неё ни возникали, школьная форма во все времена была неотъемлемой частью того, что мы называем социальной справедливостью, во многом способствовала единению учащихся, помогая им ощущать себя членами одной дружной семьи. Одновременно она прекрасно дисциплинировала учеников, помогая целиком сосредоточиться на получении знаний, а не на разглядывании, завидуя, как это происходит сейчас, модных тряпок своих сверстников.

Я не историк, но, по-моему, ни в Российской империи, ни в её правопреемнике СССР не поднимался вопрос о поисках школьной форме какой-либо альтернативы. И только в 1992 году, когда почти сразу же после развала Советского Союза прорвавшаяся к власти в стране ельцинская банда, ввергнувшая страну в пучину хаоса и безвременья, стала послушно превращать великую державу в сырьевой придаток Запада, отбросив в сторону всякое упоминание о социальной справедливости, школьную форму преступно и незаслуженно отменили.

Хотелось бы откровенно признаться читателю, что в первом классе ваш покорный слуга звёзд с неба не хватал, а вот во втором стал отличником. Кажется, родители даже поощрили за это каким-то подарком. В третьем и четвёртом классах опять учился средне. На этой далеко не высокой ноте начальная школа и закончилась.

К сожалению, память не сохранила имена и фамилии первых учителей, но тем не менее в своём сердце храню благодарность людям этой благороднейшей профессии, которые первыми «посадили» меня в «поезд», отправившийся в далёкий путь за так необходимыми в жизни знаниями!

Дальнейшие события развивались следующим образом: в 1965 году неизвестную нам дотоле школу-восьмилетку тоже не так далеко от дома, на улице С.В. Милашенкова (лётчика, Героя Советского Союза), преобразовали в специальную школу № 1236 с углублённым изучением английского языка, и многие родители, в том числе и мои, из наших расположенных друг напротив друга военных домов привели своих чад туда для продолжения учёбы.

Здесь, особенно для современной читающей публики, необходимо сделать, по моему разумению, очень существенное отступление. Уровень образования в СССР заслуженно признавался одним из самых высоких в мире, образовательная система Союза была гармонично выстроена таким образом, что носила многоступенчатый и всеобъемлющий характер, была направлена на то, чтобы каждый человек постоянно чему-то учился.

После окончания десятилетки, то есть получения обязательного среднего образования, выпускник школы мог пойти учиться дальше в высшие учебные заведения (вузы) – университеты и институты; если по каким-то причинам это было невозможно, его ждала разветвлённая в стране сеть техникумов – средних специальных учебных заведений, являвшихся промежуточным звеном между школой и вузом, а также профессионально-технических училищ, готовивших для многочисленных промышленных предприятий страны квалифицированных рабочих по профессиям, требовавшим специальных знаний.

Очень большим стимулом к учёбе и, безусловно, одним из главных достижений СССР являлось то, что получение добротного образования на любом из вышеперечисленных уровней было абсолютно бесплатным.

Много воды утекло с тех пор, как я окончил школу, тот период времени был насыщен разными событиями, из которых что-то уже давно стёрлось в памяти, а что-то врезалось в неё навсегда. Из последнего запомнилась, к примеру, экскурсия в седьмом (или восьмом) классе на Останкинский пивоваренный завод в Огородном проезде… А при чём здесь школьники и пиво? – резонно спросите вы. Отвечаю: в те времена был широко распространён институт шефства промышленных предприятий над средними учебными заведениями. Так вот шефами нашей школы были именно производители так любимого в народе вышеупомянутого слабоалкогольного напитка, хотя рядом прекрасно функционировали и молочный, и мясокомбинат…

Здорово, правда? Тогда в Союзе официально шла борьба за трезвый образ жизни, он всячески и повсеместно пропагандировался, а со школьниками тесно дружило предприятие, выпускавшее алкогольную (!) продукцию! Вот и задумайтесь, существовала в СССР практика двойных стандартов или нет…

В общем, благополучно сходили классом на пивзавод, где нам подробно рассказали о процессе пивоварения и показали весь его цикл. «Апофеозом» экскурсии стало угощение (?!) шефами нас, хоть и старшеклассников, но все-таки ещё детей, свежесваренным пивом. Конечно же, мы быстро захмелели, стали шутить, смеяться, было весело! Тогда ещё никому в голову не приходило, что таким образом нас, школьников, уже потихоньку, особо незаметно, но целенаправленно приучали к алкоголю…

Но это эпизод, а в основном, дорогой читатель, советская средняя школа была нацелена на гармоничное развитие личности, давала не только твёрдые знания по техническим и гуманитарным предметам, но и приучала к культуре и искусству. В частности, среди обязательных предметов у нас была ритмика, то есть обучение танцам, в основном классическим: вальс, танго, фокстрот, самба и др. С детства я обожал музыку, поэтому на ритмику ходил с огромным удовольствием, тем более что партнёршами у меня были одни из самых красивых одноклассниц. Танцевал неплохо, однажды даже среди четырёх лучших пар школы принимал участие в районном танцевальном конкурсе, где мы с напарницей заняли одно из призовых мест. К сожалению, период классического танца в моей жизни был довольно-таки непродолжительным и закончился с окончанием школы: в те времена как в ресторанах и кафе, так и на вечеринках в квартирах молодёжь танцевала уже совсем не то, гораздо более упрощённое…

