Kitobni o'qish: «Рыцари былого и грядущего. III том»

Для того, чтобы завоевать Святую Землю, нужны

прежде всего три вещи: мудрость, сила и милосердие.

Раймунд Луллий (начало XIV в.)

Мы не должны выдавать другим за верное то, что

существует в нашем воображении и не должны

покрывать сомнительного мраком своих догадок.

Гвиберт Ножанский (ок. 1124 г.)

Книга первая

Ангел Ордена

Опус первый. Руад

Галеры крестоносцев с хорошей ровной скоростью рассекали серую морскую гладь. Ноябрьское небо хмурилось, но стоял штиль, и посреди водной пустыни каждый звук раздавался гулко и веско. Ритмичные, жёсткие всплески вёсел, гортанные выкрики моряков, отдававших команды, лязг рыцарских доспехов, которые сержанты приводили в порядок – всё это создавало у юного тамплиера Анри де Монтобана ощущение мощного, неудержимого движения, которому ничто в мире не может воспрепятствовать.

Анри стоял на носу тамплиерской галеры и, как заворожённый, смотрел на белые буруны, рождавшиеся там, где форштевень рассекал воду. Душу его наполнял мрачный холодный восторг. Возвращаются времена великого Годфрида Бульонского. Новый крестовый поход захлестнёт Святую Землю. А он, рыцарь Храма Анри де Монтобан, молод, силён и смел. На ветру развевается новенький белый плащ, полученный им всего месяц назад. Крестовый поход станет его судьбой. Закончились годы прозябания на Кипре. Галеры крестоносцев держат курс на тамплиерскую Тортозу.

– Шёл бы ты в трюм, Анри. Ноябрьский морской ветер очень коварен. Неужели ты хочешь прибыть на Святую Землю весь в соплях, чихая и кашляя, как дряхлый старик?

Обернувшись, Анри по-детски виновато улыбнулся. Перед ним стоял командор Арман де Ливрон – плотный мужчина лет 50-и, с короткой седеющей бородой, с неизменной ироничной улыбкой на тонких губах. Арман полжизни воевал плечом к плечу с отцом Анри и по привычке опекал юного рыцаря, как сына.

– Я не простыну, мессир. Скажите, когда мы будем в Тортозе?

– Ты простынешь, Анри. В Тортозе мы будем через сутки, – де Ливрон положил руку на плечо юноши и с шутливой грубостью увлек его в трюм.

Здесь они расположились в крошечной каюте, больше напоминавшей конское стойло. Анри обрадовался возможности поговорить с командором по душам.

– Надеюсь, мессир, в бою вы не будете меня так опекать?

– Ну что ты, сынок. В бою я с удовольствием позволю тебе погибнуть. Но не до боя же. Это было бы смешно, – де Ливрон хлопнул себя ладонями по коленям и жизнерадостно расхохотался.

Анри взглянул на кисти рук командора. Пальцы тонкие и длинные, словно он всю жизнь упражнялся в игре на лютне, но это были железные пальцы, казалось, он может вонзить их в противника, как орёл свои когти. Таков был де Ливрон – элегантный и сильный, утончённый и хищный, заботливый и безжалостный. Юный рыцарь не усомнился – командор даст ему погибнуть, беречь не станет, а до тех пор постарается заменить ему няньку.

– А как по-вашему, мессир, когда мы вступим в Иерусалим?

– К Рождеству или никогда.

– «Никогда» не может быть, мессир, – Анри плотно сжал губы. – Мы войдём в Иерусалим.

– Может быть всё, дорогой Анри. Без Газана мы не сможем двигаться вглубь Святой Земли, а Газан или придёт, или не придёт.

– Но разве сами крестоносцы не смогут взять Иерусалим?

– Не смогут. Кто думает иначе, тот ничего не понимает.

– Да у нас одних только рыцарей-тамплиеров – 120 человек! Да 400 сержантов! Да 500 лучников! А у сеньора Амори Тирского, брата короля Кипра, сил ещё больше! И у братьев госпитальеров силы тоже немалые.

– Ну, да. Всего, в лучшем случае, тысяч пять. Какой тут штурм Иерусалима? Тортозу не смогли бы взять, если бы она не была разрушена. Газан, если придёт, ещё и обидится, что союзники выступили силами столь ничтожными.

– А кто он такой, этот Газан, о котором столько разговоров?

– Монгольский хан Персии. Некоторое время назад монголы завоевали Персию, которой теперь правят, и Газан у них главный.

– Он, по крайней мере, христианин?

– Нет… Есть у них в войске христиане, однако, еретики, в основном же монголы – язычники. Недавно многие из них приняли ислам, но мусульмане из этой пёстрой орды такие же, как и христиане, то есть никакие.

– Ничего не понимаю. Почему же они идут с нами против своих?

– Да потому что нет у них «своих». Монголы никогда не сражались за веру. Это просто хищники – молодые, сильные, ненасытные. Захватили уже полмира, но им никогда не будет достаточно. Захватывают, всё, что могут, а что не могут – всё равно пытаются. В прошлом году Газан разбил каирских мамелюков при Хомсе, но на преследование у него силёнок не хватило. Убрался к себе в Тебриз и обещал вернуться в будущем ноябре, то есть сейчас. Хочет взять Каир и полностью разгромить мамелюков, но его армии не хватит на гарнизоны для Палестины. Вот Газан и обратился к христианским государям – обещал отдать нам всю Святую Землю в границах времён Готфрида Бульонского. Имея за спиной крестоносцев в качестве союзников, Газан сможет спокойно заняться Египтом. А вера его никогда особо не интересовала. У монголов в традиции очень спокойное отношение к любым религиям.

Анри долго и растерянно молчал, видимо, не имея сил переварить то, что узнал. Потом неуверенно начал:

– Мессир, я, наверное, многого не понимаю… Но хорошо ли крестоносцам иметь союзником этого непонятного Газана?

– Плохо. Иметь такого союзника, как Газан, очень плохо. Ещё во времена Бейбарса, с полвека назад, монголы предлагали союз крестоносцам. Знаешь, что тогда ответили тамплиеры? «Если придут монгольские черти, они найдут слуг Христовых готовыми к бою». А теперь эти «черти» – наш последний шанс закрепиться на Святой Земле.

– Но Европа! Государи Европы могут выставить армию куда побольше монгольской!

– Да неужели ты до сих пор не понял, что Европе наплевать на Святую Землю? При европейских дворах будут бесконечно рассуждать о перспективах нового крестового похода, потому что им нравится поговорить на эту тему, но до дела они не дойдут никогда. Только если мы войдём в Иерусалим, Европа, может быть, и соберёт хоть какое-нибудь ополчение.

– И тогда Святая Земля вновь станет нашей.

– Тогда начнётся война с Газаном. Это сейчас мы ему нужны, но укрепления крестоносцев в Палестине хан не потерпит.

– Мессир, всё это выше моего понимания.

– Постепенно ты всё поймёшь.

– Я рыцарь, а не политик.

– Ты ещё не знаешь, кто ты. Ты не знаешь, кем я прикажу тебе стать. Но я прикажу, и ты не станешь.

У Анри мороз пробежал по коже, когда он увидел, как изменилось лицо командора де Ливрона – жёсткая, непреклонная воля сверкала в его глазах, и ещё он почувствовал в них глубину – бездонную и непостижимую. Впрочем, уже через несколько мгновений в глазах у Армана, всегда такого иронично-элегантного, вновь заплясали весёлые искорки. Он бросил взгляд на проходившего мимо них пожилого рыцаря и едва ли не игриво спросил его:

– А как ты считаешь, брат Филипп, скоро ли мы будем в Иерусалиме? Молодёжь желает знать.

– Молодёжь… Крестовый поход детей… Эти мальчики ничего не могут знать, – прохрипел рыцарь с лицом иссечённым шрамами.

– Эти мальчики скоро станут или мертвецами, или мужчинами.

– Вот тогда всё и узнают. Особенно, если станут мертвецами.

***

Перед ними лежал маленький песчаный островок – заброшенный, никому не нужный. Лишь несколько убогих рыбацких хижин скрашивали пейзаж, да полуразвалившаяся каменная постройка в центре острова.

– Это и есть Святая Земля? – разочарованно спросил Анри.

– Это остров Руад. Отсюда до Святой Земли ещё пара миль, – спокойно ответил Арман.

– Тот самый остров Руад, который римский папа особой буллой подарил Ордену Храма? Я представлял себе что-то похожее на Кипр, пусть даже и поменьше Кипра раз в десять, но всё-таки… А это же просто песчаная отмель.

– Именно так, – улыбнулся Арман.

Крестоносцы начали разгрузку. Матросы и сержанты с ящиками и тюками бегали взад-вперёд, рыцари с суровыми лицами осматривались и отдавали распоряжения, командоры в сторонке совещались о том, кто какое место займёт, порою весьма оживлённо размахивая руками. Вся эта суета захватила Анри, не давая возможности ни о чём задуматься, и он был даже рад этому. Думать не хотелось, в душе поселилась тоска, и любая мысль могла лишь усилить её.

Почему так плохо на душе? Сначала де Ливрон наговорил много непонятного и какого-то нерыцарского, а теперь этот жалкий островок, где они устраиваются как будто лишь потому, что ни на какую иную землю не имеют права. Разгрузка закончилась, поставили шатры, Анри захотел побыть один. Он пошёл на берег и долго напряжённо всматривался вдаль, стараясь различить в морской дымке полоску Святой Земли. Кажется, что-то такое угадывалось… Святая Земля была мечтой всей его недолгой жизни.

Анри вырос на Кипре, его отец был рыцарем. Всю жизнь отец сражался на Святой Земле, и уже пожилым перебрался на Кипр, только тогда и женился, так что Анри был поздним ребёнком. Стареющий отец рассказывал ему о схватках с сарацинами, и ещё в детстве Анри твёрдо знал, что эти схватки – его будущие. Это даже не обсуждалось, просто иначе и быть не могло.

Ему было 9 лет, когда пришёл роковой 1291 год. Героически сражавшаяся Акра в конечном итоге пала, и падение её было ужасным. На Кипр пришло несколько галер с тяжело раненными рыцарями и сержантами, а так же женщинами и детьми, скованными ужасом. Моряки с этих галер, крепкие и здоровые мужчины, ходили по улицам, не смея поднять глаза. Им никто не задавал вопросов. Кипр был в шоке.

Постепенно гражданские беженцы со Святой Земли свили себе гнёзда на Кипре, раненные рыцари либо умерли, либо выздоровели, франки-киприоты смирились с потерей Палестины, жизнь большого острова пошла своим чередом. Лишь изредка недавняя трагедия давала о себе знать, словно плохо зажившая рана.

Однажды маленький Анри, проходя по улице, увидел группу сержантов, один из которых громко и хвастливо описывал свои подвиги во время обороны Акры. Анри остановился неподалёку, стараясь ловить каждое слово. Мимо проходил рыцарь-тамплиер с лицом иссечённым шрамами. Услышав болтовню хвастливого сержанта, он подошёл к нему и нанёс страшный удар по лицу кулаком в кольчужной рукавице, после чего, не говоря ни слова, пошёл дальше. Анри был потрясён этой сценой. Он как-то сразу и на всю жизнь понял разницу между настоящим героизмом и фальшивкой.

Мальчик всегда знал, что это его война, и она ещё отнюдь не закончена. Они обязательно вернутся на Святую Землю, и разобьют сарацин в страшной битве, и победителями войдут в Иерусалим. Надо только подрасти, а пока Арни не выпускал из рук учебного оружия и радовался любой возможности поговорить с отцом о Святой Земле.

Отец так никогда и не простил себе того, что не погиб в Акре в 1291 году, находясь тогда на Кипре. Он часто кричал во сне: «Все – к башне святого Николая!.. Магистр тамплиеров пал… не отступать… не отдавать башню…». И другое в том же роде. Анри всегда просыпался при первых же ночных выкриках отца и не позволял себе спать, пока отец не успокаивался. Как-то он спросил отца:

– Тамплиеры были лучшими рыцарями Святой Земли?

– Да, сынок, они были лучшими. Стать настоящим тамплиером очень трудно, но для рыцаря нет чести выше. Я, например, никогда не считал себя достойным этой чести.

– Что надо сделать, чтобы стать тамплиером?

– Отдать всю свою душу без остатка Христу и Святой Земле. Ты хочешь вступить в Орден Храма?

– Ни о чём другом и думать не могу.

– Я поговорю с моим другом Арманом. Он – настоящий тамплиер, он испытает тебя.

В 13 лет Анри стал послушником Ордена, в 16 – сержантом. Его душа никогда не знала никаких желаний и стремлений, кроме освобождения Святой Земли. Наконец свершилось: осенью 1300 года Орден Храма приступил к подготовке экспедиции на Святую Землю. Восемнадцатилетнего сержанта Анри де Монтобана сразу же посвятили в рыцари.

И вот он в белом плаще с красным крестом стоит на песчаном берегу Руада и пытается увидеть Святую Землю. И душа его наполнена тоской. Что же не так? Де Ливрон по большому счёту не сказал ничего страшного. Просто Анри всю жизнь готовил себя к бою, а не к политическим интригам, слушать о которым было неприятно, но ведь он же понимает, что политика тоже нужна. Островок этот жалок и убог, но ведь это лишь порог Святой Земли, всё самое главное – впереди. Так что же всё-таки не так? Постепенно Анри понял, что гнетёт его душу. Он не чувствует в их крестоносном воинстве энергии священного порыва, он не видит в братьях-крестоносцах подлинного христианского воодушевления. В их глазах нет мечты о Святой Земле. Все такие деловитые, как будто пришли на рынок за овощами. А может так и надо? Война – работа, и делать её надо спокойно и хладнокровно. Но есть ли тогда на войне место таким мечтателям, как он?

***

Пришла ночь, Анри сам напросился в дозор. Спать ему совершенно не хотелось, к тому же дозорный уже выполняет боевую задачу, к чему он с таким нетерпением стремился. Что если на Руад ночью тихо и незаметно высадится сарацинский десант, и враги начнут резать сонных крестоносцев? Если Анри уснёт в дозоре, это вполне может случится, но Анри не уснёт. Неторопливыми шагами он мерил доверенную ему полоску берега и до боли в глазах всматривался в темноту, пытаясь уловить в ней намёк на движение. Не думал, что это так утомительно. Все крупные камни на берегу пересчитаны уже по многу раз, осталось лишь пересчитать каждую песчинку. Что это? Один из камней, кажется, изменил расположение. От усталости мерещится начинает? Но лучше проверить.

Проверять не пришлось, «камень» встал в полный рост и, обернувшись сарацином, тут же обнажил саблю и бросился на Анри. Рыцарь мгновенно выхватил меч и успешно отбил несколько первых ударов. Учителя всегда хвалили его реакцию, теперь похвалят бдительность, когда он принесёт им голову этого сарацина. Анри сделал несколько выпадов, но сарацин их так же отбил. Проверив друг у друга надёжность обороны, противники теперь кружились, словно в боевом танце. Ни один из них не имел склонности без толку размахивать заточенным железом, лёгкие намёки на возможные движения были способом найти слабое место противника и воспользоваться им на раз. Анри не проронил ни звука, сарацин что-то шептал на своём сарацинском наречии. Наконец, рыцарь сделал выпад, как ему казалось, идеально рассчитанный, и… непостижимым образом тут же оказался лицом в песке, а на спину ему давила тяжёлая нога. «Господи, прими мою душу», – легко прошептал Анри и приготовился принять смертельный удар. «Рано, сынок, успеешь ещё умереть», – так же легко прошептал у него над ухом голос Армана де Ливрона.

Нога исчезла с его спины. Анри перевернулся на спину и сел на песке. Ему показалось, что он сошёл с ума. Лицо, которое он видел перед собой, являло нечто среднее между лицом Амана и сарацина-противника.

– Да я это, я, – усмехнулся де Ливрон. – Извини за маскарад.

– Зачем вы так, мессир?

– А как вас ещё учить, желторотых? За бдительность хвалю, и реакция у тебя отменная, некоторые удары тоже были весьма недурными. Но будь я настоящим сарацином, ты был бы уже мёртв, хотя не это главное. Главное в том, что тот сарацин беспрепятственно проник бы в лагерь, и вряд ли он сделал бы это в одиночку. По твоей вине сейчас уже резали бы сонных рыцарей. Ты понял, в чём твоя главная ошибка?

– Не подал сигнал тревоги…

– Вот именно. Решил доблесть свою показать, в одиночку с противником управиться. Да ты пока ещё никто против сарацина с реальным боевым опытом.

– Виноват… Значит, вы специально переоделись сарацином, чтобы меня проверить?

– Слишком много было бы чести для тебя. Мы решили послать на материк разведку, посмотреть, что там, да как. Вот я и принял ради этого вражье обличье, а так же не отказал себе в удовольствии детишек попугать.

– Но голос, мессир… Я слышал голос настоящего сарацина.

– Конечно, слышал, – прошипел Арман тем самым сарацинским голосом.

***

В декабре 1300 года крестоносцы высадились на материк в районе Тортозы. Регулярные мамелюкские силы, разбитые Газаном год назад, так и не были восстановлены, Палестина до сей поры оставалась без хозяина, высадке крестоносцев никто не препятствовал.

Тамплиеры сходили на берег, который покинули без малого 10 лет назад. Никто не говорил ни слова, никто не радовался. Лица храмовников были суровыми и скорбными, у многих слёзы текли по щекам, несколько рыцарей, едва вступив на берег, упали на колени и безмолвно молились, глядя куда-то в сторону Иерусалима.

Анри был потрясён, дыхание перехватило, он едва сдерживал рыдания. До глубины души ощутив скорбный дух невесёлого возвращения, он, наконец, почувствовал себя в родственной атмосфере. Анри всегда ощущал себя сгустком крестоносной скорби об утрате Святой Земли, он был порождением этой скорби и сейчас испытывал переживания нисколько не менее сильные, чем седые тамплиеры, некогда покидавшие эту землю с разорванными сердцами.

Что есть крестовый поход? Кто видел слёзы суровых рыцарей, кто знал эти слёзы, тот никогда не задаст такой вопрос. В этот миг они были настоящими крестоносцами, то есть людьми, чьи сердца пылают любовью, а любовь в мире войны никогда не дарит радости.

Вот она, Святая Земля, у них под ногами. Но она по-прежнему им не принадлежит, и все это понимают. Что надо сделать для того, чтобы Господь вернул им эту землю? Десять лет назад они ничего не смогли сделать. А что изменилось?

После падения Акры тамплиеры оставили Тортозу без боя, потому что не было ни малейшего смысла удерживать её. Сарацины разрушили тамплиерскую твердыню, впрочем, поленились срыть её до основания. И сейчас тамплиеры так же без боя входили в руины, ставшие обиталищем змей и скорпионов.

Арман пропадал неизвестно где, а потому Анри держался Филиппа де Шапрея, того самого, который ещё на корабле столь презрительно отозвался о «крестовом походе детей». Юный рыцарь вполне понимал, что может нарваться на новые оскорбления со стороны не особо вежливого Шапрея, но сейчас он хотел быть рядом с опытным храмовником.

«Здесь были казармы сержантов… здесь – кельи рыцарей…» – ронял себе под нос Филипп, ни к кому не обращаясь. Они прыгали с камня на камень, ежеминутно рискуя сломать ногу посреди чудовищных завалов. Не везде смогли пробраться, да и не ставили такой задачи. Неожиданно Филипп внимательно посмотрел в глаза Анри и доверительно сказал: «Пойдём в храм, помолимся».

В храме всё оказалось на удивление целым, никаких следов сознательного осквернения. Всю церковную утварь тамплиеры, конечно вывезли, покидая Тортозу. Каменный куб престола стоял необлачённый, непривычно было видеть его таким, но грязи на нём не было. Филипп и Анри встали перед престолом на колени, молились молча каждый о своём. Потом Филипп встал и, обращаясь к Анри, так же поднявшемуся, начал быстро шептать:

– В 91-м, когда судьба Акры уже висела на волоске, командор послал меня с последней галерой на Кипр. Они все погибли, и я должен был погибнуть вместе с ними, но я жив. Хотя, не уверен. Мне кажется, моя душа умерла ещё тогда, под камнями Акры. Видел ли ты когда-нибудь как сражаются мёртвые рыцари? Скоро увидишь.

Глаза Филиппа де Шапрея вдруг стали жалобно-больными, как у побитого пса. Анри подумал, что Филипп безумен, но юноша преклонялся перед безумием этого старика, душа которого умерла вместе с боевыми товарищами уже так давно. Почему он вдруг решил распахнуть перед мальчишкой свою мёртвую душу? Наверное, потому что рядом больше никого не было. Или он вообще разговаривал не с Анри. Может быть – с ангелом смерти. Для мёртвого рыцаря не имело значения то, что у ангела оказалось лицо случайного мальчишки.

– Мы вернём Святую Землю, брат Филипп, – тихо прошептал Анри.

– О нет, мы ничего не вернём. Мы не имеем права владеть Святой Землёй… Мы снюхались с безбожным Газаном. Мы больше не надеемся на Бога, и Бог больше не надеется на нас. Как заслужить хорошую смерть? Ты не знаешь? Я устал быть мёртвым. Я хочу к магистру де Боже, потому что он жив, и рядом с ним – жизнь.

***

Маршал Ордена Храма Бартоломе де Кинси, осматривая руины Тортозы, обратил внимание на то, что видит вокруг себя только белые плащи своих тамплиеров. Где же остальные рыцари? Покинув руины, маршал увидел, что киприоты и госпитальеры не решились войти в Тортозу. Он обратился к Амори Тирскому, брату короля Кипра:

– Ваше высочество, в руинах крепости можно устроиться куда удобнее, чем на голой земле, некоторые помещения хорошо сохранились.

– Тортоза принадлежит Ордену Храма. Мы не можем без приглашения хозяев вступить в её пределы.

Маршал благодарно посмотрел на Амори и, поклонившись, сказал:

– Тамплиеры приглашают всех благородных рыцарей воспользоваться гостеприимством Тортозы.

***

Начались кровавые набеги крестоносцев на окрестные селения. Налетая на мирных мусульман, они убивали всех, кто поднимал оружие, остальных брали в плен, с тем, чтобы потом продать на невольничьих рынках Кипра, а селения сжигали. Анри работал так же, как и все – безжалостно и хладнокровно. Это была именно работа – очень утомительная, совершенно неопасная и чрезвычайно грязная. Его сердце не сильно содрогалось от мысли о том, что их разбойничьи набеги мало напоминают священную войну, и пока они принесли на Святую Землю только горе и слёзы, даже не вспоминая о высоких целях похода. После разговора с де Шапреем в душе Анри что-то оборвалось, он обострённо чувствовал, что их экспедиция уже провалилась. Не тот был дух у воинства Христова, не тот, чтобы побеждать, а значит уже ничто не имеет значения. Вопросы, однако, накапливались, и он решил задать их маршалу Храма Бартоломе де Кинси:

– Мессир, мне не вполне понятно, зачем нужны эти разбойничьи набеги? Ведь на нас никто не нападает, и мы могли бы спокойно дождаться Газана.

– Деньги, юноша. За невольников на рынках Кипра мы получаем очень хорошие деньги. Крестовый поход должен сам себя финансировать.

– Не припомню, чтобы я вступал в гильдию работорговцев. Но раз уж нам не известны другие способы зарабатывать деньги, значит, ничего не поделаешь. Только я вот ещё что не понимаю: если мы хотим владеть этой землёй, то неужели нам безразлично, что нас здесь все ненавидят? По белому плащу с красным крестом здесь ещё долго будут узнавать охотника за рабами.

Анри говорил очень устало, без гнева и возмущения, казалось, ему безразличны ответы на те вопросы, которые он почему-то вынужден задавать. Маршал почувствовал состояние юного рыцаря и счёл за благо не обижаться на его хамство:

– На восточной войне не бывает мирного населения. Когда мы начнём продвигаться вглубь Святой Земли, каждый ребёнок, каждая женщина постараются всадить нам в спину нож. Сегодня нам спокойнее иметь у себя за спиной выжженную землю. А какие последствия это будет иметь завтра… узнаем, если доживём. Скажи прямо, ты не хочешь участвовать на набегах?

– Нет, я не против. Чем я лучше других? Я только думаю, что все мы прокляты.

Маршал достал два больших серебряных кубка, нацедил в них вина из бурдюка, и, протянув один из кубков Анри, грустно сказал: «Давай выпьем».

***

Прошло несколько недель на материке. Появился Арман де Ливрон. Он бегло бросил Анри:

– Встречался с Кутлуг-ханом, начальником монгольского авангарда. Узнал от него, что Газан не придёт, во всяком случае, в этом году.

– И что теперь?

– Теперь решение примут предводители похода.

Арман резко зашагал к шатру, где собрались магистр госпитальеров, маршал тамплиеров и Амори Тирский. Через час все они вышли из шатра с удручёнными лицами. Арман, теперь уже вразвалочку, подошёл к Анри.

– Рыцари Амори и госпитальеры возвращаются на Кипр. Тамплиеры – на Руад. Мы будем ждать Газана ещё год.

Анри молча кивнул, на его лице не дрогнул ни один мускул. И наградил же его Господь такой чувствительной натурой. За месяц на Святой Земле он не повзрослел ни на один день, а состарился лет на двадцать. Арман о чём-то задумался, потом хотел что-то сказать своему юному другу, но в этот момент к ним подошёл Филипп де Шапрей.

– Я ухожу, брат Арман, – грустно улыбнувшись, сказал Филипп.

– Решил покинуть Орден? – равнодушно спросил де Ливрон.

– Ты прекрасно знаешь, Арман, что Орден покинуть невозможно.

– Значит, собрался к магистру де Боже…

– Так точно.

– Пойдёшь на Иерусалим?

– Нет, я не достоин. Пойду на Акру.

С каждой репликой этого странного разговора в душе Анри всё больше разгоралось ясное, светлое пламя. Он как-то весь ожил, словно его незримым крылом коснулся ангел Ордена. Вот они – великие души простых храмовников, вот он – подлинный крестовый поход. Ради того, чтобы это почувствовать, он и прибыл на Святую Землю.

Филипп обнял на прощание Армана, хотел уже идти, но, помолчав, решил добавить:

– Кольчугу и шлем я оставил, они мне больше не нужны. Беру только меч и кинжал. Думаю, что несколько сарацин отправлю в мир иной, пока они меня не прикончат. До встречи у де Боже.

– Передавай магистру привет.

– Обязательно. Он будет рад. Ты всегда был его любимчиком, Арман, – Филипп неожиданно рассмеялся, жизнерадостно и грубо. Трудно было поверить, что он умеет смеяться.

Филипп подошёл к Анри, молча обнял его и хорошо улыбнулся. Потом вскочил на коня и начал стремительно удаляться. Его белоснежный плащ красиво развевался на ветру.

– Я с ним! – радостно воскликнул Анри и побежал к коню.

– Стоять! – резко оборвал его де Ливрон.

– Я хочу погибнуть вместе с братом Филиппом в последнем бою!

– Ты ещё не заслужил такую смерть. Филипп выстрадал свой личный крестовый поход. А ты? Кто ты такой на сегодня, чтобы удостоиться равной с ним чести?

– А когда я стану лучше, чем сегодня? Охота за рабами сделает меня достойным хорошей смерти?

– Успокойся, сынок. Эти набеги – судороги отчаянья, припадки проигравших. Но Орден вечен. И крестовый поход – вечен. Мы с тобой ещё отправимся в свой поход и завершим его в Небесном Иерусалиме. Всё самое главное будет не здесь и не сейчас. Где и когда – не скажу, потому что сейчас ты не сможешь понять, но готовь свою душу к немыслимому, невероятному, невозможному. Всё ещё будет, Анри.

***

Вот уже год тамплиеры жили на Руаде. Укрепляли цитадель и по-прежнему совершали набеги на материк. Анри втянулся к эту жизнь, по-видимому, совершенно бессмысленную. Несколько раз они столкнулись под Тортозой с довольно крупными мамелюкскими разъездами, схватки были жаркими, тамплиеры вышли победителями. Анри сражался отчаянно, как и подобает настоящему тамплиеру, но на рожён не лез, сохраняя хладнокровие. Все приказы выполнял неукоснительно. Он чувствовал, что и маршал, и братья теперь относятся к нему, как к полноценному боевому товарищу. Это, конечно, его радовало, но он понимал, что это не главное, а что главное – по-прежнему оставалось неизвестно.

После того судьбоносного разговора с де Ливроном, после того, как брат Филипп ушёл в свой личный крестовый поход, Анри твёрдо знал, что ему ещё предстоит раскрыть высший смысл своей судьбы. Их поход провалился окончательно, теперь это уже все понимали – и через год Газан так же не пришёл, и Европа не прислала войско, видимо, вообще не желая думать о судьбе последнего форпоста крестоносцев на Святой Земле. Всеми забытые и преданные тамплиеры продолжали вгрызаться в полоску берега, теперь уже сами не понимая, зачем они это делают. Но Анри не сомневался – что-то такое произойдёт, после чего смысл происходящего начнёт проясняться. Он верил Богу и знал, что Господь не творит бессмыслицы. Он был уверен, что Бог подарит ему настоящий крестовый поход, надо только заслужить.

С Арманом они говорили редко. Анри чувствовал, что ему не стоит задавать лишние вопросы. Знакомый с детства дядя Арман стал загадочным и таинственным. Он имел звание командора, но рыцарями не командовал и было непонятно, кем он вообще руководит. Время он времени он неожиданно исчезал, а потом столь же неожиданно появлялся, кажется, встречался с кем-то, но с кем и зачем – спрашивать было бесполезно, а иногда он сам об этом рассказывал, словно не имел никаких секретов. Арман явно знал об их положении больше всех, возможно – больше, чем маршал. Иногда казалось, что ему хорошо известно не только настоящее, но и будущее.

***

Тамплиерские набеги на материк всё больше и больше раздражали мамелюков. Султан почти не контролировал Палестину и тем не менее, не мог слишком долго терпеть это осиное гнездо на Руаде. Главной проблемой мамелюков было отсутствие флота, море контролировали крестоносцы, а потому выкурить тамплиеров с Руада было не так-то легко, но, достаточно разозлившись, султан решил эту проблему.

Галеры крестоносцев постоянно курсировали между Руадом и Кипром. Мамелюки дождались, когда они уйдут на Кипр, и тогда к Руаду подошёл кое-как собранный султанский флот из 16-и кораблей. Тамплиеры, на тот момент имея лишь несколько лодок, не могли принять морской бой, не могли эвакуироваться. Они оказались в ловушке, блокированные мамелюкскими силами, которые превосходили их раз в десять.

С кораблей на остров пошли десятки лодок с отборными головорезами. У кромки моря выстроились тамплиеры-арбалетчики. Едва первые лодки оказались на расстоянии выстрела, в них полетели тучи болтов. Многие мамелюки упали в воду, многие скорчились от боли. Лодки продолжали двигаться к острову, хотя после второго залпа в них осталось не более половины воинов. На третий залп у тамплиеров уже не хватило времени. Арбалетчики быстро исчезли с берега, и тогда мамелюки, выпрыгивая в воду, увидели цепочку рыцарей в белых плащах с обнажёнными мечами. Бой завязался по колено в воде, мамелюки падали один за другим и вскоре из первого эшелона десанта в живых не осталось ни одного человека. Но рыцари не получили передышки, на них тут же хлынул второй эшелон десанта – свежий, не отведавший града арбалетных болтов.

Рыцарей оттеснили от моря уже метров на десять, тамплиеры дрались отчаянно, но численное превосходство мамелюков было слишком велико, казалось, белые плащи вот-вот дрогнут. Тогда маршал де Кинси ввёл в бой последний резерв – тяжело вооружённых сержантов. Просочившись сквозь рыцарей, сержанты со свежими силами набросились на мамелюков, дав рыцарям передышку. Тамплиерская линия обороны сразу же стабилизировались, а вскоре мамелюков начали теснить в море. Большинство из них было перебито, но многие успели заскочить в лодки и поплыли обратно к кораблям.

120 рыцарей и 400 сержантов сумели отбить атаку не менее, чем двух тысяч мамелюков, но победа досталась тамплиерам не дёшево – десятка два рыцарей были убиты, примерно столько же – тяжело ранены, из сержантов выбили добрую сотню, почти все оставшиеся в строю были ранены.

Де Ливрон подошёл к маршалу и жёстко бросил:

– Сейчас будет второй натиск.

– Не думаю, что они сегодня ещё сунутся. Мы основательно их потрепали.

– Они нас тоже. При этом на кораблях ещё несколько тысяч свежих, не участвовавших в бою воинов. Это десантные корабли, Бартоломе, они набиты мамелюками до отказа. Если у их эмира есть хоть капля здравого смысла, вторая атака последует не позднее, чем через час.

– В любом случае, мы должны убрать убитых, заняться раненными.

– Да, конечно. Только с берега никого не отпускай и скажи, чтобы не расслаблялись, возможно, бой на сегодня ещё не закончен. А ещё мне не нравятся вот эти скалы.

– Чем они тебе плохи?

– Там вполне могла закрепится не одна сотня мамелюков. В горячке боя мы могли и внимания не обратить, что не все лодки плывут на нас, если часть ушла в скалы… отсюда их не видно, зато с моря они хорошо видны.

– Ну так прикажи проверить, – раздражённо бросил маршал. Ему явно не хотелось думать о том, что бой сейчас может продолжиться.

Проверить не успели, на них уже шла лавина лодок.

– К бою! – заорал де Ливрон. – Арбалетчики – на позицию!

К чести арбалетчиков надо сказать, что они отреагировали мгновенно, сразу же выстроившись вдоль кромки моря с заряженными арбалетами. Ещё пара минут, лодки подойдут ближе, и последует залп. Но залпа не последовало. Из-за скал, которые так не нравились де Ливрону, на стрелков выскочила сотня мамелюков, и сразу же всё смешалось. Арбалетчики были готовы к чему угодно, только не к отражению сабельной атаки. На помощь им поспешили рыцари и сержанты, на некоторое время все забыли про лодки, а когда вспомнили, было уже поздно. Свежие мамелюкские воины выпрыгивали в воду у берега.

Весь берег погрузился в хаос совершенно беспорядочного боя. Тамплиеров спасла привычка действовать самостоятельно, без приказов. Тамплиер не бежит, оставшись один посреди врагов. Тамплиеры вообще никогда не бегут, у каждого – личная честь, и жизнью они жертвуют скорее, чем честью. Но тамплиеров теснили. Силы мамелюков были свежими, высадка на берег беспрепятственной, а численное преимущество многократным. Вскоре бой кипел уже в сотне метров от берега. Теснимые тамплиеры жёстко держали оборону, так ни один и не побежал, энергия мамелюкского наступления выдохлась, бой заглох сам собой, враги с обнажённым оружием понемногу отхлынули друг от друга. Горсть тамплиеров так и не удалось сломить, но берег остался за мамелюками.

Командор де Ливрон поискал глазами маршала де Кинси и, не обнаружив его среди живых, скомандовал: «Отходим в цитадель».

***

Анри получил лишь две незначительные раны: рассекли кожу на голове и, проколов кольчугу, задели бок. Он сам себя перебинтовал и больше не вспоминал о ранах, потому что не чувствовал боли. Юный рыцарь испытывал такой прилив энергии, какого не знал никогда в жизни. Он получил, наконец, настоящее боевое крещение в серьёзной схватке. Теперь он тамплиер не только по названию.

С первой же минуты боя он почувствовал себя в родной стихии, всё было так, как он себе и представлял. Это редко случается, то, о чём долго мечтаешь, когда приходит, обычно оказывается не таким, как о нём думал. Однако, чувствительность Анри позволила ему по рассказам бывалых рыцарей и по собственному незначительному опыту довольно точно воспроизвести в душе подлинную атмосферу реального боя.

Юноша многое чувствовал наперёд. Что же он чувствовал теперь? Это конец – безнадёжный и бесповоротный. Но на душе у него было даже лучше, чем в начале похода. Окончательный крах их предприятия не отозвался в нём трагедией. Он, напротив, чувствовал близость выхода на новую дорогу, которая всё прояснит.

Рыцари собрались в самом большом помещении цитадели. Их осталось на ногах не больше 50-и, и всё-таки здесь было очень тесно. Изо всех углов неслись выкрики: «Сделаем вылазку и сбросим их в море», «Отобьёмся, устоим, еды здесь достаточно», «Скоро подойдёт подкрепление с Кипра, сарацинам конец». Анри было неловко наблюдать за этими припадками оптимизма. Конечно, хорошо, что ребята держаться, не теряют присутствия духа, но они обманывают себя, не хотят посмотреть правде в глаза, а это уже плохо. От оптимизма, построенного на самообмане, в одну минуту ничего не останется. Почему мальчишка 19-и лет понимал это лучше, чем поседевшие в боях тамплиеры? Ему и самому это было странно, но он умел чувствовать правду и безошибочно определял фальшь.

Наконец раздался звучный голос де Ливрона:

– Кто-нибудь видел, что случилось с маршалом де Кинси?

Ему ответили сразу несколько голосов:

– Маршал получил удар в горло.

– Я тоже это видел.

– Маршал мёртв. С такими ранами не живут.

Де Ливрон продолжил:

– Мы должны решить, кто примет командование.

– Уж только не ты, де Ливрон, – раздражённо буркнул командор Гуго д’Эмпуриас.

– А разве я претендую? – усмехнулся Арман.

– Да уж видно, что претендуешь, – не унимался д’Эмпуриас. – Но тебе никто не доверится. Ты вообще больше похож на сарацина, чем на тамплиера.

– Ах, милый Гуго, сказал бы я тебе, на кого похож ты, но не хочу отвлекать на пустяки внимание благородных братьев, – Арман насмешливо, иронично и весело посмотрел на спорщика.

Гуго почему-то смутился под этим весёлым взглядом, но Арман явно не желал продолжать перепалку. Неловкую паузу разрядил выкрик:

– Главным должен быть командор Гуго д’Эмпуриас.

Это предложение поддержали несколько голосов, очень неуверенных, но других предложений не последовало.

– Я не хочу командовать, – важно начал Гуго. – Мне это не надо. Но если братья доверяют мне…

– Доверяем, – опять раздалось несколько неуверенных голосов, и ни одного возражения.

– Тогда я буду вынужден временно принять на себя обязанности маршала, неожиданно окрепшим голосом заключил Гуго. – И вот что я вам скажу. Сейчас никаких решений принимать не будем. Всем отдыхать. Поутру сарацины, вероятнее всего, предложат переговоры. Послушаем, что они скажут, и тогда подумаем.

Анри не проронил ни звука. Он чувствовал, к чему всё идёт, но так же, как и де Ливрон, не желал этому препятствовать.

***

Рано утром дозорные доложили, что под стенами цитадели – сарацинское посольство, прибывшее для переговоров. Все рыцари вышли на стены.

– Доблестных тамплиеров приветствует эмир Измаил, – на чистом лингва-франка крикнул разодетый в шелка мамелюк.

– И мы приветствуем тебя, Гийом, – крикнул де Ливрон «эмиру Измаилу». – Хорошо ли идут дела у султана? Здоровы ли его жёны?

– Хвала Аллаху, – рассмеялся Гийом-Измаил. – Дела султана так же прекрасны, как и его жёны. А ты всё такой же насмешник, Арман?

– Я неисправим, ты же знаешь.

– Конечно знаю, Арман. У нас ещё будет время обо всём поговорить. Пошутим, посмеёмся, вспомним старые добрые времена. Я ведь пришёл с предложением мира.

– Каковы условия сдачи? – неожиданно грубо крикнул Гуго д’Эмпуриас.

– О, Гуго! И ты здесь? Как приятно вести переговоры с друзьями! Условия – самые почётные. Вы покидаете цитадель при оружии и со знаменами, мы доставляем вас в любую христианскую страну на наших кораблях. Только не на Кипр, конечно, нас там не любят, – рассмеялся «эмир Измаил». – Хотите – в Армению? Вас там хорошо встретят.

– Какие гарантии? – опять нарочито грубо крикнул д’Эмпуриас.

– Спускайся, Гуго, поговорим. Зачем будем глотки надрывать? Спускайтесь вместе с Арманом.

Д’Эмпуриас зло глянул на де Ливрона, стоявшего на стене неподалёку от него. Арман смиренным голосом проговорил: «Не считаю себя достойным присутствовать при разговоре двух эмиров» и церемонно поклонился. Гуго заметно побледнел и стиснул зубы, но не сказал ни слова и сразу же размашистыми шагами удалился – пошёл на переговоры.

Новоиспечённый предводитель тамплиеров вернулся с переговоров через час и сразу же скомандовал: «Всем рыцарям собраться в большом зале».

Тамплиеры с удручёнными лицами потянулись в зал, Арман шепнул на ухо Анри: «Не пойдём туда, там будет скучно. Лучше уединимся, потом нам ещё долго не удастся поговорить с глазу на глаз». Анри кивнул. Они ушли в самый дальний угол цитадели, где их ни откуда не было видно.

– Ты уже понял, что сейчас будет? – спросил Арман.

– Позорная капитуляция, – ответил Анри.