Конечно же, школьные годы запомнились ещё пробуждением первых влюблённостей: это были светлые и чистые чувства к девчонкам из класса. Тогда я был глубоко наивен, такой идеалист-романтик, восхищавшийся женской красотой и считавший симпатичных девочек и девушек чуть ли не божественными существами, к которым и прикасаться просто так нельзя! С течением времени жизнь внесла свои коррективы в подходы к этому вопросу, опустила на грешную землю, и моё отношение к представительницам прекрасного пола претерпело определённые изменения…

Как часто бывает со многими и что абсолютно естественно, зарождение любви подвигло на сочинение первых в жизни стихов. Они были очень искренними, но одновременно сырыми: а что вы хотите от мальчишки, хоть и старших классов, но совершенно неискушённого в любовных делах? Выглядело это примерно так (не судите строго!):

 
Галя, ты просто прекрасна!
Галя, ты нежность сама!
Галя, ты как роза красна,
Любимых цветов аромат.
 

(Небольшое отступление: поэзию я очень люблю до сих пор, стихи, хотя и достаточно эпизодически, пишу на протяжении всей жизни, прибавил в мастерстве, но, естественно, отношу себя к категории поэтов-любителей.)

Здесь мне хотелось бы поменять тему и от возвышенного перейти ненадолго к правде жизни: рассказать читателю о том, что в 1960–1970-х годах далеко не всё в Москве было гладко и безоблачно. В частности, заметную роль в социальной жизни столицы играла такая прослойка населения, как шпана. Состояла она в основном из хулиганов и черпала свой «резерв» из неблагополучных и неполных семей, которых в те времена ой как хватало! Шпана ходила в основном группами, и добропорядочные московские граждане старались с ней не связываться, обходили стороной. У меня лично с этими отморозками был связан такой случай.

Однажды в старших классах возвращался из школы домой и недалеко от неё наткнулся на хулиганов, было их человек десять. Помню, спросили, в какой школе учусь. Ответил. Тут же, не задавая больше никаких вопросов, начали меня просто избивать. Били изощрённо, много ударов пришлось в половые органы. Что интересно: произошло это в разгар дня, далеко не в самом безлюдном месте, но почему-то никто из моих соотечественников старшего возраста этого не заметил и на помощь не пришёл…

Вспоминается, как шпана наведывалась даже к нам в школу, причём бить конкретных ребят. Размышляя над этим сейчас, никак не могу понять логику их действий: один раз они пришли и стали спрашивать, где Володя Серебренников – отличник из нашего класса, спортивный парень и вообще хороший человек. Непонятно, как Володя мог насолить местным хулиганам, он и жил-то в совершенно другом районе! Тогда они его дождались, нанесли несколько ударов, сбили с ног, но он вскочил и убежал.

Шпану в Москве, конечно же, побаивались, по возможности старались с ней не связываться. Характерный пример: однажды они пришли к нам во двор группой из пятнадцати-двадцати человек, уселись в большой беседке и стали громко, с вызовом орать матерные песни, слова которых были очень хорошо слышны в прилегающих ко двору наших военных домах. Никто из жителей, а костяк составляли офицеры-фронтовики, не вышел и хулиганов не одёрнул…

В конце 1960-х годов преподавательский состав в нашей школе в силу произошедших в стране изменений постепенно становился неоднородным: стали появляться молодые учителя с какими-то новыми взглядами на политику и идеологию нашего государства, но в то же время ещё не перевелись «сталинисты», люди старой закалки, не терпевшие никаких возражений в адрес СССР. Характерный эпизод случился со мной классе в седьмом-восьмом на уроке истории. Учительница по этому предмету была, как сейчас модно говорить, «железная леди» с непоколебимыми коммунистическими убеждениями старого образца. И вот однажды она с пафосом рассказывала нам о советско-египетских отношениях, о том, какую объёмную и безвозмездную помощь наша страна оказывала братскому Египту. В это время мы с товарищем по парте обсуждали что-то своё, мальчишеское, интересное, и… я неожиданно громко рассмеялся! Историчка в момент умолкла, побагровела и тут же начала распекать меня на все лады: мол, что себе позволяю, когда она рассказывает чуть ли не о святых вещах – поддержке СССР Египта в его антиимпериалистическом противостоянии Западу! Я покраснел, потупил глаза в пол, не знал, куда деться, готов был провалиться сквозь землю… В общем, на ровном месте приобрёл себе недоброжелательницу почти до конца школьных дней. Почему почти? – спросите вы. В этом месте я перехожу к рассказу о выпускном экзамене в школе по русской литературе, и вам, читатели, всё станет ясно.

Но сначала хотелось бы сделать небольшое, но очень значимое отступление. Любовь к словесности мне привила, главным образом, замечательная учительница русского языка и литературы Галина Александровна Ерёменко – низкий ей за это поклон! Сейчас, на склоне лет, когда память раз за разом уносит в прошлое в попытках ответить самому себе на вопрос «А что было радостного и запоминающегося в жизни?», перед взором явственно всплывают картины её незабываемых уроков. Когда Галина Александровна рассказывала нам о писателях, поэтах, литературных критиках и разбирала их произведения, казалось, что её посещало какое-то небесное вдохновение: умное выразительное лицо преображалось, большие красивые глаза источали необыкновенные, творческие флюиды, и я был просто заворожён этим действом, сидел как вкопанный и жадно ловил каждое произнесённое слово.

Так вот, экзамен я сдал на «отлично» и уже собирался уходить, как вдруг моя любимая Галина Александровна спрашивает: «Серёжа, мы слышали, что ты увлекаешься поэзией, можешь прочесть что-нибудь?» Представьте на минуту: на дворе 1971 год, СССР в порядке, коммунистическая идеология тоже. А я начинаю декламировать стихотворение моего самого любимого в ту пору выдающегося русского поэта Сергея Есенина «Запели тесаные дроги…», где «и на извёстку колоколен невольно крестится рука», «когда звенят родные степи молитвословным ковылём» и др. До сих пор не знаю, почему тогда решил прочитать именно этот стих: может, правда, потому, что он очень искренний, очень пронзительный, потрясает глубиной любви к нашей исторической Родине – России.

Прозвучала последняя строчка, стою и думаю: чем же закончится не совсем типичное для того времени выступление? Слава Богу, всё обошлось: члены экзаменационной комиссии стали меня хвалить, а на глазах уже небезызвестной вам исторички, как мне тогда показалось, даже проступили слёзы (вот уж не ожидал!).

Ну вот, терпеливые читатели, доставившее мне, а может быть, и вам несколько приятных минут повествование об очень важном в жизни каждого человека школьном десятилетии подходит к концу. Настал момент с искренней теплотой и огромной благодарностью вспомнить дорогих учителей средней школы, очень профессиональных, глубоко ответственных за порученное им дело, не жалевших ни сил, ни времени для передачи нам столь необходимых в дальнейшем знаний! Я уже поделился рассказом о своей самой любимой учительнице – преподавательнице русского и литературы Галине Александровне, нельзя не упомянуть также учительницу английского языка Мартоян Валерию Ивановну и преподавателя английской литературы Ершова Петра Александровича – настоящего интеллигента, очень доброжелательного и светлого человека с широким кругозором, в частности, с блестящим знанием английского языка: уроки по его предмету велись только на языке Шекспира!

Конечно же, если повезёт и эту книгу прочтут хотя бы несколько моих одноклассников (дай Бог, чтобы все были живы!), они поймут, почему я не могу не упомянуть в своём рассказе и учительницу по биологии Светлану Игоревну Гуревич, бывшую у нас несколько лет классным руководителем. Нет, не подумайте, что по этому предмету я получал отличные оценки и ходил у неё в любимчиках, всё с точностью до наоборот: биологию особенно не любил, готовился к ней ни шатко ни валко, получал в основном «три» и «четыре». Во-первых, она запомнилась добрым к нам отношением, сколько терпения проявляла к таким нерадивым по её предмету ученикам, как я! А во-вторых…

Как известно, в те времена для поступления в институт нужно было представить в приёмную комиссию вуза ряд документов, в том числе и характеристику по окончании школы. У меня в десятом классе были другие интересы, и об этом, честно говоря, я не сильно задумывался. Но вот однажды в период сдачи выпускных экзаменов подходит ко мне одна из одноклассниц, сообщает, что на всех уже написаны эти самые характеристики и видел ли я свою. Отвечаю, что нет. Говорит, что видела мою, считает, что с такой характеристикой поступить в высшее учебное заведение будет сложновато. Посоветовала как можно быстрее с ней ознакомиться. В общем, озадачила по полной.

Что произошло? – справедливо спросите вы. Дело в том, что уже в старших классах я старался мыслить нешаблонно, например, настоящую русскую поэзию любил гораздо больше, чем коммунистические вирши, и откровенно об этом высказывался. В СССР система наушничества и стукачества была доведена, по моему мнению, до совершенства, и юношеские непритязательные мысли стали достоянием как отдельных учителей, так и руководства школы. В итоге классная руководительница написала в характеристике, что, мол, у вашего покорного слуги в старших классах неоднократно проявлялись склонности к вольнодумству и др. Вот тут-то мне пришла на выручку Светлана Игоревна! Узнав о подобном развитии событий, она пошла к директору школы, убедила её, что как прежний классный руководитель знает меня дольше и лучше, и уговорила написать новую характеристику, исключительно положительную. Что сама и сделала. Низкий вам поклон за это, Светлана Игоревна! Сколько я живу, периодически вспоминаю этот ваш благородный поступок, и в анналах моей благодарной памяти он всегда будет занимать достойное место!

А закончить эту главу мне хочется вот чем. Как известно, на протяжении всего периода советской власти её сменяющие друг друга руководители стремились к созданию в стране новой исторической общности людей разных национальностей – советского народа. Не берусь судить, удалось ли им это сделать в полном объёме, но, к примеру, на школьном уровне это работало: в своём классе мы жили практически одной семьёй. Да, национальный состав был разношёрстный – русские, евреи, татары, но никто и никогда свою национальность не подчёркивал и не выпячивал. Если и возникали между нами споры и разногласия, они никоим образом не касались национального вопроса.