– Рад, что ты избавил меня от необходимости делать предисловие.

– Но почему, мессир, мы не можем погибнуть в последнем бою без позора? – спокойно и печально спросил Анри.

– Да потому, что большинство наших братьев дорожат своими шкурами больше, чем белыми плащами, – так же спокойно и столь же печально ответил Арман.

– Вчера все наши держались прекрасно.

– На поле боя мы по-прежнему герои, но сейчас, когда Гуго выкручивает им мозги, никто не проявит достаточной твёрдости.

– Найдутся и стойкие.

– Их задавят криком.

– Но вы могли бы поддержать и возглавить последних стойких тамплиеров-смертников. Пусть бы Гуго вместе со слабаками лизал мамелюкам пятки, а мы уже сегодня отправились бы ко Христу и спасли бы честь Ордена, – Анри говорил всё спокойнее, он явно не пытался ни упрекнуть, ни убедить командора, хотел лишь понять смысл происходящего, да ведь за этим Арман и позвал его.

– Честь Ордена таким образом не спасти, – тяжело вздохнул де Ливрон. – Время героических подвигов для тамплиеров уже прошло. От нас сейчас потребуются совсем другие подвиги, тяжелее боевых

– Сейчас не время говорить загадками, мессир.

– Время разгадок так же не пришло, но некоторые тайны я должен раскрыть тебе уже сейчас. Помнишь испытание, которому тебя подвергли, когда принимали в Орден?

– Ещё бы… – усмехнулся Анри. – Я чуть не прирезал вас, мессир, когда вы предложили мне отречься от Христа.

– Как я любил тебя, мой мальчик, в тот миг, когда ты хотел меня прирезать… Ты с честью выдержал испытание и не отрёкся от Христа. Так вот: большинство из тех рыцарей, на которых сейчас наседает Гуго, отреклись от Христа во время приёма в Орден. Они так и не узнали, что это было испытание, которого они не прошли. Зато мы узнали, что душонки у них гнилые. Не их ли мне сейчас прикажешь звать на подвиг?

– Гуго тоже из тех, кто отрёкся?

– Гуго сделал гораздо больше. Три года он провёл в плену в тюрьме Каира. Там он тайно принял ислам и поступил на секретную службу султана. Ему организовали побег, он вернулся в Орден, и вот сегодня его звёздный час – он должен доказать свою верность султану и сдать нас мамелюкам.

– А кто такой этот Гийом или Измаил?

– Такой же тамплиер – вероотступник, только служит султану открыто.

– Вы знаете такие вещи… Кто вы на самом деле, мессир?

– Руководитель секретной службы Ордена Храма. Сейчас не время рассказывать о нашей службе, потом ты всё узнаешь, потому что с этого момента рыцарь Анри де Монтобан является сотрудником секретной службы Ордена Храма.

– А моё согласие вас интересует?

– У тебя два варианта: либо выдать меня Гийому и Гуго, либо стать моим человеком.

– Вас не очень удивит, если я выберу второй вариант?

– Трепещу от восторга, сейчас заплачу. Итак, перейдём к тому, зачем я тебя позвал. Среди полусотни рыцарей, оставшихся на сегодня в живых, есть шестеро, которые, так же, как и ты, не отреклись от Христа при вступлении в Орден. Друг о друге они не знают, их список известен только мне. Но может наступить такой момент, когда они должны будут выступить, как сплочённая группа, поэтому, на случай моей гибели, кто-то ещё должен знать их имена. Запомни их твёрдо, повторю три раза.

Арман медленно, с расстановкой трижды повторил имена верных тамплиеров.

– А теперь, мой дорогой Анри, молись и готовься к тяжелейшим испытаниям плена.

– Значит, всё-таки плен…

– А ты думал, нас и правда отвезут в Армению? – Арман рассмеялся саркастическим шёпотом. – Предлагаю твёрдо усвоить: плен для нас – не конец, а начало больших дел. В плену тамплиер закаляется лучше, чем на поле боя, неволя высвечивает всю душу человека вплоть до самых потаённых уголков. Наша задача – с честью пройти это испытание и вернуться в Европу, которая, к слову сказать, тоже вскоре будет гореть у тамплиеров под ногами, как и Палестина. Вот тогда-то мы и должны будем спасти Орден. Все верные Христу рыцари, которые сегодня с нами, должны дожить до тех дней.

Анри медленно достал из ножен меч, поцеловал клинок и зарыл его в песок у стены: «Не хочу бросать меч к ногам этих подонков». Арман молча кивнул и последовал примеру юноши.

***

Едва тамплиеры, надеясь на почётную капитуляцию, покинули цитадель, мамелюки тут же окружили их плотным кольцом и предложили сдать оружие. «Делайте, как вам говорят», – крикнул Гуго д’Эмпуриас. Несколько рыцарей схватились за мечи, желая обрушить их на головы мамелюков, у смельчаков тут же повисли на руках и разоружили. Остальные обречённо побросали мечи на землю.

Так 26 сентября 1302 года бесславно закончился последний крестовый поход тамплиеров. Вереница рыцарей и сержантов со связанными за спиной руками потянулась к кораблям. В адрес Гуго д’Эмпуриаса неслись ужасающие проклятья. Впрочем, большинство храмовников молчали, растерянно и обречённо глядя себе под ноги.

Гуго, уже расставшийся с белым плащом, гарцевал рядом с Гийомом на хорошем жеребце. Арман весело крикнул ему:

– Как тебя теперь зовут, бывший Гуго?

– Мухаммад. Для тебя – господин Мухаммад, – криво улыбнулся «бывший Гуго».

– О, поздравляю. Надеюсь, ты не опозоришь своё новоё имя так же, как ты опозорил старое. Очень за тебя переживаю.

Ответом командору был удар плёткой по лицу, на его щеке сразу же вздулся пунцовый след. Де Ливрон, продолжая улыбаться и глядя «Мухаммаду» прямо в глаза, что-то прошипел по-арабски. Предатель с ненавистью глянул на тамплиера и поскакал вперёд.

– Что вы сказали ему, мессир? – спросил Анри.

– Сказал, что если он ещё раз посмеет ударить меня, узнает вкус отравленного кофе.

– И каков этот вкус?

– В кофе обычно добавляют яд, имеющий вкус горького миндаля.

– И вы, действительно имеете возможность устроить так, чтобы он отведал этого напитка?

– Нет, конечно. Мои возможности так далеко не простираются. Но подлец испугался, очевидно подумал, что я могу быть тайным мусульманином и имею приказ следить за ним.

Арман и Анри весело рассмеялись. Пленные братья, не слышавшие их разговора, с недоумением поглядывали на рыцарей секретной службы Ордена Христа и Храма.

***

Боль Руада – вечная боль каждого христианина. Это наша война, и поражение в этой войне – наше поражение. Это вечная война, которую прекратит только второе пришествие Христово. Война с неверием, равнодушием, теплохладностью. Война с презрением ко всему возвышенному, духовному, небесному. Война, в которой мы проигрываем сражение за сражением, не теряя веры в победу.

Об этом думал рыцарь Ордена Христа и Храма Андрей Сиверцев, прочитав опус, который прислал ему московский друг Серёга. Андрей был благодарен Серёге за то, что он дал почувствовать боль Руада. Каждый тамплиер до скончания века обязан носить эту боль в своём сердце. Кроме того, блистательный Арман де Ливрон и его юный друг Анри де Монтобан, персонажи, безусловно, вымышленные, вселяли надежду, пробуждали бодрость, давали силы пережить вечный ужас Руада.

Впрочем, по поводу секретной службы Ордена и того, какую роль она играла во всех этих делах, Сиверцев ничего не понял. Дмитрий объяснил бы ему, но Дмитрия нет. И на плечах самого Андрея теперь – бурый рыцарский плащ. Теперь он сам должен давать объяснения другим, а что он знает? Слава Богу, Серёга скоро приедет в «Секретум Темпли», и они обо всём поговорят. И Арман ещё обо всём расскажет юному Анри. Рыцарь никогда не останется без учителя, потому что Учитель рыцаря есть Христос.

Андрей мерил шагами свою рыцарскую келью, как в русском монастыре – белёные стены, сводчатые потолки. Ведь он не только рыцарь-тамплиер, но и русский православный монах. Эта келья словно чудом перенеслась сюда, в Эфиопию, из какой-нибудь подмосковной обители. Здесь ему было уютно. Узкая койка, небольшой дубовый письменный стол, так же дубовый шкафчик с самыми необходимыми книгами. Боёв в последнее время не было, и всё свободное от богослужений время Сиверцев посвящал книгам и размышлениям.

***

Почему всё-таки последний крестовый поход тамплиеров был таким жалким и убогим? Да потому что в начале XIV века Европу уже не интересовала Святая Земля. Англия разбиралась с Шотландией, Пиренейские государства – с маврами, Германия – с восточными территориями, а Франция – с хроническим безденежьем. Даже духовно-рыцарские ордена не очень скучали без Святой Земли. Тевтонцы нашли себе развлечение, завоёвывая Пруссию, госпитальеры вынашивали планы завоевания Родоса. Европейские монархи, бароны, кардиналы по-прежнему очень любили обсуждать планы отвоевания Гроба Господня, но никто всерьёз уже не хотел нового крестового похода на Святую Землю. И дело тут было вовсе не в территориальных и материальных проблемах, которые не пускали Европу в Палестину, а в том, что за 200 лет изменились сердца.

Рыцари Готфрида Бульонского не ждали, пока монархи обо всём договорятся, не обсуждали красивых планов, не ссылались на конфликты с соседями и отсутствие денег. Они рвались в Святую Землю без монархов, без планов, закладывая родовые замки и увлекая за собой соседей – вчерашних недругов. Их не надо было уговарировать и убеждать, их напротив невозможно было остановить и удержать. Тогда вся Европа вспыхнула пламенем веры, была охвачена единым порывом, испытав непреодолимое стремление освободить Иерусалим. Крестоносцы Готфрида Великого, пережив нечеловеческие страдания и лишения, совершили невозможное, сквозь ад земной прорвались ко Гробу Господню.

Европа пережила пик своей религиозности в XII веке, на этом максимальном духовном подъёме породив Орден тамплиеров. Но уже в XIII веке религиозная воодушевлённость Европы начала понемногу идти на спад, а к началу XIV века священный порыв почти иссяк, понемногу утопая в красивых словах. Европа плавно сполза́ла в трясину «ренесанса» – возрождения языческого человекобожия, на знамёнах которого было начертано: «Мои желания – превыше всего». Конечно, Европа XIV века была неизмеримо религиознее нынешней, но уже недостаточно религиозна, духовна, для того, чтобы освободить Иерусалим.

А было ли возможно в 1300 году отвоевать Святую Землю с точки зрения наличия материальных ресурсов? Да, конечно. Если бы Европа дала всего лишь тысячу рыцарей (по несколько сот рыцарей от каждой страны), да по несколько тысяч крепких сержантов, а такую силу Европа могла выставить не сильно напрягаясь, без заметного ущерба для европейских дел – Святая Земля за месяц стала бы полностью христианской.

Военно-политическая ситуация на Ближнем Востоке была тогда максимально благоприятна для отвоевания Святой Земли. Мамелюки после разгрома, который устроил им Газан, почти не контролировали Палестину. Достаточно вспомнить, что малый отряд крестоносцев провёл в Тортозе, целый месяц не будучи потревоженным регулярной армией мамелюков. Если бы Европа дала хоть тысяч 15 войска, включая тысячу рыцарей, да если бы из Кипра выжать 7-8 тысяч, включая полтысячи рыцарей, а это было вполне реально, тогда после нескольких сражений среднего масштаба наши быстро заняли бы Триполи, Акру, Иерусалим и дюжину замков. И не надо было ради этого ждать Газана, не надо было в ноги кланяться «жёлтой угрозе». При этом Газан, узнав, что крестоносцы уже контролируют все ключевые точки Палестины, обязательно пришёл бы, и его надо было пропустить сквозь себя в Египет, как он и хотел, чтобы там мамелюки и монголы сожрали друг друга – и тем и другим надолго стало бы не до крестоносцев, которые могли тем временем отстроиться и укрепиться.

Но Европа не дала ни одного рыцаря. На Святую Землю пошёл только Кипр, и то далеко не исчерпав всех своих возможностей, выставивший жалкие силы, сами себя считающие способными лишь тащиться следом за монгольскими обозами.

А что же тамплиеры? Мог ли Орден тогда самостоятельно, без посторонней помощи, освободить Палестину? Путём напряжения всех сил – безусловно, мог. Простой факт: до 1291 года Орден тратил колоссальные средства на содержание боевых подразделений в Святой Земле, то есть после падения Акры храмовники оказались избавлены от огромных расходов, при этом ни по чему не похоже, что доходы Ордена снизились хоть на денье. На что же шли высвободившиеся средства? Вот ведь загадка. Если бы тамплиеры все эти годы откладывали средства, которые раньше тратили на Святую Землю, к 1300 году это было бы огромное состояние, достаточное, чтобы профинансировать полномасштабный крестовый поход. Так куда же они дели эти деньги? Как говорят коммерсанты: «Деньги – в деле. Свободных средств нет». Да, вероятнее всего, высвободившиеся средства ушли на развитие бизнеса в Европе, с утратой понимания того, зачем этот бизнес нужен.

Раньше Орден содержал в Святой Земле два боевых монастыря – 600 рыцарей и несколько тысяч сержантов. И доходы Ордена тогда не были выше, и расходы на содержание такого войска до последнего момента были вполне посильны для Ордена. Но в 1300 году Орден выставил лишь 120 рыцарей, всего около тысячи человек. Это же силы одного только Кипрского командорства, а и там-то их могло быть побольше. Похоже, что европейские отделения Ордена Храма считали этот поход делом одних только тамплиеров Кипра.

Говорят, что Орден Храма насчитывал тогда до 15 тысяч человек. Вероятнее всего, эта цифра сильно завышена, и тем не менее очевидно: Орден мог, как и встарь, выставить два боевых монастыря: 600 рыцарей и 2-3 тысячи сержантов. Этот железный кулак в той ситуации мог проломить себе дорогу до Иерусалима и войти в Святой Град, на тот момент фактически никому не принадлежавший. А если бы Европа узнала о том, что Иерусалим – в руках тамплиеров, эта весть, как искра, подожгла бы потухающую, но ещё далеко не потухшую Европу. В Европе собралось бы войско, которое поспешило бы на помощь тамплиерам.

Но Орден в 1300 году уже не мог сыграть роль искры, способной поджечь Европу. Орден не хотел напрягать Европу, потому что и сам уже не хотел напрягаться. Во главе Ордена стояли такие ничтожества, как Жак де Моле, Гуго де Пейро и прочие иерархи, чуть позже вполне доказавшие свою абсолютную ничтожность. И, как всякий народ достоин своих правителей, так и Орден, надо полагать, к началу XIV века был уже вполне достоин своих жалких иерархов. Орден Храма – дитя Европы. Духовно ослабла Европа – духовно ослаб Орден. Кроме того, Орден Храма, деморализованный потерей Святой Земли, духовно мог опуститься даже ниже среднеевропейского уровня. Вне всякого сомнения, к 1307 году в Ордене завелась гниль. Орден Храма ещё не был насквозь гнилым, но это ему уже грозило.

***

Был ли Орден Храма виновен в тех преступлениях, в которых его обвиняли? Рыцарь Храма Андрей Сиверцев, очевидно, должен был ответить на этот вопрос твёрдо и без тени сомнения: Орден ни в чём не был виновен, тамплиеров оклеветали, позарившись на их богатства и пытками добившись признательных показаний. А почему он должен был так ответить? Потому что тамплиеры – наши, а наши всегда правы? Тамплиероманы всех мастей именно так и мыслят. Влюбившись в Орден Храма, они уже ни на секунду не могут допустить, что тамплиеры хоть чем-то плохи. Но Андрей не был тамплиероманом, он был тамплиером. И ему нужна была истина, а не трескучий пиар. Тамплиероманская влюблённость в Орден слепа, а потому не дорого стоит. Настоящая любовь никогда не испугается посмотреть правде в глаза. Но где она, правда, и каковы её глаза?

Высота тамплиерского идеала по-прежнему не вызывала у Андрея никаких сомнений, он твёрдо знал, что сейчас тамплиеры содержат ортодоксальное христианское учение в абсолютной чистоте и непорочности. А 700 лет назад? А 900? Беда многих тамплиероманов в том, что они воспринимают Орден как нечто статичное, неизменное от создания до разгрома. Но надо же понимать, что Орден при Гуго де Пейне никак не мог быть похож на Орден при Жаке де Моле. А при Жераре де Ридфоре? А при Гийоме де Боже? Сколько было на самом деле весьма не похожих друг на друга Орденов Храма? И до какой степени они не похожи, насколько принципиально отличались? Может быть, диаметрально?

Итак, можно восхищаться тамплиерами и одновременно считать, что их осудили справедливо. Можно преклоняться перед памятью Эврара де Бара и презирать Жоффруа де Шарне. Если мы знаем тамплиеров-мученников Христовых, то почему нам не могут быть известны тамплиеры, изменившие Христу? Андрей интуитивно чувствовал, что в начале XIV века Орден был духовно болен. Но до какой степени? Не обязательно ведь до полного вероотступничества. Огромное количество абсолютно противоречивой информации произвело полный сумбур в голове. Суждения о виновности и невиновности Ордена сыпались, как из рога изобилия, ничего не проясняя. Андрей постарался отобрать и разложить хотя бы некоторые из этих суждений.

***

Антуан Арно, французский богослов XVII века, писал: «Теперь нет почти никого, кто бы не считал, что тамплиеры были ложно обвинены…». Значит уже в XVII веке почти все были уверены в невиновности тамплиеров? Вот только это «почти» не даёт покоя.

В 1914 году Виктор Карьер, один из самых серьёзных историков Ордена, безаппеляционно заявил: «На сегодня это окончательно установленный факт: Орден Храма, как таковой, не виновен в тех преступлениях, в которых его так долго обвиняли».

Андрею никогда не нравились построения, в которых вывод выдают за факт. Придающий своим суждениям силу факта не вызывает доверия. Поэтому не удивительно, что господин Карьер не закрыл дискуссию, а лишь дал ей очередной толчок.

Раймон Урсель: «Нельзя поверить, что обвинения, выдвинутые против тамплиеров, не имеют какой либо основы… Нужно допустить, что уязвимость Ордена в этом была реальной… Интригующая тайна осталась, и, в конечном итоге, именно из-за неё Орден и был осуждён».

Вот суждение, не страдающее излишней категоричностью. Вроде бы Орден был виноват, только не понятно в чём, но именно из-за этого он и пострадал.

Ги Фо: «Один факт остаётся непреложным вне всяких сомнений – это факт наличия в Ордене ереси, какой бы она ни была. После столь долгого и тщательного изучения можно ли считать, что остаются сомнения по поводу виновности тамплиеров?».

От суждений таких людей, как Раймон Урсель и Ги Фо невозможно просто так отмахнуться. Они немало знали и много думали. И они пришли к выводу о виновности тамплиеров. Но по-прежнему нет недостатка в суждениях прямо противоположных.

Генри Чарльз Ли: «Орден был невиновен в преступлениях, за которые пострадал – это единственное заключение из рассмотрения всех дошедших до нас документов инквизиционного процесса». Ли – мужик основательный. Не маньяк, не фанатик. От его вывода тоже просто так не отмахнёшься.

Малколм Барбер: «Сейчас трудно было бы доказать, что тамплиеры действительно совершали те преступления, которые вменялись им в вину режимом Филиппа Красивого, или что признания их свидетельствуют о чём-то другом, кроме слабости человека перед пыткой… Само содержание этих обвинений доказывает, что вряд ли тамплиеры были в чём-то виноваты».

Вряд ли кто-то знает о процессе тамплиеров больше, чем Барбер. Скурпулёзнейший историк. Поверивший Барберу отнюдь не будет выглядеть легковерным, так что можно просто взять и поверить. Но похоже, что правда сложнее.

Марсель Лобе: «Все историки сходятся во мнении, что нам никогда не станет известно, в какой мере тамплиеры были виновны в некоторых крайне неблаговидных поступках».

Лобе – сторонник невиновности Ордена, и тем не менее он говорит: «Нам никогда не станет известно…». Ему вторит Ги Фо, один из самых убедительных обвинителей Ордена: «Мы должны признать, что мы не способны узнать правду, которая ускользает от нас. Все объяснения кажутся надуманными и случайными. Если не обнаружатся архивы Храма, вполне возможно, что мы никогда не узнаем истинной подоплёки дела… Загадка Храма не раскрыта. Вместо того, чтобы смириться с этим незнанием, многие хотят, чтобы в трагедии непременно были предатели».

Эти суждения Лобе и Фо вызывают максимальное уважение, потому что они честны. Любой объективный аналитик, попытавшись охватить единым взглядом всю доступную информацию по процессу тамплиеров, обязательно испытает чувство крайней растерянности. Слишком много явных доказательств виновности тамплиеров и ни сколько не меньше столь же явных доказательств их невиновности. Практически любая версия событий противоречит какой-то части имеющейся информации. Во всяком случае, любая из тех, которые до настоящего времени были выдвинуты. Сиверцева не удовлетворила ни одна система доказательств виновности или невиновности Ордена Храма. Он мог без труда опровергнуть любую версию, но не мог выдвинуть свою. В чём, собственно, была задача? Дать такое объяснение всего происходившего на процессе, в которое бы непротиворечиво, логично и последовательно укладывались бы все имеющиеся доказательства как вины, так и невиновности Ордена. Именно так: нужна непротиворечивая версия, которую невозможно будет опровергнуть с опорой на факты, без надуманных, натянутых аргументов и произвольных допущений. И то не факт, что такая версия будет в точности соответствовать истине. Во-первых, потому что абсолютно непротиворечивая версия может противоречить фактам, которые нам попросту неизвестны. Во-вторых, потому что одни и те же факты можно уложить в несколько различных, но в равной степени непротиворечивых версий.

Итак, мы можем ставить перед собой только одну задачу: максимальное приближение к истине. При этом надо помнить, что даже идеально непротиворечивая версия остаётся версией и никогда не станет фактом. Но и такой версии до сих пор никто не дал. По процессу тамплиеров написана уже целая библиотека, но даже лучшие умы, подвизавшиеся в исторической науке за последнее столетие, не смогли предложить ни одной удовлетворительной трактовки событий процесса и в конечном итоге развели руками: «Нам никогда не станет известно».

Так возможно ли в принципе в данном случае сформулировать такую версию, которая устроит честного, объективного и беспристрастного исследователя? Возможно ли сделать то, чего не смог сделать никто? Уповая на Божью помощь, можно попробовать.

***

Королевские легисты выдвинули простив Ордена Храма обвинение по 127 пунктам. Этот список явно составлялся по принципу «чем больше, тем лучше». Большинство обвинений либо мелочны и незначительны, либо откровенно абсурдны, либо не нашли вообще никакого подтверждения в ходе процесса. С эти списком нет никакого смысла работать, скучно тратить время на опровержение откровенной ахинеи. Зачем, к примеру, доказывать, что тамплиеры не поклонялись идолу, именуемому Бафометом, если уже тогда всем было хорошо известно, что «Бафомет» на языке Лангедока означает «Мухаммад», а идолов Мухаммада никогда не могло существовать. Не говоря уже о том, что в материалах процесса нет хотя бы двух согласующихся друг с другом описаний идола, все фантазёры описывают это чудище по-разному. Подобные обвинения нет смысла принимать всерьёз.

По здравому размышлению приходится оставить лишь одно реальное обвинение: во время приёма в Орден тамплиеров заставляли отрекаться от Христа и плевать на крест. Если это правда, то все остальные обвинения фактически ничего к этому не добавляют, а если не правда, остальные разрушить легче, чем карточный домик.

Итак, перед нами лишь один вопрос: отрекались ли тамплиеры от Христа? Для начала представим себе, что тамплиеров судят в наши дни. Что имеет сторона обвинения? Первое – личные признания обвиняемых. Таковых признаний очень много, и они носят согласованный характер. Второе – признания свидетелей, не принадлежавших к Ордену. Их очень мало, они не убедительны и противоречивы, обвинение фактически не пытается на них опираться. Третье – полное отсутствие каких-либо материальных доказательств совершённых преступлений. Ни текстов тайных уставов, ни предметов антихристианского культа, ни чего-либо подобного. В наше время ни один следователь, имея такую «доказуху» не рискнул бы даже возбудить уголовное дело. Ведь заранее понятно, что процесс будет резонансный и «втихую», без крепкой доказательной базы, обвиняемых «закрыть» не удастся. Даже если бы следователь оказался полным дураком и всё-таки возбудил бы дело, и составил бы обвинительное заключение, и добился бы его утверждения прокурором, который должен быть таким же дураком, в суде это дело сразу же развалилось бы под дружный хохот общественности.

Ведь в соответствии с современными правовыми системами европейских стран, личное признание обвиняемого может являться доказательством вины только в том случае, если согласуется с другими доказательствами по делу. А если других доказательств нет, нельзя осудить человека только на основании его личного признания. Если, скажем, человек пришёл в полицию и признался в совершении убийства, он должен доказать, что совершил убийство или хотя бы дать полицейским направления, по которым они сами смогут найти доказательства. Иначе этого человека просто прогонят из полицейского участка, грубо ругая за то, что он отвлекает занятых людей от дела. Право исходит из того, что у человека всегда может быть достаточно причин для самооговора.

Сколько в наше время били сталинского генерального прокурора Вышинского за то, что он назвал личное признание «царицей улик». Нормальному правовому мышлению кажется дикой и абсурдной даже мысль о том, что человека можно осудить на основании одного только личного признания. И то надо сказать, что на Вышинского наговаривают лишнего, а он на самом деле писал, что личное признание должно быть подтверждено всем комплексом доказательств по делу. Логично: если признание – «царица улик», значит должны быть другие улики, над которыми оно «царствует». А дело тамплиеров строится исключительно на личных признаниях при полном отсутствии каких-либо других улик.

Поставим себя на место современного следователя. Поступил донос, провели ряд оперативных мероприятий, в ходе которых донос получил некоторые косвенные подтверждения. Достаточно ли этого для санкционирования обысков и арестов? В принципе – да, достаточно. Обыски провели, подозреваемых заключили под стражу. А дальше что? Обыски вообще ничего не дали – абсолютно нулевой результат. Попытки найти свидетелей тоже ничего не дали – такие глупые и уклончивые показания, что можно и к делу не подшивать. Поискать свидетелей ещё? А бесполезно. В принципе не может быть не принадлежащих к Ордену свидетелей, если тамплиеры проводили свои капитулы в обстановке строжайшей секретности. До арестов ещё можно было попытаться кого-нибудь в Орден внедрить. Ну конечно же! Надо было послать в различные командорства Ордена с десяток агентов, которые заявили бы о своём желании вступить в Орден, и если бы им предложили отречься от Христа, так на одних только показаниях агентов можно было бы в высшей степени убедительно выстроить обвинение. Но эта возможность уже упущена, такая досада, угораздило же понадеяться на результаты обысков.

И что теперь? «Прессовать» арестованных? Это можно, но какой же дурак сознается, если любой из них хорошо знает, что у следствия против них ничего нет? Сознаются обычно тогда, когда знают, что следствие по большому счёту и без их признаний может обвинение состряпать, а так – смысла нет. Какое-то количество обвиняемых можно «закошмарить» и выбить из них «признанку», а что толку, если потом эту «признанку» будет нечем подтвердить? В общем, как не верти, а ребят придётся завтра отпускать. К такому выводу с абсолютной неизбежностью пришёл бы любой современный следователь.

Итак, с точки зрения современной, то есть вменяемой, правовой системы тамплиеров необходимо признать юридически невиновными, поскольку их вина юридически не доказана. Таков первый вывод нашего расследования.

Но! Это не обязательно означает, что они на самом деле невиновны. Не доказанная вина и доказанная невиновность – далеко не одно и то же. В суде невиновность не доказывают, но ведь мы не оправдательного приговора добиваемся, поздно уже. Мы ищем истину, а потому наша логика должна быть не только юридической.

Мало ли современные суды оправдали людей, чья вина ни у кого не вызывала сомнений, но она не была доказана? Итак, мы выводим вопрос за рамки правового поля и приступаем к поиску доказательств невиновности, отнюдь не будучи уверенными в успехе.

***

Едва влюбившись в тамплиеров, их новый поклонник вскоре уже приступает к поискам основного виновника гибели Ордена. Таков закон тамплиеромании – каждый обязан внести свой вклад в поиски «главного гада», с тем, чтобы заклеймить его позором на веки вечные. Выбор представляется довольно богатый: король Филипп, папа Климент, Гийом де Ногаре, Гийом Парижский в частности и святая инквизиция вообще, Орден святого Доминика, Орден госпитальеров. Мы никого не забыли?

Кто же из них больше всех виновен в разгроме Ордена Храма? Андрей Сиверцев, когда ещё только начинал знакомиться с историей Ордена, как и все неофиты, мучил себя этим вопросом. Потом он понял, что поиски виновных – занятие праздное, не сулящее никакого интересного результата. Искать надо причины, а не виновных, причины же не всегда имеют имя.

И всё-таки вопросы в связи с конкретными именами возникают. Если мы ищем ответ на вопрос, был ли Орден на самом деле виновен, нам должно быть интересно, что по этому поводу думал Филипп Красивый. Сам-то он был уверен в виновности Ордена, или этот вопрос его совершенно не интересовал?

Стало уже общим местом суждение о том, что король, испытывая хроническую нехватку денег, решил отнять их у тамплиеров, что и послужило главной причиной гибели Ордена. Это утверждение кочует из книги в книгу, как нечто само собой понятное и не подлежащее никакому сомнению. Но получается, что он решил запытать и сжечь ни в чём не виновных добрых христиан, только для того, чтобы их ограбить? Кажется, не все понимают, что столь серьёзное обвинение в адрес короля подлежит доказыванию, как и любое другое.

Не раз задавали вопрос: почему король напал на тамплиеров, а не на госпитальеров? И отвечали весьма уверенно: да просто потому что Тампль был гораздо слабее, чем Госпиталь. Не будем сейчас спорить с этим весьма сомнительным утверждением, и обратим внимание на саму постановку вопроса, из которой следует, что король имел логику грабителя с большой дороги – нападал на самого слабого, убивал и грабил. Но если у человека постоянно не хватает денег, это ещё не значит, что ради денег он готов на всё. Даже если он посылает людей на смерть и в результате получает деньги, это ещё не значит, что именно деньги были его главным побудительным мотивом. Конечно, такое подозрение появляется, но подозрение – ещё не есть факт. Короля обвиняют без прямых доказательств. Впрочем, нельзя проходить мимо косвенных доказательств. Король действительно имел склонность к силовому решению финансовых проблем.

В 1291 году были проведены массовые аресты ломбардцев, и в течение ближайшего десятилетия многие из них были подвергнуты конфискации имущества и изгнанию из Франции. В 1311 году все их товары и долговые обязательства были присвоены государством. Но тут нет ничего общего с процессом тамплиеров. Во-первых, ломбардцы были торгашами, то есть существами, презренными в глазах всего средневекового общества. Их едва терпели и не удивительно, что в какой-то момент перестали терпеть. Во-вторых, ломбардцы были иностранцами, и король, исходя из государственных интересов, просто обязан был покончить с их финансовым засильем на территории Франции, даже если бы его не интересовали деньги. Король разгромил сеть иностранной агентуры, да заодно уж и от денег не отказался. Что тут удивительного? Любое государство всегда стремится к присвоению ресурсов другого государства, никто и никогда не понимал национальные интересы иначе. В-третьих, ведь не было же казней ломбардцев, хотя иностранцев всегда легче казнить, чем своих. Тут Филипп как раз доказал, что склонен хоть и к силовому, но бескровному решению финансовых проблем.

История с ограблением евреев тоже ни мало не похожа на трагедию тамплиеров. В 1295 году евреев сенешальства Бокер силой заставили сдать свои лихоимные доходы и сообщить властям подробности своих сделок. Начиная с июня 1306 года шли аресты евреев, их собственность экспроприировалась, а сами они высылались из королевства. Об этом любят писать, только мало кто вспоминает о том, что тогда в Париже был публично сожжён целый воз талмудической антихристианской литературы. Итак, евреи были врагами Христа, и вот их-то вина была как раз полностью доказана наличием той самой литературы, изымавшейся в изобилии. Если вся государственность строится на вере христианской, то, наверное, не очень удивительно, что казну пополняют за счёт конфискации имущества врагов христианства? И опять же, заметьте, в Париже сжигали еврейские книги, но не самих евреев, а вот уж кого можно было казнить, ничего не опасаясь.

А тамплиеры, в отличие от ломбардцев и евреев, были свои: во-первых – французы, во-вторых – христиане, в-третьих – аристократы. Не являясь вассалами короля, они тем не менее не раз доказывали свою верность трону, выручая Филиппа деньгами, а в июле 1306 года, во время восстания в Париже, они фактически спасли королю жизнь, предоставив убежище в Тампле. Не случайно ведь король осыпал разнообразными знаками своей милости великого магистра Ордена Жака де Моле.

И вдруг король решил обойтись с тамплиерами гораздо более жестоко, чем с ломбардцами и евреями. Почему? Просто он был уверен в том, что тамплиеры стали христопродавцами! А почему нас не устраивает это объяснение? Да потому что мы привыкли всё измерять деньгами и не верим в то, что религиозные мотивы могут быть сильнее материальных. Мы просто судим по себе. Люди, не имеющие веры, думают, что вера – это только ширма, при помощи которой прикрывают шкурные интересы. Безбожники не пытаются понять логику верующего человека, они даже не догадываются, что у верующего – другая логика. А Филипп был человеком глубоко и искренне верующим. Христианский государь, правящий христианской страной, исходил в своих действиях из мотивов совершенно иных, чем те безбожники, которые 700 лет спустя пытаются объяснить его действия.

Король Филипп писал о себе: «Мы, кого Господь поместил на сторожевую башню королевского величия, дабы мы оттуда имели возможность защищать вероучение Святой Церкви и всеми силами стремились множить ряды истинно верующих».

Замечательные слова. Конечно, это не более, чем слова, которые ничего по существу не доказывают. Но какие у нас есть основания сомневаться в искренности этих слов? Как мы могли бы доказать, что король лукавил? Если бы эти слова принадлежали императору Фридриху II, мы без труда смогли бы доказать, что император говорил неискренне, поскольку сохранилось достаточно доказательств его безбожия. Но король Филипп ни разу и никому не давал повода усомниться в том, что он был ревностным христианином. Как свидетельствуют все современники, Филипп был очень набожным, чрезвычайно преданным защите веры. О нём писали: «Его непримиримость свидетельствует о его ортодоксальности». И неужели этот король стал бы сжигать на кострах таких же, как он, ревностных христиан, только для того, чтобы завладеть их деньгами? Этого не может быть. Король, вне всякого сомнения, был уверен в виновности тамплиеров, и только этим можно объяснить то, что он пошёл на разгром Ордена.

Впрочем, во время процесса король вёл себя так жёстко, как будто его не интересовала истина, и он любыми средствами стремился получить доказательства вины тамплиеров. Но это тоже имеет своё объяснение.

Едва прошли аресты и первые тамплиеры застонали под пытками, как дело приняло необратимый характер. С этого момента короля мог устроить только обвинительный приговор, тамплиеров в принципе уже не могли оправдать. Поэтому, если чаша весов правосудия склонялась в пользу тамплиеров, на правосудие нещадно давили. Король стал заложником собственного величия. Ну не мог он, на всю Францию громогласно возвестив о чудовищных преступлениях тамплиеров, вдруг неожиданно сказать: «Извините, ошибся. Всем спасибо, все свободны». В первые же недели процесса несколько десятков тамплиеров запытали до смерти, и если тамплиеры невиновны, значит король – преступник, а это значит, что Франции больше нет. И все титанические труды короля по укреплению государства пошли бы прахом. Он уже не мог оправдать тамплиеров, даже если покрывался холодным потом от ужаса при мысли, что тамплиеры может быть не виновны. Так не усомнился ли он в виновности тамплиеров по ходу процесса? Это навсегда останется тайной короля.

С этой точки зрения процесс был совершенно не правовым, потому что не являл собой поиск истины. Приказ об арестах был уже приговором. Но дело тут не в короле, потому что мышление средневекового общества вообще не было правовым. Единожды обвинённых, то есть опозоренных тамплиеров можно было хоть сто раз оправдать, но общество уже никогда не приняло бы их в прежней роли.

Итак, король был твёрдо уверен в виновности тамплиеров, но эта уверенность сложилась ещё до процесса, к моменту подписания приказа об арестах, а потом он при всём желании уже ничего не мог изменить. Понятно, что ещё до процесса собрали кое-какую информацию и предоставили её королю. Не маловато ли её было для обретения твёрдой уверенности в вероотступничестве тамплиеров? Очевидно, что маловато. Почему же король поверил? А средневековье вообще было очень легковерно. Вспомним хотя бы про культ святынь. Сколько тогда продавалось щепок от «креста Христова», гвоздей распятия, пузырьков со «слезами Христа». Можно подумать, кто-то представлял доказательства того, что сии предметы являются именно таковыми святынями. Дед Филиппа, Людовик Святой, собрал целую коллекцию таких реликвий, среди которых, надо полагать, не было ни одной подлинной. А король верил. Средневековому мышлению вообще не было свойственно представление о том, что такое доказательства и зачем они нужны. Римское право ещё только начало возрождаться, не успев впитаться в ментальность средневекового человека. И король Филипп поверил в виновность тамплиеров. Очень уж красочно и живописно ему поведали об их преступлениях.

Но… но… но… Филипп, конечно, не был совсем-то уж простачком, которого можно убедить в чём угодно. Не были ли у него причин, по которым ему очень хотелось поверить в виновность тамплиеров? Да, конечно, были. Если тамплиеры виновны, значит и долги им не надо отдавать, да ещё кое-чем поживиться можно. Эти мысли обязательно должны были вертеться, как минимум, в подсознании Филиппа. Да, он искренне верил, но одной из причин этого было то, что очень уж хотелось поверить.

И не только из-за денег. Ещё были обиды. В 1292-95 годах основная часть королевской казны была перевезена из Тампля в Лувр. Король, конечно, сам хотел рулить казной, финансовая зависимость от тамплиеров никак не могла его радовать, да ведь и правда это не хорошо, когда государственными деньгами управляет негосударственная организация. Но королевские финансисты не справились с задачей, и в 1302 году тамплиеры вновь взяли на себя роль королевских банкиров. Разве не чувствовал тогда себя король побитым псом? И разве можно такое забыть?

А то, что храмовники предоставили королю убежище в Тампле во время восстания 1306 года? Короля потом многие упрекали в неблагодарности. Зря. Король, конечно, был благодарен тамплиерам, но разве в этой связи у него не возникло повода так же и для других чувств? «Вся королевская рать» не смогла защитить своего монарха. А Орден смог. Значит, король в Париже – никто, а Орден – всё. Ещё одно унижение.

Потом Филипп предложил Жаку де Моле объединить тамплиеров с госпитальерами, с тем чтобы он, король, возглавил объединённый Орден. Великий магистр фактически ему отказал. Но король (любой король!) не из тех, кому можно отказывать, особенно в его личных притязаниях. Мог ли Филипп забыть об этом?

Если Филипп ничего не забыл, по-человечески его можно понять. Но его можно понять и как монарха. В лице короля Орден многократно унизил Францию. Но разве Орден во всех этих ситуациях мог поступить иначе? Не мог. Ни у короля ни у Ордена не было других вариантов, кроме тех, которые и воплотились в их действиях. Свершилась трагическая неизбежность.

И вот в этой-то ситуации сразу три Гийома – де Ногаре, де Плезиан и де Пари начинают дуть королю в оба уха: тамплиеры – чудовищные преступники, изверги рода человеческого. Король не был циником. Король не торговал вопросами веры. Но какую нечеловеческую силу духа надо было иметь, чтобы не поверить им? А король был человеком. Железным, но человеком.

***

Короля играет свита. Это относится так же и к великим монархам, обладавшим непреклонной волей и полной самостоятельностью мышления. Ни один самодержец не смог совершенно избежать влияния ближайших советников. А рядом с королём Филиппом ключевую позицию тогда занимал Гийом де Ногаре.

Когда Сиверцев несколько лет назад начал знакомиться с материалами процесса, он недооценил этого человека. Ногаре показался ему тупым быком, шестёркой, рядовым исполнителем, за которым не стояло никакой реальной силы. Постепенно он изменил своё мнение о Ногаре.

Гийом де Ногаре действительно не олицетворял ни одну из сил, претендовавших на доминирование во Франции, он не был лидером какой-либо придворной партии. Он был одиночкой, а таковые редко оказывают существенное влияние на положение дел в государстве. За влияние на трон борются обычно не личности, а силы, личности же являются лишь олицетворением этих сил. Но у Ногаре был свой секрет. По психологическому складу он был очень похож на Филиппа. И это делало его всемогущим.

Попытаемся понять, что это был за человек. Гийом де Ногаре принадлежал к семье катаров из окрестностей Каркассона, его дед был сожжён, как еретик. Пепел Монсегюра ещё висел в воздухе над Лангедоком и Провансом. Эта земля ещё долго не станет «Южной Францией», на французов здесь по-прежнему смотрели, как на чужаков, захватчиков, палачей. Страшная бойня, которую учинил на юге Симон де Монфор ещё не превратилось в легенду, продолжая пульсировать живой болью в сердцах провансальцев. Гийом с пелёнок рос в условиях страшного национального унижения. Одних такие условия превращают в трусливых рабов, других – в непримиримых мстителей, но и первое, и второе – не про Ногаре. Он решил покорить Север, Париж, который ещё так недавно покорил Юг, Каркассон. Внук и сын презираемых изгоев захотел взойти на вершину государственной власти. И взошёл. И костры запылали в Париже. Надо ослепнуть, чтобы не увидеть в тамплиерских кострах отблески костров Монсегюра.

Помните анекдот про Ленина: «У него брата повесили, а он всем отомстил». В этой шутке много правды. Казнь брата покалечила психику Володи Ульянова, а он был сильным человеком. Раны, нанесённые душам сильных людей, оборачиваются кошмаром для всего мира. Гийом де Нагоре тоже был сильным человеком, и пепел Прованса стучал в его сердце всю жизнь. Это был человек великой обиды.

И вот Гийом де Нагоре становится доктором права. И не просто доктором, а блестящим юристом, ведь не каждого вчерашнего катара приглашают в Париж за одни только познания. А для того, чтобы понравиться королю, нужны были уже не познания, а личные качества.

Филипп был человеком жёстким, решительным, способным на такие крайние меры, какие приводили в ужас и смятение его ближайших помощников. Не случайно ведь его назвали «железный король». А советники короля отнюдь не все были «железные», и они далеко не всегда были склонны одобрять радикальные предложения короля. И вот появляется провансалец, у которого на лице написано, что он не остановится ни перед чем, в любых крайних мерах готов будет идти до самых «геркулесовых столпов» и на любые радикальные предложения короля ответит ещё куда более радикальными. Король почувствовал, что обрёл родственную душу, в 1299 году он лично посвятил Гийома де Ногаре в рыцари. И не ошибся в своих ожиданиях.

Процесс против папы Бонифация затеял железный король. Только король и никто другой – автор этого процесса. но не у многих в христианском мире хватило бы смелости арестовать римского понтифика. Католицизм прививал к фигуре папы отношение столь трепетное, что перешагнуть через этот трепет можно было только что-то в себе сломав. А Ногаре не имел необходимости что-то в себе ломать, в нём не было никаких зажимов, вообще никаких ограничений. Он не только арестовал папу, но и нанёс ему во время ареста удар по лицу рукою в стальной рукавице. И тут уж всем стало ясно, что Ногаре не остановится ни перед чем.

Папа Бонифаций называл Ногаре «катаром и сыном катара». Можно представить себе, какую жуткую усмешку породили эти слова в душе беспредельного Гийома. «Катар? Вот как? Ну так получите же, ваше святейшество, привет из Монсегюра». Говорят, что Ногаре выдвинул обвинение против папы без малейших доказательств и даже не беспокоясь о них. А иначе и быть не могло. Для Ногаре папа был виновен уже тем, что он папа. Король, желая затиранить папу, вряд ли мог бы найти лучшего исполнителя. Хотя мотивы у них были, конечно, разные.

Король отстаивал свой суверенитет, стараясь лишить римского понтифика претензий на светскую власть. Король не боролся с Церковью, он сам был одним из первых сыновей Церкви. А Ногаре в лице папы наносил удар всему тому миру, для которого он ещё недавно был изгоем и еретиком. Он был не из тех, кого можно напугать отлучением от Церкви. Это отлучение он впитал вместе с молоком матери. Ему угрожало судебное разбирательство по обвинению в ереси. А он не угрожал. Он бил железом по лицу.

Ногаре стал «alter ego» Филиппа. Король смотрелся в него, как в зеркало, находя в Гийоме свои черты в ещё более развитом варианте. Ногаре стал для короля и оправданием, и тем фоном, на котором Филипп сам себе казался политиком достаточно умеренным и осторожным. А Ногаре чувствовал себя, как рыба в воде, в роли организатора любых гонений, всё равно против кого. Надо раздавить ломбардцев? Давно пора. Евреев? Очень хорошо. Папу Бонифация? Сделаю в лучшем виде. Ногаре был не только организатором, но и катализатором этих процессов, подхлёстывая королевскую волю своей беспредельностью. Ногаре всегда играл роль той капли, которая помогала переполниться чаше королевского терпения.

Вот вам и ответ на вопрос, как это король решился на такую беспрецедентную меру, как уничтожение Ордена тамплиеров. Это ведь не ломбардцы и не евреи. Это цвет французской аристократии. Это даже не папа Бонифаций, потому что папа – не более, чем один-единственный человек, ведь не посягал же Филипп на упразднение папского престола. А тут предстояло посягнуть не просто на личность великого магистра, что тоже было бы немалым скандалом, но на такой скандал у короля вполне хватило бы личной решительности. Совсем другое дело – уничтожить Орден, овеянный двухсотлетней славой христианских героев, ставший едва ли не сердцем Франции, игравший в судьбе королевства огромную положительную роль.

Король мог вполне самостоятельно подойти к мысли о том, что тамплиеры больше не есть благо, но чтобы принять такое решение, надо было переступить через очень болезненную грань. Если бы рядом с королём был советник, день и ночь повторявший: «Сир, не трогайте тамплиеров», король не решился бы переступить эту грань, не поверил бы ни в какие доказательства вины, не дал бы волю своим личным обидам и для решения финансовых проблем сожрал бы кого-нибудь другого. Но рядом с королём был Ногаре.

Едва были составлены приказы об арестах тамплиеров, как Ногаре (22 сентября 1307 года) принял должность хранителя королевской печати, то есть достиг пика своего могущества. Из одного только этого следует, что именно он склонил волю короля к разгрому Ордена, помог сделать последний шаг на пути к этому решению.

Ногаре было всё равно, кого уничтожать, лишь бы уничтожать. Он это любил. Будучи хорошим юристом, он мог доказать чью угодно вину, для начала – королю, а дальше уже процесс принимал необратимый характер. Будучи невероятно, изощрённо красноречив, он мог и без доказательств что угодно доказать – умел быть убедительным. Даже инициатором процесса в данном случае был именно Ногаре, принявший донос и давший ход этому доносу.

Значит, главным виновником гибели Ордена был Гийом де Нагаре? Нет. Он был лишь катализатором. Воли одного человека, какой бы беспредельной она не была, никогда не может быть достаточно для уничтожения огромной разветвлённой структуры. Ногаре мощно толкнул Орден в спину, но если от этого толчка Орден полетел в пропасть, значит он уже стоял на краю пропасти.

И всё таки понять роковую роль Ногаре в судьбе Ордена очень важно. Дело в том, что его совершенно не интересовало, виноваты ли тамплиеры на самом деле, и это его безразличие к правде во многом определило стилистику процесса. Анализируя эту стилистику часто делают вывод, что и королю Филиппу, и папе Клименту было наплевать на то, виновны ли тамплиеры на самом деле. А это не так. И для короля, и для папы правда была очень важна.

***

К виновникам гибели Ордена причисляют папу Климента V. Дескать, папа предал тамплиеров. Совсем нелепое утверждение. Если мы проведём свой маленький «процесс над папой» с той же беспристрастностью, с какой он отнёсся к делу тамплиеров, то неизбежно придём к выводу: папу, по большому счёту, трудно в чём-либо упрекнуть.

Уже 27 октября 1307 года Климент писал королю: «Вы грубо нарушили все правила, покусившись на членов Ордена и его имущество… ваши поспешные действия по праву расцениваются всеми, как пренебрежение нами и Римской Церковью». Вряд ли возможно было более решительно встать на защиту тамплиеров. Про Климента часто говорили, что он был марионеткой короля Франции. Как видим, он проявил достаточно самостоятельности и заставил с собой считаться, хотя действительно находился в жёсткой зависимости от короля, но с учётом этого его решительный протест тем более надо считать поступком мужественным.

В феврале 1308 года папа Климент приостановил полномочия инквизиции по делу тамплиеров. Это максимум того, что он мог сделать для них на тот момент. Вообще прекратить процесс было не в его власти, да и не было, откровенно говоря, для этого оснований. Раз уж обвинения прозвучали, надо было с ними разбираться. Папа, понимая, что инквизиция находится де-факто в руках короля, приостанавливая её полномочия, ослаблял влияние короля на процесс и пытался сделать его максимально объективным и беспристрастным.

Папа поставил короля в положение крайне неловкое, фактически похоронив «блиц-криг» в деле разгрома тамплиеров. Если бы не упёртость Климента, от Ордена ничего не осталось бы уже в течение 1308 года. А дальше начинается перетягивание каната – год за годом папа не отдаёт тамплиеров на съедение королю.

Надо так же понимать, что папа не мог совершенно игнорировать большое количество признательных показаний тамплиеров, значительная часть которых была позднее подтверждена – без применения пытки. Если Жак де Моле раз за разом говорил, что виновен, так что ему должен был сказать Климент: «Ошибаешься, ты ни в чём не виновен»? Конечно, папа понимал, что следствие обязано своими успехами в основном применению пыток. Но что он мог тут поделать? Инквизиция уже сказала своё слово, вчерашний день было заново не прожить. И если на папской комиссии обвиняемым говорили: «Говорите правду, вам ничто не угрожает», то что ещё-то надо было к этому добавить?

Кроме того, с определённого момента папа явно усомнился в чистоте орденских одежд, то есть его действия утратили пафос защиты невиновных. Он уже не был уверен в невиновности тамплиеров, и основания к тому были достаточные. Мы так и не узнаем, счёл ли папа в конечном итоге тамплиеров виновными или нет. Вероятнее всего, он ни в чём не был уверен до самой своей судьбоносной буллы от 22 марта 1312 года.

И эта булла являла собой максимум того, что папа мог сделать для тамплиеров на тот момент. Основательный, продуманный, сбалансированный текст. Процитируем из него больше, чем обычно принято.

Папа отдаёт дань заслуженной славе Ордена Храма: «Эти люди были отправлены в Святую Землю для защиты наследства нашего Повелителя Иисуса Христа, и эти воины католической веры несли главное бремя защиты Святой Земли. По этой причине, Святая Римская Церковь удостоила их орден своей высокой поддержкой, вооружила их крестным знамением против врагов Христа, оплатила им самую высокую дань уважения и усилила их различными свободами и привилегиями».

Когда ошельмованные тамплиеры превратились в людей всеми презираемых, надо было иметь достаточно твёрдости для того, чтобы напомнить всему христианскому миру, каково на самом деле высокое значение слова «тамплиер». Потому и следующие слова папы звучат вполне искренне:

«Никто не ожидал и не мог представить себе, что эти люди, столь набожные, столь часто проливавшие свою кровь ради Христа и неоднократно подвергавшиеся смертельной опасности, столь доказавшие свою преданность вере, совершили такие преступления. По этим причинам мы долго не желали слушать инсинуации и обвинения против тамплиеров».

Далее папа говорит о признаниях конкретных храмовников: «Мы указали им, что теперь они находятся в безопасном месте, где они могут ничего не бояться… Признания были произведены публично и были истины… Мы решили, что такие ужасные преступления не должны быть безнаказанны, это оскорбления всемогущему Богу и каждому истинно верующему».

Важно понять, что папа говорит здесь о своей уверенности в преступлениях конкретных тамплиеров, а не о виновности Ордена в целом, а вот далее он фактически заявляет о том, что вина Ордена не доказана:

«Хотя законный процесс против ордена до сих пор не разрешает его каноническое осуждение как еретическго, чистое имя ордена было в значительной мере покрыто ересью… Признания делают орден очень подозрительным и покрытым позором…, откладывание урегулирования дела тамплиеров, по которому мы собираемся принять заключительное решение в существующем совете, будет вести, во всей вероятности, к полной потере, разрушению и упадку ордена тамплиеров… Мы приняли во внимание позор, подозрения… Более целесообразно и выгодно для Бога и для сохранения в чистоте христианской веры… запретить орден тамплиеров… Мы не без горечи и печали сердечной и не судебным приговором, но нашим апостольским бессрочным предписанием распускаем вышеупомянутый Орден тамплиеров».

Итак, папа не усматривает достаточных оснований признать Орден еретическим, он говорит лишь о подозрениях. При этом он не сомневается в виновности руководителей Ордена, однако, заметьте: их он так же не обвиняет в ереси и ни разу не называет еретиками. Как-то это всё-таки странно. Если установлено, что иерархи отреклись от Христа и принуждали к этому других, то тут уж, кажется, не до подозрений и вполне можно говорить об Ордене, как о еретическом сборище. Но Климент избегает делать этот окончательный вывод. Может быть, он просто хитрит, лавирует, изворачивается и выкручивается, предпочитая двусмысленность и недоговорённость, чтобы всем угодить и никого не обидеть? Ну, наверное, не без этого. В очень уж сложном положении оказался папа и ему, конечно, хотелось выйти из этого положения, сохранив собственное достоинство, то есть отчасти достоинство Ордена, который ему подчинялся.

Но что если папа знал больше, чем говорил? Из виновных членов состоял Орден, вина которого не доказана? Что если ему была известна причина, по которой так и было? Как могли иерархи, отрекшиеся от Христа, возглавлять христианский Орден, который сейчас не более чем попал под подозрение? Понятно, что личные преступления руководителей организации ещё не доказывают, что организация является преступной. Но там речь шла не об уголовных преступлениях, а о вероотступничестве. Вероотступникам не было смысла руководить христианской организацией. В этом случае, либо весь Орден состоял из вероотступников, либо существовал «Орден в Ордене» и одна часть Ордена не несёт ответственности за действия другой части, но лишь попадает под подозрение. Похоже, что папа что-то об этом знал.

В следующей булле от 2 мая 1312 года Климент писал: «Некоторое время назад, мы окончательно и безвозвратно распустили орден рыцарей тамплиеров из-за отвратительных деяний его магистра и членов ордена во всех частях мира. Эти люди были связаны с неприличными ошибками и преступлениями, с развращенностью – они были нечисты и порочны».

Казалось бы, вот, наконец, однозначное выражение уверенности в виновности тамплиеров. Уже ни слова о подозрениях, уже никаких уверток и недоговорённостей. Вердикт не допускает никаких разночтений: «Виновны». Но это окончательное суждение папы вызывает крайнее недоумение. Здесь нет ни слова о ереси, ни слова о вероотступничестве, нет даже намёка на собственно религиозные преступления. А ведь это заключение не светского, а религиозного лидера, однако, именно в том, что входит в его компетенцию, папа тамплиеров так и не обвинил.

Под «отвратительными деяниями» можно понимать что угодно, хоть пляски голыми при луне, но это не ересь и не вероотступничество. «Преступления» тоже могут быть самые разнообразные. Заповедей – 10, смертных грехов – 7, а пунктов обвинения на процессе тамплиеров было 127. Большинство из них, даже если их признать, ни сколько не напоминают вероотступничество. Под «развращённостью и порочностью» вполне достаточно понимать содомию, а это преступление личное, только полные идиоты могли думать, что Орден был гей-клубом, и это тоже отнюдь не ересь. Под «неприличными ошибками» можно понимать пропуск слов на литургии или приём исповеди мирянами, в чём Орден обвиняли, но тут ещё весьма далеко до отречения от Христа.

Итак, «имеющий уши, да слышит». Папа фактически признал, что Орден был неповинен в ереси, или, во всяком случае, это обвинение надо считать недоказанным. Даже иерархов, относительно которых он уверен, что они отреклись от Христа и принуждали к этому других, он всё-таки не обвиняет в ереси. Видимо, он исходит из того, что отречение от Христа могло быть признаком ереси, но могло и не быть таковым. Ересь – извращение христианского вероучения, а разве на процессе были обнаружены хотя бы малейшие признаки догматических отступлений тамплиеров? Нет. И папа фактически освободил преступных, по его мнению, тамплиеров от обвинения в том, что они были врагами Церкви, врагами Христа. Его вердикт можно прочитать так: «Виновны, но совсем не в этом».

Похоже, папа был уверен, что за формальным отречением от Христа не стоит еретическая доктрина. Возможно, он знал, что за этим стоит, но по каким-то причинам не говорил об этом вслух. Возможно, не знал, но догадывался, не имея доказательств. В любом случае, он понимал, что доказательств существования «тамплиерской ереси» не существует. И он не обвинял без доказательств.

Так можно ли утверждать, что папа Климент предал тамплиеров? Трудно представить себе обвинение более абсурдное и беспочвенное. К 1312 году Ордена Храма уже фактически не существовало, он был полностью разгромлен без суда – в ходе следствия. Никакими силами уже невозможно было восстановить Орден. Храмовники, опозоренные перед всей Европой, никакими подвигами не смогли бы вернуть доверие общества. Даже если бы Орден был полностью оправдан, его всё равно пришлось бы распустить. К тому же, он не мог быть оправдан, когда высшие иерархи признали свою вину. Уж какие у них были к тому причины, но факты признаний всё же невозможно игнорировать. А в условиях жесточайшего давления со стороны короля и его камарильи решение собора по делу могло быть только обвинительным – без вариантов.

Итак, Орден было уже не спасти, потому что спасать было уже нечего, и отнюдь не папа привёл ситуацию к такому состоянию. В тот момент папская булла о роспуске Ордена была единственным способом избавить Орден от обвинения в ереси. Папа фактически предотвратил осуждение Ордена собором. После папской буллы Собор при всём желании уже не мог осудить Орден, а папа говорил лишь о подозрениях, значит Орден Храма на веки вечные остался под подозрением, а значит – невиновным. Благодаря папе Клименту V.

***

Луи Шарпантье писал: «Главной причиной краха Ордена Храма стала злая воля другого религиозного ордена, который жаждал управлять христианским миром и надеялся достичь своей цели методом террора, поскольку не сумел сохранить в чистоте добродетели своего основателя. Главным же препятствием для него был Орден Храма… Орден святого Доменика стал злейшим врагом тамплиеров».

Вот, наконец, оригинальный взгляд на проблему. Виноват не Филипп, не Климент, не Ногаре, а злые белые доминиканцы. Кто-то в любом случае должен быть виноват. Сиверцев вспомнил хорошие слова: «Виноватых холопы ищут, а мы – господа». И ещё: «Господа – это те, кто с Господом». Воистину, господа виноватых не ищут именно потому, что они – с Господом. Рыцарь, попавший в беду и страдающий, казалось бы, совершенно безвинно, заглянет прежде всего в свою душу и обнаружит там достаточно грехов, которые и стали подлинной причиной его страданий, которые являются не наказанием за грехи, а средством очищения души, посланным милосердным Господом, не желающим, чтобы рыцарь страдал целую вечность.

И если мы действительно любим Орден Храма настоящей христианской любовью, а не испытываем к нему холопскую влюблённость, мы не должны искать виноватых. Нам ничего не дадут завывания про чью-то «злую волю». Мы должны постараться понять подлинный смысл того, что случилось тогда с Орденом Храма. В этой трагедии было много актеров, но режиссёром был Господь. Об этом не надо забывать.

Итак, какую роль сыграл Орден доминиканцев в разгроме Ордена тамплиеров? Шарпантье продолжает: «Процесс – дело рук Гийома Парижского, который несомненно был его главным вдохновителем. Доктор теологии Гийом Парижский из Ордена святого Доминика являлся инквизитором веры во Франции, а с 1303 года – великим инквизитором. Он – исповедник короля с 1305 года».

Да, безусловно, Гийом де Пари – один из тех, кто наряду с Ногаре имел тогда максимальное влияние на короля. К кому ещё должен был прислушиваться король, касаясь вопросов веры, как не к собственному исповеднику, к тому же если этот исповедник – великий инквизитор Франции, то есть человек, который по должности обязан следить за чистотой веры в масштабах государства. И действительно имело не малое значение то, что инквизитор был доминиканцем. По сравнению с Ногаре это фигура принципиально иного калибра. Ногаре – одиночка, и в организации процесса тамплиеров максимальную роль сыграли его личные качества, точнее, то обстоятельство, что эти качества были весьма симпатичны королю. Гийом де Пари мог вообще не обладать сколько-нибудь примечательными личными качествами (да они по ходу дела и не видны совершенно), его удельный вес определялся тем, что за ним стояли две могущественные силы – Орден доминиканцев и инквизиция. Разумеется, эти силы предпринимали попытки через такую удобную фигуру влиять на короля. Но насколько эти попытки были успешными?

Не надо забывать, что по складу своему Филипп отнюдь не был марионеткой. «Железный король» ни мало не походил на человека, которым каждый может вертеть, как ему вздумается. Есть не мало признаков того, что инквизитор был марионеткой, которую король дёргал за ниточки, а отнюдь не наоборот. Поэтому утверждение: «Процесс – дело рук Гийома Парижского» представляется вообще ни на чём не основанным. Процесс – дело рук короля, которого, вероятнее всего сильно простимулировал Гийом де Ногаре, а так же, возможно, Гийом де Пари. Но это ещё не значит, что король творил их волю. Они были советниками и исполнителями, они были фигурами в королевской игре и фигурами весьма значительными, но эту партию играл король, а не они.

Когда папа выразил своё возмущение арестами тамплиеров, король ответил, что всего лишь выполняет волю инквизитора Франции. Из одного только этого ответа уже можно сделать вывод, что инквизитор – не более, чем ширма для короля, он использует инквизицию, как прикрытие для осуществления своих замыслов.

В течение всего средневековья шло перетягивание каната между европейскими монархами и римскими папами. Монархи претендовали на контроль за делами духовными, папы – на контроль за делами государственными. Рим хотел привить миром, мир хотел править Римом. Ярче всего это проявилось в борьбе германских императоров и римских пап. Фридрих Барбаросса, Фридрих II полжизни положили на выяснение отношений с римскими понтификами. Позднее окрепшая Франция так же стала претендовать на контроль за Римом, постоянно отбивая у пап желание совать нос в дела государственные. Выразителем этой тенденции стал Филипп IV, положивший начало «авиньонскому пленению» пап, то есть решивший иметь у себя на территории Франции «карманных понтификов».

Этот процесс затрагивал не столько даже государственные, сколько религиозные вопросы. Король, как помазанник Божий, претендовал на то, чтобы быть выразителем Божией воли. У Филиппа IV было в высшей степени развито чувство священного, религиозного характера своей власти. И если папы претендовали на то, что Божью волю король может узнать только через них, король воспринимал это как посягательство на сакральный характер своей власти. Отсюда и все его «контры» с папами, начиная с процесса Бонифация.

Но вот ведь проблема: средневековье имело высочайшее представление о достоинстве апостольского престола, и мир вполне мог воспринять королевские «наезды» на пап как политику антицерковную, то есть по большому счёту антихристианскую. И эта коллизия ставила перед королём сверхзадачу: доказать, что у него конфликт не с Церковью, а с папой, и он враждует не со Христом, а с Ватиканом. Чтобы это доказать, король должен был опираться на церковные структуры подконтрольные в большей степени ему, а не папе. Инквизиция и Орден святого Доминика хорошо подходили на роль этой опоры.

Вот отсюда и ответ короля возмущённому папе: так это ж не я начал процесс, это ж инквизиция. Читай: король Франции не действует против Церкви в лице подчинённых папе тамплиеров, это Церковь в лице инквизиции действует на территории Франции, как считает нужным. Королю важно было, чтобы весь христианский мир отчётливо понял: явное пренебрежение волей папы не носит антицерковного характера, «у себя там в Церкви и разбирайтесь, кто кого имеет право гнобить». И Климент разобрался. Он приостановил полномочия инквизиторов, потому что де-факто инквизиция подчинялась королю, а де-юре всё-таки папе.

Видите, какой расклад? Король сделал ход пешкой, а папа эту пешку съел. Инквизиция была лишь пешкой в этой игре. Чем тут она могла рулить? И на чём, собственно, основано следующее суждение господина Шарпантье: «Инквизиция никогда не скрывала, что намерена руководить, притом единолично, всеми аспектами христианской веры и, следовательно, всем христианским миром. Однако, Храм не признаёт никакого руководства. Поэтому Храм должен исчезнуть».

Вот ведь она какая «великая и ужасная» эта святая инквизиция. Всем миром хотела править. А по силам ли ей это было? Не надо путать французскую инквизицию XIVвека и испанскую инквизицию XVI века. Не тот масштаб, не те возможности. Конечно, конфликты между доминиканцами и тамплиерами были, может быть, была и ненависть. Но Гийом де Пари отнюдь не имел средств устранить со своей дороги любой орден, какой ему вздумается, использовав при этом короля, как своего вассала. При этом «Храм» признавал над собой то же самое руководство, что и доминиканцы, и францисканцы, и госпитальеры. Вполне каноническая церковная структура. Но вдруг инквизитор хлопнул в ладоши и «Храм должен исчезнуть». Он и мечтать об этом не мог, даже если бы хотел.

Кстати, не надо ставить знак равенства между инквизицией и Орденом святого Доминика. Доминиканцы действительно в значительной мере контролировали инквизицию, но отнюдь не пользовались её возможностями единолично и безраздельно. Поэтому обилие доминиканцев вокруг короля отнюдь не доказывает могущества инквизиции.

Ещё раз подчеркнём: нет никаких признаков того, что доминиканцы или инквизиция использовали короля в своих целях. При этом есть много признаков того, что он использовал их в своих целях. Что реально мог Гийом де Пари? Попытаться внушить королю мысль о злокозненности тамплиеров. Это он, вероятнее всего, делал, и таким образом добавил королю решительности в деле разгрома Ордена, и не более того. Второе, что могли и что, вероятно, делали доминиканцы – пытались использовать королевскую игру в своих целях. Не они были авторами этого процесса, но раз уж Орден рухнул, то почему бы и не использовать этот факт для усиления своих позиций?

Была тогда во Франции прелюбопытнейшая фигура, совершенно не упоминаемая в связи с делом тамплиеров, а напрасно. Доминиканец Николя де Фревиль. В 1296-97 годах – исповедник короля, с 1305 – кардинал. Жан Фавье писал: «В 1302 году де Фревиль оказал королю неоценимые услуги, и доверие, которым он пользовался, было пропорционально тому, насколько Филипп нуждался в поддержке нищенствующих орденов против папского престола».

Николя де Фревиль пользовался неослабевающим влиянием на короля вплоть до смерти последнего. Когда умер Климент V, Филипп хотел видеть новым папой именно де Фревиля, да вскоре сам умер, и у де Фревиля не срослось.

Имел ли отношение де Фревиль к процессу тамплиеров? Безусловно, он держал руку на пульсе и мог оказывать влияние на процесс. Кузен де Фревиля, так же доминиканец, Филипп де Мариньи, архиепископ Санский, был тем самым человеком, который приговорил к сожжению 54 тамплиера.

Вместе с арестом тамплиеров у короля появилась серьёзная проблема – кто теперь будет управлять королевскими финансами вместо Ордена Храма? Разумеется, у короля были свои финансисты, но не такие эффективные, как храмовники, последних очень трудно было заменить равноценно. Напомним, что незадолго до разгрома Ордена Храма, король был вынужден вернуть казну в Тампль, без тамплиеров финансовые дела пошли наперекосяк. А 13 октября 1307 года эта проблема к королю вернулась.

И тут на первый план понемногу начинает выступать новая фигура – Ангерран де Мариньи. Родной брат Филиппа де Мариньи. То есть еще один кузен Николя де Фревиля. В 1307 году Ангерран уже являлся членом королевского совета, но еще не был главным финансистом короля. И не был в таком фаворе, как Ногаре. С последним Ангерран, судя по всему, вообще не общался. Он принадлежал к другой группировке. К 1309 году Ангерран де Мариньи, первоначально даже не имея на то должностных полномочий, начал осуществлять верховное управление финансовыми службами королевства.

Здесь очень важна дата. Если бы процесс тамплиеров был результатами «заговора доминиканцев», так уж они, очевидно, заранее хорошо подготовились бы к «жизни без тамплиеров», предварительно «разделив портфели», и Ангерран де Мариньи, уже являвшийся членом королевского совета и имевший такого влиятельного покровителя, как кардинал де Фревиль, уже в ноябре 1307 года мог бы приступить к управлению финансами королевства, но прошло больше года пока это наконец произошло, и то первоначально без должностных полномочий. Это неопровержимое доказательство того, что «доминиканская мафия» отнюдь не вертела королем, как хотела. И в конце 1307 года, и в 1308 у Ногаре было достаточно влияния на короля, чтобы не подпускать протеже доминиканцев Ангеррана де Мариньи слишком близко к королевской казне.

Доминиканцы лишь воспользовались ситуацией, которая не ими была создана, и то далеко не сразу сумели это сделать, им потребовалось несколько лет для того, чтобы обернуть в свою пользу устранение тамплиеров. Конец влияния Ногаре на короля отмечают в марте-апреле 1311 года. Только тогда и засияла в полную меру звезда Ангеррана де Мариньи. Позиция короля на Вьенском соборе, который начался 16 октября 1311 года, уже была отражением идей Ангеррана. Только в 1311 годы, через 4 года после устранения тамплиеров, при дворе произошла смена элит, только тогда доминиканцы заняли ключевые позиции. И не потому, что они были такие шустрые, а потому что, королю это было выгодно.

Ногаре, человек большой обиды, был максимально эффективен и практически незаменим в роли разрушителя. А потому первый год процесса тамплиеров, год железного прессинга, это год Ногаре. И короля, и Ногаре доминиканцы интересовали тогда только в роли палачей, владеющих искусством пытки, а отнюдь не в роли людей, определяющих государственную политику. Ногаре ни когда не имел отношений с Ангерраном, и де Фревиль не мог действовать через Ногаре, потому что странно было бы кардиналу водить дружбу с человеком      , находившимся под церковным отлучением.

Но к концу 1311 году король вполне осознал изменение ситуации. Во-первых, стало очевидно, что Орден тамплиеров уже никогда больше не вернется на сцену, оставалось лишь улаживание формальностей, то есть задача по разрушению была полностью выполнена, и в беспредельщике Ногаре отпала необходимость. Во-вторых, стало очевидно, что с папой Климентом, проявившем в деле тамплиеров неожиданную упертость, относительно окончательного решения судьбы Ордена надо договариваться, искать компромисс, к чему Ногаре был решительно не способен, с ним папа и разговаривать не стал бы. А вот Ангерран де Мариньи имел просто чудесные отношения с папой, Климент почему-то очень благоволил к этому человеку. То есть Ангерран, ставший своеобразным мостиком между королем и папой, потребовался Филиппу не только, как финансист, но и как дипломат. С этого времени все козыри были на руках у доминиканцев. И эти козыри сдал им король, сделавший это только тогда, когда счел необходимым.

***

Джон Робинсон, исследователь спокойный и объективный, не склонный к фантастическим преувеличениям, выводит на роль главного врага Ордена Храма госпитальеров. В этой связи он анализирует восстание Уота Тайлера, дикий бунт 1381 года, бросивший на       Лондон более ста тысяч крестьян. Восставшие последовательно и целеустремленно уничтожали в первую очередь имения госпитальеров, а позднее один из бунтовщиков, говоря о целях восстания, честно признался: «Во-первых и прежде всего истребить госпитальеров».

Кто и почему мог иметь такую жгучую и по-видимому совершенно иррациональную ненависть к ордену госпитальеров? Трудно сказать, потому что даже личность Уота Тайлера не была установлена, известно только, что он не был крестьянином, показав себя, как полководец, обладающий реальным боевым опытом. Робинсон выдвигает версию о том, что это наследники тамплиеров мстили госпитальерам за разгром Ордена Храма. Ведь известно, что недвижимость тамплиеров отошла в первую очередь к госпитальерам.

Для того, чтобы признать эту версию справедливой, надо утвердиться в мысли, что тамплиеры считали госпитальеров главными виновниками разгрома своего Ордена. Могло ли так быть? И насколько Госпиталь был виновен перед Тамплем?

Между двумя духовно-рыцарскими орденами действительно в разные периоды истории вспыхивала враждебность, доходившая порою до крайности. Они конкурировали и, очевидно, не очень любили друг друга. Госпитальерам по многим причинам было выгодно устранение тамплиеров, но отсюда ещё не следует, что Госпиталь был инициатором или хотя бы одним из инициаторов этого устранения. Если бы мы решили возложить часть вины за разгром храмовников на госпитальеров, то не нашли бы ни одного подтверждения. Госпитальеры ни разу активно не вмешивались в процесс над тамплиерами        ни на стороне защиты, ни на стороне обвинения. Руководители Госпиталя не сделали в этой связи ни каких заявления. А ведь этих заявлений от госпитальеров, очевидно, ждали как защитники, так и обвинители Ордена Храма. Может быть, оно и правильно, то, что Госпиталь по этому вопросу придерживался строгого нейтралитета. А, может быть, и не очень правильно. По ходу процесса госпитальеры выглядят молчаливо стоящими рядом и ожидающими, когда наконец можно будет наброситься на имущество тамплиеров и объявить его своим. Хотелось ли им защищать вчерашних братьев по оружию, если в случае успешной защиты можно было потерять хороший куш? Не объясняется ли нейтралитет Госпиталя корыстными мотивами? Что ни говори, а это подозрение всё же липнет к Госпиталю. Неужели сами рыцари-иоанниты этого не понимали? Чтобы отвести от себя это подозрение, руководители Госпиталя, не вмешиваясь в процесс по-существу, всё же могли сделать несколько заявлений о боевой доблести храмовников, о их набожности, чему не раз были свидетелями. Это было бы очень благородно, великодушно, по-рыцарски. Когда тамплиеры умирали под пытками и горели на кострах, неужели не пришло время забыть обиды?

А иные госпитальеры так и не придерживались нейтралитета. На Кипре, где вся знать, горожане и священники засвидетельствовали храбрость, набожность и добрую славу тамплиеров, единственная противоречащая нота прозвучала от командора госпитальеров. Господи, какая низость…

Так почему госпитальеры не заступились за Орден Храма? Может быть, потому что они были уверены в виновности тамплиеров, и тогда их не в чем упрекнуть? Может быть. А отказаться от имущества Тампля могли? Очень уж они тут напоминали мародёров, ободравших труп павшего товарища. Но Госпиталь, как и Тампль, структура кроме прочего экономическая. Как же они могли отказаться от того, что приносит доход? И всё-таки они повели себя не по-рыцарски, и это оставляет очень горький осадок. Однако, будем помнить: у нас нет ни одного доказательства того, что госпитальеры приложили руку к разгрому Ордена Храма.

***

Многие серьёзные исследователи видят причину гибели Ордена Храма не в происках конкретных лиц или структур, а в самом ходе истории. Ги Фо, например, пишет: «Тамплиеры представляли собой настоящее государство в государстве, державу, не подвластную монархам. Эта опасность не ускользнула от внимания советников Филиппа Красивого, которые создавали абсолютную монархию. Для короля разрушение такой державы являлось задачей гораздо более серьёзной и закономерной, чем овладение богатствами Ордена».

Сначала Сиверцев полностью принял эту многократно выраженную концепцию, а потом она перестала ему нравиться по нескольким причинам. Не надо так уж сильно преувеличивать самостоятельность Ордена Храма, который якобы в силу этого раздражал короля. То, что Орден не подчинялся королю, не представляло собой ничего исключительного. Орден был всего лишь церковной структурой, а ни одна церковная структура не подчинялась королю. И доминиканцы, и францисканцы, и инквизиция, и огромные монастырские конгрегации – никто из них королю не подчинялся, имея своё церковное руководство. Тех, кто не подчиняется де-юре, обычно подчиняют де-факто, что король и делал и, как правило, весьма успешно. Не именно Орден Храма, а вообще вся Церковь представляла собой «государство в государстве», так ведь не сжигать же было из-за этого всех церковников на кострах.

Конечно, от других церковных структур Орден отличался тем, что представлял собой неподчинённую корою вооружённую силу. Но и в этом смысле Орден Храма не был уникален. Почему же иоанниты-госпитальеры не препятствовали «созданию абсолютной монархии»? Орден иоаннитов просуществовал до наших дней, и в абсолютную монархию вписавшись, и ко всем остальным эпохам приспособившись. И тамплиеры, как госпитальеры, вполне способны были приспособиться к условиям постепенно формирующегося централизованного государства.

И зачем обязательно считать «железного короля» слоном в посудной лавке? Если его так сильно раздражало то, что тамплиеры ему не подчиняются, так логично было попытаться их подчинить, а не уничтожить. Подобные примеры в ту эпоху были перед глазами. В пиренейских государствах и тамплиеры, и другие духовно-рыцарские ордена имели двойное подчинение – как папе, так и монархам. И Филипп имел подобную мысль, когда предложил объединить Госпиталь и Тампль с тем чтобы самому встать во главе объединённого Ордена. И если тамплиеры не поддались на ласковые уговоры, так ведь достаточно было арестовать верхушку Ордена, тех самых четырёх иерархов, обвинить не в ереси, а в общеуголовных преступлениях, так же точно пытками вырвать признания, а потом, надо полагать, у короля не возникло бы никаких проблем с тем, чтобы возглавить обезглавленный Орден. И шума меньше, и смысла больше. Встав во главе Ордена, король получил бы доступ ко всем его ресурсам, не имея необходимости ни с кем делиться, и проблем с папой возникло бы не больше, чем возникло.

Итак, для того, чтобы решить проблему строптивых тамплиеров, которые не желают ему подчиняться, достаточно было более жёсткими и радикальными методами осуществить уже имеющуюся идею о том, что король должен возглавить объединённый Орден. Не было ни малейшей необходимости в таком диком процессе. Так какие же силы, какие причины породили этот небывалый процесс?

Как ни странно, самым реалистичным и непротиворечивым объяснением является официальная версия. Главной, корневой причиной была твёрдая уверенность короля Филиппа в виновности тамплиеров. Король был настолько потрясён омерзительностью тамплиерских преступлений, что готов был пойти на любые меры для того, чтобы это богомерзкое сборище исчезло с лица земли. Это объяснение не противоречит ни одному известному факту, а кроме того имеет косвенные подтверждения.

Зачем Филипп долбил по мозгам всем европейским монархам, настаивая на том, чтобы и они начали процесс против тамплиеров? У короля Филиппа не было никакого личного интереса в разгроме подразделений Ордена в других странах Европы. В плане материальном он тут никак не мог поживиться, централизации Франции иностранные тамплиеры никаким образом не мешали, личные обиды у него могли быть только к французским тамплиерам, которые и так были в его руках. Но помазанник Божий, полагавший себя защитником веры Христовой, считал недопустимым, чтобы эти «дьявольские отродья» сохранились хоть где-нибудь в христианском мире. Ревность о вере, столь непонятная современному миру, была причиной, по которой Филипп решил «дойти до Геркулесовых столпов» во всех смыслах, включая прямой – до Гибралтарского пролива.

Гийом де Плезиан утверждал, что преступления тамплиеров «общеизвестны, неоспоримы, более ясны, чем полуденный свет». Наверное, нет ничего удивительного в том, что советник короля выражал точку зрения короля. А назовите хоть одну причину, которая позволила бы твёрдо утверждать, что Филипп был неискренним.

Вот вам и ответ на вопрос, а почему король набросился на тамплиеров, а не на госпитальеров? Да потому что донос поступил именно на тамплиеров. Именно донос и был причиной процесса. То есть, как было заявлено, так и было. В правдивости официальных версий всегда полезно сомневаться, но никогда не надо сходу их отвергать.

В устранении Ордена Храма были заинтересованы очень многие. Но в политике всегда и все заинтересованы в устранении одного из крупных и успешных игроков. И если кто-то был устранён, это ещё не значит, что виноваты все.

Процесс был вызван искренней заботой о вере, но потом кто только не погрел руки на пламени тамплиерских костров. И сам король, порешавший материальные проблемы и отплативший тамплиерам за личные обиды. И Ногаре, с большим удовольствием ещё раз показавший, что ни в каком деле не остановится ни перед чем. И доминиканцы, благодаря устранению тамплиеров значительно укрепившие свои позиции. И ставленник доминиканцев Ангерран де Мариньи, карьера которого расцвела пышным цветом, будучи обильно удобрена тамплиерским пеплом. И госпитальеры, получившие тамплиерскую недвижимость. И даже папа Климент, получивший возможность обменять уступку королю в деле тамплиеров на прекращение процесса в отношении покойного папы Бонифация.

Вроде бы по большому счёту ни на ком из них и не лежит вина за разгром Ордена, попользовались просто тем, что Бог послал. Но вот ведь какая удивительная штука: всем, кто имел отношение к процессу тамплиеров, Бог послал не только неоспоримые выгоды, но и скорую смерть.

Короля на охоте ранил кабан. «Из-за плохого лечения» он умер 29 ноября 1314 года. Если у короля были плохие лекари, то у кого же во Франции были хорошие? По другой версии король «скончался от паралича». Ещё по одной версии «Филипп умер от какой-то загадочной болезни». Короче, мы не знаем, отчего умер Филипп, и каковы были его лекари.