Глава 3. Золотые институтские годы

Эпизод в райкоме ВЛКСМ. – Студенческая стипендия. – Одногруппники. – Идеологические мытарства. – Добкин. – Стройотряд. – Военные лагеря. – Стажировка на Кубе.

Справедливости ради приходится поведать тебе, дорогой читатель, что в 70-х годах прошлого века в СССР при декларированных равных правах получения высшего образования поступление в отдельные элитные вузы Москвы молодёжи даже из средних слоев общества было в подавляющем большинстве случаев заказано.

В один из погожих весенних дней 1971 года ко мне, десятикласснику, корпящему над учебниками, подошёл отец, сказав, что пришло время определяться с институтом. Надо сказать, что тогда я был довольно-таки «зелёным» юношей, погружённым в светлые мечты, и плохо представлял свой будущий жизненный путь – куда идти и зачем. Слава Богу, что к моменту разговора во мне, по крайней мере, уже явно пробудились склонности к гуманитарным предметам, особенно русскому и литературе: в старших классах учился по ним в основном на «отлично» (по точным наукам звёзд с неба не хватал, всё было с точностью до наоборот, особенно с физикой и химией).

Итак, направление главного «удара» было определено – институт гуманитарный. Но какой? Отец, будучи военнослужащим и в силу большого жизненного опыта реалистом, сначала поинтересовался, как бы я отнёсся к поступлению в Военный институт иностранных языков (ВИИЯ). Резон был понятен: помочь поступить туда было в его силах, одновременно он понимал, что по складу своего характера я не стану строевым офицером, а тут хоть и военное заведение, но очень престижное и гуманитарное. Что ответить? Родителя обижать не хотелось, но одновременно пронизывало понимание, что я человек сугубо гражданский с большой тягой к внутренней свободе. К тому моменту уже начал писать стихи, много читал, увлекался футболом и музыкой, стали появляться первые влюблённости, поэтому запираться в казарму по меньшей мере на три года совсем не хотелось. Сказал об этом отцу и до сих пор благодарен за то, что он меня понял и не стал «продавливать» военную карьеру.

Что дальше? В те времена на слуху в первую очередь был Институт международных отношений (МГИМО) – по окончании престижная и интересная работа, да ещё в вожделенной тогда для многих загранице, солидное материальное обеспечение, интерес со стороны «элитных» московских невест и др. От этой затеи мы, правда, быстро отказались, понимая, что не одолеем существовавший туда, хотя и негласно, но незыблемо, родительский конкурс: статус отца – полковник Советской армии, фронтовик – не дотягивал до «проходного балла» для сына в этот вуз. Стали «опускаться», если можно так выразиться, чуть ниже: до МГУ им. М.В. Ломоносова и Института иностранных языков (МГПИИЯ им. М. Тореза). Не знаю уж почему, но решили, что в университет поступить будет сложнее, и наши помыслы остановились на Инязе.

Здесь хотелось бы сделать небольшое отступление и с глубокой благодарностью вспомнить роль мамы в моём поступлении в одно из главных высших учебных заведений страны. Казалось бы, что могла сделать в этом плане хоть и жена полковника, но обычная домашняя хозяйка? Оказалось, многое. Дело в том, что по мере приближения вступительных экзаменов в институт (вторая попытка) что-то стало происходить с отцом, он ходил каким-то растерянно-потерянным: то ли опять не складывалось с получением генеральского звания, то ли кризис возраста, то ли ещё что-то, но в какой-то момент стало казаться, что он потерял интерес к моему поступлению в Иняз. Подтверждением может служить тот факт, что однажды в разговоре с мамой он предложил отправить меня для получения высшего образования в Воронеж к своему родственнику – преподавателю одного из тамошних институтов. Тут мама встала буквально на дыбы, сказала отцу, чтобы он выкинул эту затею из головы, и провела с ним «воспитательную» работу на предмет моей учёбы только в Москве.

В общем, началась эпопея с институтом, продлившаяся без малого шесть лет. Первая попытка «покорить вершину», то есть поступить в Иняз, датируется 1971 годом и началась с события, о котором хотелось бы рассказать поподробнее. Некоторые вузы в советское время официально считались идеологическими, в том числе и МГПИИЯ, и комсомольцам для поступления в них требовалась рекомендация райкома ВЛКСМ. Приезжаю туда на комиссию, заметно волнуюсь, захожу в просторное помещение, за длинным столом с одной стороны сидят человек десять руководящих комсомольских работников, с другой – стоит один стул для меня. Сначала несколько простых вопросов по биографии, а потом началось! «Вы в курсе, что собрались поступать в вуз, который готовит бойцов идеологического фронта? Туда у нас требования к абитуриентам повышенные, а у вас какой жизненный опыт? В армии не служили, на производстве не работали, и какие основания давать вам рекомендацию?», «Почему такая тяга к иностранным языкам? Очень хочется за границу?» – ну и в таком духе. По мере того как сыпались эти «вопросы», больше похожие на обвинения, я начал ощущать себя каким-то преступником-наглецом, осмелившимся посягнуть на такую «святыню», как МГПИИЯ им. М. Тореза. В общем, райкомовские комсомольские вожаки проявили потрясающую «бдительность» и «принципиальность» и в рекомендации мне отказали. Чем, вы думаете, это закончилось? Я приехал домой и рассказал всё отцу. На следующий день он поехал в райком, оттуда позвонил мне, я тоже подъехал и застал такую картину: секретарь райкома в присутствии родителя лично диктует машинистке мою рекомендацию. История завершилась. Правда, какое-то время после этого в душе я слегка недоумевал по поводу того, как быстро испарилась ленинская принципиальность вышеупомянутого комсомольского органа.