А вот лекари папы Климента были совершеннейшими чудаками. От язвы желудка они лечили его толчёными изумрудами. И безо всякой язвы совершенно здоровый человек просто обязан был умереть от этого «лекарства», что папа и сделал 20 апреля 1314 года, всего на месяц пережив Жака де Моле.

При этом Жак де Моле пережил своих главных обвинителей – Гийома де Ногаре и Гийома де Плезиана. Оба были убиты ещё в 1313 году. Говорят, что Ногаре «погиб самым жалким и загадочным образом». А доносчик Эскьен де Флорайн был заколот кинжалом.

В этот список обычно не помещают Ангеррана де Мариньи, а напрасно. Человек, сменивший казначея Тампля на посту главного финансиста Франции был арестован 11 марта 1315 года, уже через год после казни де Моле. Во время процесса вина Ангеррана не была доказана, но это никого не волновало, он был повешен 30 апреля 1315 года. Труп всемогущего де Мариньи целых 2 года проболтался в петле на виселице в Монфоконе. Кажется, ещё никогда в истории повешенный так долго не радовал зрителей, весело болтаясь в петле.

Сиверцев без удовольствия почувствовал, что все эти смерти вызывают у него злорадство. Нехорошо. Чья угодно смерть – не повод для иронии. Он хотел простить всех, кто так или иначе участвовал в уничтожении Ордена, но, видимо, так и не смог. Пепел тамплиеров день и ночь стучал в сердце русского рыцаря, он постоянно слышал душераздирающие крики, доносившиеся из мрачных застенков инквизиции. Конечно, все политики того времени были по-своему правы и в известном смысле ни в чём не виноваты, поступая так, как вынуждены были поступать, но эти крики, этот запах горелой плоти, эти предсмертные хрипы – это всё плата за элегантную стройность политических построений, это всё следствие искренней религиозности правителей и палачей. Не нас пытали и сжигали, не нам и прощать.

И ведь действительно можно усмотреть Божью кару в том, что так быстро и так нехорошо покинули этот свет все они – и Филипп, и Климент, и Ногаре, и Плезиан, и Флорайн, и Мариньи – никто не умер своей смертью. Конечно, надо с большой осторожностью рассуждать о карах Господних, мы порою так уверены в мотивах действий Господа Бога, как будто Он с нами советовался, принимая решения. У любого политика грехов всегда больше, чем один и неизвестно, который именно переполнил чашу долготерпения Божьего. И врагов у каждого из них было достаточно, кроме предполагаемых мстителей за тамплиеров. И всё же, и всё же… Двоих залечили до смерти, других прирезали, последнего – вздёрнули. Красноречивая череда весьма неловких совпадений…

Андрей понял, что этот «разбор полётов» ни на шаг не приблизил его к ответу на вопрос, отрекались ли тамплиеры от Христа. Если Филипп Красивый и другие представители стороны обвинения не сомневались в виновности тамплиеров, так это ещё ничего не доказывает. Они либо были правы, либо ошибались, то есть мы вернулись к тому, с чего начали.

Но не совсем. Внимательно просмотрев информацию по процессу тамплиеров, Сиверцев уже готов был продолжить список виновников гибели Ордена, которые так же очень плохо кончили. Это Жак де Моле, Гуго де Пейро, Жоффруа де Шарне и Жоффруа де Гонневиль – высшие иерархи Ордена Храма. Вот подлинные виновники гибели Ордена Храма, во всяком случае они виноваты в трагедии тамплиеров больше, чем кто-либо. Андрей мог понять и простить короля и папу, мог до известной степени оправдать чокнутого Ногаре и властолюбивых доминиканцев, мог вообще освободить от обвинений Мариньи и госпитальеров, но Моле, Пейро, Шарне и Гонневиля он не мог ни понять, ни простить.

Можно пока оставить в стороне вопрос о том, на самом ли деле они отрекались от Христа и предали Церковь, однако, вне всякого сомнений, они отреклись от Ордена Храма и предали тамплиеров. Говорят, что из пламени костра Жак де Моле проклял короля и папу. Проклял бы лучше самого себя. Дай Бог, чтобы страдания на костре хотя бы отчасти искупили его низкое поведение, опорочившее славную двухсотлетнюю историю Ордена Храма.

Так почему же погиб Орден Храма? Да потому что в Ордене не было никакого смысла, когда его возглавляли такие ничтожества. Не может быть, что все тамплиеры тогда были похожи на своих руководителей, столько ничтожеств просто не бывает. Но ведь не случайно же именно эти недостойные рыцари оказались во главе Ордена Храма. До какой-то степени характер руководства всё же отражал характер всего Ордена. До какой? Определённая часть тамплиеров, неизвестно только большая или меньшая часть, в чём-то явно была виновата, хотя и не факт, что именно в том, в чём их обвиняли.

***

Сиверцев встретил Серёгу в аэропорту Аддис-Абебы. Он очень ждал этой встречи. Едва знакомый ему молодой москвич сейчас казался одним из самых родных в целом мире людей. Серёга – это Родина, а Родина… это разговоры на кухне до утра о смысле жизни. Кажется, только русские способны с таким оживлением и увлечением спорить об отвлечённых материях, не имеющих никакого практического значения – до хрипоты, до смертных обид.

Ну вот живём мы себе, как все, проблем – море, не знаем, как разгрести, и вдруг неожиданно в этом море житейских проблем всплывает вопрос: а что там всё-таки произошло, в этом Ордене тамплиеров, 700 лет назад? И ответ на этот вопрос становится таким важным, что мы готовы позабыть и о хлебе насущным, и обо всех своих жизненных перспективах, и о том, кто виноват в наших проблемах, а вот кто виноват в гибели Ордена Храма – это вопрос вопросов, и мы уже готовы не спать ночей пытаясь найти ответ.

Став рыцарем, Андрей теперь имел в с воём подчинении трех сержантов, и ему не по чину было вести машину самому, но сегодня он сам сел за руль, надеялся, что во время дальней дороги от Аддис-Абебы до Лалибелы они с Сергеем смогут досыта обо всем наговорится без посторонних. Но задушевной встречи, на которую так рассчитывал Андрей, не получилось. Серега протянул ему руку с каменным лицом, попытавшись, впрочем, улыбнуться, но не очень убедительно. С ним что-то было не так.

– Что в России? – спросил Андрей, когда они уже отъехали от аэропорта.

– В России – Чечня. Только Чечня и ничего больше.

– Ты – оттуда? Пришлось повоевать?

– Да какое там повоевать. Это не война. Это массовое безумие. «Пересвет», конечно, ни на одной из сторон не воевал, да и нет там никаких сторон – сплошные сумасшедшие, что русские, что чеченцы, и ни кто не понимает, что вообще происходит, – Серега с трудом выдавливал из себя слова, скупые мертвые слова человека, который только что вернулся из ада.

– Любая война – не лучше, – сухо заметил Андрей. – Ты бы посмотрел, что творилось в Эритрее во время войны с Эфиопией.

– Нет, тут совсем другое. Эфиопия действительно пыталась удержать Эритрею в своём составе, а федералы не ставят перед собой такой задачи. Для того, чтобы сломить чеченский сепаратизм, война вовсе не требовалась, достаточно было усилий спецслужб. Но в Чечне ни кто не собирался наводить конституционный порядок. Федералы были в прекрасных отношениях с Дудаевым. Ни кто ни кого побеждать не собирался. Устроили кровавую бойню, всеми силами стараясь затянуть ее подольше, а посреди этого хаоса бесконтрольно выкачивали и продавали нефть в огромных количествах. Кто с кем воюет, если Россией фактически правит Березовский, и он же на свои деньги вооружает чеченских боевиков. А русские и чеченцы послушно убивают друг друга, доходя до такой степени взаимно озлобления, какой и вторая мировая не знала.

– Наслышан о зверствах чечен…

– А я бы тебе о зверствах наших федералов такие вещи порассказал… ты бы не поверил. И чечены, и федералы так беспримерно жестоки именно потому, что ни для тех, ни для других в этой дикой бойне нет ни какого смысла. И простые горцы, и рядовые солдаты чувствуют себя жертвами неких сил, которым на них наплевать, и мстят всем за всё. Там ни у кого нет ни каких идей.

– А я слышал, что чеченские лидеры реализуют план создания «исламистского пояса». И разве простые чечены не сражаются за ислам?

– Да, есть план «Лассо», предполагающий изменить геополитический расклад в регионе в пользу ислама, но тысячи чечен так же ни чего не слышали про этот план, как и наши рядовые солдаты. И не нужны чеченской массе все эти расклады. Религиозность чечен вообще не надо преувеличивать, ислам в них весьма неглубок, и живут они не столько по шариату, сколько по адату – родоплеменному кодексу. Чечен отнюдь не воодушевляет идея джихада. Да ведь и не угрожали федералы исламу в Чечне, не ради борьбы с исламом ввели туда войска. А идеи ваххабизма чечен вообще ни как не захватили.

– И всё-таки религиозную карту в Чечне разыгрывают.

– Вот именно, что её там разыгрывают. В Чечне всем наплевать и на ислам, и на христианство. Это розыгрыш такой, впрочем весьма впечатляющий. Разрушены все до единого христианские храмы.

– Что-то я ни чего не пойму. С одной стороны инфернальный Березовский и криминальный нефтяной бизнес, с другой стороны – план «Лассо» и ваххабизм, признаки религиозной войны. Горцы сражаются за ислам, которому ни что не угрожает, федералы – за территориальную целостность, которую сами же разрушают…

– А ты думаешь я что-нибудь понимаю? Почему Кремль сначала всеми силами поддерживал Дудаева и даже очень хорошо вооружил Чечню, а потом вдруг неожиданно на неё напал? В какой степени политика Кремля является отражением амбиций Березовского, и в какой степени Березовский проводит интересы Запада? Что было причиной и что было целью чеченской войны? Кто её на самом деле начал? Что такое вообще эта война? Криминальный бизнес? Попытка изменить геополитический расклад в регионе в пользу Запада? Агрессия ваххабизма, имеющая источником Саудовскую Аравию? Всё это вместе взятое? Если да, то в каких пропорциях, и кто первая скрипка? Дурак же тот, кто думает, что ему известны ответы на эти вопросы. В крупных раскладах чаще всего бывает так: некой силе уготована роль инструмента, а этот инструмент по ходу реализации начинает играть собственную партию, при этом он может вплетать свои интересы в замысел хозяина, а может с определенного момента полностью игнорировать замысел хозяина, пытаясь играть роль самостоятельной силы, или может переметнуться на сторону врагов своего хозяина. А со стороны наблюдая за происходящим и пытаясь анализировать обрывки информации, бывает почти невозможно понять, кто тут хозяин, кто инструмент, кто работает на дядю, а кто на себя, где основной замысел, а где побочные эффекты, и кто всю эту кашу заварил. Бывает, что весь замысел состоит из желания одной силы ослабить другую силу, но где-то с середины игры в неё вступает третья сила, которая пытается использовать ситуацию в своих интересах. К первоначальному замыслу третья сила может вообще не иметь отношения, но со стороны может казаться, что именно эта сила является автором проекта. Или случится в ходе реализации провал, а со стороны его можно принять за тонкий тактический ход. И так далее до бесконечности. Иными словами, мир ни когда не узнает, чем была на самом деле чеченская война. При этом каждый будет видеть в этой войне то, что ему ближе, исходя из убеждений. Антиглобалисты – происки Запада, исламисты – джихад, антисемиты – сионистский заговор, патриоты – войну за «единую и неделимую», либералы – имперские амбиции, христиане – войну с христианством, коммунисты – происки олигархов, прагматики – криминальный бизнес и так далее.

Сиверцев усмехнулся:

– А я пытаюсь понять причины гибели Ордена Храма…

– Вот-вот. Мы не можем понять даже тех процессов, которые происходят сегодня.

– Но человеку разумному свойственно пытаться понять.

– Человек разумный должен осознавать ограниченность своих возможностей.

Они замолчали. Серега выглядел таким опустошенным, как будто этот разговор отнял у него последние силы, и Андрей не стал донимать его разговорами. Молчали, наверное, целый час, потом Андрей почувствовал, что надо спросить хотя бы из вежливости:

– Как там наши?

– Все живы, только Ставров тяжело ранен, но похоже, что выкарабкается.

– Так что же делал в Чечне «Пересвет»?

– Потом, Андрюха, потом всё расскажу. Дорого мне вышла эта Чечня.

– От «Северной Пентаграммы» тоже нелегко отходили.

– Это другое. С «Северной пентаграммой» было просто. В этом доме – подонки, а вокруг – нормальные люди. А Чечня – это массовое безумие. Там нет нормальных, и оттуда невозможно вернуться нормальным.

– Здесь отдохнешь. Я тебе культурную программу организую. Лалибелу посмотрим, в Гондэр съездим, а хочешь – в Аксум. О тамплиерах поговорим.

– Всё потом. Пока ни чего не хочу смотреть и ни о чем говорить. Под землю хочу, в тишину, и подольше на поверхность не подниматься.

– Не проблема. На то и «Секретум Темпли». На богослужения к нам походишь.

– Да… хочу литургии… Тихой-тихой… Как думаешь, это хороший признак?

– Это очень хороший признак.

***

Всю оставшуюся дорогу до Лалибелы они молчали. Когда прибыли в «Секретум Темпли», Андрей провел Серегу в гостевую комнату. В ту самую комнату, где когда-то и сам жил, оказавшись в Ордене. Душу Сиверцева защемило. Кажется, он лежал на этой койке в другой жизни. Нахлынули пронзительные воспоминания. Теперь уже и сам он не хотел ни о чём говорить. Андрей объяснил Серёге все необходимые бытовые моменты и попрощался. Он решил не тревожить своего московского друга по крайней мере неделю. Пусть помолчит и помолится. Пусть тишина и благодать Божья вылечит его душу. Человеческие слова тут бессильны. Они даже очень опасны, эти слова – язвящие, пронзающие. Разве они, тамплиеры, знают другие слова? Разве они способны лечить словом? Нет, их слова, как мечи. Но они умеют держать мечи в ножнах.

***

Из глубины веков до Сиверцева доносились голоса тамплиеров, голоса измученных, растерзанных друзей. Они не имели теперь ни чести, ни славы, ни белых плащей, ни достойных врагов, ни права на достойную смерть. Вокруг них были теперь только инквизиторы и легисты, палачи и крючкотворы. Но тамплиеры не молчали. Самые сильные, самые чистые из них говорили так, что их слова и доныне пронзают душу:

«Доминиканские монахи, убийцы, творцы великого беззакония, закрыли уши свои, как гадюки, от правды, которую не могли они понять, и исказили её, скрутив в клубок, как скручиваются в клубок ядовитые змеи… Они были введены в заблуждение горящей ненавистью своей и дикой алчностью своей».

С такими словами обратился в 1308 году к «достопочтенным докторам и учёным мужам Парижского университета» анонимный тамплиер, вероятнее всего, имевший высокое положение в Ордене, похоже, что сам прошедший через застенки, а потом бежавший. Кажется, невозможно опровергнуть то, что он говорит в защиту Ордена:

«Многие, как в старые времена, так и сейчас, покинули Орден из-за того, что им не хватило твёрдости в достижении цели. После такого отступничества они заслужили множество насмешек от друзей своих и родных, потому что Орден отверг их. Если эти люди знали о позоре в Ордене, почему молчали они, когда могли оправдаться, сказав, что не хотели оставаться среди людей, замешанных в такой дикости? Вместо этого, после слезных молитв и длительных настойчивых просьб, кающиеся грешники получали разрешение вернуться и ели год и день на голой земле, питаясь шесть дней хлебом и водой… Так почему же эти люди возвращались, как пес на блевотину свою и исполняли такую большую епитимью? Другие, которые так тяжко согрешили, что по правилам ордена не могло быть им даровано разрешение на возвращение, почему они не разоблачали этот позор?

Среди сотни братьев Ордена, находящихся в египетских тюрьмах, есть те, кто предпочли умереть в послушании Ордену, дабы получить жизнь вечную, лишь бы не делать ни чего против веры своей, а если бы предпочли они предать веру свою, их бы почитали среди сарацин, но они предпочли закончить дни в повиновении вере своей».

Анонимный тамплиер писал в условиях, когда уже не подвергался опасности, но ему вторят и голоса из застенков. Тамплиерский священник Пьер де Болонья был одним из самых стойких и искусных защитников любимого Ордена. Он говорил, что обвинения в «постыдных, неразумных, греховных и отвратительных вещах лживы и поистине несправедливы, всё это выдумано, создано из ничего, благодаря клеветническим показаниям врагов и соперников, на самом деле орден тамплиеров чист и безгрешен, как и всегда прежде. Все, кто утверждает обратное, поступают, как лживые предатели и еретики, желая посеять плевелы вражды, однако, тамплиеры готовы вынести всё это и противостоять злу сердцем, устами и деяниями – всеми мыслимыми способами, какими следует и должно бороться с клеветой».

Ему было 44 года, мужественному отцу Пьеру. На момент ареста он состоял в Ордене 26 лет, то есть всю сознательную жизнь. Неужели все эти годы он был христопродавцем? Человек, предавший Христа, как и любой другой предатель, не может быть стойким, а он бесстрашно обвинял в клевете самых могущественных людей Франции. Возможно ли поверить, что следующие слова он сказал лишь из хитрости и лукавства: «Удивительным является то, что более всего доверяют лжецам, которые дают показания в угоду собственной плоти, не думая о тех, кто как истинные мученики – христиане умерли под пытками, не предав истины. Подобно этим мученикам и живые, упорно отстаивая истину и опираясь исключительно на силу своего духа, ежедневно подвергаются в тюрьмах страшным пыткам и прочим страданиям, а так же позору, поношениям и унижениям».

Не многим дано выдержать пытки, на это способны только исключительно сильные люди. Конечно, отец Пьер имел моральное право обвинять тех, «которые дают показания в угоду собственной плоти», он сам через это прошел. Но мы такого права не имеем, нас там не было. Неужели у кого-то повернется язык осудить тамплиера Понсара де Жизи, который говорил:

«В течение трех месяцев до того допроса, на котором я сделал признание в присутствии епископа парижского, меня неоднократно отпускали в колодец, так туго стягивая руки за спиной, что из-под ногтей выступала кровь. Если меня снова будут пытать, я, конечно, отрекусь от всего, что говорю сейчас и скажу всё, что будет угодно моим мучителям. Во имя ордена я готов лишиться головы, быть сожженным на костре и сваренным заживо, но не могу терпеть столь ужасные длительные пытки, каким меня не раз подвергали за более, чем два года, проведенные в тюрьме. Пыток я больше не вынесу».

Какой простодушной искренностью дышат слова несчастного Понсара. Он вроде бы честно признается в своей слабости, но в чем эта слабость? В том, что ради чести Ордена он охотно готов сгореть на костре или быть сваренным заживо? Палачи сломали его пытками, но не превратили в ничтожество. Едва лишь будучи избавленным от пыток, от тут же встал на защиту Ордена.

А отец Пьер продолжал поражать обвинителей своей железной логикой: «Орден Храма всегда был и остается чист и свободен от каких-либо пороков, прегрешений и зла. Как можно поверить тому, что так много людей знатного происхождения… оказались столь глупы и безумны, что, стремясь погубить душу, выбрали именно служение в ордене? Если бы рыцари действительно столкнулись в Ордене Храма с такими беззакониями, особенно это касается богохульства в отношении Христа, они бы тут же возопили и громко поведали об этом всему миру».

Об этом же не менее убедительно говорил цистерианец Жак де Перин: «Неужели свет веры, да что я говорю, пламя естественного закона, могло вдруг омрачиться столь ужасающим и позорным образом у стольких людей, таких известных, таких высокопоставленных, из которых одни – простолюдины, а другие – аристократы, все принадлежат к разным народам и говорят на разных языках, но все рождены в законном браке и воспитаны среди глубоко верующих христиан. В этот орден вступали, что бы защитить или вернуть святые места, чтобы биться с врагами веры, так неужели же князь тьмы сумел так быстро их совратить и установить над ними столь прискорбную и столь поразительную власть?»

Цистерианцы со времен Бернара Клервосского были очень тесно связаны с тамплиерами. Они делили честь и славу, они вместе переживали горечь поражений, и в дни унижения и позора братия из Сито не побоялась возвысить свой голос в защиту Ордена Храма. Благородные люди.

А вот как пересказывают слова тамплиера Жана де Монреаля. Он говорил о благородных целях создания Ордена, о его безупречном существовании в течение длительного времени, о неизменной строгости его внутренних обычаев и правил, а так же о соблюдении в Ордене церковных постов и праздников. Он привлёк внимание комиссии к тому, что король Франции и правители других государств постоянно использовали тамплиеров, как банкиров, а так же в иных качествах в соответствии с возможностями Ордена и заявил, что вряд ли на эту роль были бы избраны тамплиеры, если бы их Орден не был свободен от грехов. Жан де Монреаль напомнил комиссии об огромной роли, сыгранной Орденом в борьбе с сарацинами, и о прекрасной смерти великого магистра Ордена Гийома де Боже в битве за Акру, где вместе с ним погибли ещё 300 тамплиеров. Именно тамплиеры несли святой крест в страны Востока, а так же в Кастилию и Арагон. Шипы тернового венца Спасителя, которые расцветали в руках капелланов Ордена в Святой Четверг, не расцветали бы, если бы братья были виновны. Более 20-и тысяч братьев Ордена пали во имя святой веры в заморских странах, и теперь защитники Ордена готовы сражаться с любым, кто скажет о ней дурное слово, кроме короля, папы и их слуг.

Это уже не просто судебная защита, это настоящая поэма о тамплиерах. Вот такие возвышенные рыцари встречались в Ордене периода упадка. Красноречие Жана де Монреаля воистину благословенно, и пусть его слова не были услышаны обвинителями, но они пережили века.

А вот переживший пытки сержант тамплиеров Эймон де Барбон говорит: «Моё тело страдало, а душа плакала, и я много вытерпел ради Ордена. Три года я был привратником великого магистра и не знаю ничего дурного ни о магистре, ни об Ордене Храма». Простоватый сержант, совершенно чуждый красноречия и не знающий толком что сказать, сказал, может быть, больше всех. Постарайтесь хорошо почувствовать его бесхитростные слова. Неужели от них можно отмахнуться?

О, тамплиерам было, что сказать: «Приор Ломбардии Оливье де Пени отвечал папе, что тамплиеры ни чего не бояться, ибо все они добрые христиане и тверды в своей вере, за которую в любое мгновение готовы отдать жизнь, как не раз отдавали её их братья в бою и в застенках сарацин. Ни разу за 190 лет существования Ордена ни кто из братьев не выказал страха перед смертью».

В марте 1310 года общее число защитников Ордена достигло 597-и. Они слезно взывали к Богу: «Ты знаешь, Господи, что мы невиновны, так пусть нас освободят, чтобы мы смиренно могли выполнять обеты наши и служить Тебе и желаниям Твоим». Но ни одного хорошего слова об ордене не прозвучало из уст высших иерархов – Моле, Шарне, Пейро, Гонневиля. Они просто спасали свои жалкие шкуры.

На вопрос о признании де Моле и других иерархов арагонский тамплиер Пьер де Блед воскликнул: «Они, лицемеры, солгали устами своими». Вот так настоящий рыцарь, тем более тамплиер, относится к руководителям, которые предали общее дело. Вот черта, где заканчивается и монашеский обет послушания, и беспрекословное подчинение военных. Ни какой личной преданности начальству. Личная преданность – только Христу.

Арагонский тамплиер Пьер Бланда заявил на допросе 15 февраля 1310 года: «Мерзости, приписываемые Ордену на основании так называемых признаний его руководителей, ни когда не существовали, и я добавлю, что если великий магистр Ордена Храма сделал эти признания, которые ему приписывают, во что я со своей стороны ни когда не поверю, то он солгал и погряз во лжи».

Вообще арагонские храмовники показали себя в этом деле большими молодцами. Доблестный Рамон СаГардиа, командор Ма Дье, возглавивший сопротивление и защиту ордена в Арагоне, бесстрашно обвинил обвинителей: «Не сумев доказать ни одного из преступлений, в которых они нас обвиняют, эти порочные создания обратились к насилию и пытке, так как только с их помощью они вырвали признание у некоторых наших братьев».

На допросе Рамона СаГардиа спросили: «Не плюете ли вы на крест и не попираете ли его ногами?» Он ответил: «Никогда! Ради славы и почитания святого креста я вместе с прочими братьями-рыцарями моего ордена ношу белый плащ, на котором изображен почетный знак красного креста в память святой Крови, пролитой Иисусом Христом за верующих в Него».

В том же духе ответил обвинителям арагонский рыцарь-тамплиер Беранже де Колль: «Ради почитания креста, на котором был распят Иисус, братья нашего ордена со всей торжественностью и благоговением совершают поклонение кресту в Святую Пятницу и в дни праздников креста в мае и сентябре. Когда тамплиеры поклоняются кресту в Святую Пятницу, они снимают обувь и меч. Так же ради почитания креста распятого Господа нашего Иисуса Христа все братья Ордена тамплиеров носят знак креста на своих плащах».

Сиверцев старательно и дословно выписывал всё, что говорили тамплиеры в своё оправдание. Он заметил, что ни в одной книге по процессу тамплиеров выступления в защиту Ордена не были собраны в одном месте, концентрированно, все авторы лишь выдергивают из них фрагменты для примера, куда больше внимания уделяя мрачному обличительному красноречию Ногаре и Плезиана. Но если собрать воедино всё, что по ходу процесса было сказано в защиту Ордена Храма, сила воздействия на сознание окажется совершенно иной. Все доказательства вины тамплиеров вдруг начинают казаться куда менее убедительными, способными производить впечатление лишь до тех пор, пока защите не дали сказать всё, что она имела сказать. Конечно, в выступлениях тамплиеров было куда больше пафоса и эмоций, чем логики и аргументов, и всё-таки из суммы этих высказываний можно вычленить многое такое, что допустимо отнести к реальным и весомым доказательствам невиновности тамплиеров. Об этом Андрей хотел поговорить с Серегой.

У Сереги были теперь другие глаза. Глаза больного ребенка, тихого и доброго создания, обескураженного и растерянного от столкновения с невероятной жестокостью этого мира. Неделю назад, когда Андрей встретил воина «Пересвета» в аэропорту, у него были глаза раненого хищника – за болью просвечивала затаенная ненависть и предсмертная отрешенность. Теперь это ушло, хотя боль осталась, но она стала чище, прозрачнее, благороднее.

– Как ты?

– Нормально. Какие чудные богослужения в вашем подземном храме. Словно в Киевской лавре, но там подземные храмы очень маленькие и после службы приходится сразу же подниматься на поверхность земли. А ваш храм для подземного – весьма просторный, величественный и благодать литургии легче сохранить в душе, не расплескав, на поверхность возвращаться не надо. Здесь у вас встретились, наконец, моя любовь к восточному православию и любовь к западному Ордену, здесь они сливаются в единую любовь, дарованную Господом, словно в вечности. Можно у вас подольше пожить?

– Да хоть год. А больше сам не захочешь. Я хотел с тобой о процессе тамплиеров поговорить.

– Извини, Андрюха, но не хочу пока.

– Ерунда. Начнешь и захочешь. Конечно, когда собственными глазами видишь, как гибнут люди, кажется странным говорить о погибших 700 лет назад. Вроде бы надо реальными делами заниматься, а не ворошить «дела давно минувших дней». А тебе не приходит в голову, что трагедия Чечни напрямую связана с трагедией Ордена Храма? Эмир Басаев делает джихад и не видит перед собой ни одного крестоносца. Федералы сами не знают, за что воюют. Говорят, наши с горькой издёвкой писали на броне танков: «В бой нас ведет «Менатеп».

– Да, я видел подобные надписи.

– Вот-вот. Русских воинов ведет в бой не Христос, а финансовый монстр. Между тем, чеченцы захватили исконные казачьи земли, то есть земли православные. А есть ли сегодня желающие защитить православие в казачьей станице Грозной? Так и вспомнишь слова из старой легенды: «Никого… никого… потому что Орден Храма разрушен».

– Мы этим и занимались в Чечне, но «Пересвет» мог послать туда только десять бойцов.

– А почему не десять тысяч бойцов? Может быть, потому что православные и до сих пор презрительно плюют на руины Ордена, не желая заимствовать христианский опыт Запада, а потом отдают православные храмы на разрушение новоявленным эмирам. Орден Храма опозорен и до сих пор не реабилитирован, и нет ни кого, кто встанет на защиту храмов с оружием в руках.

– Может быть, ты и прав, Андрюха. К тому же я своё отвоевал, пора возвращаться к академическим интересам.

– Да, я заметил, что ты хромаешь. Что-то серьезное?

– Серьезное, сустав поврежден. Ходить могу почти нормально, а бегать уже ни когда не придется. Ладно, говори, что хотел обсудить.

– Просмотрел всё, что говорили тамплиеры в свою защиту. Есть ряд весьма убедительных доводов. Первое. Орден Храма иногда сурово наказывал своих рыцарей, когда изгонял их с позором, то есть обиженных всегда хватало, и почему же на протяжении десятилетий ни один из них не заявил во всеуслышание о гадких обычаях Ордена? У рыцарей, опозоренных Орденом, были все резоны в ответ опозорить Орден, и если бы им было что сказать против Ордена, так уж молчать бы не стали. Второе. Если всех, кто вступал в Орден, принуждали отречься от Христа, так ведь нашлось бы немало добрых христиан, которые, возмутились этим мерзким требованием, пошли бы и «заявили, куда следует». Средневековье было очень религиозно, подавляющие большинство представителей всех слоев общества искренне верили в Христа и невозможно поверить, чтобы тогда тысячи людей безропотно отрекались от Христа, и ни один из них не отказался. Если же кто-то отказался, но побоялся доносить, так по ходу процесса бояться было уже не чего, и можно было рассказать правду, помочь королю уничтожить богомерзкий Орден. Но обвинение не выставило ни одного свидетеля, который заявил бы: «Я хотел вступить в Орден Храма, но мне предложили отречься от Христа, поэтому я отказался». Значит, все соглашались отречься? Но такого не могло быть в принципе.

Третье. Когда тамплиеры попадали в плен, сарацины только того от них и хотели, чтобы они отреклись от Христа. И если бы тамплиеры отрекались от Христа при вступлении в Орден, к тому же без всякой видимой причины, так почему же было не подтвердить это отречение в плену, когда от этого зависели их жизни? Но хорошо известно, что в плену подавляющее большинство тамплиеров сохраняли верность Христу и принимали смерть за Христа, отрекшихся были единицы. Получается абсурд: в плену тамплиеры страдали и умирали за Того, в Кого не верили?

Серега, слушая Сиверцева, кивал, а потом резюмировал:

– Это действительно очень серьёзные аргументы в пользу невиновности Ордена. По большому счету все они сводятся к одному: в ту эпоху массовая организация, в которой при приеме требовалось отречение от Христа, не просуществовала бы и пять лет. Уже в первые два-три года с абсолютной неизбежностью произошла бы утечка информации, а такая информация по тем временам равнялась смерти. На Орден ежегодно поступали бы сотни доносов и хотя бы некоторые из них ложны были достигнуть самых высших сфер, все ни как не удалось бы замять. А между тем, инквизиторы имели показания тамплиеров, вступавших в Орден за последние примерно тридцать лет. Получается, что за 30 лет многие тысячи европейцев оказались посвящены в страшную тайну, многие имели основательные причины поведать эту тайну миру, но ни кто этого так и не сделал? Тут уже не скажешь: в это трудно поверить. Приходится сказать: это невозможно в принципе.

– Нам возразят: тамплиеры умели хранить свои тайны.

– Абсурд. Если поверить в признания, которые были сделаны на процессе, то из них уже следует, что тамплиеры совершенно не умели хранить тайны. Для начала надо понять, что отречение от Христа – самая страшная тайна, которая только могла существовать в средневековом обществе. Раскрытие этой тайны неизбежно приводило на костер. И как же тамплиеры хранили эту тайну? А они всем подряд при вступлении в Орден предлагали отречься от Христа. Но это же тысячи людей по всей Европе, и людей еще совершенно не проверенных Орденом. Вступить в Орден, особенно в последние десятилетия, было не так уж сложно, ни каких особых испытаний не проводили, не было ни какой возможности заранее убедиться в том, что неофит благосклонно отнесется к чудовищному предложению. И что же получается: тысячам почти незнакомых людей тамплиеры сразу же легко доверяли смертельную для них тайну?

Представь себе, что в России действует организация, где работают тысячи человек. И вот, принимая на работу в ту организацию, всем без исключения предлагают подписать соглашение о сотрудничестве с ЦРУ. Как ты думаешь, долго ли продержится такая «шпионская сеть»? На год её точно не хватит. Ведь они же постоянно принимают людей на работу, кто-нибудь обязательно после этого предложения сходит в контрразведку. Даже если всем угрожать смертью в случае отказа, так ведь кто-нибудь и не испугается, да ведь всех-то и не будешь убивать, кто откажется, а откажется обязательно больше половины, слишком предложение скандальное. Представим себе невероятное – не откажется ни кто. Значит, в России будет действовать организация, где всем вплоть до самого мелкого клерка известно, что они работают на ЦРУ? Кого-нибудь без премии оставишь, зарплату не повысишь, с повышением обойдешь – и побегут в контрразведку явку с повинной строчить, а нет так кто-нибудь случайно проболтается. Смешно даже доказывать, что такой организации в принципе не может существовать.

А между тем измена Христу по тем временам была тайной куда более страшной, чем в наше время измена Родине. И искренних христиан тогда было куда больше, чем в наше время искренних патриотов. И сбегать в инквизицию тогда было ни сколько не сложнее, чем сейчас – в контрразведку. Иерархи Ордена ни когда не стали бы доверять тысячами новичков тайну, которая могла всех погубить. А если бы они попытались это делать, утечка информации произошла бы очень быстро со всей неизбежностью.

В наше время в России существуют организации, которые работают на иностранные спецслужбы, но там эта тайна известна лишь нескольким сотрудникам. Чтобы завербовать еще одного человека, его дело проверяют, как правило, имеется на него компромат, предложение делают с глазу на глаз и чаще всего бывают готовы организовать ему инфаркт в случае отказа. И то случаются утечки.

В средние века так же существовали еретические организации, но это были либо маленькие группы, про которые ни кто не чего не знал, либо крупные организации, в которых тайна ереси была открыта лишь очень узкому кругу избранных. Новых сторонников ереси могли вербовать штучно из широкого круга непосвященных членов своей организации. К кандидату на посвящение можно было долго присматриваться, изучив все его привычки и наклонности, это уже не были случайные люди, а в случае отказа вступить в узкий круг, кандидата всегда можно было убить – один человек погибнет – ни кто и внимания не обратит.

Это правило неизменно действовало во всех веках: тщательный, штучный отбор кандидатов – обязательное условие выживания организации, деятельность которой основана на необходимости хранить тайну. Иногда рассуждают о «внутреннем круге тамплиеров», о степенях посвящение в Ордене, о «тайных уставах». При этом как будто забывают, что свою самую страшную тайну тамплиеры сообщали «по секрету всему свету», всем подряд кандидатам, то есть тысячам людей, которые еще и во «внешний круг» вступить не успели, не только ли «во внутренний». Если тайны, известной «внешним», были достаточно, чтобы отправить человека на костер, ни в каком «внутреннем круге» уже не было необходимости.

Итак, в средние века просто не могло существовать многотысячной разветвленной организации, при приеме в которую обязательным условием было отречение от Христа, а поскольку Орден существовал, значит это не было обязательным условием вступления в его ряды.

– Значит, ты уверен в невиновности Ордена и в ложности обвинения?

–Всё сложнее. Наряду с железобетонными доказательствами невиновности тамплиеров есть не менее основательные доказательства их виновности. Такой парадокс. У меня есть свой способ уложить и те и другие доказательства в единую непротиворечивую схему. Хочу лишь подчеркнуть, что сказанного – недостаточно.

– Тогда нам нужно детально и последовательно разобрать обе группы доказательств. Что ещё можно сказать в пользу невиновности тамплиеров?

– Первое, что лежит на поверхности – пытки. Во Франции все признания были получены под пытками. В Англии не было получено ни одного признательного показания до тех пор, пока не были применены пытки. Так же – в Германии и Италии. Ни арагонские, ни португальские тамплиеры не дали ни одного признательного показания. Закономерность очень четкая: есть пытки – есть признания, нет пыток – нет признаний. Как сказал один тамплиер, который прошел через инквизиторский ад: «Спрашивает пытка, а боль отвечает». Ну ведь невозможно же отмахнуться от этой закономерности. Кроме того, есть целый ряд случаев, когда тамплиеры ни в чем не признались даже под пытками.

– А вот Ги Фо пишет: «Признания существуют, я оставляю в своей книге только те, которые были сделаны добровольно, без угроз и не под пытками».

– Ну это просто смешно. Предположим, некоторых арестованных тамплиеров не пытали, но им достаточно было показать, как пытают других. Можно было и не показывать, и так все знали, что пытки применяются. Многие могли сломаться от одной только мысли, что их начнут рвать на части и жечь каленым железом. Определенно, некоторые тамплиеры были уверены, что всё равно не выдержат пыток и не зачем доводить инквизиторов до греха, лучше сразу сказать всё, что от них хотят услышать. Можно быть уверенным, что Жака де Моле, к примеру, не пытали, но откуда у господина Фо такая уверенность, что он сделал признание «добровольно и без угроз»? Он что, сам был инквизитором и может поручиться, что ни кому не угрожал?

– Но позднее, во время работы епископских комиссий и папской комиссии, тамплиерам постоянно повторяли: «Говорите смело, вам ни что не угрожает».

– А это был уже крайний цинизм. Кучу народа запытали до смерти, потом кучу народа сожгли на кострах, а оставшимся ласково сказали: «Вам ничто не угрожает». Кто бы поверил в такие «гарантии безопасности», когда всех уже закошмарили до смерти? А может быть господин Фо не знал, что в средние века отказавшийся от первоначальных показаний считался вторично впавшим в ересь и подлежал сожжению на костре? Хорошая система, не правда ли? Сначала пытками добиваются признания, потом уже без пыток предлагают это признание подтвердить: «Говорите смело, вас ни кто не будет пытать». И ведь это правда, пытать больше не будут, потому что не зачем, если откажешься от первоначальных показаний – сразу же пойдешь на костер. Единственным способом остаться в живых было подтверждение признаний, данных под пытками.

–Всё так. И тем не менее. Даже если все признания сделаны либо под пытками, либо под угрозой пытки, либо под угрозой костра, это ещё не доказывает, что все признания были ложью. Под пытками тоже порою говорят правду. И если без пыток признаний не делали, это еще не доказательство невиновности, может быть просто не было смысла признаваться в страшной правде.

–Да, разумеется. Мне самому не нравятся современные защитники Ордена, которые из факта применения пыток делают вывод о невиновности тамплиеров. Под пытками человек может себя оговорить, но так же может и открыть правду. Я утверждаю лишь то, что применение пыток существенно снижает ценность признаний, позволяет усомниться в их правдивости. Это не прямое, а лишь косвенное подтверждение невиновности, которое может иметь значение лишь в сочетании с другими доказательствами.

А есть доказательства и покруче. Любят вспоминать, что из 138 первоначально допрошенных тамплиеров, 134 признались в отречении от Христа. Но иногда забывают добавить, что позднее почти половина из них отказались от первоначальных признаний, заплатив за это жизнью.

11 мая 1310 года 54 тамплиера были вывезены на телегах в поле в окрестностях Парижа неподалеку от монастыря Сент-Антуан и сожжены на кострах. Все они в итоге не признали ни одно из обвинений, которые были предъявлены Ордену, и упорно отказывались от первоначальных признаний, утверждая, что их приговорили к смерти беспричинно и несправедливо. Через несколько дней еще четверо тамплиеров нашли смерть на костре по тому же обвинению – вторичное впадение в ересь, то есть отказ от первоначальных признаний. Вскоре еще 9 тамплиеров были сожжены в Санлисе. Эти 67 тамплиеров умерли, как настоящие мученики, приняв смерть за Христа, за честь Ордена. Они жизнью заплатили за правду, за ту самую правду, в которую и доныне не хотят верить обвинители Ордена.

Ты только вдумайся перед каким выбором встали весной 1310 года те 134 тамплиера, которые осенью 1307 года под пытками признались в преступлениях Ордена. Подтвердишь свои признания – идешь на свободу, отказываешься от своих признаний – идешь на костер. Такой парадокс инквизиционного права. Те, кто подтвердили виновность Ордена, были вообще освобождены от наказания и тут же отпущены на свободу. Достаточно было всего лишь кивнуть головой: «Да, подтверждаю», и после двух с половиной лет мучений в жутком застенке – свежий воздух свободы, зеленые листочки на деревьях, и ни кому ни чего не должен, и даже пенсию будут платить. Да любой заключенный, даже невиновный, признает свою вину, если за это его освободят. Очень уж велик соблазн, и тамплиеров, которые подтвердили первоначальные признания, язык не поворачивается упрекнуть. А вот теперь давай попробуем представить, какие мотивы были у тех 67-и тамплиеров, которые отказались от свободы и сознательно выбрали позорную и мучительную смерть на костре. Они кричали: «Орден чист, мы ни в чем не виновны, только пытками палачи заставили нас оклеветать Орден, но теперь мы готовы сгореть в огне ради чести Ордена».