Не хочу обременять читателя всеми перипетиями поступления, скажу только, что, не пройдя в институт с первого раза, сразу же оформился на Останкинский молочный комбинат рабочим 2-го разряда, чтобы получить возможность учиться в Инязе на подготовительных курсах для рабочей молодежи (не путать с рабфаком, на котором учились ребята после армии и зачислялись в институт практически автоматом). Это оставляло небольшую надежду на то, что преподаватели замолвят за тебя словечко членам экзаменационной комиссии на вступительных экзаменах. Одновременно (спасибо родителям!) занимался с репетиторами из института, что не гарантировало на 100 %, но значительно повышало шансы на успешное поступление. В общем, до второй попытки год вкалывал на заводе и упорно занимался.

Конечно, когда летом следующего года произошло долгожданное событие и я увидел свою фамилию в списке зачисленных на первый курс дневного отделения переводческого факультета, был на седьмом небе от счастья, не веря своим глазам, несколько раз отходил от доски объявлений и возвращался вновь убедиться, что это не сон.

Наконец наступило 1 сентября 1972 года – первый день учёбы в Инязе. В институт ехал в полной эйфории, казалось, что я гвоздь программы, все на меня смотрят и думают: «Смотрите, это студент!» А я про себя тщеславно думал: «Знали бы вы ещё, КАКОГО вуза!»

Забегая совсем немного вперёд, хотелось бы поделиться впечатлениями от студенческой стипендии. Составляла она 40 рублей в месяц – одну треть от общепринятой по тем временам, приближающейся к среднему значению по стране зарплаты в 120 рублей. Помню, когда впервые получил её, был счастлив и горд: вот, думаю, учусь полностью за государственный счёт, да ещё получаю за это какие-то деньги! Правда, платили стипендию далеко не всем, существовал чёткий критерий – учёба без оценок «удовлетворительно», только на «хорошо» и «отлично» – прекрасный стимул для того, чтобы не отбывать в институте номер, а усердно заниматься. А круглым отличникам по результатам экзаменационной сессии полагалась повышенная стипендия – 50 рублей, я получал её несколько раз и чувствовал себя богачом.

Итак, первая стипендия в кармане. Вопрос, как ею распорядиться, не стоял, – конечно же, в первую очередь отблагодарить родителей за помощь в поступлении! Я буду рассказывать, а молодой читатель, которому не довелось жить в то время, одновременно получит информацию о покупательной способности советского рубля в 70-е годы ушедшего века. 20 рублей, то есть ровно половину, я отдал маме на своё питание, отцу купил бутылку отличного армянского коньяка всего за 4 рубля с копейками, в институтском книжном киоске приобрёл несколько учебных пособий и книг на испанском языке, обзавёлся студенческим проездным билетом на городской транспорт, и ещё хватило подарить знакомой девушке цветы и сходить с нею очень скромно в кафе.

Возвращаемся к первому дню учёбы: приехал в alma mater, нашёл свою группу, познакомился с ребятами. Почти сразу же, что мне показалось странноватым, зашёл разговор о должностях и положении отцов. И тут я услышал: замминистра среднего машиностроения СССР – председатель Госкомитета СССР по использованию атомной энергии в мирных целях, замдиректора магазина «Детский мир», представитель «Аэрофлота» (то ли в Сирии, то ли в Ливане), ответственные работники МИД СССР и т. д. Мгновенно улетучилась вся эйфория, стало несколько не по себе, подумалось, куда я попал и сколько времени здесь продержусь. Что делать? Несколько дней ходил в раздумье и решил: «спасти» меня сможет только ударная учёба! Тут уж страх сыграл положительную роль, так как первые 2,5 курса я провёл почти безвылазно дома, грызя гранит науки, и в итоге по успеваемости выбился в лучшие ученики.

Спору нет, студенческая пора – время золотое! Одна обязанность – достойно учиться! Студенты-москвичи дневных отделений в основной своей массе были избавлены от материальных хлопот, их содержали родители, далеко не всех, правда, «выше крыши». Почти всё свободное время ты посвящал себе: развитию творческих способностей, занятиям спортом, встречам с друзьями и однокурсниками, прогулкам с девушками и т. д. Я с благодарностью вспоминаю тот отрезок жизни ещё и за возможность предаваться целиком одному из главных своих увлечений, пробудившемуся ещё в детстве, – чтению художественной литературы.