Если эти 67 тамплиеров действительно отрекались от Христа при вступлении в Орден, так у них не было ни одной причины идти на костер. Какой смысл отдавать жизнь за то, во что не веришь? История знает случаи, когда еретики умирали за свою еретическую веру, например, катары. Но невозможно представить себе катара, который умер бы за христианство. Катары либо умирали за свои убеждения, либо отрекались от своих убеждений, спасая свою жизнь. А если бы катарам сказали: «Признайтесь, что вы – катары и ступайте себе с миром»? Уж верно ни один из них не захотел бы умирать, потому что смысла ни какого. И если 67 тамплиеров умерли за утверждение, что они –добрые христиане, так не извольте сомневаться – они таковыми и были. Это настоящие мученики Христовы.

Французский богослов Антуан Арно ещё в XVII веке писал: «Здравый смысл заставляет рассуждать, что 10 человек, которые умирают, имея возможность не умереть, признавшись в преступлениях, в которых их обвиняют, заслуживают больше доверия, чем сто человек, которые признались и взамен на это признание получили жизнь».

– Логично. Но я вот о чем вспомнил. В афонском патерике много житий, повествующих о христианах, которые из страха перед турками отрекались от Христа, но позднее искренне раскаялись в своей слабости и сознательно приняли смерть за Христа. А что если тамплиеры при вступлении в Орден Храма тоже отрекались от Христа, но позднее раскаялись и решили принять смерть, чтобы доказать, что они – добрые христиане, а отречение отрицали, чтобы не порочить Орден.

– Это хорошее сравнение, но вот в чем оно хромает. Те греческие христиане ни когда не были еретиками, то есть ни когда сознательно не исповедовали антихристианскую доктрину. Они лишь по слабости отреклись. Твоё сравнение может быть справедливым только в одном случае: если и тамплиеры так же не были еретиками, но лишь однажды отреклись от Христа, а потом раскаялись и умерли, как добрые христиане. Но ведь тамплиеров обвиняли в ереси, и до сих пор хватает желающих поговорить о «ереси тамплиеров».

– Значит, вопрос распадается на два. Первый: отрекались ли тамплиеры от Христа? Второй: являлись ли тамплиеры еретиками? Но как одно возможно без второго? Зачем отрекаться от Христа, если ты не еретик?

– На этом вопросе споткнулся наш драгоценный друг Ги Фо. Он хороший аналитик, к тому же честный. Он уверен в виновности тамплиеров, но честность вынуждает его приводить немало доказательств ложности собственный выводов. Он считает доказанным, что тамплиеры отрекались от Христа и полагает, что отсюда следует вывод: «Один факт остаётся непреложным вне всяких сомнений – это факт наличия ереси, какой бы она ни была».

А вот как он сам же, с большой убедительностью, опровергает собственный вывод: «Отречение – это ритуал, присущий принятию в Орден. Он не влечёт за собой никакого продолжения, о нём даже больше не говорят. Тамплиер не получает никакой инициации, его не заставляют принять какую-либо доктрину. Самое удивительное, что и сами руководители заявляют, что не знали значения ритуала, который выполняли и к которому принуждали. Никто из них, даже де Моле, не пытался объяснить этот ритуал… Признаваясь в этой отвратительной практике, высшие руководители заявляли, что исповедовали христианство и просили разрешения присутствовать на мессе. Нельзя постоянно подозревать их в том, что они разыгрывали комедию.

Почему, если тамплиеры перешли в другую веру, то никогда не сказали об этом? Почему не нашёлся среди них хотя бы один, кто признался бы в своей вере, какой бы она ни была?.. Действительно ли имела место тайная доктрина, которую можно было квалифицировать как ересь? Ересь – это, прежде всего, доктрина, отличная от официальной догмы, это религия, чаще всего – культ. Их ересь кажется абсолютно негативной, ограничивающейся отрицанием Христа. Это уникальный случай в истории религии. Все ереси, все верования имеют доктрину, известную хотя бы посвящённым, и которая составляет предмет посвящения или обучения. В Ордене Храма нет посвящения, нет обучения. Отречение от Христа является необходимой формальностью при вступлении, после чего о нём даже не говорят. Какими бы скрытными не представляли мы себе апостолов тайной доктрины, какими бы осторожными не являлись они в отношении малонадежных неофитов, кажется невероятным, что они никогда не попытались довериться нескольким избранным последователям. Чему может служить доктрина настолько тайная, что не позволяет себе иметь последователей?.. Одно тайное отречение от Христа не приводит нас ни к одной конкретной доктрине. Следователи заботились только об установлении факта. Но какое странное безразличие к природе ереси!.. Моле и Шарне умерли по-христиански, никогда никто из братьев Ордена не просил ни о какой другой помощи перед смертью, кроме помощи католического священника».

Ги Фи сам себя перехитрил. Сначала он убедил себя, что факты отречения неопровержимы, потом убедительно доказал, что никакой ереси тамплиеры не исповедовали, и тут же безаппеляционно заявил, что ересь в Ордене всё-таки гнездилась, потому что никак иначе не смог объяснить факты отречений. Поразительный пример самогипноза.

– Значит, ты уверен, что никакой еретической доктрины тамплиеры не исповедовали?

– На сто процентов. Тамплиеры не были еретиками. Обобщим доводы, на которых строится этот вывод, представляющийся мне совершенно бесспорным. В ходе процесса обязательно всплыли бы хотя бы намёки на «ересь тамплиеров», но ни одного так и не всплыло. Надо понять, что подсудимым, признавшимся в отречении от Христа, терять было уже нечего, сказанного вполне хватало для костра, и теперь они, уже ничем дополнительно не рискуя, могли сознаться хоть в катарской ереси, хоть в ассассинской – два раза на костре уже не сожгли бы. Это как скажем преступник, сознавшийся в десяти убийствах, то есть подписав себе расстрел, дальше спокойно сознаётся и в двадцати, и в тридцати убийствах – терять уже нечего, два раза не расстреляют. Известно, что такие преступники становятся очень словоохотливы и сознаются даже в тех преступлениях, в которых их не подозревали. Так же у тамплиеров, сознавшихся в отречении от Христа, не было ни одной причины молчать о своей тайной доктрине, даже если бы их о ней и не спрашивали. Всегда нашлось бы хоть несколько фанатиков тайной веры, которые с удовольствием поведали бы всему миру о том, какие они несгибаемые борцы с христианством, но ведь ни одного же не нашлось. В любой идейной группе уж на сотню-то человек всегда найдётся хотя бы один «несгибаемый», который ничего не испугается, отстаивая верность своим убеждениям, а тут и бояться было нечего. 67 тамплиеров смертью на костре засвидетельствовали верность Христу, четверо не сознались в отречении от Христа ни под какими пытками, а где хоть один «мученик тайной веры»?

При этом есть множество свидетельств того, что тамплиеры в заключении вели себя как искренние христиане – просились на мессу, исповедовались перед священником, даже писали молитвы ко Христу. Всё это делали те, кто признался в отречении от Христа, то есть играть роль уже не имело смысла. Если бы они действительно были сторонниками антихристианской доктрины, так уж не пошли бы на богослужение. Известно, что убеждённых антихристиан на богослужениях так корёжит, что их туда и силой не затащить, а тамплиеров никто не тащил – сами просились. При этом нет ни единого свидетельства того, что хоть один тамплиер вёл себя в заключении, как враг Христов. Ни один не хулил Христа и Церковь, ни один не позволил себе ни одного еретического высказывания, ни один не сделал ни одного жеста, который позволил хотя бы заподозрить его в ереси.

Да ведь и материальные подтверждения тамплиерской ереси отсутствуют полностью – ни одного клочка пергамента с еретическими текстами, ни одного предмета еретического культа – вообще ничего не было обнаружено. Если бы нечто подобное существовало в природе, тамплиеры до арестов никак не могли бы уничтожить все до единого подтверждения своей ереси. Какая-нибудь писулька где-нибудь бы да завалялась. И даже утверждение, что они всё уничтожили до арестов, может быть основано только на уверенности, что они знали о предстоящих арестах. А на чём основана такая уверенность? И то смешно: все доказательства ереси заранее уничтожили, а сами себя не пожалели и не пожелали скрыться, сидели и мирно ждали, когда их начнут пытать и сжигать? Ведь знали же, как работает инквизиция. Но даже в этом невероятном случае в ходе процесса хоть один да признался бы, что уничтожал доказательства.

Опытные следователи говорят: «Преступлений без улик не бывает». Даже сверхосторожный профессионал-одиночка неизбежно оставляет ну хоть какие-нибудь следы преступления. А тут – тысячи еретиков, среди которых множество очень простых людей, а отнюдь не профессиональных конспираторов, и не оставили ни одной улики? Это не возможно в принципе.

Итак, есть множество доказательств того, что тамплиеры были искренними христианами, но нет ни одного даже косвенного доказательства того, что они были еретиками, и если бы они были таковыми, так появились бы и подтверждения, потому что шила в мешке не утаишь. С учётом этого нелегко сделать даже предположение о существовании «тамплиерской ереси».

– А ведь не просто предположения делают, но и приходят к весьма уверенному заключению о существовании «ереси тамплиеров». Один из авторов православного сборника недрогнувшей рукой пишет о тамплиерах: «Им преподавалось откровенно люциферианское учение».

– Автор этого утверждения – подлец, каким в приличном обществе руки не подают. Он думает, что если люди умерли 700 лет назад, то и плевать на них можно уже безнаказанно, в суд никто не подаст. Ведь даже инквизиторы не додумались обвинить тамплиеров в люциферианстве и среди признаний нет даже намёка на что-либо подобное. Так можно и самого автора обвинить в поклонении Люциферу. Почему бы и нет? Скрытый сатанист, замаскированный под православного. Только пусть не спрашивает с нас доказательств, ведь он-то не утруждает себя доказыванием.

– Это понятно. А вот на счёт инквизиторов. Они-то почему, как говорит Ги Фо, проявили «странное равнодушие к природе ереси»?

– Перед инквизиторами стояла задача добиться признательных показаний, и они эту задачу выполнили. Признаний в отречении от Христа было вполне достаточно для разгона Ордена, большего не требовалось, соответственно, ничего другого от тамплиеров и не добивались. Разумеется, они спрашивали подследственных с какой целью и по какой причине они отрекались от Христа или принуждали к этому других, но не услышали в ответ ничего заслуживающего внимания, во всяком случае, ни один из признавшихся не объявил своё отречение наличием ереси, и инквизиторы не настаивали, им это было не надо.

– Странно, что никто из инквизиторов не поддался соблазну обвинить тамплиеров в исповедании конкретной ереси, а потом пытками выбить признания в принадлежности к этой ереси.

– А тебе не приходило в голову, что инквизиторы были людьми относительно честными и вовсе не желали строить обвинение на собственных выдумках? Кроме того, они были опытными дознавателями и прекрасно понимали, что стоит предъявить выдуманное обвинение, как в показаниях тут же появится огромное количество противоречий и обвинение рухнет. Так ведь и было с обвинением в «поклонении голове». Ну добились пытками признаний в том, что это было, но все подследственные описывали «голову» по-разному, и надуманность обвинения стала очевидной. А ересь – не предмет, её описания должны быть развёрнутыми, детальными. Измыслив такое обвинение, они не могли бы получить даже двух согласующихся между собой признаний и доказать таким образом могли бы только то, что обвинение ложное. Обвинить в конкретной ереси можно было только в одном случае, если это было правдой. Но инквизиторы не имели ни одного доноса, ни одного свидетельского показания о том, что тамплиеры были, например, катарами, или измаилитами, или сатанистами. Разумеется, они не решились встать на скользкую дорожку самостоятельного моделирований обвинений.

– Но если не было никакой «тамплиерской ереси», тогда, может быть, не было и отречений от Христа? Странно в самом деле сначала отречься от Христа, а потом вести жизнь добропорядочного христианина. Если отрицаешь одну религию, значит принимаешь другую. Даже коммунисты, отвергающие все религии вообще, разработали целое учение под названием «научный атеизм», которое и пытались исповедовать. Можно, конечно, построить доктрину на одном только отречении от Христа, но это всё-таки будет доктрина, а у тамплиеров её явно не было. Это же полный абсурд – один раз во время вступления в Орден отречься от Христа, а потом, никогда больше об этом не вспоминая, всю жизнь ходить на богослужения, исповедоваться и причащаться. Если считать доказанным тот факт, что тамплиеры не были еретиками, значит можно считать доказанным, что все обвинения в отречении от Христа – ложь.

– Не совсем. А если мы найдём убедительный способ объяснить эти отречения чем-то помимо ереси? Такие попытки предпринимались, и мы к этому ещё вернёмся. Но тот факт, что тамплиеры не были еретиками, это, безусловно, очень серьёзный удар по обвинению Ордена. Отсюда следует, что тамплиеры либо вообще не были ни в чём виноваты, либо вина их была неизмеримо меньше, чем принято думать.

– А есть ли хотя бы косвенные доказательства того, что признания сделаны под диктовку инквизиторов?

– Есть. Почти все без исключения признавшиеся в отречении от Христа говорили, что отреклись «устами, но не сердцем» и все почему-то прелевали не на крест, а рядом с ним. Эта мысль никак не могла придти одновременно в голову более, чем сотне человек. Любой следователь знает, что слишком точное и детальное совпадение показаний – признак их лживости. Правдивые показания совпадают по существу, но всегда различаются в деталях. А тут все как один: «устами, но не сердцем» и все плюют мимо креста. Нет ни малейшего сомнения в том, что показания в этой части сделаны под диктовку инквизиторов. Это просто приём дознавателя, которому надо любой ценой выбить признательные показания. Он подсказывает подследственному, как можно смягчить вину, чтобы тому было легче признаться. «Ну ты же хороший парень, не настолько уж ты и виноват, ведь ты же не сердцем отрёкся, только устами. Они тебе велели плюнуть на крест, но такой хороший парень разве сможет плюнуть? Ведь ты же мимо плюнул, правда?». А если в этой части признания явно были сделаны под диктовку инквизиторов, это существенно подрывает наше доверие к признаниям, как таковым, они и целиком могли быть сделаны под диктовку инквизиторов.

– И всё-таки, очень уж плохое впечатление производит пропорция признавшихся. Из 138 допрошенных тамплиеров от 134 были получены признания в отречения от Христа.

– А кто тебе сказал, что пропорция признаний была именно такой?

– Это точные цифры, которые называют серьёзные люди.

– Серьёзные люди утверждают следующее: сохранилось 138 протоколов допросов. Но вот Марион Мельвиль пишет: «До настоящего времени дошли только признания, за небольшим исключением только их и записывали». Об этом же Жорж Бордонов: «Комиссарам предложили отослать королю письменные свидетельства тех «кто признаёт вышеуказанные заблуждения и отречение от Господа нашего Иисуса Христа». Королевские комиссары должны были опираться только на признания обвиняемых и не учитывать их запирательство. В Париж отправляли лишь позитивные документы».

А нам непрерывно долдонят: только четверо тамплиеров ни в чём не признались. Да показания этих четверых и к делу-то подшили только для создания иллюзии объективности, если не по ошибке. А сколько было всего тамплиеров ни в чём не признавшихся, чьи показания, возможно, вообще не протоколировались, либо не подшивались, либо позднее были уничтожены? Известно, что как минимум 25 тамплиеров умерли под пытками. Ведь они тоже явно ни в чём не признались, иначе бы их перестали пытать, и умереть под пытками они уже не могли. Значит, не признавшихся было минимум три десятка. Уже другая пропорция, не правда ли?

138 протоколов – результат первого натиска инквизиции, пока папа не приостановил полномочия инквизиторов. В целом же материалы процесса проливают свет на судьбу более шестисот храмовников Франции. Так, может, сознались лишь 134 храмовника, а около пятисот всё отрицали? Вполне возможно, и даже вероятнее всего.

Доподлинно же можно утверждать следующее. Плезиан представил папе 72 тамплиера, желающих дать показания о разложении Ордена. Одновременно с этим выразили желание защищать Орден и доказывать его невиновность 595 тамплиеров: 544 сержанта, 29 священников и 22 рыцаря. Эту цифру приводят по-разному, но всё же называют более пятисот тамплиеров, утверждавших, что Орден невиновен, когда схлынула первая волна инквизиторского кошмара.

Итак, семь десятков против пяти сотен. Причём, напомню, обвинителям Ордена обещали свободу, а защитникам – костёр. 54 тамплиера, сожженных под Парижем, были как раз из тех, кто хотел защищать Орден. Значит мы можем утверждать: подавляющее большинство тамплиеров, не смотря на угрозу костра, в конечном итоге отвергли все обвинения и заявили о невиновности Ордена.

– А сколько всего тамплиеров было во Франции на момент арестов?

– Не только точная, но и приблизительная цифра не известна и никогда не будет известна. Пирс Пол Рид, например, пишет: «Всего за один день в королевстве арестовали около 15-и тысяч рыцарей, сержантов, капелланов». Это, конечно, полный абсурд, столько тамплиеров во Франции не было и быть не могло. Более ответственный Эдуард Заборовский делает такой расклад: «Часто исходят из того, что к моменту процесса во Франции было около тысячи командорств Ордена и, даже если брать самые скромные оценки, в них должно было находится никак не меньше 3 тысяч орденских братьев. А ведь во Франции были командорства, в которых находились и несколько десятков храмовников. В Париже к началу процесса было 140 человек, в Ла-Рошели по реестру 1224 года – 192 человека».

Расклад реалистичный, но он рухнет, если поставить под сомнение наличие во Франции тысячи командорств, а я бы поставил это под сомнение. Можно сказать, что храмовников во Франции было ни как не меньше тысячи и ни как не больше четырех тысяч. Значит, из поле зрения выпадают минимум сотни, а максимум тысячи тамплиеров. Они ни когда против Ордена не свидетельствовали. И бесследно сгинувших в застенках, замученных, но ни в чем не сознавшихся могло быть до тысячи человек и сбежавших – до тысячи, хотя официальные отчеты говорят лишь о 12-ти сбежавших. На фоне этих тысяч семьдесят два тамплиера, свидетельствовавших против Ордена, выглядят, как жалкая горстка отщепенцев.

– А в других странах?

– Там точное количество тамплиеров так же невозможно установить. Основные боевые силы Ордена располагались на Кипре, там было 83 рыцаря и 35 сержантов. И ни одного признательного показания. Маршал Ордена Эме д'Озелье и многие другие тамплиеры умерли в донжоне замка Кериния так ни в чем и не сознавшись. По Англии сохранилось больше сотни протоколов, признания единичны. Первые хоть сколько-нибудь сопоставимые с французскими признания были получены в Англии лишь в начале июня 1311 года, когда из Франции прибыли пыточных дел мастера. Дело в том, что английская правовая системы исключала применение пытки. Ни магистр английских тамплиеров Уильям де Ла Мор, ни другой иерарх английских храмовников Энбер Бланк так ни в чем и не сознались.

По Арагону сохранились 32 протокола и ни одного признательного показания, хотя в августе 1311 года пытка была применена по крайней мере к 8-ми тамплиерам. Арагонские храмовники уж точно не были виновны в отречении от Христа. Утверждать обратное не только глупо, но и бессовестно.

В Кастилии, Леоне, Португалии расследования так же проводились. И ни одно из расследований не обнаружило за Орденом Храма ни какой вины, там Орден был полностью оправдан.

В Германии и арестовать-то удалось не многих тамплиеров, германские храмовники поставили себя очень жестко. Говорят, что какие-то признания были, но во всяком случае Бурхард, архиепископ Магдебурга, вынес тамплиерам оправдательный приговор.

В Северной Италии допросили более 20-ти тамплиеров и ни один из них не дал признательных показаний. Папа Климент был возмущен и приказал сжечь тех, кто упорствует в своих еретических заблуждениях, но этот приказ не выполнили и ни одного тамплиера в Италии не сожгли. Равенский собор, состоявшийся в январе 1311 года, напутствовал своих делегатов на Вьенский собор словами: «Орден не следует распускать».

А вот в папской области из 8-ми допрошенных тамплиеров 7 дали признательные показания. Странно, не правда ли? Там из 20-ти не сознался ни один, а тут из восьми сознались семь. Из этого, кажется, следует, что количество признательных показаний зависело не от степени виновности тамплиеров, а от степени усердия следователей.

Венгерские тамплиеры в течение всего процесса пользовались прежним уважением и почетным положением. После папской буллы 1312 года их направили в монастырь под Загребом, где часть владений Ордена обеспечивали их нормальное существование, то есть репрессий не было вообще и признаний тоже не было.

Количество тамплиеров во всех странах, кроме Франции, было, вероятно, до тысячи человек. В пиренейских государствах подразделения Ордена могли быть достаточно крупными, потому что там они вели непрерывную войну в маврами, но их крупные подразделения – это сотни, а не тысячи человек. Орден был не столь велик, на всю Европу максимум 4 тысячи человек, впрочем, сейчас речь не об этом. Все не французские тамплиеры вместе взятые дали столь ничтожное количество признаний, что ими вообще можно пренебречь. Но нельзя пренебречь тем фактом, что в целом ряде европейских стран Орден был полностью оправдан. На этом фоне признания какой-то сотни французских тамплиеров меркнут и кажутся случайными.

– Итак, – выдохнул Сиверцев, – мы обобщили всё, что свидетельствует в пользу невиновности Ордена. Давай теперь обобщим всё, что заставляет усомниться в невиновности тамплиеров.

– Как ни странно, в пользу виновности тамплиеров, на мой взгляд, говорит сам факт доноса. Напомню, что некий Эскьен де Флуарайн около 1300 года поделился с королем Арагона Иаковом секретами, которые он, дескать, выведал у тамплиеров, а именно, что они отрекались от Христа во время вступления в Орден. Эскьен играл роль осведомителя то при арагонском короле, то при французском. Король Иаков лишь посмеялся над этим его сообщением, тогда Эскьен решил попытать счастья в Париже, где предложил эту информацию Гийому де Ногаре. Зная характер Ногаре, нетрудно понять, что его эта информация чрезвычайно заинтересовала, а дальше – пошло-поехало.

– А разве Эскьен де Флуарайн не мог быть клеветником?

– Не мог. Он мог быть наиподлейшим подлецом, но он был профессиональным осведомителем, торговцем информацией, а такие люди ни когда не пытаются торговать собственными выдумками, потому что это сводило бы на нет их профессию. Суть этой профессии в том, чтобы что-то выведать и продать, а что-то выдумать и продать, это уже не осведомитель, а трубадур. Пару раз продашь выдумку, и уже надо менять ремесло, потому что вымысел ни чем не будет подтвержден. И бегать от монарха к монарху, пытаясь впарить выдумку, это всё же как-то нелепо. Тогда бы уж можно было и про госпитальеров, и про цистерианцев, и про всех на свете что-нибудь насочинять. Много ли смысла носиться по Европе с одной – единственной выдумкой, когда их можно предложить дюжину на выбор? Эскьен мог сильно приукрасить факты, ставшие ему известными, мог что-то от себя добавить, но в основе его доноса явно лежала реально полученная им информация.

– Информация, возможно, подвергшаяся очень сильным искажениям.

– Это не только возможно, но даже и вероятнее всего. Вообще, трудно сказать, что за гадость стала известна Флуарайну, но это была гадость, вне всякого сомнения.

– Допустим. А ещё?

– Раймон Урсель писал: «Уж слишком многочисленными, слишком согласованными по сути, слишком точными и детальными воспоминаниями кажутся эти признания. Нельзя поверить, что обвинения, выдвинутые против тамплиеров, не имеют какой-то основы». Вот это уже серьезно. Ложь всегда различима по ряду признаков, первейший из которых – отсутствие деталей, а в признаниях тамплиеров деталей очень много.

– А вот, ты знаешь, бывают такие вруны, которые едва лишь соврут что-нибудь, как тут же сочиняют целую поэму, расцвечивая свой вымысел невероятным количеством самых причудливых подробностей. Вспомни хоть Хлестакова.

– Это бывает, но крайне редко, это патология, а тут мы имеем больше сотни признаний и во всех – самые разнообразные детали. Не бывает столько «хлестаковых» сразу в одном месте. Вот, к примеру, Жан Тайлафер вспоминает, как тамплиеры принуждали его отречься от Христа: «Ему угрожали тюремным заключением, говоря, что если он этого не сделает, его поместят в такую темницу, где он своих ног и рук не разглядит». Вот вспоминает английский тамплиер – священник Джон Стоук: «Де Моле потребовал, чтобы Джон отрекся от Христа, а когда тот стал колебаться, пригрозил, что бросит его в тюрьму. Двое присутствовавших при этом тамплиеров обнажили мечи». А вот говорит Жоффруа де Шарне: «Брат Амори де Ла Рош сказал мне, что я не должен верить в того, чей образ изображен на распятии, так как это был лжепророк, и он не был Богом».

Это лишь примеры, деталей можно привести очень много, они весьма разнообразны и редко повторяются, что доказывает их подлинность. При этом совершенно невозможно заподозрить такое большое количество бесхитростных рубак в склонности к устному художественному творчеству.

Наиболее убедительно выглядят такие признаний, которые ни как не могли быть продиктованы инквизиторами, потому что не очень-то были им выгодны. Многие тамплиеры рассказывали, что их сначала принуждали отречься от Христа, а потом заставляли в этом исповедаться.

Когда один тамплиер стал протестовать против отречения, которого от него требовали, его совесть заставили замолчать, сказав ему: «Перестаньте, бестолковый, вы потом расскажете об этом на исповеди».

Тамплиер Жан де Пон-л'Эвек говорил, что в качестве наказания за отречение его исповедник-францисканец повелел ему поститься по пятницам и запретил целый год снимать рубашку. Епитимья, конечно, смехотворная, потому что устав и так это предписывал. Очевидно, неловко было сурово наказывать за то, к чему сами же и принуждали, но это всё – таки епитимья, а её накладывают за грех.

Жану де л'Омону, сержанту парижской епархии, наставник просто сказал, после того, как он плюнул рядом с крестом: «Кретин, иди теперь исповедаться!»

Эти признания дышат максимальной подлинностью, потому что даже законченный параноик не смог бы выдумать такую ни с чем не сообразную и ни на что не похожую практику. Инквизиторы тоже не могли этого придумать, потому что с них требовали обличение богоотступничества Ордена, а показания о том, что тамплиеры каялись в отречении, разрушали стройную картину богоотступничества. Такие признания могли быть сделаны лишь по одной причине – это была правда, и записана эта правда могла быть лишь из соображений добросовестного ведения дела.

– А ведь, к слову сказать, эти признания еще раз доказывают, что в Ордене не было ни какой ереси, если отречение от Христа считалось грехом, в котором теперь надо покаяться на исповеди. Нелепо было бы вступить в тайное братство катаров, за что наставник-катар называет тебя кретином и посылает каяться в том, что ты выполнил его распоряжение. Поэтому приходиться окончательно признать ошибочным вывод Ги Фо: «отречение от Христа и плевание на распятие должны были означать тайное принятие веры или идеала, отличных от христианства». Это ложь. Ни какой «ереси тамплиеров» не существовало.

– Это так, хотя мы сейчас не об этом. Сейчас нам важно, что эти признания доказывают: отречение от Христа в Ордене действительно практиковалось.

–Но как без ереси объяснить отречение?

– Это возможно, и к этому мы ещё вернемся. Пока нами установлено: факт ереси и факт отречения надо рассматривать как два отдельных факта. Факт ереси мы опровергли и забыли про него. Теперь говорим об отречении. Так вот, кроме сказанного, в деле есть признания, которые я никогда не соглашусь считать вымыслом.

Тамплиер Бертран Гаек рассказал о том, что вступил в Орден оставшись без денег во время паломничества в Святую Землю. После обычного приема в Орден в Сидоне приор велел ему отречься от Христа, а когда Бертран отказался, пригрозил убить его. И тут вдруг прозвучал сигнал: «К оружию!», на них напали сарацины. Приор, трое присутствовавших на церемонии братьев и сам Бертран, бросились на защиту христианской веры, перебив при этом десятка два сарацин. Однако, до того, как они выбежали из часовни, Бертрана успели заставить поклясться, что он ни кому не расскажет о требовании отречься от Господа. После боя он спросил, зачем всё это было устроено и приор сказал, что его просто испытывали, и это всего лишь шутка.

– К слову сказать, испытание и шутка – не одно и тоже.

– Вот-вот. Иначе говоря, Бертрану было дано невнятное, путанное объяснение, а если бы он это выдумал, всё выглядело бы очень стройно. Он не мог бы выдумать эту историю, чтобы доставить удовольствие инквизиторам, потому что последних такое признание вряд ли порадовало. Ведь тут отречение от Христа выглядит чем-то необязательным, без чего можно обойтись, и даже более того – отказавшийся отречься, был принят в Орден. Это признание опровергает главное утверждение инквизиции: все тамплиеры отрекались от Христа, так что уж точно не инквизиторы придумали эту историю. Кроме того, рассказ Бертрана совершенно не вписывается в шаблон признаний. Сознавшись под пыткой или из страха, совершено ни к чему было городить такой сложный огород. Сказал то, что говорят все и от тебя отвязались. Не знаешь, в чём сознаются остальные, так спроси у дознавателя. И дознаватель предложил бы шаблон, а уж ни как не эту «поэму о паломнике».

– Но, если принять признание Бертрана за истину, оно значительно уменьшает, смягчает вину Ордена.

– Совершенно верно. Но именно это докладывает, что вина, пусть и гораздо меньшая, всё-таки была. Ведь очевидно, что Бертран не был клеветником, потому что клеветник постарался бы не преуменьшить, а преувеличить вину Ордена.

– А среди показаний людей, не принадлежащих к Ордену, есть что-нибудь заслуживающее доверия?

– Как ни странно, во Франции «внешних» показаний против Ордена почти не было. Это лишний раз доказывает, что следствие не увлекалось клеветническими измышлениями. Ведь Ногаре ни чего не стоило пригласить дюжину мерзавцев, которые выдумали бы про тамплиеров самые страшные вещи и подтвердили бы, что лично присутствовали при тамплиерских богохульствах. Но к заведомой лжи следствие не прибегало, хотя с удовольствием использовало даже малейшие намеки на виновность тамплиеров. Есть одно показание, косвенно свидетельствующее против Ордена, по всем признакам – вполне достоверное.

Родственник некого рыцаря Гуго, Гишар де Марсийяк, рассказал, что Гуго вступил в Орден Храма в Тулузе. После торжественной церемонии Гуго отвели в глухую комнату, приняв самые изощренные меры, чтобы ни кто не подглядывал, даже дверь изнутри была закрыта плотными занавесами, чтобы любопытные ни чего не могли увидеть в щели. Родственники очень долго ждали возвращения Гуго, и наконец он появился, облаченный в плащ тамплиера и выглядевший очень бледным и ошеломленным, хотя до этого был полон радостного воодушевления. На следующий день Гишар спросил Гуго, что случилось, и тот ответил, что ни когда больше не знать ему радости и душевного покоя, но более ничего не добавил. Когда же другие по просьбе Гишара пытались расспросить юношу, это ни чего не дало и лишь растревожило его. Позднее узнали, что Гуго сделал себе круглую печать, на которой были вырезаны слова: «Печать погибшего Гуго». Пробыв в Ордене два месяца, Гуго вернулся в родной дом, прожил там полгода, а потом заболел и умер, перед смертью исповедавшись у одного францисканца.

– Что-то уж очень зловещая история, прямо как в готическом романе. Ты веришь в ее подлинность?

– Верю. Главным доказательством подлинности этого свидетельства является то, что оно ни чего по существу не доказывает. Если бы Гишар имел целью оклеветать Орден, он обязательно рассказал бы, как Гуго перед смертью сознался ему, что отрекся от Христа, плюнул на крест и проделал еще множество всяческих мерзостей. На мертвого ведь можно что угодно списать. Но Гишар не сказал того, чего не знал, того что явно хотели услышать от него инквизиторы. Самое простое тому объяснение – он не хотел врать. А значит, ему можно верить. При этом самым логичным объяснением истории Гуго является то, что он совершил нечто богомерзкое и не мог себе это простить. Если он отрекся от Христа просто растерявшись от неожиданности, позволил себя подломить жесткими требованиями и угрозами, а потом решил, что навсегда погубил свою душу – это всё объясняет.

Итак, если нас действительно интересует истина, мы не можем игнорировать целый комплекс доказательств того, что тамплиеры отрекались от Христа. При этом ранее мы привели не менее убедительные доказательства того, что Орден Храма отнюдь не был антихристианской организацией, и тамплиеры вели себя так, как ни когда не ведут себя христопродавцы и богоотступники. Возможно ли все эти, казалось бы, взаимоисключающие доказательства уложить в единую непротиворечивую схему? Возможно. Я знаю, как это сделать. Но об этом давай уже в следующий раз.

***

На следующий день Андрей, заглянув к Сереге, сказал тоном, не терпящим возражений:

– Пошли наверх. Покажу тебе храмы Лалибелы.

Серега подчинился безропотно, не сказав ни слова.

Они переходили из храма в храм, Андрей рассказывал другу то, что сам знал об этих чудных творениях христианского гения. Гидом он, впрочем, был немногословным, понимая, что сейчас не надо забивать Сереге голову большим объемом информации, лучше дать ему возможность развеяться и впитать дух окружавшего их древнего величия. Серега слушал, казалось, внимательно, во всяком случае вежливо, когда надо – кивал, впрочем, иногда не к месту. Он добросовестно скользил глазами по всему, что видел, явно стараясь не упустить ни одной детали, но Андрею показалось, что его друг делает это скорее из чувства долга, без глубокой внутренней заинтересованности, какой можно было ожидать от профессионального историка.

– Тебе не понравились наши храмы? – тихо улыбнувшись, спросил Андрей.

– Как они могут не понравиться? Я так мечтал побывать здесь. Но объясни мне, Андрей, почему мне сейчас – всё равно?

– Объясню. Это внешнее величие. Оно сейчас не может тронуть тебя, потому что ты весь сконцентрирован на внутреннем преодолении той трагедии, которую пережил. Тебе пока не надо пытаться отвлечься от этой трагедии на внешние впечатления, лучше оставаться внутри себя, пока в своей душе порядок не наведешь. Извини, что сразу не понял этого. Перевари пока свою внутреннюю Чечню, а потом душа откроется для внешних впечатлений.

– А ведь ты прав, Андрюха.

– А я вообще, чем дальше, тем реже ошибаюсь. Расскажи лучше, что делал «Пересвет» в Чечне.

– В саму войну мы по сути не вмешивались, федералов не поддерживали и вообще старались с ними не пересекаться. Уберечь от разрушения православные храмы тоже не могли при всем желании. Для этого потребовалось бы не меньше дивизии. Даже если бы «Пересвет» был могуч, как Орден Храма в Палестине, и то вряд ли справились бы, потому что Орден Храма действовал в рамках христианского по самой своей природе государства крестоносцев, а мы действовали… посреди полного дерьма. Так что задачи ставили перед собой минимальные, хотя, на мой взгляд, достаточно важные. Спасали священников и всех верных христиан, помогали им эвакуироваться. Из храмов, которые было всё равно не спасти, спасали иконы, кресты, евангелия, антиминсы. Много святынь смогли уберечь от осквернения. А запасные Дары… это ведь очень важно… В каждом храме есть запасные Дары – Тело и Кровь Христовы. Их спасали, не считаясь с собственной жизнью. Конечно «Бог поругаем не бывает». Поругаемы бывают души людские. Собственно, души и спасали от осквернения.

– А как Ставрова ранили?

– Это было наше последнее дело в Чечне. Пришли в один храм, объяснили батюшке, что скоро здесь будут боевики, надо уходить. А батюшка упертый попался: «Не уйду, – говорит, – здесь в храме и погибну». Прихожане, конечно, уже все разбежались, остались только пара старичков, дед да бабка, да ещё их внучка – девчонка лет пятнадцати. Старички древние, еле ходили, но посещали все богослужения, а батюшка служил неукоснительно, и внучка тоже из храма не вылезала. Мы им говорим: «Девчонку хоть пожалейте, сами понимаете…» А они: «Вот-вот, спасите внучку, а нас не надо». Но и внучка тоже… лицо светится и спокойно так говорит: «Мы все умрем за Христа».

Мы подумали и решили, что оставить их не можем. Заняли позиции вокруг храма, понимая что вдесятером долго не удержимся против нескольких сот боевиков. Но погибнуть, защищая храм – хорошая смерть для русского тамплиера. И, может быть, Богу угодно, чтобы в этом храме как можно дольше совершалась Божественная Литургия.

Мы сразу начали соблюдать строгий пост, батюшка ежедневно совершал литургию, и все мы ежедневно причащались. Удивительное это ощущение, когда знаешь, что в любую минуту могут придти, чтобы отнять у тебя жизнь, а ты, только что причастился… На душе – спокойствие, а все чувства обострены – краски яркие, звуки гулкие, каждое слово кажется исполненным величайшего значения. Меж собой говорили мало, больше с Богом беседовали. Так прошла неделя. Потом пришли боевики. Их было гораздо меньше, чем можно было ожидать, где-то человек тридцать.

Стояло раннее утро, батюшка только что начал служить Божественную Литургию. Когда дозорные доложили о приближении боевиков, наши все покинули храм и заняли заранее подготовленные позиции. А батюшка продолжал служить, и старики с внучкой даже не шелохнулись, продолжали молиться.

Ставров вышел к боевикам один и спокойно, твердо сказал: «Воины, во имя Аллаха, милостивого, милосердного, прошу вас не препятствовать Богослужению. В храме славят Творца вселенной, отнеситесь к этому с уважением». Мы знали немало чечен, на которых эти слова могли возыметь должное действие, но к нам пришли другие чечены. Подонки, ни когда не державшие в руках Корана, но ненависть к христианству считающие национальной традицией. Ставрова могли сразу же прошить автоматной очередью, но вместо этого решили ударить прикладом по лицу. Он увернулся и сразу же в ответ ударил кинжалом. Мы тут же поддержали его с флангов. Схватка неожиданно стала рукопашной, так ни одного выстрела и не прозвучало. Кто орудовал автоматом с примкнутым штык-ножем, а кто длинным кинжалом.

Схватку я почти не помню, сознание как-то сразу отключилось. Запомнил лишь несколько искаженных лиц боевиков и звуки Божественной Литургии, доносившиеся из храма. Точно могу сказать, что ненависти я тогда не испытывал. Какая ненависть, если Литургия? Только все время шептал: «Господи, помилуй нас всех».

В какой-то момент я не увидел перед собой очередного врага. Осмотрелся и вижу: на ногах только наши, а боевики полегли все до единого. До сих пор не могу понять, как мы вдесятером смогли уложить три десятка бандитов. Они были покрепче нас и боевого опыта у них, конечно, было побольше. Но Бог был с нами, а с ними – только ненависть.

Наших погибло двое. Ставров был весь изранен до того, что живого места на нем не было, потом мы насчитали у него 34 проникающих ранения, но удивительное дело – ни один жизненно важный орган не был задет. Остальные ребята – лишь легко ранены, впрочем – все до единого. У боевиков – двое тяжело раненых, остальные – мертвы. Мы не хотели этого, наша задача была только отразить нападение, да и на это не надеялись, просто решили умереть. Но Божья воля была иная.

Наспех перевязались, зашли в храм. Батюшка как раз «Отче наш» читает. Божественная Литургия завершена. Ты представляешь, наш бой позволил завершить Литургию.

– В Святую Софию Константинополя турки ворвались во время Божественной Литургии, ни кто не мог задержать их у храма, – задумчиво вспомнил Сиверцев. – Говорят, что священник с чашей ушел прямо в толщу стены, где и доныне пребывает, а в последние времена он выйдет из стены и дослужит Литургию.

– Да… А в нашем храме стены были тонкие, а батюшка – мужчина весьма крупный, ни как бы ему внутри стены не поместиться. И Бог дал завершить Литургию. Её нельзя не завершить, это вообще невозможно, ты понимаешь, Андрюха?

– Понимаю. Существование мира только тем и оправдано, что в мире совершают Божественную Литургию. А чем там у вас дело закончилось?

– Батюшке сказали, что теперь точно надо уходить, он уже не спорил. И старики с внучкой тоже согласились на эвакуацию. Мученический венец – дар Божий. Если Бог тогда сохранил нам жизнь, значит ни кто из нас уже не имел права проситься на крест. Отпели и похоронили наших ребят, закопали боевиков, а двум раненым чеченам оказали помощь и тоже взяли с собой, позднее оставили их недалеко от чеченской деревни.

– Может быть, они примут христианство?

– Как знать. Всю дорогу молчали, и в глазах у них ни чего не читалось, кроме страха. Сначала ненависть, потом страх, а что потом? Есть варианты.

– То что ты рассказал, Серега… Это то, ради чего стоит жить. Тебе не приходило в голову, что те дни перед боем были лучшими в твоей жизни? Ты опирайся душой на те дни, и твоя душа обязательно выберется на твердую почву.

– Спаси тебя Бог, Андрей.