«Перелистывая» в памяти «страницы» институтской «книги» и вспоминая своих ребят, я пытаюсь оценивать их объективно, беспристрастно. Бросается в глаза различие в интересах и намерениях: одни поступили, чтобы овладеть разносторонними знаниями и сделать карьеру, другие – получить «корочку» с указанием престижной по тем временам профессии, а в основном, чтобы пять лет студенчества безбедно существовать и жить в своё удовольствие. С любовью и теплотой вспоминаю старосту нашей группы Костю Степаненко, про таких говорят: «Приятный во всех отношениях!» Он обладал ровным, толерантным характером, большим чувством юмора, какой-то не по годам житейской мудростью: я до сих пор благодарен ему за те советы, которые он мне, в ту пору очень наивному, давал, например, в отношении представительниц слабого пола. Уважал я Костю и за то, что он ответственно относился к своим студенческим обязанностям.

Невозможно не отметить и Юру Кособокова. В отличие от нас, зелёных, он пришёл в вуз из армии, то есть уже взрослым мужчиной с так не хватавшим многим жизненным опытом. Юра был женат, имел ребёнка, поэтому по вечерам где-то работал, чтобы кормить семью. Соответственно, времени на гулянки с отдельными сорвиголовами у него не было: скромный, серьёзный человек, он являлся примером добросовестного отношения к делу.

Особняком стоит мой тёзка Сергей Косиков. Происходил из семьи дипломата, несколько лет провёл с родителями в США, прекрасно владел английским языком. Очень одарённый человек, учёба давалась ему легко. Высокий, не обделённый матушкой-природой физической силой, которую он постоянно наращивал, активно занимаясь спортом.

Но, как незаурядная личность, характер имел довольно сложный, что, в частности, проявлялось, на мой взгляд, в нотках высокомерия по отношению к своим же сокурсникам (здесь позволю себе заметить, что ваш покорный слуга также не отличается спокойным нравом, поэтому – о, ирония судьбы! – мы с ним иногда конфликтовали, причём серьёзно, что однажды привело даже к вызову обоих в деканат факультета). Когда уже покинули стены alma mater и жизнь понесла нас по своим бурным потокам, я был уверен, что из нашей группы выше всех по карьерной лестнице взберётся именно Косиков. Однако по скудной информации, доходившей до меня на протяжении лет (после института ни разу не встречались), я понял, что в его жизни были некоторые эпизоды (предположу, что подводил характер), не позволившие Сергею полностью раскрыть недюжинные способности и занять в социальной иерархии нашего общества подобающее место. По недавнему свидетельству одного из моих сокурсников, с кем волею «его величества случая» довелось встретиться спустя 42 (!) года после окончания Иняза, в последнее время Косиков работал вместе с ним в довольно-таки скромной фирме, связанной с тематикой Анголы, а в 2018 году умер… Пусть земля тебе будет пухом, Сергей!

Про остальных сказать особо нечего. Ребята как ребята, кто-то получше, кто-то похуже. Учились кто как мог, а в остальном, как я уже упоминал, основной целью жизни было брать от неё всё. Правда, и сейчас с благодарностью вспоминаю, как эта часть группы давала мне слушать и записывать пластинки модных тогда западных поп-групп. Ни возможностей, ни денег доставать их у меня почти не было, а одногруппников в большинстве случаев даже не смущало отсутствие в моём доме соответствующей стереофонической аппаратуры, только отечественная радиола «Ригонда», игла которой, по всей видимости, оставляла «неизгладимые» следы на их дисках. Спасибо, друзья!

Учёба в институте проходила гладко, с энтузиазмом осваивал новый для меня язык – испанский. Вот только время от времени не давала покоя одна беспокойная «барышня», звали её идеология. «Знакомство» с ней произошло следующим образом: на первом курсе изучали историю КПСС, слушали лекции, плавно переходившие в семинары для закрепления пройденного материала. На первых трёх-четырёх из них я воздерживался поднимать руку и отвечать, и не потому, что был готов хуже других, а просто присматривался плюс мешала врождённая застенчивость. Вдруг однажды меня попросили зайти в первый отдел института. Недоумение, но иду. Захожу, сидит грозного вида старик с трясущейся головой и в чёрных очках (похоже, что раньше служил в НКВД, и кто знает, может принимал участие и в репрессиях), почти сразу огорошивший меня вопросом: «Потрудитесь объяснить, почему вы отмалчиваетесь на семинарах по истории КПСС?» Вот оно что! Оказалось, что «верноподданный» делу партии преподаватель или кто-то из сокурсников благополучно поставлял «важнейшую» информацию об активности студентов на занятиях в режимный отдел! Отвечаю: «Понимаете, я готовлюсь серьёзно, только выступать пока как-то не осмеливаюсь…» Тут первоотделец встаёт и, повысив голос, заявляет: «Да мы вас в армию тогда отправим, там быстро наберётесь смелости!» Идти в армию как-то не входило в планы, да и не очень хотелось, поэтому на всех последующих семинарах тянул руку по всякому поводу и без повода…