– А мы с тобой говорили, что в Чеченской войне ни чего не поймешь. Что хочет Ельцин с Черномырдиным, куда гнут Дудаев с Масхадовым? Где Березовский, где ЦРУ, где ваххабиты? Зачем лилась кровь, куда текла нефть? Действительно, картину Чеченской войны, наверное, ни когда не возможно будет восстановить в деталях. Но икона Чеченской войны ясна, как любая икона. Духи злобы ополчились на Правду Христову. Это извечная война Тьмы против Света. Одни души гибнут на этой войне, завоеванные Тьмой, а другие спасаются и идут к Свету. И поход «Пересвета» в Чечню – настоящий крестовый поход, подлинная ценность которого ни как не связана с практической пользой. Это война на стороне Света за души людские.

– Христос посреди нас, – тихо сказал Сергей.

– И есть, и будет, – так же тихо ответил Андрей.

Теперь они просто гуляли во дворике перед входом в храм, в тени, которую отбрасывали древние стены, наслаждались свежим воздухом после многодневного пребывания в подземном убежище.

– Процесс тамплиеров тоже был одним из сражений извечной войны, которую ведут духи злобы против Царства Света. Это была самая великая и ужасная битва, в которую вступил Орден, уже ослабленный и обессиленный, вынужденный сражаться не только с силами внешней ненависти, но и с силами внутреннего разложения, поэтому в этой битве так трудно различить, где же проходил фронт, где свои, а где чужие. Не все тамплиеры вышли из этой битвы победителями, но сколько храбрых храмовников спасли свои души, отдав тела на сожжение ради славы Христовой, – сказал Серега.

– Да, в такой войне линию фронта очень трудно проследить, и всё таки она есть. Какую силу уничтожил король Филипп? Достойную уничтожения или достойную вечной славы?

– Достойную уничтожения ради вечной славы. Тело Ордена погибло для того, чтобы спаслась душа Ордена. Ангел Ордена не оставил тамплиеров в застенках, Христос не отвернулся от своих верных слуг.

– Но как быть с тем, что некоторые тамплиеры, похоже, всё-таки отрекались от Христа?

– Мы должны найти причину этих отречений с учетом того, что Орден явно не был еретической организацией. Первый вклад в копилку версий внес ещё пресловутый Жоффруа де Гонневиль, приор Пуату и Аквитании. Когда ему задали вопрос о причинах отречения, он сказал, что основание этой традиции приписывали одному великому магистру – вероотступнику, который, оказавшись в плену у султана, смог получить свободу, только поклявшись, что введет в Ордене обычай отрекаться от Христа. Гонневиль добавил, что, по словам некоторых, эта церемония было создана в память о святом Петре, который трижды отрекся от Христа.

– Полный абсурд. Во-первых, ни про одного великого магистра Ордена доподлинно не известно, что он в плену отрекся от Христа. Гонневиль мог иметь в виду Жерара де Ридфора, но то, что ставили в вину бедному Жерару – не более, чем сплетни. До чего же Гонневиль не любил свой Орден, если, не стесняясь, воспроизводил эту древнюю клевету. Во-вторых, если бы магистр-отступник и существовал, какой смысл ему был, вернувшись к своим, выполнять своё подлое обещание, данное султану с глазу на глаз? Даже если бы у этого странного магистра были столь извращенные представления о чести, тамплиеры ни когда не выполнили бы его распоряжение отречься от Христа. Это же рыцари – люди, преданные Христу, а не магистру. За такое требование они просто бросили бы магистра в темницу. И, в третьих, следующим поколениям тамплиеров тем более не было смысла выполнять обещание, данное не известно кем, не известно кому и не известно когда.

Что касается второго объяснения, кстати, исключающего первое, то в него не поверит ни один христианин. Известно, что все святые имели грехи, но кто же станет подражать грехам святых? Подражать отречению апостола Петра, всё равно, что в память о преподобной Марии Египетской заниматься проституцией, а в память о благоразумном разбойнике заниматься разбоем.

Эти объяснения Гонневиля доказывают только одно – он и сам не знал, откуда в Ордене завелся столь скверный обычай. А ведь он принадлежал к высшей иерархии Ордена. Вот это как объяснить?

– О «блаженном неведении» иерархов поговорим позже, а в целом согласен: объяснения Гонневиля абсурдны. Даже странно, что позднейшие, причем достаточно серьезные историки, попались на эту удочку. В книге «История Франции» Мишле объясняет отречение от веры, говоря, что принятие в Орден новых братьев сопровождалось театральными и очень своеобразными ритуалами времён раннего христианства. Принимаемый в Орден был называем грешником и вероотступником по примеру св. Петра. Его вступление в Орден означало переход в другую веру и раскаяние: отказ от ошибок, олицетворяемых отречением. Поэтому последнее являлось всего лишь пантомимой, разыгранным сакральным действием, символика которого была понятна лишь посвящённым. Потом не без влияния гордыни начались злоупотребления. Понемногу, под воздействием «дьявольского эгоизма» Ордену захотелось стать самодостаточным.

– Что-то очень путанно и вообще ничего не понятно.

– Вот-вот. Перемудрил «великий Мишле». Впрочем, его позицию я привожу в изложении Марселя Лобе, так что даже не известно, кто из них перемудрил. Эта позиция строится на непонимании того, что понятно любому церковному человеку. От Христа нельзя отречься «понарошку», «лишь на словах», в ходе некоего театрализованного действа. Ни один христианин никогда не согласится отречься от Христа «лишь для вида», потому что «так принято» в ходе какого-то ритуала. Христианин ни за что не согласится отречься, чтобы потом «отречься от отречения». Уж не говорю про то, что это слишком мудрёно, но это прежде всего гнусно, и если человек на это пошёл, он уже не христианин. Инквизиторы это очень хорошо понимали. Они сначала нашёптывали тамплиерам: «Скажи, что отрёкся устами, но не сердцем», а потом ведь ни одного тамплиера на этом основании не объявили невиновным. Если тамплиеры отрекались от Христа «лишь на словах», следуя сценарию некого «сакрального действа», значит отрекались и в сердце, значит Орден Храма был антихристианской силой, а мы уже доказали обратное, значит объяснение Мишле рушится. Да и про каких таких «посвящённых» он говорит? Нет ведь ни одного доказательства их существования. И ни в одном из признаний тамплиеров нет указаний на существование разработанного ритуала. Объяснение Мишле – фантазия, вступающая в противоречие, как с фактами, так и с логикой.

– А вот Ален Демурже пишет: «Не являются ли противоречия намёком на выхолощенный ритуал, утративший своё значение?».

– Это о том же самом. Если существовал некий «выхолощенный ритуал» отречения от Христа, значит когда-то в древности этот ритуал имел реальное значение, то есть Орден едва ли не с момента своего возникновения был силой антихристианской, а это опровергается всей историей Ордена. И никогда бы добрые христиане не согласились исполнять такой «ритуал», а большинство тамплиеров были добрыми христианами, это можно считать доказанным. Вот и наш любимый Ги Фо пишет: «Историки стараются доказать, что речь шла лишь о шутке над новобранцами, призванной в извращённой форме указать неофиту на его обет подчинения, напомнив ему о тройном отречении св.Петра. К сожалению, сами тамплиеры никогда ничего подобного не говорили, хотя речь шла о спасении их жизней, руководители никогда не давали таких объяснений, хотя речь шла о спасении Ордена…».

– Да, действительно очень странно, что ни Моле, ни Шарне, ни Пейро не дали вообще никаких объяснений, даже таких дурацких, какие дал Гонневиль. Почему?

– Да потому что они ничего об этом не знали, а Гонневиль лишь строил догадки, столь же неудачные, как и догадки современных историков. Но я тебя умоляю, потерпи, об этом позже. А вот позиция историков не напрасно вызывает у Ги Фо скептицизм. Беда в том, что историки эти сами – вряд ли христиане и психологии христианина совершенно не понимают. Ни один христианин не станет «шутить» по поводу отречения от Христа. От такой «шутки» у любого церковного человека мороз по коже пробежит. И ни один церковный иерарх никогда не станет проверять верность организации через готовность отречься от Христа. Любому наугад взятому христианину без объяснений понятно, что верность Христу всегда превыше верности человеку, будь он хоть патриархом, хоть магистром, хоть воинским начальником или даже духовником. Даже если ангел предлагает отречься от Христа – анафема этому «ангелу»!

– Короче, Ги Фо справедливо посмеялся над историками, мы столь же справедливо посмеялись над Ги Фо, с его «теорией ереси». Объяснений больше не осталось?

– Одно осталось. Твой покорный слуга убеждён: иногда некоторым тамплиерам предлагали отречься от Христа, желая проверить, насколько они верны Христу. Подчёркиваю: таким образом проверялась не верность начальству, а верность Христу.

– Ну, над этим объяснением тоже лишь самые ленивые не посмеялись. Луи Шарпантье, к примеру, пишет: «Согласно одному из объяснений речь шла о своеобразной проверке кандидата, который должен был доказать крепость своей веры. Однако, это противоречит фактам: если кандидат соглашается отречься, его не должны были принимать в Орден».

– Мне известен способ избавить господина Шарпантье от его недоумения и снять то противоречие, на которое он указывает. В этом-то способе и заключается, собственно говоря, оригинальность моей версии. Итак. Любая проверка эффективна лишь до тех пор, пока никто не знает, что это проверка. А теперь представь себе: кандидату предлагают отречься от Христа, он отрекается, и его не принимают в Орден. Даже если ему не объясняют причину отказа, и то самый тупой догадается: его не приняли, потому что он не прошёл проверку. Представь, что вот так отказали в приёме хотя бы нескольким кандидатам. Эти люди не принадлежат к Ордену, ничего ему не должны, у тамплиеров нет способов запугать их и заставить молчать. Они же всем расскажут, что есть там, у тамплиеров, одна проверочка, которую они не прошли. Громко-то, конечно, не будут рассказывать, всё-таки от Христа отреклись и хвастаться тут нечем, но хоть за бутылкой да проболтаются, хоть близким друзьям, да шепнут на ушко. А если представить себе, что таких непринятых наберётся хотя бы сотня – тайна проверки будет неизбежно раскрыта. И тогда любого желающего вступить в Орден родственники и друзья будет напутствовать: «Тебе там предложат от Христа отречься, так ты ни в коем случае не соглашайся. Откажись отречься и тебя примут». То есть, если не принимать отрекшихся от Христа, то и проверку такую вскоре уже невозможно будет проводить, поэтому приходилось их всё-таки принимать. Кандидат, отрекшийся от Христа, так и не узнавал о том, что это была проверка, и о том, что он её не прошёл, благодаря чему новых кандидатов по-прежнему можно было проверять таким образом.

Вот почему весьма наивно и совершенно неубедительно звучит следующее опровержение Марселя Лобе: «Лавока утверждает, что тот факт, что при вступлении в Орден в некоторых домах тамплиеров существовало некоторое количество монахов, которые вынуждены были пройти испытание отречением от Иисуса Христа, плюнуть на крест, говоря, что речь шла только об испытании. По словам Лавока, таким образом, тамплиеры хотели удостовериться, согласится ли новый член Ордена отречься от Господа, если попадёт в руки к сарацинам. Это толкование противоречит само себе: если желающий быть принятым в Орден отрекался от Христа, он считался покорным, но одновременно и потенциальным вероотступником. Или же он был твёрд и непоколебим в вере, но непокорен».

Господина Лавоку не читал и с его аргументами не знаком, однако, он прав, а господин Лобе заблуждается. Он, очевидно, не христианин и не понимает, что для любого христианина верность Христу всегда превыше верности начальству. Тамплиеры никогда не стали бы проверять верность Ордену, предлагая отречься от Христа, такая непокорность могла их только порадовать. Проверяли только верность Христу, так что никакого противоречия нет.

– Эта концепция, кроме твоей блестящей логики, подтверждена какими-либо фактами?

– Да, эта концепция как раз единственная имеющая множественные подтверждения в материалах процесса. К примеру, два сержанта говорили, что это было испытание, которое нужно было пройти на тот случай, если мы попадём в плен, и неверные будут заставлять нас отречься от Господа. Тамплиер Пьер Пакор говорил: «Если бы я отказался отречься, меня бы отправили на Святую Землю». Это изумительное подтверждение версии проверки. В Святую Землю отправляли только тех, чья верность Христу была доказана, и если кто-то не хотел воевать, то лучше ему было продемонстрировать свою ненадёжность.

– Но ты говорил, в Ордене скрывали, что это была проверка, а тут рядовым сержантам это странным образом известно.

– Информация в конечном итоге просачивалась. Если бы не скрывали, что это проверка, такой способ проверки продержался бы пару месяцев, а он продержался пару десятилетий – утечек было не предотвратить. Иногда тех, кто отказался отречься, приходилось успокаивать и, чтобы они не подумали, что оказались в еретическом сборище, им по большому секрету сообщали, что это была проверка. Тайна постепенно становилась известна сотням и тысячам человек, большинство из которых добросовестно хранили эту тайну, но не все. Сегодня любой человек, который занимается безопасностью информации, скажет тебе, что при таком огромном количестве секретоносителей утечки совершенно неизбежны. Помнишь, Бертрану Гаеку, который отказался отречься от Христа и тут же вступил в бой, после боя сказали, что это была проверка. Под большим секретом сказали. Да он, наверное, и не болтал, но на процессе эту тайну уже не имело смысла хранить.

Профессиональные историки очень любят одёргивать дилетантов: «Ну это всё ваша логика, а доказательства-то где?». Так вот вам навскидку четыре прямых свидетельства из материалов процесса, и то я ещё не шерстил все материалы ковровым методом, а то и больше бы нашёл. А другие версии? Существование в Ордене ереси? Ни одного подтверждения в материалах процесса. Выхолощенный ритуал? Ни одного подтверждения. Отречение от отречения Петра? Ни одного подтверждения.

– А Гонневиль?

– Так он же лишь высказывает догадку и, надо сказать, малоценную. Его догадка сама нуждается в подтверждениях, которых не находит. Так же другая его догадка – следование обычаю, заведённому магистром-отступником. Никто это не подтвердил. Итак, только моя версия имеет целый ряд прямых подтверждений в материалах процесса, да кроме того, ещё множество косвенных. Сюда относятся все свидетельства о том, что тамплиеров, отрекшихся от Христа, командоры посылали на исповедь, каяться в этом грехе. Если это был такой мало кому понятный ритуал и вообще обычай Ордена, так в чём же каяться? Новичок выполнил требование руководства, а его заставляют в этом каяться. Странно, не правда ли? Этому можно дать только одно убедительное объяснение: командор, ради проверки спровоцировав новичка на грех, посылал каяться в этом грехе. Помнишь, как сержанту Жану де л’Омону, отрекшемуся от Христа, командор сказал: «Кретин, иди теперь исповедайся». Куда ещё красноречивее? Новичок выполняет требование наставника, а наставник называет его за это кретином. Совершенно очевидно: наставник надеялся, что новичок не выполнит его требование. Он разгневался из-за того, что Жан не прошёл испытание и теперь в Ордене будет на одного надёжного тамплиера меньше.

Версию проверки доказывает и то, что от тамплиеров, которые отреклись от Христа при вступлении в Орден, никогда больше не требовали ни каких антихристианских действий. И то, что требование отречения никак не объясняли. Иногда обещали объяснить позднее, но никогда этого не делали. Был бы это ритуал или обычай, ну так хоть кому-нибудь сказали бы: «Такой у нас обычай» или «Это древний ритуал, тебе не надо его понимать». И про параллель с отречением Петра отчего же было не сказать? И если отречение от Христа было частью антихристианской доктрины, так очевидно в сети инквизиции должен был попасть хоть один человек, знавший об этой доктрине больше, чем сообщалось новичкам. Но поскольку это была проверка, так она естественно не имела никаких дальнейших последствий кроме того, что отрекшемуся тамплиеру не доверяли, о чём он сам мог не догадываться.

– Да, я встречал в книгах версию проверки и мне показалось достаточно убедительным то, как её опровергает Ги Фо: «В этом случае, тамплиеры вряд ли отказались бы дать подробное объяснение, которое подтвердило бы полезность испытания». Действительно. Устраивали в Ордене проверку. Несколько радикальный характер проверки породил подозрение в том, что Орден был сборищем христопродавцев. Ну так скажите же на процессе: «Мы всего лишь проверяли твёрдость веры новичков». Кричите об этом на каждом допросе. Это же хорошая отмазка. Что же молчали?

– Так ведь не молчали же. Я тебе привёл свидетельства четырёх человек, которые прямо заявили, что это была проверка. А сколько таких свидетельств просто не подшили к делу? Инквизиторов такое объяснение не очень-то устраивало. Если это была проверка, значит Орден не виновен, если Орден не виновен, значит король не прав, а если король не прав, то как бы инквизитору самому не оказаться на костре.

– Ну ладно, свидетельские показания о проверке есть. Но они исходят от сержантов и рядовых рыцарей. Почему же четыре высших иерарха Ордена не дали такого объяснения? Когда они выступали перед папской комиссией, это был уже не застенок инквизиции, комиссия была бы вынуждена запротоколировать их признание, и правда бы открылась всему миру. Ведь они могли не только сделать это заявление, но и доказательства привести.

– И вот тут мы подходим к самому интересному. Четыре высших иерарха не сказали о том, что это была проверка, потому что они об этом не знали. А не знали они об этом потому, что сами в своё время не прошли проверку и соответственно не принадлежали к числу лиц, которым положено много знать. Ты посмотри, как ведёт себя Жак де Моле. Сначала он признаётся в том, что при вступлении в Орден отрёкся от Христа, а позднее принуждал к этому других. Он даже отправил письмо заключённым тамплиерам, призывая их последовать его примеру и признать свою вину. Но уже в декабре 1307 года в присутствии кардиналов он отказывается от первоначального признания. Потом пытается выступить в защиту Ордена, но издаёт лишь бессвязное мычание, потом отказывается защищать Орден, говоря, то не сумеет это сделать. Потом опять сознаётся в отречении от Христа. А перед смертью снова говорит, что возвёл на Орден напраслину, что сам он всегда верил в Святую Троицу.

Неужели ты не видишь человека с очень слабой волей и чрезвычайно внушаемого? Такие всегда говорят то, что от них хотят услышать. На такого достаточно топнуть ногой посильнее, да гаркнуть погромче, и он от чего угодно отречётся и в чём угодно сознается. Приказали в момент вступления в Орден отречься от Христа. И от отрёкся. Много лет спустя суровые инквизиторы приказали в этом сознаться. И он сознался. Потом ласковые кардиналы сказали, что ему ничто не угрожает, он может говорить смело. И он отказался от признаний. Ему говорят: тогда защищай Орден. А ему и сказать нечего. Тогда ему намекнули: признаешься – отпустим на свободу, многих уже отпустили. И он опять во всём признался. Только вместо обещанной свободы его приговорили к пожизненному заключению. Тут уж он на всех обиделся и окончательно от всего отказался. Его смерть не столь уж героична. Его обманули, пообещав свободу, он был так потрясён этим обманом, что не смог его простить.

– И всё-таки перед смертью он, кажется, искренне заявил о святости Ордена и о своей вере в Святую Троицу.

– Конечно, искренне. Для него отречение от Христа было не более чем позорным эпизодом давно минувшей юности. Ну испугался тогда страшных угроз командора, отрёкся от Христа. Потом ему никто об этом не напоминал, и сам он постарался об этом забыть. А так он, конечно, не был никаким еретиком. Отрёкся от Христа, потому что начальство приказало, и верил в Христа, потому что все верят. И на мессу, и на исповедь ходил, потому что все ходят. И вот докопались до старика: ты на других не кивай, ты за себя говори. Ну он вообще растерялся. В жизни ведь своего мнения не имел. Вот и завертел головой: то один совет примет, то другой. Запутали его.

– Да я тоже без симпатии отношусь к Жаку де Моле, но ты не слишком на него наезжаешь?

– Может и слишком, но для меня это очень личное. Чисто русская боль: в Российской Империи верили в Бога, потому что говорили, что так надо. Потом пришли большевики и сказали, что не надо верить в Бога, и все дружно побежали храмы разрушать. Сейчас говорят, что в Бога верить не запрещено, и толпы побежали свечки ставить. А скажи им, что обязательным условием приёма на какую-нибудь престижную работу является отречение от Христа, многие и не задумаются: «Ну раз уж так надо…». Вот тебе и Жак де Моле.

– Так и есть. Но вернёмся к нашим баранам. С твоих слов получается, что Моле, Шарне, Пейро и Гонневиль не были настоящими руководителями Ордена. Не они руководили проверками, они сами не прошли проверку, о чём и не догадывались. Им и в голову не приходило, что тамплиеры делятся на «чистых» и «нечистых», и уж тем более они не знали, что сами принадлежат к «нечистым», то есть лишённым доверия. Но тогда получается, что в Ордене была параллельная иерархия, некие тайные руководители, которые проводили проверки и которые владели результатами проверок.

– Совершенно верно. В Ордене была тайная иерархия.

Сиверцев тяжело вздохнул и на некоторое время замолчал. Молчал и Серёга, казалось, понимая, что происходит с его собеседником. Потом Сиверцев начал с трудом говорить:

– «Внутренний круг тамплиеров»… Ты знаешь, какая чувства вызывает его упоминание? Плохие чувства. О «внутреннем круге», о «параллельной иерархии» любят порассуждать всякие масоны и эзотерики. Им это надо для того, чтобы доказать, что были в Ордене «посвящённые», которые, в отличие от «стада» исповедовали некое тайное мистическое учение, разумеется, не христианское. И вот теперь ты туда же. Но мы уже доказали, что не существовало никакой «тамплиерской ереси», что Орден Храма не содержал никакой антихристианской доктрины. Зачем тогда нужна тайная иерархия? На какой основе она может появиться, если нет тайной доктрины?

– Я понимаю, Андрюха, что ты не любишь масонов, но ты объелся масонской литературой и понемногу начинаешь мыслить как они. Ну кто тебе сказал, что тайны бывают только религиозные? А военные тайны? А коммерческие? А военные и коммерческие тайны врагов? Свои тайны надо хранить, тайны врагов по возможности выведывать. И то, и другое надо уметь. Это очень специфичная деятельность, требующая особых навыков. Этим занимаются особые секретные структуры. Любая разветвленная, тем более международная, организация как в Средние века, так и в наши дни имеет в своем составе секретную службу, сотрудники которой занимаются выведыванием чужих тайн и охраной своих. Это разведка и контрразведка. Руководитель секретной службы всегда знает больше, чем руководитель всей организации, которому он подчиняется, а в итоге ещё не известно, кто кому подчиняется. Владение секретной информацией всегда сообщает дополнительные возможности, то есть власть над другими людьми, включая собственных руководителей. Руководитель секретной службы сам решает, какую информацию «докладывать наверх», а какую не докладывать. Секретная служба – всегда «государство в государстве». Порою она может проводить политику отличную от политики официального руководства и даже противоречащую ей. Итак, я утверждаю: «тайной иерархией» Ордена Храма была секретная служба Ордена. Тамплиерские «особисты» не содержали ни какого тайного учения и отличались от других тамплиеров тем, что имели допуск к военным, коммерческим и политическим тайнам. Естественно, они имели реальной власти куда побольше, чем какие-то Моле и Шарне.

– Ну знаешь, так можно что угодно нафантазировать. Я, к примеру, вообще ни чего не слышал о существовании секретных служб в Средние века, хотя читал по средневековью очень много. Кажется, разведка и контрразведка обрели черты самостоятельных структур гораздо позже, уже в новое время.

– А ты знаешь, когда именно?

– Не в курсе.

– Так вот давай-ка это проясним. Вообще, шпионаж вечен. Разведывательные операции описаны ещё в Библии. Но, разумеется, в разные эпохи у разных народов этот вид деятельности был в большей или меньшей степени развит. Раннее средневековье – эпоха государственного хаоса и очень слабых международных связей, конечно, не могло породить сильных спецслужб, утратили и то, что досталось в наследство от Рима. А в Риме была своя секретная служба, которую условно именуют «Пятая стража», но навыки «Пятой стражи» были утеряны. Конечно, при каждом герцогском и графском дворе были свои шпионы и соглядатаи, но это были отдельные «профи», а не структуры. Раннее средневековье фактически не знало спецслужб. Однако, постепенно государства усиливались, международные связи развивались и становились всё более разветвлёнными, экономическая деятельность усложнялась. Разумеется, это привело к развитию спецслужб, которые постепенно складывались в самостоятельные структуры.

Вот что пишет об этом наш старый знакомый Гейдар Джемаль: «Секретная служба, как институт сбора и анализа международной информации, связанной с интересами власти и бизнеса, возникла в Европе в XIII столетии. Первоначально она выражалась во взаимодействии рассеянных по Европе ростовщических контор, чьи хозяева обменивались между собой сведениями, касающимися конъюнктуры рынка и более специальной информацией, относящейся к правящим элитам. На эту международную сеть ростовщиков стали позднее опираться и правители, которым нужно было получить какие-то данные о других государствах через неофициальные каналы. Ростовщическая система стала одновременно и первой международной резидентурой. «Ломбардцы» получили возможность влиять на принятие политических решений не только денежными ссудами, но и поставкой соответствующим образом препарированных сведений».

– Но Джемаль ни слова не говорит о секретной службе Ордена Храма.

– Вот это-то и самое ценное. Меня, как специалиста по тамплиерам, можно заподозрить в том, что я подгоняю действительность под свою концепцию Ордена Храма – предаюсь произвольным фантазиям, выдумываю какие-то секретные службы, просто потому, что мне удобен такой способ интерпретации истории Ордена. Джемаля в этом заподозрить невозможно. Когда он писал то, что я цитировал, он про Орден Храма вообще не думал, то есть в этом вопросе он объективен по определению. А вот теперь давай посмотрим, насколько то, что он пишет, относится к Ордену Храма.

Европейские секретные службы сформировались в XIII веке. Это самый что ни на есть тамплиерский век – пик развития Ордена. Секретные службы выросли из потребностей ростовщической, то есть банковской деятельности. Это одно из важнейших направлений деятельности Ордена Храма. В развитии банковского дела тамплиеры куда как превзошли ломбардцев, о которых пишет Джемаль, и если уж ломбардцы начали развивать секретные службы, то тамплиеры и подавно. В самом деле – едва лишь начнёшь заниматься широкомасштабными международными финансовыми операциями, как тут же поймёшь, что при этом весьма полезно владеть закрытой информацией, которую твои партнёры и противники склонны скрывать. А едва лишь получишь первый опыт приобретения и использования закрытой информации, едва оценишь дополнительную прибыль, которую принёс этот опыт, как тут же захочешь иметь вместо пары-тройки тайных агентов серьёзную специализированную структуру по добыче информации. Заодно поймёшь, какой ущерб принесло твоим конкурентам выведывание их секретов, после чего не пожалеешь никаких усилий на сохранение своих секретов.

Джемаль пишет, что одновременно с получением финансовой информации банкиры понемногу начали сбор информации, относящейся к правящим элитам. Ну тут уж ломбардцы тамплиерам в подмётки не годились. Тамплиерские позиции при европейских дворах были гораздо прочнее, потому что тамплиеры принадлежали к аристократическим элитам и в силу этого имели возможность проникать туда, куда презираемых торгашей-ломбардцев и на порог бы не пустили.

А кроме того у тамплиеров для развития секретной службы было на одну причину больше, чем у ломбардцев – необходимость сбора закрытой военной информации. Каковы реальные боевые силы противника? Каковы замыслы противника? Не бывает войны без разведки, а тамплиеры вели постоянную войну.

– Но я, признаться, нигде не читал о секретной службе Ордена. Есть ли хоть косвенные намёки на то, что она существовала?

– Да, разумеется. Есть немало таких указаний, относящихся к периоду правления Гийома де Боже. К примеру, однажды тамплиеры предупредили султана Калауна о том, что при его дворе созрел заговор. Ты только вдумайся: тамплиеры лучше султана знали, что происходит при его дворе. Такая осведомлённость – результат прекрасно поставленной работы разведслужбы. А есть к примеру свидетельство о том, что некий эмир, находящийся на жаловании у де Боже, постоянно сообщал ему ценные сведения.

– Но здесь в роли руководителя разведки выступает сам магистр, а не начальник секретной службы Ордена.

– Похоже, что именно де Боже был инициатором оформления Секретной службы Ордена, как самостоятельной структуры, фактически, её создателем. До этого он сам руководил разведывательными и контрразведывательными операциями, у него были доверенные лица, выполнявшие специальные поручения. Потом эти лица получили распорядительные функции. Возникла спецслужба, которая могла действовать как по поручению магистра, так и в тайне от магистра и даже вопреки его воле. О де Боже все говорили, как о человеке мудрейшем, он, надо полагать, хорошо видел всё усиливающиеся признаки разложения Ордена, а потому создал структуру, которая сможет действовать во благо Ордена без воли высшего руководства тамплиеров, в том случае, если процесс разложения затронет само руководство.

– Ну теперь понятно, что за фигура – Арман де Ливрон из твоего опуса. Но он, насколько понимаю, персонаж вымышленный. А есть хоть некоторые исторические указания на лиц, занимавшихся в Ордене секретной работой?

– Однажды рядом с именем де Боже упоминается некий брат Матье Дикарь, как специалист по агентурной работе. Больше мы это имя никогда не встречаем. Куда больше следов оставила другая загадочная персона, провансальский рыцарь Ронселен де Фо, принятый в Орден в 1281 году Гийомом де Боже.

Жоффруа де Гонневиль заявил на первом допросе: «Есть некоторые, кто считает, что это (отречение от Христа) было одно из плохих и извращённых введений в уставы Ордена магистра Ронселена». Гонневиль, как мы помним, занимался гаданием, то есть всего лишь высказывал предположения, как это мог бы делать любой внешний по отношению к Ордену человек. Вполне возможно, Гонневиль «что-то такое слышал», то есть в неком туманном слухе имя Ронселена де Фо встало в один смысловой ряд с практикой отречения от Христа. Это вполне могло быть в том случае, если де Фо был главным организатором соответствующих проверок и хранителем информации о результатах этих проверок. К тому же имя де Фо не раз упоминается в качестве наставника, руководившего приёмом в Орден. Не раз обращали внимание на то, что Ронселен, которого Гонневиль назвал магистром, на самом деле не был магистром и даже делали в этой связи предположения вроде следующего: «Кажется, он не поднимался по иерархической лестнице, но это может придать некую правдоподобность версии о второй, параллельной и тайной иерархии». Тут надо кой-кого разочаровать. На самом деле Ронселен де Фо был магистром Прованса. Впрочем, он вполне мог совмещать эту должность с функцией руководителя секретной службы Ордена. По всему похоже, что реальный удельный вес Ронселена существенно превышал стандартный удельный вес провинциального магистра. Видимо, этот человек действительно был одним из самых доверенных лиц Гийома де Боже – последнего магистра Ордена, которого по праву можно назвать великим. Про де Фо писали: «Осмотрительный, пользовавшийся весьма высокой репутацией дипломат». Ну кто же ещё занимается разведкой, как не дипломаты? То что эти функции весьма удобно совмещать, открыли отнюдь не в XX веке.

– А как ты относишься к «тайным уставам магистра Ронселена», которые всплыли в 1877 году?

– «Уставы Ронселена» – явная, причём – довольно грубая подделка. Это даже доказывать скучно. Появление этого нелепого «документа» доказывает лишь одно – сторонники версии существования у тамплиеров тайного антицерковного учения ничего не могут доказать, не опираются ни на факты, ни на логику и, как это всегда бывает в таких случаях, начинают стряпать фальшивки. Впрочем, некоторые вполне добросовестные исследователи чувствуют в материалах процесса следы тайной иерархии, только не могут понять, что это не признак тайной доктрины, а признак существования людей, которые занимались спецоперациями. Такими операциями, которыми представители всех времен и народов занимались в тайне.

– То есть ты хочешь сказать, что Гийом де Боже не только структурировал разведку и контрразведку Ордена, но и придал ей функции службы собственной безопасности, а так же обеспечил этой тамплиерской ССБ самостоятельность от высшего руководства Ордена, с тем, чтобы "особисты" в случае необходимости могли взять судьбу Ордена в свои руки?

– Именно так.

– Но тогда возникает большое недоумение. Как же тамплиерская ССБ допустила, что высшими руководителями Ордена стали люди ненадежные, при вступлении в Орден отрекшиеся от Христа? Зачем выявлять людей, которым нельзя доверять, если они потом получают высшую власть?

–Во-первых, контролировать процесс – ещё не значит им управлять. Руководитель секретной службы Ордена, не наделенный прямыми властными полномочиями, вполне возможно, просто не мог, при всем своем желании, предотвратить приход к власти изменника де Моле. А, во-вторых, надо учитывать психологию хорошего христианина, совершенно не доступную пониманию большинства историков Ордена. Они мыслят линейно: если мы знаем, что этот человек плох, значит его нельзя допускать к руководству. Но христианин может мыслить совершенно иначе. Если Бог попускает изменнику стать лидером, значит в этом может быть высший смысл, недоступный простому человеческому пониманию и тогда лучше ограничить проявление собственной воли, чтобы дать место воле Божией. Если Орден желает избрать де Моле магистром, значит Орден не достоин лучшего магистра, и тогда бесполезно препятствовать его избранию, прогнивший Орден нет смысла защищать от де Моле, пусть всё идёт, как идёт, да свершится воля Божия.

– А Орден действительно прогнил?

– Ты сам посуди. Когда-то такие люди, как Шарне, Пейро и Гонневиль отреклись от Христа, так и не узнав, что это была проверка. Потом они сами, принимая в Орден новичков, заставляли их отрекаться от Христа, опять же не зная, что проводят проверку. Они возможно даже добавляли к ритуалу отречения дополнительные кощунства, каковых проверка вовсе не требовала. И как же они сами должны были понимать членство в Ордене? Они-то уже были уверены, что принадлежат к антихристианской силе, и это их не смущало. То есть Орден в определенной своей части действительно стал антихристианской силой. Это ли не гниль? А ведь магистра в Ордене выбирали. Будь Орден здоров, так ни когда бы не выбрали магистром де Моле, безо всяких проверок хорошо почувствовав, что ненадежный он человек.

– Так в чем же был смысл проверок, если знавшие о их результатах, не желали использовать эту информацию? Вот Ги Фо пишет: «Если существовала параллельная иерархия, чем она занималась во время процесса? Ни где не видно, чтобы тайные руководители стремились оказать хоть малейшую помощь узникам и тем более защитить Орден от опасности. Нас хотели бы заставить поверить, что их единственный заботой была эвакуация архивов и богатств, после чего они исчезли, не оставив следов. Я не мог бы принять столь легковесное объяснение».

– Иногда мне кажется, что Ги Фо – прямой потомок Ронселена де Фо. Очень уж аналитик хороший. Но Ги, в отличие от Ронселена, вряд ли вообще христианин, и это очень скверно сказывается на качестве его аналитики. Господин Фо не может качественно реконструировать систему мотиваций настоящих христиан, а она, надо сказать, совершенно иная по сравнению с системой мотивации атеистов. Ги Фо исходит из того, что тайная иерархия, если таковая существовала, должна была попытаться во что бы то ни стало спасти Орден. Но если тайные иерархии были искренними христианами, они не стали бы спасать Орден, стремительно обретавший черты антихристианской силы. Даже более того – именно тайная иерархия тамплиеров могла приговорить Орден к уничтожению.

– Это не через край?

– В самый раз. Когда затеяли проверки, ни кто ведь не знал, к каким результатам они приведут. Может быть, надеялись таким образом выявить горстку отщепенцев. Но отщепенцев оказалось не горстка, а добрая треть, если не половина французских тамплиеров. И даже более того: именно из этих отщепенцев тамплиеры почему-то предпочитали выбирать руководителей. Что тогда должны были сделать тайные иерархи? Невозможно ведь было скомандовать: хорошие – направо, плохие – налево. А в начале XIV века ситуация вообще обострилась: для таких, как Гонневиль и Пейро отречение от Христа стало традицией Ордена. Процесс проверок начал выходить из-под контроля ССБ. То что первоначально было проверкой, начало понемногу обретать черты реального антихристианского ритуала. Одновременно среди тамплиеров ещё оставалось значительное количество настоящих, искренних христиан. Но Орден был поражён гангреной, и спасти его могло только оперативное вмешательство. Не удивительно, если тайные иерархи тамплиеров избрали на роль скальпеля короля Филиппа, то есть сами организовали донос на Орден. Так можно было всех отщепенцев отдать в лапы Ногаре, а всех верных заранее предупредить и спасти.

– Но, судя по материалам процесса, среди арестованных тамплиеров оказалось немало верных Христу.

– Да, разумеется. Такие масштабные операции ни когда не проходят безупречно. Кого-то могли не успеть предупредить. Единственным средством связи тогда был человек на коне, и тайная иерархия вряд ли могла иметь мощную курьерскую службы, а командорств во Франции было под тысячу. Многие могли просто не поверить этому предупреждению. Ведь официальных полномочий представители секретной службы не имели и не могли просто отдать приказ: «Исчезни в утреннем тумане». Возможно, некоторые предупреждённые отказались бежать из чувства долга, пожелав разделить судьбу Ордена. Или не было технической возможности спасти всех. И, наконец, многие по ходу процесса, производящие впечатление верных, вполне сознательно не были предупреждены, потому что в своё время отреклись от Христа, но в застенке проявили неожиданную силу духа. Могли быть десятки причин, по которым под топор инквизиции попали не только изменники, но и верные, хотя общий замысел операции был именно в том, чтобы сдать изменников и спасти верных. Мы не можем судить о том, насколько гладко проходила операция уже хотя бы потому , что не имеем точных представлений ни о том, сколько всего было тамплиеров, ни о том, сколько спаслись.

– Но ты точно уверен, что большинство верных тамплиеров были предупреждены о предстоящих арестах?

– Вне всякого сомнения. Уж если в Святой Земле тамплиеры лучше султана знали, что происходит при султанском дворе, так они тем более хорошо знали, что происходит при дворе короля Франции, а король, напомню, отдал приказ об арестах за месяц до арестов – было время всех предупредить. Кроме того, это подтверждают и материалы процесса. В розыск было объявлено 12 тамплиеров. Как они могли бежать, если не знали об арестах заранее? Хотя бежавших, без сомнения, было гораздо больше. Одному тамплиеру, которого позднее схватили в Париже, удалось бежать за две недели до начала арестов. Жан де Вобелан, сержант тамплиеров из Суассона, признался комиссии, что был предупреждён об арестах за три дня. В Тулоне 7 тамплиеров, вероятно, предупреждённых, сумели вовремя скрыться. Не понятно, был ли вообще арестован магистр Прованса Бернар де Ла Рош. Папа Климент приказывал доставить его на собор, но в материалах процесса магистр Прованса не фигурирует. По всем признакам, он бежал до арестов. А наиболее элегантно исчез Жерар де Вилье, магистр Франции. Вот уж кто точно всё знал, и не за месяц, а больше.

Жерар де Вилье стал магистром Франции в 1300 году. Последние упоминания о нём относятся к февралю 1307 года. В июне в качестве магистра Франции документы подписывает Гуго де Пейро, генеральный досмотрщик Франции. Заметь, на должность магистра никто не был назначен, де Пейро лишь исполняет его обязанности. Нет никакой информации о том, что де Вилье умер или погиб или был смещён с должности. Убедительное тому подтверждение – он фигурирует в списке 12-и сбежавших тамплиеров в октябре 1307 года.

Жан де Шалон, племянник Гуго де Пейро, так же бежавший, но позднее схваченный, рассказал о том, что незадолго до арестов он видел Жерара де Вилье ведущего 50 лошадей и слышал разговоры о том, что он вышел в море с 18-ю галерами.

– Значит, не все иерархи Ордена были насквозь гнилыми, и секретной службе было на кого опереться.

– Конечно. Жерар де Вилье, магистр Франции. Энбер Бланк, магистр Оверни, бежавший, потом арестованный и отвергший все обвинения. Бернар де Ла Рош, магистр Прованса. Оливье де Пени, магистр Ламбардии, защищавший Орден и бежавший в феврале 1308 года из неохраняемой гостиницы. Ни в чём не сознались ни магистр Англии, ни маршал Ордена. Можно назвать ещё ряд достойных иерархов, а нам постоянно мозолят глаза фамилиями четырёх гнилушек: Моле, Шарне, Пейро, Гонневиль.

– Но вот ты знаешь… Поведение некоторых верных тамплиеров во время процесса, и в особенности активных защитников Ордена, никак не производит впечатление того, что они подвергались проверкам. Слишком явную растерянность и слишком большое возмущение вызывает у них обвинение в отречении от Христа. Если бы им предлагали отречься, а они бы отказались, тогда они хорошо знали бы о чём идёт речь и, полагаю, строили бы свою защиту иначе.