Продолжение «романа» с идеологией со знаком минус произошло следующим образом. Если не изменяет память, в 1973 году было принято решение о том, что в ноябрьском параде на Красной площади, посвящённом очередной годовщине Октябрьской революции (тогда они проводились ежегодно, как «Отче наш»), впервые будет участвовать сводная колонна студенческих стройотрядов, и мне выпала честь быть выбранным руководством института для прохождения в ней (я был лояльным комсомольцем и очень хорошо учился). Где-то в конце сентября или начале октября на главной площади нашей страны стали проводиться еженедельные репетиции, я добросовестно ходил, но однажды мы с сокурсником опоздали минут на пять (вот вам крест, не более!). Нас ждали, отругали, поставили в колонну, и, казалось бы, инцидент исчерпан. Но не тут-то было! Нашлись доброхоты, которые «капнули» в комитет комсомола института, преподнеся, видимо, дело так, что мы чуть не сорвали важное политическое мероприятие. Секретарю нашего комитета, освобождённому от работы и учёбы и в этой связи не сильно обременённому какими-то серьёзными обязанностями, просто легли карты на стол: как не показать перед старшими партийными товарищами свою «принципиальность»! Срочно было собрано специальное заседание комитета, посвящённое этому «проступку», где нам почему-то вспомнили блокаду Ленинграда, Сталинградскую битву и грозили выгнать из института, но обошлось отстранением от участия в параде и строгим выговором с занесением в учётную карточку члена ВЛКСМ. На следующий день один из членов комитета, присутствовавший на «разборке» и который, как оказалось, знал моего товарища по несчастью и хорошо к нему относился, позвал нас к себе, попросил не сильно расстраиваться и понять комитетчиков, обязанных отреагировать на «сигнал», намекнул, что примерно через год этот выговор будет снят. Что, по обоюдному согласию сторон, со временем и случилось…

Дорогой читатель, наберись терпения, это ещё не всё! Завершу историей, которая приключилась на третьем курсе и как результат несдержанности довольно-таки дорого мне обошлась. Устный перевод (то ли с русского на испанский, то ли наоборот) вёл в нашей группе аж секретарь парткома института. Маленького роста, шустрый, с остреньким холуйским личиком. Принадлежал, по моим наблюдениям, к тому типу людей, которые, «вылизывая» всё что можно и нельзя вышестоящему начальству, с нижестоящими ведут себя зачастую развязно, на грани обычного хамства. Имена и фамилии таких «героев» не запоминаются, поэтому я их здесь и не привожу. Короче, на одном из занятий он почему-то решил напомнить нам о своей партийной значимости и стал восхвалять не в меру предыдущие поколения, что они прошли через то-то и то-то, наделали кучу великих свершений, а мы им далеко не соответствуем, легкомысленно относимся к жизни и т. д. С чего он это взял, до сих пор непонятно. Я слушал и помалкивал, но когда секретарь парткома вошёл в раж, снимая с нас стружку, не сдержался и ляпнул: «У наших отцов тоже были ошибки!» А что, сказал неправду? Перед нами все поколения коммунистов и комсомольцев были святыми? Потом, конечно же, жалел о своём опрометчивом шаге: вроде бы не сказал ничего особо крамольного, только не тому человеку и не в тех обстоятельствах. На следующем занятии этот деятель в присутствии всех членов нашей группы вернулся к моему высказыванию, сказал, что оно его покоробило, выразил сомнение в том, что я смогу выполнять задания Родины за рубежом, и поставил в известность, что будет ходатайствовать об исключении меня из списка кандидатов на учёбу на курсах Организации Объединённых Наций (ООН), которые в те времена были при Инязе. Окончание этих курсов гарантировало, пожалуй, самое престижное трудоустройство – направление на работу в ООН в Нью-Йорк или Женеву. Слово своё этот демагог сдержал, поставив крест на моей не успевшей даже начаться ооновской карьере. Правда, сильно расстроиться не пришлось: знающие люди объяснили, что упомянутый список был предварительным, расширенным, что в окончательном, сильно сокращённом варианте останутся только очень блатные, к «достойному» семейству которых я не имел чести принадлежать.

Но с тогдашней идеологией были связаны и забавные моменты, которые вспоминаются не без улыбки. Так, однажды, за несколько часов до сдачи экзамена по истории КПСС, иду в читальный зал института, чтобы поставить последнюю точку в подготовке и «понюхать» атмосферу перед «экзекуцией». Вхожу и вижу ребят из своей группы, направляюсь к ним и спрашиваю, в курсе ли они, на что делали акцент у сдававшей накануне аналогичный экзамен параллельной группы. Уже известный вам Сергей Косиков с озабоченным видом откликается: «Да ты понимаешь, в основном гоняли по речи В.И. Ленина на кожевенно-обувной фабрике». При этих словах меня начинает охватывать ужас! Как же так, я проштудировал все необходимые работы «вождя мирового пролетариата», ещё раз пробежал свой список, но такого выступления не нашёл! Бегу к стойке выдачи литературы и взволнованно прошу сотрудницу найти мне упомянутую речь. Девушка вопросительно смотрит на меня, какое-то время раздумывает и отвечает, что не припоминает у великого гения чего-либо подобного. Я в недоумении поворачиваюсь в сторону одногруппников и вижу, как они буквально закатываются от смеха. Ну, засранцы, подумал я, как разыграли!