– Убеждён, что проверкам подвергались далеко не все и может быть даже не большинство. Иногда могли проверять тех, в чьей религиозности сомневались, иногда, напротив, тех, на кого возлагали очень большие надежды и хотели иметь твёрдую уверенность в их верности Христу. Думаю, многие защитники Ордена никогда не подвергались проверкам, а потому были так ошарашены обвинением. Убеждён, что участников непрерывных боевых действий так же никогда не проверяли. Было бы слишком цинично проверять верность Христу у людей, которые каждый день рискуют жизнью ради Христа. Помнишь, Бертрана Гаека в Святой Земле уже начали проверять, процедура была прервана боем, а после боя проверку уже не стали возобновлять. Человек только что показал себя героем в схватке с сарацинами, неужели нужны ещё какие-то доказательства его верности Христу? Так же, думаю, никогда не пытались проверять таким образом тамплиеров Арагона и других пиренейских провинций Ордена. Они не вылезали из непрерывной войны с маврами, какие тут ещё могут быть проверки? Потому арагонские храмовники были максимально обескуражены и возмущены выдвинутыми обвинениями. Возможно, что в Англии, Германии, Италии проверки так же проводились не часто. В основном проверки проводились в отношении «золотой молодёжи» Франции, парижских мальчиков, никогда не нюхавших большой войны и не желавших сражаться за Христа.

– А тех, кого не подвергали проверкам, спасали или нет?

– А я, по-твоему, способен видеть через века? Я говорю про общую схему, детали которой мне неизвестны, а фантазировать нет желания.

– И всё-таки, по всему очевидно, что под пресс процесса, под инквизиторские пытки попало значительное количество ни в чём не повинных тамплиеров.

– Согласен, но это не опровергает моей версии. Операция по спасению здоровой части Ордена была так сложна, что не могла пройти безупречно, и то, что тебе кажется нестыковками версии, было трагическими издержками операции или частными неудачами тех, кто её проводил. Тамплиерские «особисты» могли действовать заведомо жестоко, вполне понимая, что отдают на растерзание многих невиновных, но ту ситуацию было уже не разрулить гуманно и деликатно. Ставки были слишком большими, чем-то приходилось жертвовать. Они ведь уже не только спасали здоровую часть Ордена, но и предотвращали появление в Европе откровенно антихристианской силы, в каковую ещё далеко не превратился, но вполне мог превратиться Орден тамплиеров. А Ги Фо недоумевает: почему же тайная иерархия себя не проявила? Да проявляла-то она себя не в спасении тела Ордена, а в спасении его души. Не было задачи во что бы то ни стало сохранить Орден, как организацию, была задача выжечь гниль из сердца Европы любой ценой. И в исполнении этой задачи король Филипп был, как ни странно, невольным союзником тайной иерархии.

Для безбожных историков кажется немыслимым: как это посылали на смерть своих? Но, может быть, невинно пострадавшие тамплиеры тем самым спасли свои души и даже более того – удостоились венца мучеников? Для настоящих христиан спасение души всегда приоритетно по сравнению со спасением тела, и думаю, что тайные иерархи Ордена основывались именно на этом убеждении.

– Значит, ты уверен в том, что инициатором уничтожения Ордена Храма была тайная иерархия тамплиеров?

– В этом я как раз не вполне уверен. Допускаю, что так и было, считаю это вполне возможным, но полагаю так же возможным и другой вариант. Тайная иерархия могла не иметь никакого отношения ни к доносу на Орден, ни к желанию Ногаре уничтожить Орден. Но тайная иерархия безусловно знала о намерении уничтожить Орден, как только это намерение появилось и, возможно, решила не препятствовать ему. «Да свершится воля Божия!». У тамплиерских «особистов» было время оценить перспективы, связанные с разгромом Ордена, и они оценили эти перспективы как преимущественно благоприятные с духовной точки зрения. Вероятнее всего, у них давно уже были планы исхода в «царство пресвитера Иоанна». Когда в 1302 году провалилась последняя конвульсивная попытка укорениться на Святой Земле, «особисты» надо полагать, сразу же приступили к детальной проработке этих планов, а когда узнали, что король решил уничтожить Орден, расценили это, как знак свыше – решение короля давало возможность освободить Орден от балласта накопившейся гнили. А в итоге мы сидим с тобой в Эфиопии и обо всём этом рассуждаем.

– Ты знаешь, Серёга, я кажется понял, почему столь трагичной оказалась судьба Ордена Храма. Почему эта гниль завелась не у госпитальеров, к примеру, а именно у тамплиеров? Потому что в Ордене Храма было больше святости. Больше жертвенности, самоотречения, больше преданности Христу. Именно поэтому Орден Храма испытал на себе более сильный натиск бесовских сил. Бесы всегда устремлены туда, где чувствуют для себя максимальную опасность. А в итоге – чем больше святости, тем больше вокруг налипает мерзости. Посмотри хоть на монастыри. Где есть настоящие подвижники, там обязательно в изобилии вертятся бесноватые. Подвижники, которые выстояли под бесовским натиском, получают гораздо большую награду, но ведь не всем удаётся выстоять.

В этом смысле, мне кажется, много общего между разгромом Ордена и разгромом Российской Империи. Почему именно Россия, а не другая страна выносила и родила большевизм, наверное, самое страшное из всех богоборческих течений за всю историю человечества? В начале XX века на карте Европы было много христианских стран и только в одной из них воинствующее безбожие стало государственной идеологией, а полное отрицание Бога – обязательным для всех граждан. Почему именно Россия? Может быть, у нас вера в Бога была слабее, чем в других странах, может быть, русские были самыми плохими христианами на всю Европу? Да нет же. Объективный анализ ситуации показывает, что русские были куда более ревностными христианами по сравнению с другими европейцами. Немало написано о том, что перед революцией вера в душах русских людей значительно ослабла, и только поэтому революция оказалась возможна. Это так, но вера у русских ослабла только по сравнению с собственным очень высоким идеалом, а по сравнению с другими странами мы по-прежнему были самой христианской страной. Ну так почему же именно Россия стала страной государственного безбожия? А вот именно поэтому. На самую близкую к Небу страну обрушились самые страшные силы ада, это вполне закономерно. Теплохладные христиане Запада не испытали на себе такого страшного натиска, потому что в их душах христианство и так понемногу умирало, полчищам бесовским не имело большого смысла возиться с ними, они и так шли к безверию, в чём мы сегодня уже убедились. Но Россия, хоть и подгнивала понемногу, по-прежнему оставалась страной самой верной Христу. Силам ада слишком долго пришлось бы ждать, пока столпы духовности рухнут в России сами по себе, поэтому на нашу страну обрушили небывалый в истории вихрь разрушения.

– Но силы ада, как всегда, просчитались.

– Вот именно! Растерзанная, разрушенная, сожжённая Россия осыпала весь мир искрами святости. В ходе небывалых гонений прославился великий сонм мучеников Христовых. Русский народ зарядился огромной энергией святости. В ходе гонений многие русские люди, уже почти позабывшие о Христе, возвращались ко Христу, а те, кто и раньше жили со Христом, удостоились высшей небесной славы. Русские изгнанники понесли свет Православия по всему миру. Итак, Небесный Отец отнюдь не наказал нас большевизмом за ослабление веры, Он дал нам горькое лекарство – единственное эффективное в той ситуации. Чудовищный натиск адовых сил привёл к тому, что на Небесах появились великие полки святых русских людей, которые иначе вряд ли появились бы.

– Да, Андрей, я тоже думал об этом. Знаешь стихи Цветаевой, посвящённые Белой Гвардии?

Знамя шитое шелками в саван выцвело

А и будет ваша память, белы рыцари

И никто из вас, сынки, не воротится

А ведёт ваши полки Богородица.

– Белы рыцари… Трудно даже поверить, что Цветаева писала не о тамплиерах. Так и представляю, как жил себе какой-нибудь бесхитростный поручик. Любил выпить, в картишки перекинуться, за барышнями приударить. Добрый был малый, но жизнь вёл вполне заурядную и в храм ходил лишь от случая к случаю, больше по привычке. Но стряслась великая беда и поручик пошёл в Белую гвардию. Среди невероятных лишений и немыслимых страданий поручик из серого становился белым. И когда он пел вместе с дроздовцами: «Мы смело в бой пойдём за Русь Святую», слова «Святая Русь» уже не были для него отвлечённой абстракцией. И когда ему вручали белогвардейский орден – меч в терновом венце, он уже знал, что такое терновый венец. И когда он молился перед последним боем: «Господи, помоги безбожников одолеть», перед ним уже отверзлись врата Царства Небесного, а иначе он, может быть, так и погубил бы свою душу в кутежах и беспутстве.

Так же представляю себе юного тамплиера, вступившего в Орден Храма посреди мирного Парижа, руководствуясь мотивами не сильно возвышенными. Так же любил выпить и, не смотря на монашеские обеты, в некоторых радостях жизни себе не отказывал. Но вот его схватили и поволокли в застенок, жгли железом, орали: «Отрекался от Христа?». А он орал в ответ: «Нет! Никогда!». А потом в подвале, на гнилой соломе, весь растерзанный, он молился так горячо, как никогда в жизни: «Господи, прости меня, я вёл жизнь недостойную рыцаря Христова». И назавтра он умер под пытками, и врата Царства Небесного открылись перед ним, теперь уже честно заслужившим свой белый плащ. Господь, попустивший тамплиерам умереть под пытками и сгореть на кострах, оказал им великую милость.

Почему Христос отдал на растерзание Орден тамплиеров? Потому что Он Сам умер на кресте. Потому что Христос любил своих паладинов в белых плащах. Когда в Ордене завелась гниль, Христос дал тамплиерам лекарство, дал им возможность спасти души и умереть мучениками. Это ведь великая милость, вот чего не понимают мыслители века сего. Даже те тамплиеры, которые в момент приёма в Орден дрогнули и отреклись от Христа, получили возможность страданиями искупить свой грех и умереть, воссоединившись со Христом, дабы пребывать с Ним во веки.

Так почему же такая страшная трагедия случилась именно с тамплиерами? Потому что они были худшими христианами? Нет, потому что они, по сравнению с другими, были лучшими христианами. Именно поэтому Орден Храма вызывал максимальную ненависть бесовких сил. Слуги дьявола, оставив другие Ордена медленно разлагаться, всю свою злобу, всё своё адское искусство обрушили на храмовников и многих сумели совратить, многих подвели к отречению от Христа. Но где злоба бесовская максимальна, там максимальна и помощь Христова. И Господь обратил адскую ненависть тамплиерам во благо, Он укрепил души своих паладинов и даровал им силы смело с именем Христовым на устах вступать на костры. Хотя многие тамплиеры, уже безнадёжно больные безбожием, в ходе процесса окончательно погубили свои души. Но это и был процесс очищения огнём, процесс окончательного отделения верных от неверных.

И вот спрашивают: «Если тамплиеры были верны Христу, почему Господь не спас Орден?». Да как же не спас, если спас. Трагедия и была средством спасения. Господь спасает не ордена и страны, а души своих верных слуг. Напрасно так мало внимания обращают на то, что десятки, если не сотни тамплиеров, умерли христианскими мучениками, из пламени костров и под страшными пытками свидетельствуя свою верность Христу. Даже Жак де Моле, человек слабый и неустойчивый в вере, в конечном итоге всё-таки с именем Христовым на устах и, прославляя Орден Храма, добровольно шагнул на костёр. Надеюсь, что этим он искупил свои грехи перед Христом и перед Орденом.

Мученичество лучших тамплиеров даёт нам изумительные образцы верности Христу, когда мучители – не язычники, не сатанисты, а казалось бы – христиане. Они не предлагали отречься от Христа, они предлагали сознаться в отречении от Христа, то есть отречься от Ордена. Но, предавая Орден, тамплиер предавал и Христа, потому что предавал всех честных братьев-тамплиеров. Это пример изощрённого коварства бесовских сил. И этот пример очень важен для последних времён. Ведь и при Антихристе гонители христиан будут называть себя христианами. И нам должна быть особенно дорога память тех, кто умирал под пытками маньяков-инквизиторов, вдохновляемых злобой бесовской, прикрывавшихся именем Христовым. Память об Ордене Храма ещё сыграет славную роль в истории Церкви.

– Вспомнил белогвардейские стихи:

Нас ещё помянут добром,

Станет подвигом наш разгром.

Наши души перекрестят

Полстолетия спустя.

– …Семь столетий спустя. Если говорить о тамплиерах.

Опус второй. Орден в огне

– Как всё-таки вкусно готовят эти несчастные сарацины, – благодушно промолвил Арман де Ливрон, разделавшись с рабской похлёбкой и устраиваясь поудобнее под большим камнем в тени.

– Не знаю, чему больше удивляться, мессир: крепости вашего желудка или крепости вашего духа, – пробурчал Анри де Монтобан. – Мне эта омерзительная стряпня больше в глотку не лезет.

– Какой же ты всё-таки привередливый, Анри, – продолжал благодушествовать Арман. – Эта стряпня хороша уже тем, что нам её дают. Всё, что поддерживает жизнь, воистину прекрасно и благословенно, – улыбка командора де Ливрона была всё такой же тонкой и элегантно-ироничной. Он улёгся наконец под камнем и закрыл глаза. Анри сидел рядом, прислонившись к камню спиной.

Стояла знойная египетская осень 1306 года от Рождества Христова. Арман де Ливрон и Анри де Монтобан почти не изменились за 4 года плена, только длинные давным-давно не стриженные бороды и лохмотья, какими побрезговал бы последний каирский нищий, указывали на то, что не всё в жизни этих достойных людей обстоит наилучшим образом.

Тамплиеров, пленённых на Руаде, продали в рабство и отправили в каменоломню под Каиром – полсотни рыцарей и примерно столько же сержантов. Впрочем, до каменоломни десятка два из них не дотянули, все, кто был ранен в последнем бою, умерли по дороге. Никакой медицинской помощи им не оказали и никаких поблажек раненным не делали, тем кто однажды упал, уже не давали подняться, добивая.

Потом им предложили отречься от Христа и принять ислам. С десяток бывших тамплиеров сразу же приняли это предложение – все они были из тех, кто отрёкся от Христа при вступлении в Орден. За первый год рабства отреклись ещё пятеро – из той же категории. Оставшиеся постепенно умирали от болезней, от плохой и скудной пищи, от непосильного труда, да и просто от отчаяния. К исходу четвёртого года рабства их осталось 32 человека. Кажется, они уже и сами не помнили, кто из них рыцарь, а кто сержант, не отличаясь внешне и делая одну и ту же работу. Выделялся среди тамплиеров только де Ливрон, которого все выжившие признавали безусловным лидером, чего он, впрочем не добивался, но иначе просто не могло быть.

Прекрасно владея арабским, Арман сразу же взял на себя переговоры с начальником охраны:

– Моё недостоинство настойчиво не рекомендует благородному эмиру бить тамплиеров плетью.

– Бывших тамплиеров, – рявкнул эмир.

– «Бывшие» уже приняли ислам, остались нынешние и будущие.

– Уважаю, – усмехнулся эмир, – но ты не можешь вести со мной переговоры.

– Отчего же?

– Обращаясь ко мне с просьбой, ты ничего не можешь предложить мне взамен.

– Могу, – тихо улыбнулся Арман. – Я предлагаю тебе порядок, дисциплину и хорошую работу. Если мы договоримся, я тебе это гарантирую. А если не договоримся, мы тебя убьём. Придушим или камень на голову уроним, – ещё более тихо и кротко улыбнулся Аман.

– Но вас предадут мучительной смерти, – не в силах скрыть уважения опять усмехнулся эмир.

– Обязательно. Только тебя это не воскресит.

– Ну что ж, договорились, – сказал эмир командору, как равному. – Отныне за порядок и за выполнение нормы выработки буду спрашивать с тебя.

С тех пор охрана во время работы к тамплиерам не приближалась, они и так вкалывали на совесть, всегда аккуратно выполняя норму. Железные руки, привыкшие к тяжёлым мечам, легко освоились с киркой, если кто и мог выжить на этих тяжелейших работах, так это опытные мечники. Умирали не слабые. Слабых здесь не было. Умирали гордые. Гордыня находила здесь только один выход – отчаяние, а это смерть. Избавив своих тамплиеров от ежеминутных унижений, Арман не мог, конечно, устранить унизительность рабства. Рыцарь, став рабом, мог противопоставить этому только смирение, которое мог даровать только Бог.

Арман установил для всех тамплиеров совместные утренние и вечерние молитвы, перед едой так же всегда хором читали «Патер ностер». К участию в молитвах никого не принуждали, некоторые этим пренебрегали. И странное дело – умирали именно те, кто не молился вместе со всеми. Вскоре все оставшиеся в живых поняли: без Христа в плену не выжить. Настоящие христиане и так всегда знали, что без Христа не выжить нигде, но в привычных условиях смерть души не так заметна, она далеко не сразу влечёт за собой телесную погибель, а посреди рабского кошмара суть духовных явлений предельно обнажается и обостряется. Если душа человеческая обращена к Богу, Господь дарует ей смирение и терпение – необходимые условия выживания, а своих сил тут никому не хватит – год-другой и человек тает.

Однажды Анри спросил у командора:

– Я вот всё думаю, мессир, почему вы так заботитесь о том, чтобы нас в плену не били? Самого Спасителя бичевали и нам, наверное, полезно было бы это перенести.

– А ты бы перенёс?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. У каждого человека своя мера того, что он может перенести, и эта мера известна только Богу. Если честно, я очень боялся, что планка унижений сразу же окажется установлена слишком высоко. Со смирением у рыцарей всегда проблемы. Им половину того выдержать, что может выдержать сержант, это уже выдержать больше сержанта. Настоящий рыцарь всегда готов отдать свою жизнь за Христа, но в школе смирения мы – первоклассники, и я постарался сделать так, чтобы вам не пришлось сразу же сдавать выпускные экзамены. Как видишь, и без плетей и зуботычин многие не выдержали унижения, программу первого класса провалили.

– Как это мудро, мессир.

– Конечно, мудро. Но это не моя мудрость, а Божья. Я просто молился день и ночь, чтобы Господь подсказал мне, как спасти вас. И если Господь дал мне возможность поступать разумно, то не ради меня, а ради вас.

– Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу.

– Амен.

Так постепенно выжившие в плену тамплиеры стали дружной, сплочённой, замечательной христианской общиной. Молитва стала их общим дыханием, они всегда поддерживали друг друга в трудную минуту, стараясь сохранять взаимное дружелюбие и всегда просили прощения у братьев за вспышки раздражения, которые случались всё реже, и дружно благодарили Бога за всё – и за скверную еду, и за тяжёлую работу, и за грязные лохмотья. Анри всё чаще видел на устах Армана мирную, спокойную улыбку, без тени иронии, столь свойственной командору секретной службы.

Самым удивительным было то, что среди выживших, то есть доказавших свою верность Христу и Ордену, было семь человек из тех, кто при вступлении в Орден отреклись от Христа. Анри, в своё время выучивший наизусть секретный список верных, знал, что эти люди в него не входят и однажды спросил у командора, как к ним теперь относиться.

– Теперь они – наши братья, полностью искупившие свою вину перед Богом. Те, кто отрёкся от Христа при вступлении, были довольно разными людьми. Одни отреклись, вообще не придав этому большого значения – если начальство требует, то не проблема. Другие дрогнули, не устояли, а мы ведь сознательно и страшно запугивали новичков во время проверки, они подломились, но потом очень раскаивались, хотя не известно, насколько искренне. Мне их слёзы крокодильи были совершенно не интересны, когда речь шла о вещах, самых важных в жизни – не до соплей. А вот плен стал для них шансом вернуться в братство верных и некоторые (обрати внимание – весьма немногие) этим шансом воспользовались. Для нас это большая радость. Орден вновь обрёл семь душ, сразу семь блудных сыновей вернулись к нам.

– Значит, список верных можно забыть?

– А ты что, всё ещё его помнишь?

– Как приказал мессир.

Де Ливрон жизнерадостно расхохотался:

– Анри, я не смог бы выжить в плену без тебя. Никто другой так не умеет меня рассмешить.

***

Анри догадывался и чувствовал, что в плену Арман сохраняет значительную часть всепроникающих возможностей командора секретной службы. Иногда, проснувшись посреди ночи, он видел, что командора нет на его лежанке. Куда-то опять пошёл, с кем-то, наверное, встречается. Иногда Арман, как бы случайно проговариваясь, показывал поразительную осведомлённость о делах на воле, включая Францию, при этом Анри понимал, что такой человек, как Арман, не может ни о чём проговориться случайно. Юноша никогда не задавал командору никаких вопросов по этому поводу и чувствовал, что наставник доволен его нелюбопытсвом, хотя любопытство и нетерпение порою начинали распирать Анри так, что выносить это казалось невозможным. Ведь, в отличие от всех остальных, Анри прекрасно понимал, что Арман остаётся в плену добровольно, что он в любой момент может покинуть эту проклятую каменоломню, да и всех их вывести отсюда. Так что у Анри было на одно испытание больше, чем у других – знать и молчать, и ни о чём не спрашивать. Это было особое испытание молодого сотрудника секретной службы. Он его выдержал.

***

Однажды Арман, устраиваясь на отдых, небрежно обронил:

– Завтра у нас по плану – побег. Не хочешь принять участие?

– Уже всё готово? – Анри не смог сдержать счастливой улыбки, которая так и расплылась по его лицу.

– Да. Кинжалы на всех здесь под камнем. Охрану придётся вырезать полностью. В миле отсюда спрятана одежда, тоже на всех, и деньги, чтобы нанять корабль. Переоденемся и рванём к Нилу. Великая река, доложу я тебе.

Анри ничего не мог сказать, только обалдело кивал. Арман, взглянув на него, добродушно спросил:

– Юноша, вы сейчас способны воспринимать деловую информацию?

– Да, конечно, мессир. Я не упущу ни одной детали.

– Сомневаюсь. Хорошо, что деталей немного. Завтра в каменоломне постарайтесь только делать вид, что работаете. Берегите силы. Вечером ложитесь спать как можно раньше. В три часа по полуночи – подъём и маленькая резня. Предупреди всех, пусть будут готовы.

– Так ведь не уснут же.

– Может быть, оно и к лучшему. Нам с тобой, во всяком случае, спать не придётся вообще.

– Мы на Кипр?

– Нет. На Кипре больше нечего делать. На корабле у нас будет много времени, обо всём поговорим. А сейчас давай-ка спать. Последняя ночь в каменоломне, как это трогательно. Когда-нибудь, Анри, ты будешь вспоминать эти четыре года рабства, как самый спокойный и благополучный период своей жизни.

***

Море. Опять вокруг море. Даже не верится. Анри вырос на острове и видеть море было для него так же естественно, как видеть небо. Но за бесконечные годы плена ему не раз казалось, что никакого моря на свете не существует, что бескрайняя водная пустыня просто приснилась ему когда-то в детстве. Даже поход на Руад теперь казался ему последней песней детства. Он возмужал в плену. Мужчину сделали из него каменоломни, а там вода – это то, что в виде мутной влаги едва скрывает дно рабской чаши. Там больше нет никакой воды. А тут – море. Оно, оказывается, существует на самом деле.

Анри скоро исполнится 23 года. Он больше не желторотый юноша, а окрепший мужчина с широкими плечами и буграми мускулов – потаскай-ка огромные камни год за годом – если не сдохнешь, станешь силачом. С лица ушла восторженность, оно стало спокойным, показывая человека, готового к бесконечному терпению, а в открытую и непосредственную улыбку добавилось немного грусти. Как часто лица людей, прошедших через многолетний кошмар, превращаются в маску страдания, но лицо Анри избежало этой участи, потому что в плену он научился по-настоящему верить в Бога, то есть абсолютно доверять Отцу Небесному. А так же человеку, заменившему земного отца. Вот и сейчас он до сих пор не знает, куда они плывут. Он просто верит, что и Бог не оставит, и Арман не подведёт.

Побег прошёл безупречно. Они словно исполнили сирвенту, которую прекрасно знали наизусть. А ведь это была сложная, многоходовая комбинация, в таких непростых делах всегда что-нибудь обязательно пойдёт не по плану. Почему же им всё так прекрасно удалось? Да потому что они умели ждать и верить. В их побеге не было срыва, не было отчаяния, вообще не было эмоций. Они не нервничали и не боялись, полагались лишь на Бога и хладнокровный расчёт.

Арман велел всем гладко побрился, а не просто подравнять бороды, пояснив, что они своим видом ни в коем случае не должны напоминать тамплиеров. Никто этого не понял, ведь они же герои, которые возвращаются из плена, зачем им маскироваться? Но все без лишних вопросов сделали так, как сказал Арман. Непривычно голые лица братьев были теперь все в порезах, ведь никто из тамплиеров никогда не умел бриться. Теперь все усмехались, глядя друг на друга, каждый, казалось, чувствовал, что вместе с новыми лицами они получили новую жизнь. Одеты они были, как купцы средней руки, хотя было ясно, что они станут теперь кем угодно, только не купцам. На большой торговой галере немногочисленная команда была подобрана, похоже, исключительно из глухонемых, никто из братьев не слышал, чтобы хоть один моряк говорил, и мимо пассажиров они проходили, словно не видели их, пока Арман окончательно не отделил братьев от команды – свои теперь располагались на корме, которую им было запрещено покидать, и никто из моряков к ним не приближался.

Арман дал своим пару суток, чтобы они отоспались, отъелись и освоились на судне, а потом собрал всех на разговор:

– Все ли из присутствующих по-прежнему считают себя тамплиерами?

Каждый из братьев по очереди ответил утвердительно, Арман каждому посмотрел в глаза, убедившись в основательности ответов.

– Я – командор Ордена Храма Арман де Ливрон.

– Не очень большое открытие, – улыбнулся один из братьев.

– До плена ни один из вас не служил под моим началом, – без тени улыбки вопреки своему обыкновению продолжил де Ливрон. – В плену вы подчинялись мне просто потому, что я лучше других умел договариваться с сарацинами. Сейчас мы на свободе, что было – в прошлом, а потому вопрос в следующем: готовы ли вы признать меня своим командором по доброй воле и с этого момента беспрекословно выполнять все мои приказы?

– Да не вопрос это, Арман. Ты главный, это все признают. Что тут обсуждать? Благодаря тебе мы живы и свободны.

– Это вопрос, потому что я потребую от вас очень много. Признав меня своим командором, вы отныне и вовеки утратите право подчиняться кому-либо из иерархов Ордена, кроме меня. Даже приказы великого магистра не будут иметь для вас никакой силы, даже верховный капитул ничего не сможет вам приказать. При этом сразу предупреждаю: мои приказы будут звучать для вас очень неожиданно, они почти никогда не будут вам понятны.

Все молчали. Кто-то растерянно улыбался, кто-то качал головой, у иных по лицу уже пробежала тень возмущения. А один седовласый тамплиер, пожалуй, старейший рыцарь в команде, не отрываясь, с лёгкой усмешкой смотрел в глаза де Ливрону. Командор выдержал этот взгляд и спокойно предложил:

– Говори, брат Жан.

– Даже не знаю… Ты и правда попросил очень много. Не могу понять, зачем тебе это?

– Чтобы иметь возможность ещё раз спасти всех нас.

– А нам по-прежнему что-то угрожает?

– Нам угрожает нечто похуже сарацинского плена. Король Филипп решил уничтожить Орден Храма.

Гул возмущения прокатился волной по рядам сидевших на палубе тамплиеров, но никто не обратился к командору. Это сделал за всех брат Жан:

– Арман, ты говоришь немыслимые вещи.

– Понимаю. И я не хотел в это верить, пока не получил подтверждение из нескольких независимых друг от друга источников. А у вас только один источник – я.

– Когда мы были рабами, ты получал информацию?

– Да.

– Значит, ты из этих…

– Да, отец, я из них.

– Тогда всё очень серьёзно, – некоторое время брат Жан смотрел с отсутствующим видом куда-то в морскую даль, а потом медленно заговорил. – Я видел на своём веку очень много разных людей. Я знаю, что такие люди как ты, Арман, не лгут. Но вопрос слишком серьёзный… Ты предлагаешь нам встать вне Ордена, ты предлагаешь раскол…

– Ни в коем случае, отец.

– Ты очень хорошо понимаешь, о чём я говорю, Арман. Если Ордену грозит опасность, все тамплиеры должны как никогда сплотиться вокруг высших иерархов. Почему в этой ситуации мы не должны подчиняться никому, кроме тебя?

– Потому что иерархи отреклись от Христа и предали Орден. Вы можете мне не поверить, но они заведут вас в пропасть. Когда у вас появятся доказательства моей правоты, будет уже поздно.

Рокот возмущения опять прокатился по рядам тамплиеров. Братья напряжённо, а порою и гневно шептались друг с другом. Седовласый брат Жан молча смотрел в палубу. Наконец он встал и обратился к братьям:

– Прекрасные братья, мне известно о нашем Ордене гораздо меньше, чем де Ливрону, но гораздо больше, чем вам. Я давно знаю о том, что у нас в Ордене существует секретная служба, в дела которой я никогда не совал свой нос, однако поверьте: есть тамплиеры, которые занимаются такими делами, о которых другие тамплиеры не знают. Это добрые дела, направленные на благо Ордена, но не всегда можно творить добро при свете дня. И если командор де Ливрон принадлежит к секретной службе Ордена, значит можно верить даже самым невероятным его заявлениям, – брат Жан тяжело вздохнул и обратился к командору: – Арман, может быть я, в свою очередь, так же прошу слишком много, но обстоятельства особые. Не мог бы ты представить нам хотя бы некоторые доказательства своего статуса в Ордене?

– Отец, ты ведь хорошо знал магистра де Боже?

– Да, я прекрасно знал Гийома.

– А известен ли тебе его почерк?

– Не раз он отправлял мне приказы, написанные собственной рукой. Его почерк я ни с чьим не перепутаю.

Де Ливрон провёл рукой по своей одежде и непонятно откуда быстро извлёк грязную тряпицу внутри которой оказался маленький кожаный мешочек, из которого он достал небольшой плотно свёрнутый пергамент, протянув его старику. Брат Жан прочёл, и лицо его озарилось счастливой улыбкой.

– Можно прочесть это всем? – радостно спросил брат Жан.

– Да, теперь уже можно.

– «Предъявитель сих полномочий действует от моего имени и на благо Ордена. Каждый тамплиер должен подчиняться ему во всём. Гийом де Боже». И личная печать де Боже, – Жан посмотрел на братьев, – Почерк и печать подлинные, в этом сомнений нет. А ведь Гийом не подписался «великий магистр», значит предполагал, что эти полномочия будут предъявлены, когда великим магистром в Ордене будет уже другой человек. Он писал это для тех, кто лично знал его и верил ему. И полномочия особые, неотторжимые, их пределы никак не обозначены, – старик продолжал сиять и, казалось, говорил всё это самому себе. – Ах, старый Гийом, и через 15 лет после смерти он отдаёт мне приказы… Только он способен на такое… Братья, наш командор облечён особым доверием великого де Боже, такие полномочия не иссякают.

– Итак, вы со мной? – почему-то сухо и грустно спросил Арман.

– Извини, дорогой Арман, но есть ещё вопросы, – поумерив свою радость, продолжил брат Жан. – Кто из высших иерархов предал Орден?

– Жак де Моле, великий магистр, Гуго де Пейро, досмотрщик Франции, Жоффруа де Шарне, магистр Нормандии, Жоффруа де Гонневиль, магистр Аквитании и Пуату.

– Подлецы… Но ведь остались же верные иерархи?

– Конечно. Мы безусловно можем доверять маршалу Ордена Эме д’Озелье, магистру Ломбардии Оливье де Пени, магистру Франции Жерару де Вилье, магистру Прованса Бернару де Ла Рошу, магистру Оверни Энберу Бланку. Как видите, это действительно раскол. Орден раскололся на верных Христу и предавших Христа. Предатели погибнут, верных мы можем спасти. Мне не нужна власть ни над вами, ни над кем бы то ни было, но вы можете спастись лишь беспрекословно выполняя все мои приказы. Я очень ценю нашу команду, здесь все до единого доказали свою верность Христу. И мне очень хотелось бы сохранить вас, как команду. Орден не должен умереть, вы должны стать одной из опор его возрождения, – Арман говорил совершенно без пафоса, всё так же сухо и печально.

– Конечно, Арман, конечно, – закивал брат Жан. – Но не торопи нас. И не дави на нас. Решение каждого из братьев должно быть личным, свободным и взвешенным. У нас ведь есть время?

– Ещё двои сутки.

– Думаю, что мы дадим тебе ответ через сутки. Надо обменяться мнениями и, уж извини, без твоего присутствия.

– Последнее, – заключил Арман. – Все вы знаете рыцаря Анри де Монтобана. Довожу до вашего сведения, что он мой лейтенант. Это чтобы вы не удивлялись, что он удалится вместе со мной и не примет участия в обсуждении.

***

Арман и Анри прошли в маленькую тесную каюту. Арман сразу же молча лёг в койку и закрыл глаза. Его лицо, казалось, окаменело, оставаясь, впрочем, совершенно спокойным. Сейчас он более всего походил на надгробие тамплиера. Но Анри и не думал оберегать его покой. Выдержав для приличия паузу, новоиспечённый лейтенант командора секретной службы безжалостно спросил своего начальника:

– Мессир, вы обиделись на братьев за то, что они не торопятся признать ваше руководство?

– Не говори глупостей, Анри, – раздражённо буркнул командор. – Я бы на их месте послал подальше любого, кто обратился бы ко мне с таким заявлением, да ещё с требованием беспрекословного подчинения в обход всех официальных орденских структур. Что ни говори, а от моих требований откровенно разило заурядным властолюбием. Так что братья по своей спокойной рассудительности превзошли мои самые лучшие ожидания, а уж старика Жана мне просто Бог послал.

– И всё-таки, мессир, вы явно расстроились.

– Очень уж поганую роль пришлось играть, да и непривычно к тому же. Я – двадцать лет в секретной службе, а эта работа сильно меняет человека. Привыкаешь всё знать и ничего не говорить. Владеешь информацией, достаточной чтобы перевернуть мир, но не покушаешься даже на крупицу власти. Всё делаешь в сумерках, никогда не действуешь открыто. Эта работа совершенно отучает человека от публичности, от заявлений и выступлений. Секретчик всем управляет тайно и ничем не руководит явно. И вот сегодня пришлось – явно. Пришло время дать ход той информации, которую мы тайно собирали 20 лет. Не думал, что эта роль окажется настолько тягостной.

– Но вы прекрасно справились с задачей, мессир.

– Конечно, справился. Попробовал бы не справиться. Но устал смертельно.

– Значит, вы были правой рукой великого магистра Гийома де Боже?

– Нет, для этого я был тогда слишком молод. Конечно, я был хорошо знаком с де Боже, очень любил его, и он меня тоже. Но правой рукой де Боже был Ронселен де Фо, а я был лейтенантом Ронселена.

– Никогда не слышал про этого человека.

– Он был не из тех, про кого много говорят, всегда держался в тени. Но это был рыцарь, обладавший блестящими достоинствами. Храбрый, как лев, образованный, как мало кто из учёных, религиозный до глубины души, прекрасный дипломат и вообще очень тонкий человек. Именно Ронселен де Фо по приказу Гийома де Боже создал секретную службу Ордена в её законченном варианте. Ну а я, его лейтенант, имел к этому некоторое отношение. Ронселен оставался руководителем секретной службы и после смерти де Боже, но последующие магистры, Годен и Моле, об этом уже не знали. У Ронселена были все основания не доверять ни тому, ни другому. Так секретная служба обособилась от высшего руководства Ордена, само её существование было для них секретом.

– А брат Жан знал про секретную службу.

– Жан – один из последних соратников де Боже, ему было позволено знать больше, чем другим. Но и он, конечно, не знал кто руководит секретной службой. Ронселен де Фо в последние годы своей жизни для всех был магистром Прованса, он совмещал две должности. После смерти Ронселена магистром Прованса стал де Ла Рош, а командором секретной службы – твой покорный слуга.

– Значит, наша служба возникла ещё в Акре?

– Да, в Акре, в 1286 году.

– Мессир, расскажите, как всё было.

Арман начал неторопливо вспоминать, Анри так ярко представил себе те далёкие события, как будто всё это происходило с ним самим.

***

Если светлые волосы европейца обрамляют смуглое лицо араба – это палестинский франк-пулен, к этому необычному сочетанию в Святой Земле уже все привыкли. Но если длинные волнистые кудри ложатся на тамплиерский плащ – это нечто неслыханное, потому что противоречит старинному обычаю храмовников носить короткие волосы. Это тамплиер Ронселен де Фо, пожалуй ему единственному в Ордене Храма позволено носить длинные волосы. Лицо вытянутое, пожалуй даже слишком вытянутое, черты тонкие, кожа темнее, чем у араба и эти волнистые длинные светлые волосы – женщины сходили с ума от его внешности, а он, тридцатилетний красавец Ронселен де Фо, не смотрел на них совершенно, хотя часто блистал при дворах – и в Каире, и в Париже, и в Дамаске, и в Лондоне. Впрочем, чаще всего его можно было видеть идущим по ступеням Тампля Акры, вот и сейчас он шёл по ним, как всегда улыбчивый и невозмутимый. Великий магистр Храма Гийом де Боже срочно вызвал его к себе, приказав бросить все дела.

Ронселен знал, каким бывает де Боже, когда ситуация требует незамедлительного решения – немногословным, порывистым, жёстким. Но сегодня старик Гийом, напротив, выглядел задумчивым, меланхоличным, а улыбался очень грустно, но чрезвычайно тихо. Он не торопясь налил два кубка хорошего красного вина и спросил:

– Ты любишь поэзию, Ронселен?

– Да, конечно, я очень люблю поэзию. И сам немного сочиняю, впрочем, так… безделицы.

– Принеси мне как-нибудь свои безделицы. Хочу почитать. Ведь возвышенная поэзия занимает ни с чем не сравнимое место в жизни каждого благородного рыцаря. Мне недавно принесли одну поэму, хочу прочесть тебе, – магистр взял со стола пергамент и начал читать с упругой монотонностью, словно подражая набегающим морским волнам: «Гнев и боль осели в моём сердце до такой степени, что я едва смею оставаться в живых… Ни Крест, ни Закон не значат больше ничего для нас, не защищают нас от вероломных турок… Чудится, что в нашей гибели Богу угодно поддерживать…».

Де Боже запнулся, сделал паузу, кажется, ему стало тяжело дышать, и тогда неожиданно де Фо продолжил чтение на память, с лицом вдруг окаменевшим, словно устремив духовный взор вглубь своей души:

– Из монастыря Святой Марии сделают мечеть, а так как её Сын, который должен был бы испытывать боль за это, доволен сим грабежом, мы тоже вынуждены находить в этом удовольствие… безумен тот, кто хочет бороться против турок, поскольку Иисус Христос больше ничего у них не оспаривает… Бог, некогда бдивший, спит, а Магомет блистает мощью и заставляет блистать египетского султана… – де Фо неожиданно умолк и стоял перед магистром, словно потрясённый до глубины души, не смея поднять глаза.

– Наизусть выучил… – печально констатировал де Боже.

– Дважды прочитал. У меня хорошая память на стихи.

– Стихи… Ты тонкий человек, Ронселен. Ты, конечно, понимаешь, что это не просто стихи, а приговор нашему Ордену. Страшные строки, сочащиеся еретическим ядом, который понемногу отравляет Орден Храма. Чудовищная ересь, которую, когда-нибудь, может, назовут тамплиерской ересью. Ведь наши братья зачитываются этой поэмой, переписывают её, передают друг другу. Ты знаешь об этом?

– Да, знаю. Поэма «Гнев и боль» появилась в 1256 году после бейбарского разгрома. Автор – некий «тамплиер Оливье».

– Он действительно был тамплиером, этот Оливье?

– Да, он был рыцарем Храма, однако, покинул Орден. Его дальнейшая судьба неизвестна. Впрочем, можно быть уверенным, что сейчас его уже нет в живых.

– Это имеет мало значения. Живы и всё больше распространяются его еретические идеи.

– По моему приказу, мессир, списки поэмы «Гнев и боль» изымают у братьев и уничтожают.

– Братьев наказывают за чтение и распространение поэмы?

– Нет, не наказывают. Нам всем очень больно, как же можно наказывать человека за то, что он испытывает боль? Братьям терпеливо объясняют, что думать так, как этот Оливье – большой грех. Все священники Ордена проинструктированы о том, что надо постоянно разъяснять в проповедях неправду этой поэмы, а так же наставлять братьев во время личных бесед.

– Всё правильно делаешь, Ронселен. Большего тут и не сделаешь. И как успехи?

– Трудно сказать. Думаю, что распространение идей, которые можно назвать «ересью Оливье», удалось приостановить, но эта ересь по-прежнему живёт и развивается и, что самое прискорбное – в первую очередь именно в тамплиерской среде. Нет такого скребка, которым можно вычистить души братьев.