Ещё случай. Празднование очередной годовщины Октябрьской революции, актовый зал института битком набит людьми. Я немного опоздал, сидячего места не досталось, стою вместе с другими студентами возле стенки. Речи, аплодисменты, завершение мероприятия пением «Интернационала». Включают музыку, и я вижу, как в первых рядах еле-еле встают очень пожилые ветераны, трясутся, поддерживают друг друга и начинают петь. Прошу понять правильно: я не циник, воспитан в уважении к старшим, но при виде такой картины меня непроизвольно стал охватывать смех. Стою и давлю его, но тут звучат слова «Весь мир насилья мы разрушим…», я пробую представить, как эти немощные старики бодро-весело справятся с такой задачей, и тихо начавшийся смех быстро переходит почти в гомерический. На меня оборачиваются, прикрываю рот рукой, но ничего с собой поделать не могу. Понимаю, что не дай Бог привлечь внимание к своей персоне со стороны руководства и преподавателей, и быстро протискиваюсь сквозь толпу на выход из зала. Похоже, пронесло, но потом пару дней пребываю в тревоге, думая, зафиксировал меня кто-либо или нет.

На этом весёлые эпизоды идеологического свойства не заканчиваются. Историю КПСС у нас преподавал неряшливого вида и смешной (в добром смысле этого слова) Константин Арменович Осепьян. В институте из поколения в поколение гуляла связанная с ним байка: якобы бакинских комиссаров в приснопамятные времена было 28, англичане расстреляли 26, спаслись Осепьян и якобы один из известнейших политических деятелей сталинско-хрущёвско-брежневской эпохи. Так вот однажды в «пузырьках» (жаргонное название учебных аудиторий в подвале пристройки к основному зданию Иняза) один из студентов, согласно преданию, написал на стене огромными буквами: «Здесь покоятся 26 бакинских комиссаров. Их предал Осепьян!».

Проходит как-то в «пузырьки» на занятия Константин Арменович, завидя такую, с позволения сказать, «эпитафию», останавливается, багровеет, и тут из его уст (а он сильно шепелявил) вылетает следующее: «А посему я?! А посему я?!» Что имел в виду уважаемый член тогдашнего коммунистического общества, так и осталось загадкой…

Если этой, скорее всего, вымышленной историей вызвал у вас улыбку и поднял настроение, цели своей достиг. А закончить с идеологией хотелось бы так: в декабре 1975 или 1976 года, могу ошибиться, наша группа сдавала зачёт по научному атеизму – был тогда такой «доблестный» предмет, сейчас страшно и подумать! Я, как примерный студент, отвечал исправно и довольно-таки легко выдержал это испытание.

Еду домой из института, настроение отличное, выхожу из метро «Новослободская» и иду на остановку троллейбуса. Уже стемнело, какой-то мрак, на улице слякоть, и вдруг… в ближайшей церкви на одноимённой улице начинают громко звонить в колокола! Я стою растерянный, в какой-то момент даже стало страшно и в голову пришла мысль, что в институте всего какое-то время назад я сделал что-то не так…

Теперь о самой учёбе… Не могу в этой книге не вспомнить добрым словом своих педагогов, которые, не жалея сил и времени, столько вложили в нас: заведующего кафедрой испанского языка, профессора, фронтовика Михаила Никитовича Деева, его заместителя, фронтовика Ивана Ивановича Пасмурнова, преподавателей испанского языка Арнольда Борисовича Добкина, Асю Ароновну Тёмкину, Софью Иосифовну Канонич, Юрия Владимировича Романова (ныне профессора). Про каждого можно рассказать многое, но особенно хотелось бы остановиться на личности Добкина. Человек энциклопедических знаний в области испанского языка, входивший в элиту переводчиков-синхронистов (самый сложный вид перевода) всего СССР. Тонкое чувство юмора, благожелательный настрой по отношению к студентам. С ним связаны два чётко врезавшихся в память эпизода.

Эпизод первый. Осень 1973 года, мы только-только приступили к занятиям на втором курсе. Нежданно-негаданно нас, ещё «сырых», Арнольд Борисович приглашает попереводить синхронно на международном конгрессе по сельскому хозяйству в Колонном зале Дома союзов. Лёгкое недоумение, растерянность, но деваться некуда, идём. Приходим, находим кабинку с Добкиным, дверь открыта, стоим возле неё, мнёмся, войти не решаемся. Тут Арнольд Борисович, переводя, отрывает голову от микрофона, здоровается, предлагает располагаться, обменивается с нами несколькими фразами, поворачивается снова к микрофону и ничтоже сумняшеся продолжает работать. «Виртуоз!» – подумалось мне. Через какое-то время нас приглашают поддержать «коллегу» Добкина и приступить к переводу. Помню, внутри у меня всё оборвалось, иду весь ватный, сажусь в кабинку, надеваю наушники и… Докладчики-латиноамериканцы говорят быстро, эмоционально, длинными предложениями; пребывая в шоке и ступоре, понимаю плохо, запоминаю мало, бормочу что-то невразумительное в микрофон… В общем, переводил на троечку, по окончании вышел как выжатый лимон. Так перенервничал, что, вернувшись домой, просто рухнул на диван и проспал несколько часов подряд.