– Что же будет с Орденом, Ронселен? Мы потеряем Акру, это лишь вопрос времени, нас окончательно изгонят из Святой Земли. Это понятно, но никто не хочет понять, что главная беда – не в этом. Потерю Акры можно пережить, но нельзя пережить потерю Христа, потому что это и есть смерть души. Тамплиеры всегда легко отдавали жизни за Христа, и оставшимся в живых Господь дарил победы, но едва лишь поражения последовали одно за другим, как мы тут же заныли: Христос отвернулся от нас, мы не нужны Христу, Христос бездействует. Могут ли существовать богохульства страшнее и омерзительнее? За победу они готовы были умирать, а поражений душа не выдержала. Но как, скажи мне, Ронселен, добрый христианин может не понимать того, что Христос никогда не обещал нам земного величия, никогда не сулил нам блестящих побед. Христос обещал нам славу на небесах, а не благополучное устройство всех наших земных дел. Христос ясно сказал: «Царство моё не от мира сего». А мы слишком влюбились в своё земное царство – королевство иерусалимское, и теперь обижаемся на Христа за то, что Он у нас его отнимает. Мы обвиняем Христа в бездействии, а ведь это просто испытания. Господь лишь проверяет, какой Иерусалим нам дороже, земной или небесный. И тамплиеры, о ужас, проваливают это испытание.

– Не надо преувеличивать, мессир. Большинство тамплиеров, до дна испив горечь поражений, сохранили в своих сердцах любовь ко Христу и веру в то, что Он нас не оставил.

– Да так ли? Ты понимаешь, в чём ужас, Ронселен? Сегодня они говорят: «Христос нас больше не защищает». А завтра сами не захотят защищать христианство. Сегодня: «Христос отвернулся от нас», а завтра они отрекутся от Него.

– Всегда есть христиане слабые в вере, но всегда есть и сильные, которые при любых обстоятельствах сохранят верность Христу. Не угодно ли вам, мессир, получить наглядное подтверждение?

– Ты о чём?

– Я подбираю людей для секретных заданий. Мне нужны особые люди – несгибаемые, непоколебимые, с душами нежнее фиалок и твёрже гранита. Порою я нахожу таких людей не только в Ордене, и тогда я предлагаю им вступить в Орден. И вот недавно один рыцарь – крестоносец, к которому я присматривался, сам попросил принять его в Орден. Он сражается на Святой Земле уже несколько лет, хотя ещё довольно молод. Я навёл о нём справки, поговорил с ним и могу вас заверить – он никогда не отречётся от Христа. Хотите, предложим ему отречься, скажем, что таково условие приёма в Орден Храма?

– Это чудовищно.

– Зато надёжно. Мы можем до бесконечности рассуждать о том, чья вера тверда, а чья – не очень, но увидев перед собой человека, которого ничто не может отлучить от любви Христовой, мы можем без рассуждений всё узнать наверняка.

– Хорошо, – угрюмо согласился магистр. – Ты, конечно, уже пригласил его?

– Да. Его зовут Арман де Ливрон. Он ждёт в приёмной.

***

Арману на вид не было ещё и тридцати, но он ни сколько не походил на восторженного юношу. Тонкая улыбочка насмешника, цепкий взгляд хищника – от него веяло легкомыслием с оттенком хитринки. «Трудно поверить, что этот человек любит молиться, – подумал де Боже. – Почему Ронселен так в нём уверен?».

А Ронселен уже начал свой жестокий спектакль:

– Поздравляю тебя, Арман. Сам великий магистр принял решение о твоём приёме в Орден.

Арман положил правую руку на сердце и в пояс поклонился великому магистру. «Кажется, он совершенно не осознаёт серьёзности события, – подумал де Боже. – Ему говорят, что он станет тамплиером, а он даже не благодарит и как будто продолжает улыбаться».

– Торжественная церемония приёма состоится завтра, – продолжил Ронселен, – но сейчас ты должен пройти одно испытание, – Арман вновь поклонился. – Скажи, готов ли ты к беспрекословному подчинению иерархам Ордена?

– Да, мессир.

– Значит ты готов выполнить любой, самый страшный приказ?

– Без сомнения, мессир, – Арман улыбался почему-то несколько иронично.

– Итак, вот приказ: ты должен отречься от Христа и плюнуть на крест.

– Мессир, должно быть, шутит?

– Ты видишь перед собой человека, который шутит? – прошипел, как ядовитая змея Ронселен, его лицо стало страшным.

– Магистр де Боже? – Арман с надеждой посмотрел на магистра.

– Делай, что тебе говорят! – неожиданно заорал де Боже.

В этот момент иерархи увидели другого Армана. Скорбь залегла в уголках его тонких губ. Лицо стало очень серьёзным и возвышенным. Он тихо сказал:

– Я готов выполнить любой приказ, который христианин может отдать христианину, но от Христа не отрекусь никогда.

– Ещё как отречёшься! – страшно заорал Ронселен. – Иначе просто сгниёшь в подвале на грязной соломе, медленно будешь подыхать на гнилой воде и чёрством хлебе, солнца никогда больше не увидишь. Прямо отсюда тебя с мешком на голове отволокут в подвал. Отрекайся!

– Вы говорите очень печальные вещи, мессир, но от Христа отречься невозможно, без Него мне будет нечем дышать.

– Упорный попался, – усмехнулся де Боже. – Прикончи его, Ронселен. Только бей в сердце, чтобы крови было поменьше.

Де Фо выхватил меч. Де Ливрон отступил на два шага, медленно достал меч из ножен и бросил его к ногам Ронселена. Потом сложил руки крестом на груди и тихо сказал:

– Мне жаль вас, несчастные богоотступники. Вы погубили свои души, а я вскоре буду со Христом. Делайте, что хотите, больше вы ни слова от меня не услышите, – Арман закрыл глаза и погрузился в молитву.

– Всё, Ронселен, довольно, – тяжело вздохнул де Боже. – Арман, мой мальчик, прости нас, это было испытание, которое ты с честью выдержал. Теперь мы знаем, что ты никогда не отречёшься от Христа.

Арман открыл глаза. По его щекам потекли слёзы. Магистр де Боже обнял его за плечи и по-отцовски тепло спросил:

– Страшно было умирать?

– Нет, умереть за Христа не страшно. Страшно было узнать, что Орден Храма состоит из христопродавцев.

– Это не так, поверь. Тамплиеры – верные слуги Христовы. Прости, что проверка была такой жестокой..

– Хорошая проверка – жестокая проверка, – к Арману вернулась его обычная ироничность, а слёзы всё так и текли по его лицу.

– Помолимся же, братья, – воодушёвлённо сказал де Боже.

Они втроём встали на колени у образа Спасителя.

– Господи, прости и помилуй грешных и недостойных Своих паладинов, убогих рыцарей Храма… – взмолился де Боже, и на глазах этого мужественного и вдохновенного старика так же навернулись слёзы. Они молились, наверное, минут десять, потом встали и великий магистр сказал:

– Теперь ты наш, рыцарь Арман де Ливрон. Теперь ты тамплиер навеки. А торжественная церемония приёма, как и было обещано – завтра. Прошу за стол, господа.

***

Де Боже, де Фо, де Ливрон были людьми действительно особыми. Только что, во время страшной проверки, все трое пережили сильное эмоциональное потрясение, но тут же, усевшись за стол, как ни в чём ни бывало, начали говорить о делах.

– Насколько я понимаю, Ронселен, ты берёшь Армана в свою Секретную службу?

– И даже более того – сразу же сделаю его своим лейтенантом.

– Редкое доверие. Впрочем, тебе видней. Значит Арман не только имеет право, но и обязан присутствовать при нашем разговоре. До сих пор ты, Ронселен, и Матье Дикарь были людьми, исполнявшими мои секретные поручения, а у вас были свои люди, которых мы условно называли секретной службой. Но это ещё далеко не служба, не структура. У вас нет постоянного состава, нет внутренней иерархии, нет чёткого распределения обязанностей. Теперь поручаю тебе создать настоящую секретную службу тамплиеров. Ты больше не моё доверенное лицо, а руководитель той структуры, которую в ближайшее время создашь.

– А Матье Дикарь?

– Он будет работать только с палестинской, исламской агентурой, во что отныне тебе запрещено вмешиваться. Матье в свою очередь не будет вмешиваться в секретную работу внутри Ордена на Западе. Когда Матье упорядочит то, что имеет и представит проект структуры, а ты сделаешь то же самое, мы встретимся втроём и проговорим детали. Вы с Матье будете работать в тесном взаимодействии. Сразу скажу – твой участок более ответственный. Акру мы через несколько лет всё равно потеряем, уже и сейчас наше присутствие здесь висит на волоске, а потому вряд ли лет через десять нам будет так уж нужна исламская агентура. Но Орден надо спасти, и это твоя задача.

– Тамплиеров надо спасти от тамплиеров…

– Да, Ронселен, рад, что ты всё правильно понимаешь. Рыцари Храма всегда были самыми верными слугами Христа и сейчас, когда мы теряем Святую Землю, они оказались самыми подверженными отчаянию. У нас действительно нет такого скребка, которым мы сможем очистить души братьев от скверны отчаяния. Многие думают, что Христос отвернулся от нас и уже готовы отвернуться от Христа. Так Орден Храма может превратится в свору чудовищ. Что же нам остаётся?

– Остаётся знать. Знать, кто верен, а кто не верен. Вы разрешите, мессир, проводить проверки, подобные той, в которой вы только что участвовали?

– Разрешу… Но ты должен понимать, Ронселен, что такие проверки – страшный инструмент, тут легко дойти до злоупотреблений. И на проверяющих ложится чудовищное бремя. До сих пор в себя не могу придти от того, что мне пришлось разыгрывать христопродавца. А если кому-то эта маска понравится, и он её не снимет? Вот ты, Арман, готов сам проводить то, чему только что подвергся?

– Если это будет угодно Господу, мессир, – очень жёстко ответил де Ливрон.

– Верю в тебя, сынок, но как верить в тех, кого не знаешь? В любом случае, Ронселен, такими проверками нельзя злоупотреблять, ни в коем случае не подвергайте им всех подряд. Тут ещё надо обсуждать детали.

– Я буду подчиняться только вам?

– Да. А после меня… Вот тут самое важное, Ронселен: о существовании в Ордене секретной службы ни в коем случае не должны знать тамплиеры, которые к ней не принадлежат. Значит, следующий после меня великий магистр тоже не будет знать о ней. Когда его выберут, ты можешь придти к нему и рассказать о службе, передав от меня соответствующую грамоту. Но я допускаю такую ситуацию, когда ты не пойдёшь к великому магистру, и ни слова не скажешь ему о существовании секретной службы, и останешься для нового руководителя Ордена рядовым рыцарем, а твоя служба, между тем, будет продолжать действовать в секрете даже от высшего руководства Ордена.

– Значит, я сам должен буду принимать решения, действовать ли мне под руководством нового магистра, или совершенно самостоятельно?

– Да. Всё зависит от того, надёжным ли, на твой взгляд, человеком будет новый великий магистр. Это страховка на тот случай, если новое руководство пойдёт по гибельному для Ордена пути. Я не знаю кого выберут братья. Если честно, я не вижу ни одного достойного кандидата, кроме тебя, но я всегда держал тебя в тени, тебя мало знают и вряд ли выберут.

– Буду молиться о том, чтобы меня не выбрали.

– Молись о том, чтобы магистром стал достойный человек, а не о том, чтобы его фамилия не совпала с твоей.

– Именем Господа, мессир.

– То-то же… Скромник… Мне вот тоже хотелось бы погибнуть во славу Христову на Святой Земле. Не хочу отсюда уходить. Но моё желание ни чего не значит. Да свершится воля Божия… На тебя, Ронселен, возлагается великая и страшная задача. Ты в одиночку должен будешь решить, правильное ли решение принял верховный капитул при избрании великого магистра. День и ночь молись о том, чтобы Господь просветил твой разум. И постарайся заранее собрать как можно больше информации о всех возможных претендентах на высший пост. После выборов не торопись, присмотрись к новому руководителю, добери информацию, но решение не затягивай.

– У меня такое чувство, мессир, что я присутствую на ваших похоронах.

– Все мы присутствуем на похоронах Иерусалимского королевства. Но я и с того света не хотел бы увидеть похороны Ордена. Я отдаю судьбу Ордена в твои руки, а ты отдашь её в руки своего преемника, которого назначишь лично. А если тебя убьют раньше, чем меня – не переживай. У меня есть ещё Матье, мой возлюбленный Дикарь. А теперь ещё и Арман, – де Боже весело подмигнул де Ливрону.

***

На следующий день в каюту к Арману и Анри зашёл молодой рыцарь и, низко поклонившись, сказал:

– Братья ждут вас на корме, мессир.

При появлении командора, за которым следовал его лейтенант, все братья встали и поклонились. Брат Жан начал за всех:

– Извини, Арман, но мы посовещались и решили задать тебе ещё несколько вопросов.

– Да, я слушаю.

– Куда мы идём?

– В Прованс. Надеюсь, что нас примет командорство Ришеран, если там более-менее чисто.

– Второе. Полномочия, которые ты получил лично от де Боже, на всех нас произвели большое впечатление, и всё-таки нам хотелось бы, чтобы твои полномочия подтвердил кто-либо из живых иерархов.

– Устроит ли вас в этой роли Бернар де Ла Рош, магистр Прованса?

– Да, вполне.

– О моих полномочиях известно так же Жерару де Вилье, магистру Франции. Надеюсь, с ним вы тоже встретитесь.

– Этого будет более, чем достаточно. Пойми нас правильно, Арман. Мы должны быть уверены, что под твоим началом не покидаем Орден и не противопоставляем себя другим тамплиерам, а напротив, остаёмся в Ордене вместе с другими достойными храмовниками.

– Я понимаю вас. Сам я на вашем месте проявил бы куда больше занудства.

– Итак, благородный Арман де Ливрон, отныне, по воле братьев, ты наш командор. Отныне и вовеки.

Все братья встали на одно колено. Анри присоединился ко всем.

– Да прославится имя Христово, – жёстко заключил командор де Ливрон.

***

– Зачем столько таинственности, Арман? – с весёлым недоумением спросил Бернар де Ла Рош, едва выпустив старого друга из объятий. – Почему мы должны разговаривать с тобой в этой рыбацкой хижине, да ещё так, чтобы об этом никто не знал?

– При дворе короля Франции Орден Храма приговорён к уничтожению, – без предисловий выдал де Ливрон.

Бернар отпрянул, как от удара палкой, и впился глазами в друга. Потом с большим трудом выговорил:

– Если бы это сказал не ты, Арман…

– Но это сказал я.

– И что нам теперь делать?

– Спасать тех, кого стоит спасать, то есть всех верных Христу тамплиеров.

Бернар как был в белом плаще, присел на грязную скамейку и долго молча смотрел в земляной пол хижины. Потом замотал головой. Потом приложил ладони к лицу. И наконец обронил:

– Насколько я понял, старого Жака ты предупреждать не собираешься?

– Именно так. Ни де Моле, ни де Пейро, ни им подобных я ни о чём предупреждать не буду.

– Но это жестоко, Арман. Они всё-таки наши.

– Все наши – со Христом. А они – без Христа.

– А тебе не кажется, Арман, что вы с Ронселеном заигрались с вашими проверками, что это вы и довели Орден до такого разложения?

– Не знаю, Бернар… Я думал об этом. Многое пошло не так, как мы планировали, проверки вышли из-под контроля, их стали проводить уже и без нашего ведома, и не догадываясь, что это проверки, устраивая настоящие кощунства. Де Пейро, например, искренне уверен, что Орден Храма – объединение рыцарей, отвергших Христа. Но скажи мне, что мы с Ронселеном погубили душу бедного Гуго де Пейро.

– Не скажу. Гуго – гнилой человек, и он сам погубил свою душу.

– Вот именно. Ты думаешь госпитальеры чище нас? Думаешь у них меньше рыцарей, готовых отречься от Христа? Но они об этом не знают, а мы знаем. Они будут впадать в ничтожество постепенно, а мы…

– Значит, Орден Храма – погиб?

– И да и нет. Такого Ордена, каким он стал, больше не будет. Да он и не нужен. Предупредить де Моле – значит попытаться сохранить всё, как есть. А зачем? Зачем нужны грязные в белом? Зачем нужны отвергшие Христа под знаком креста? Ну хорошо, если тебе так удобнее считать, во всём виноваты мы с Ронселеном, но факт есть факт – Орден наполовину состоит из христопродавцев. Такой Орден не нужен ни Богу, ни людям. Да, если хочешь знать, под конец мне стало невыносимо страшно от тех чудовищных результатов, которые дали проверки. Я сто раз пожалел о том, что мы эти проверки затеяли. Жили бы, как все, верили бы чуть-чуть, и отрекались бы от Христа в душе, и об этом никто не знал бы. Весь мир так живёт. Но тамплиеры никогда не принадлежали к этому миру, потому что предъявляли к себе требования беспредельные. Мы никогда не были полуверами, полагая, что преданность Христу должна быть безграничной. Никто бы не стал проводить таких проверок, устроить этот ужас оказались способными только тамплиеры. В итоге у нас серых нет: или белые, или чёрные. Да, наверное, проверки увеличили гниль в Ордене, ускорили её развитие, но есть и другой результат этого процесса. Мы имеем больше тысячи храмовников, верность которых Христу безгранична и доказана. Нигде в мире больше нет такой чистой, сплочённой, монолитной белой силы. Эта белая сила и есть Орден, и этот Орден мы спасём, а остальные… мы их не приговариваем, а отдаём на Божью волю. Я не знаю, спасутся ли их души, погибнут ли их тела. Я очень хочу, чтобы они вернулись к Богу, но единожды изменившие Христу возвращаться будут через огонь.

– Ах, Арман… Вы с Ронселеном всегда были сумасшедшими. И за это я люблю вас, как никого другого. Сколько людей ты с собой привёл?

– Три десятка.

– И как ты намерен ими распорядиться?

– Пока ситуация не станет ясна, их надо спрятать. У тебя есть какая-нибудь заброшенная крепостишка где-нибудь в глухих горах?

– Лет пять назад из одной небольшой горной крепости мы вывели всех своих людей, потому что держать их там не стало смысла, крепость потеряла стратегическое значение. Могу разместить там твоих людей.

– Замечательно. А в Ришеране у тебя кто командором?

– Уголини.

– Он предатель.

– Прикажешь зарезать? – усмехнулся де Ла Рош.

– Пошли его в Париж с каким-нибудь бессмысленным и нудным заданием, которое он и за год не сможет выполнить, – без улыбки подсказал де Ливрон. – Дай Уголини свиту, отошли отсюда всех предателей поближе к ласковым объятиям де Ногаре. А из Франции сразу же начнём вызывать сюда по одному всех верных тамплиеров, их ведь там не мало, перед арестами все враз исчезнуть не смогут.

– А что потом?

– Не знаю. Не известно, как поведут себя монархи Англии, Германии, Португалии, Арагона. Всё зависит от того, поддержат ли они короля Филиппа. Когда это проясниться, тогда и сориентируемся.

– Тебе известно, когда начнутся аресты?

– Этого не знает ещё и сам король Филипп, но они провозятся, полгода у нас точно есть. Сейчас у нас январь 1307 года… До осени точно не начнут. А мы тем временем проделаем основную работу. Сейчас нужны будут гонцы, гонцы, гонцы…

– Кони Ришерана – лучшие кони, ты знаешь.

– И тамплиеры Ришерана – не худшие тамплиеры. Отошлём из командорства Уголини с другими придурками – будет вообще замечательно.

***

Анри был счастлив и брат Жан тоже. Оба они, и юноша, и старик, изо всех сил старались скрыть, какой радостью наполняются их сердца от того, что они сейчас пребывают в обществе таких почтенных, заслуженных и высокопоставленных тамплиеров, как магистр Прованса Бернар де Ла Рош и магистр Франции Жерар де Вилье, только что прибывший в Ришеран, где братья жили уже неделю, после удаления отсюда всех предателей. Де Ла Рош был высокий, сухопарый, строгий, немного чопорный. Де Вилье, напротив, невысокого роста, полноватый и очень улыбчивый, но совсем не так, как ироничный де Ливрон – магистр Франции улыбался широко и очень открыто. И вот они впятером по-дружески расположившись в просторном светлом зале командорства.

– Вы не представляете, братья, как утомил меня этот гадкий де Пейро, – заворчал де Вилье, не переставая улыбаться. – Во всё суёт свой нос, везде вынюхивает свою выгоду, просто ломбардец какой-то, а не тамплиер.

– Досмотрщик, наверное, и должен досматривать, – усмехнулся де Ливрон.

– За тобой бы так досматривали, Арман. Хотелось бы тебе состязаться с кем-нибудь в борьбе за власть и деньги?

– Не знаю, не пробовал.

– А я уже попробовал. И на душе так погано… Де Пейро хочет закопать старого Жака и сесть на его место, при этом он уверен, что я ему – главный конкурент. Постоянно делает всякие гадости, ставит подножки. Играть с ним в эти игры – омерзительно, а не играть – он и меня закопает.

– Не успеет, – опять усмехнулся Арман.

– Да как знать, – продолжил де Вилье. Де Пейро сильно насторожился. Тут группа тамплиеров отбыла якобы на Кипр, там один-другой-третий где-то выполняют неизвестно чьи задания. Ещё десяток-другой тамплиеров попросту растаяли в утреннем тумане. Он ничего толком не знает, связи с командорствами у него слабые, но он, кажется, уже начинает подозревать, что все эти шевеления проходят по единому плану, и его это напрягает. Его племянничек де Шалон начал рыскать по командорствам, всё что-то вынюхивает. Шалон – дурак, и ничего узнать не сможет, но именно это больше всего насторожит его дядюшку.

– Я понял, Жерар. Мы вытянули в Прованс столько верных тамплиеров, сколько смогли. Больше нельзя. Остальные должны оставаться на своих местах, они исчезнут непосредственно накануне арестов.

– Куда?

– В Ла-Рошель. У тебя там хорошие позиции?

– Разумеется, – де Вилье не переставал улыбаться.

– Флот?

– Две боевые галеры Ордена. Капитаны – замечательные, экипажи тоже крепкие. Да ещё пару галер без труда наймём, если будет надо.

– Очень хорошо. Но в Париж тебе возвращаться уже нельзя.

– Не очень-то и хотелось. Только куда мне теперь?

– Затеряйся где-нибудь в деревеньке на полдороге между Парижем и Ла-Рошелью. Мы тебе голубей дадим, устроишься – сразу же свяжись с нами.

– Наконец-то отдохну.

– Отдыхать не придётся. Столько дел на лето… В сундуках Тампля много золота?

– Да ты что, Арман? Мы же не идиоты, чтобы золото в сундуках хранить. Наше золото гуляет по Европе, а сундуках – расписки.

– Великолепно. Самые крупные расписки должны исчезнуть уже сейчас. Оставь им мелочёвку, пусть порадуются.

– А мы сможем потом долги взыскать?

– Ну мы же тамплиеры, Жерар. Всё взыщем до последнего денье.

– Как с тобой легко, Арман. Всё узнал, всё продумал, всё объяснил. Вот только деревеньку для меня не подыскал, – де Вилье картинно зевнул. Все рассмеялись.

***

Де Ливрон и де Вилье встретились в первых числах октября 1307 года в той самой затерянной деревеньке.

– Всё оказалось не так просто, Арман, – задумчиво сказал магистр Франции, уже не улыбавшийся вопреки своему обыкновению. – Мы предупредили всех, кого надо, но многие братья просто не поверили в реальность угрозы: «Всё это ерунда, никто не посмеет посягнуть на Орден Храма, у Ногаре – руки коротки, а великий магистр де Моле в такой чести у короля Филиппа, что король и слушать не станет никаких клеветников».

– Но ты же сказал им, что приказ об арестах уже отдан?

– Разумеется, сказал. Говорят, не велика беда, если и арестуют, во всём разберутся и отпустят. И, ты знаешь, Арман, я тебе безусловно верю, иначе бы не стал выполнять твои распоряжения, но… мне и самому как-то не верится. Тамплиеры всё же не евреи и не ломбардцы, может быть, и правда всё ещё утрясётся, а мы уже собрались бежать неведомо куда. И кто такой в конце концов этот несчастный внук катара?

– Не в Ногаре дело. Гийом Парижский страшнее. Инквизиция никогда и никого не выпускает из своих объятий. Вы говорите – разберутся. А ты знаешь, как они разбираются? Первым делом половину арестованных просто запытают до смерти.

– Арман, почему доминиканцы такие злые? – задумчиво улыбнулся де Вилье.

– Если честно, то не знаю. Всё узнал, а этого выяснить не смог. Но большинство наших всё-таки поверили в наше предупреждение?

– Некоторые хоть и поверили, но бежать всё-таки отказались. Это ведь очень храбрые ребята, они никогда ни от кого не бегали. Говорят, что бы ни случилось, они разделят судьбу Ордена.

– То есть судьбу христопродавцев?

– Арман, ты пойми, что половина тех, кого мы предупреждали, никогда никаких проверок не проходили. Для них-то всё это и вовсе, как гром среди ясного неба. Они и поверить не могут, что в Ордене есть какие-то христопродавцы, и де Моле они верят безусловно.

– Как там, кстати, наш воистину великий магистр?

– Да как всегда. Важно раздувает щёки и с умным видом говорит всякие глупости. Король действительно обласкал его последнее время сверх всякой меры, и старый Жак теперь искренне считает себя фаворитом номер один. Вот уж кто не согласился бы бежать ни при каких обстоятельствах, даже если бы и ангел с небес возвестил ему о грядущей опасности.

– Да свершится воля Божия. Мы убедительны настолько, насколько это угодно Богу.

– Амен, – очень серьёзно кивнул де Вилье.

– Впрочем, Жерар… Давай-ка мы немного схитрим. Да так схитрим, что никого обманывать не придётся. Не хотят братья бежать? Ладно. А помочь пиренейским тамплиерам в войне с маврами? Застоялись наши храбрецы. Давно им пора мечами помахать.

– А я и сам не откажусь! Каждый день чищу свой меч, а зачем я это делаю, и сам не знаю. Но теперь мой путь понятен! – магистр Франции, казалось, был готов пуститься в пляс.

– Славно, славно. К началу арестов все верные тамплиеры Франции должны быть уже за Пиренеями. Если вы правы, и король Филипп не станет уничтожать Орден Храма, ну так в следующем году вернётесь во Францию героями, наголову разгромив несметные мавританские полчища. Но только я думаю, что в следующем году от Ордена во Франции уже ничего не останется, и тогда не поверившие мне увидят правду воочию.

– Арман, ты гений. Но ты уверен, что пиренейские монархи не поддержат короля Филиппа и не станут уничтожать тамплиеров?

– А ты думал, Жерар, что я всё лето безвылазно в Ришеране просидел? Я уже провёл секретные переговоры с королём Португалии Денисом и королём Арагона Хайме. Они оба настроены весьма решительно и твёрдо заверили меня, что ни при каких обстоятельствах тамплиеров не сдадут.

– Ты веришь им?

– Всё может быть, но вариантов у нас нет. Почему мы не должны верить королю Хайме? Ведь подлец Эскьен пришёл с доносом сначала именно у нему, а Хайме выгнал подлеца. Король Денис так же человек очень твёрдый, и вряд ли он проявит склонность выполнять прихоти короля Франции.

– А если Орден во Франции уничтожат, мы навсегда останемся за Пиренеями?

– Кто-то, может быть, и останется, а кто-то двинется дальше… Есть один древний проект… Даже если пиренейские монархи предадут тамплиеров, нам будет куда уйти, но об этом пока рано говорить. Итак, Жерар, ты из Ла-Рошели вместе со всеми, кого сможешь вытянуть, идёшь в Португалию, мы из Прованса – сначала на Майорку, оттуда – в Арагон.

– А английские, немецкие тамплиеры тебя интересуют? Там ведь есть замечательные ребята. Или, ты думаешь, там гонений не будет?

– Трудно сказать. Но я твёрдо знаю одно: 13 октября ни в Англии, ни в Германии не арестуют ни одного тамплиера. А потом, когда они узнают, что творится во Франции, их хоть уговаривать не надо будет. Британские храмовники, если захотят, лёгко уйдут морем в Португалию, а германские… тут я вообще ничего не могу сказать. Боюсь я за них. Германцы совершенно лишены чувства юмора, поэтому не побоятся поставить себя в смешное положение, они просто не поймут, как смешно выглядят. Пошлю-ка я в Германию своего верного Анри. Не уверен, что он сможет повлиять на немецких зубров, но если что – хотя бы весточку пришлёт.

***

Арман де Ливрон и Рамон Са Гардиа стояли на высокой стене неприступного тамплиерского замка Миравет и смотрели, как войска арагонского короля Хайме смыкают кольцо осады.

– Грамотно обкладывают, – усмехнулся де Ливрон.

– Вышли на нас, как на мавров, – прорычал Са Гардиа. – Я не верю в это, Арман. Я до сих пор в это не верю.

– Выколи себе глаза. Может быть, станет легче.

– О, я хотел бы сейчас ничего не видеть. Но я вижу лица своих боевых друзей, узнаю многих араногских рыцарей, вместе с которыми мы прошли через десятки сражений. И вот они пришли сюда, что бы убить старика Са Гардиа. Или они думают, что я сдамся, они свяжут мне руки и погонят ударами плети в тюрьму.

– Именно так они и думают.

– Тебе не понять, француз, как это горько.

– А ты понимаешь, арагонец, что сейчас во Франции братья-тамплиеры гибнут под пытками? Уже 25 человек замучены на смерть! А сколько их ещё погибнет? И не в бою, а в застенке. От рук христиан! Это ты понимаешь?

– Прости, Арман. Я действительно больше ничего не понимаю. О безумии, охватившем Францию, мне думать страшно, но в ваших французских делах мне и нужды нет ничего понимать. С королём Филиппом я не знаком. Но король Хайме, которого я знаю, торжественно клялся мне, что тамплиерам Арагона ничего не угрожает. Ты только послушай, что он писал мне: «Орден тамплиеров всегда не щадя сил трудился во имя процветания истинной веры и борьбы с врагами Святого Креста». Неужели королевские рыцари теперь и есть враги Святого Креста, и тамплиерам предстоит сразиться с ними во имя процветания истинной веры?

– Ну что ты, Рамон, – с горькой иронией заметил Арман, – ваш король отнюдь не имеет ввиду переходить на сторону мавров и начинать войну с христианами. Просто ему алмазный дым ударил в ноздри. Отберёт у тамплиеров деньги и успокоится. Наш Филипп в первые же месяцы, как начал разгром Ордена, нажил на крови тамплиеров такие хорошие деньги, что вашему Хайме просто стало завидно. А ведь как он клялся мне, что в Арагоне тамплиерам ничто не угрожает, слушал – сердце радовалось. И я привёл сюда полтысячи своих ребят. Из огня да в полымя.

– Мы защитим твоих ребят.

– Мы пока ещё сами способны себя защищать.

– Разумеется. За нашими стенами. Мы своих замков не отдадим. Арагонцы – не французы и не позволят отвести себя на бойню, как баранов.

– Слушай, Рамон, а может быть, арагонским тамплиерам сразиться с французскими храмовниками? Ты, кажется, именно этого добиваешься? То-то мы порадуем наших королей.

– Прости, Арман, прости. Гнев и боль так терзают моё сердце, что я не всегда понимаю, что говорю.

– Гнев и боль… – задумчиво повторил Арман. – Конечно, я прощаю вас, доблестный командор Са Гардиа. Но до чего же вы горячие, храбрые испанские парни.

– Да, горячие, есть грех. У нас солнце другое. Не почувствовал?

– Другое. Как в Палестине. Но там христиане не сражаются друг с другом перед лицом сарацин.

– Да, Арман, я в ужасе от мысли, что тамплиерам придётся сражаться с королевскими войсками. Но и сдаться мы тоже не можем. Не можем и всё.

– Рано или поздно мы всё равно будем вынуждены сдаться. Разве что время выиграем.

– Вот именно. А тем временем, может быть, наши короли одумаются? Если Филипп придёт к выводу о невиновности тамплиеров, то и Хайме снимет осаду с наших замков. Послушай, какое письмо я написал королю Филиппу: «Господь знает, что мне жаль вас, король Филипп, как и всех тех католиков, которые причастны к вершащемуся злу, жаль более, чем нас самих, вынужденных страдать по причине вершащегося зла… тамплиеры будут обороняться до конца и до конца останутся уверенными в своей невиновности, им нечего стыдиться, и они готовы умереть, как мученики». Ну, как твоё мнение?

– Ты написал хорошее письмо, Рамон, – с тихой грустью сказал де Ливрон. – Искренние и, насколько возможно, спокойные слова настоящего христианина. Обязательно отправь это Филиппу. Но ответа не жди. Не жди вообще никакого результата ни от писем, ни от нашей обороны. Время обратно не повернуть. Орден Храма приговорён окончательно и бесповоротно.

– Ты думаешь, магистр Арагона Экземен де Ленду ничего не сможет доказать королю Хайме?

– Хайме арестовал Экземена не для того, чтобы выслушивать его доказательства. Если Экземена будут пытать…

– Не забывай, Арман, что в Испании нет инквизиции. И никогда не будет.

– Не зарекайся, – усмехнулся де Ливрон. – Во Франции тоже когда-то не было инквизиции, но стоило нашим ревностным доминиканцам поработать с катарами, как они вошли во вкус. Это, знаешь ли, затягивает. И как бы в Арагоне не начали с тамплиеров. Впрочем, магистр Экземен де Ленду – железный храмовник. Он может и пытки выдержать, хотя это дано не многим. Я восхищаюсь вашим магистром, не только его силой, но и мудростью. Ведь даже я поверил Хайме, а он не поверил. Как только я предупредил его о готовящихся гонениях, он тут же начал обращать имущество Ордена в золото.

– И тем самым подтолкнул Хайме к арестам.

– Да откуда мы знаем, как всё было бы, если бы всё было по-другому. Но Экземен успел выручить не один мешок с золотом. И Хайме никогда этого золота не найдёт. А мы с тобой найдём.

– Зачем нам это золото?

– Для того, чтобы спасти Орден.

– Куда ты хочешь вывести наших людей? В Португалию? Может, король Денис уже предал своих храмовников, как и наш Хайме.

– Нет, я в курсе. В Португалии всё гораздо лучше. Магистр Франции Жерар де Вилье привёл в Португалию так же примерно полтысячи тамплиеров. Король Денис встретил их вполне дружелюбно, хотя и сурово. Сказал, что у него нет земель и замков для такой прожорливой оравы. Но земли и замки есть у мавров. Так что пусть мол тамплиеры, насколько возможно убедительно, попросят мавров поделиться с ними территорией. Дикая ватага де Вилье вместе с португальскими тамплиерами тут же набросилась на мавров и за неделю отбила у них три весьма приличных замка. Король Денис признал за тамплиерами право собственности на отвоёванные земли и замки. Теперь французские изгнанники живут на португальских землях не из милости, а полноправными сеньорами.

– Только им пришлось принести присягу королю Португалии. Ведь так? Знаешь ведь, что в Португалии тамплиеры обязаны присягать королю.

– Да такому королю и присягнуть не грех. Конечно, для французских тамплиеров непривычно быть слугами короля, но это лучше, чем быть жертвами короля.

– Значит, ты со своими уйдёшь в Португалию?

– Больше не куда. Но вас, конечно, не оставим, пока вы намерены держать оборону.

В этот момент к Рамону Са Гардиа подбежал юный тамплиер Беранже де Колль и выпалил:

– Они идут на штурм, мессир.

– К бою! – прорычал Са Гардиа на весь замок. – Все на стены!

– Мессир, котлы с маслом уже готовы. Прикажете кипятить? – насколько смог сурово спросил юный де Колль.

– Беранже, в тебя что, бес вселился? Ты собираешь обваривать кипящим маслом королевских рыцарей?

– А они с нами что собираются делать? Это война, мессир.

– Про войну, юноша, ты мне потом расскажешь. А сейчас уясни: мы – не они. Тамплиеры с христианами не воюют. Мы отбиваем нападение, сбрасываем лестницы, бьём по морде, но мы не убиваем христиан. Во славу Христову, мы только отражаем удары.

– Именем Господа, мессир, – смущённо ответил Беранже де Колль.

***

Защитники Миравета, французы и арагонцы, отбили королевский штурм. Ни один защитник не погиб. Они не убили ни одного из нападавших. Разве что кто-нибудь, падая со стены, свернул себе шею. Взяли в плен трёх рыцарей и пятерых сержантов. Са Гардиа велел построить пленных на стене. К каждому подошёл и, не говоря ни слова, посмотрел в глаза. Пленные тоже молчали. Им нечего было друг другу сказать. Кажется, Рамон хотел попросить их что-то передать королю, но передумал и сухо скомандовал своим: «Обвяжите их верёвками и спустите вниз. Только обвяжите за пояс, а не за шею, а то король может подумать, что мои манеры не достаточно изысканы».

Потом был ещё один штурм, отбитый так же деликатно, и больше королевские войска не пытались штурмовать неприступный Миравет. А в ноябре 1308 года король прислал парламентёров.

– Предлагают самые почётные условия сдачи, – сказал Са Гардиа де Ливрону. – Выход со знамёнами и при оружии.

– Соглашайся, Рамон, – сразу же сказал Арман. – Нет больше смысла сидеть в осаде. Мы и так уже сделали немало, показав королю свою твёрдость и миролюбие. Тем более, предлагают выход с оружием. Мы просто уйдём, не сдаваясь и не вступая в бой. Нас не тронут. Королю нужен Миравет, а не наши головы.

– Да, Арман, ты прав. Но я никуда не уйду. Пусть судят, пусть докажут мою вину или объявят невиновным. А ты со своими пробирайся в Португалию.

– Своих со мной не отпустишь?

– Пусть каждый решает сам. Я тут больше никому не командор. Пришло время личных решений. Кто хочет – вместе со мной сдаётся королю. Кто хочет – вместе с тобой уходит в Португалию.

Вместе с Рамоном Са Гардиа решили сдаться королю 25 арагонских тамплиеров. Вместе с Арманом де Ливроном решили уходить в Португалию без малого две сотни французских и арагонских храмовников. Здесь были все 30 братьев, что вместе с Арманом и Анри прошли через египетский плен, провансальские тамплиеры и те, кто уходили из Франции через Прованс, а так же славные арагонцы, не пожелавшие сдаваться королю.

Ворота Миравета распахнулись, и грозная боевая колонна храмовников в полном вооружении стала медленно вытягиваться из замка. Королевские рыцари смотрели на них в безмолвном восхищении. Наконец, один из рыцарей поднял к верху обнажённый меч и громко крикнул: «Слава Ордену Храма!». Через минуту уже всё королевское войско салютовало уходившим тамплиерам обнажёнными мечами и кричало: «Слава доблестным тамплиерам!». «Слава Ордену Храма!».

Король Хайме мрачно молчал. Но до самой смерти в его ушах звенели эти крики арагонских рыцарей: «Слава Ордену Храма». Особенно по ночам.

***

Арагонские тамплиеры вместе с другими французскими братьями всё ещё продолжали удерживать некоторые замки. Мансон продержался до марта 1309 года. Чаламера не желала сдаваться королю до июля 1309 года. Сдачей Чаламеры арагонские тамплиеры завершили сопротивление королю Хайме.

Гонцы Армана де Ливрона, который обосновался в Португалии, помогали всем желающим перебраться под покровительство короля Дениса, с тем, чтобы на землях, отвоёванных у мавров, Орден Храма смог остаться самим собой. Осенью 1309 года Арман де Ливрон, устроив всех своих людей в Португалии, решил вернуться во Францию.

***

Гремя стальными латами два десятка рыцарей-тамплиеров шли по улице Магдебурга к дворцу архиепископа. Они были в полном боевом снаряжении, только без шлемов, и в белых плащах с красными крестами поверх доспехов. Горожане, завидев их, испуганно жались к стенам домов, ведь рыцари явно были намерены вступить в бой. Но с кем посреди мирного города они собирались воевать?

С тех пор как король Франции начал процесс против тамплиеров, германских храмовников преследовали насмешками, обвиняя в самых отвратительных грехах чуть ли не в глаза, и вот дождались – тамплиерам это надоело, они изготовились к бою и всем сразу стало не до смеха.

Анри де Монтобан шёл по Магдебургу в рядах германских храмовников. От их железной поступи содрогалась мостовая, казалось, что и дома, и люди тоже трясутся, да это и не удивительно – ничто не может остановить громыхающую лавину железных рыцарей, и никто не знает, что эти рыцари хотят. Казалось, сейчас они могут захотеть что угодно, и будет так, как они скажут. Душу Анри захлестнуло пьянящее чувство того, что Магдебург и вся Германия, да и вся Европа в их власти. Анри уже не мог ни о чём думать, полностью слившись с железной лавиной.

У ворот дворца архиепископа стража тот час расступилась, даже не пытаясь их остановить, и вот уже доспехи тамплиеров громыхали по гулким залам дворца. Дверь в зал заседаний совета оказалась заперта. Гуго фон Зальм, командор Грумбаха, не долго думая, вышиб дверь стальным плечом. Ватага тамплиеров ворвалась в зал, обнаружив архиепископа Бурхарда сидящим при всех регалиях на своём троне, и нескольких перепуганных членов совета.

– Что вам угодно, господа? – архиепископ постарался обратиться к непрошенным гостям как можно более величественно, но голос его сорвался.

– Ваше высокопреосвященство, вы арестовали наших братьев, мы пришли узнать, что происходит, – Гуго фон Зальм поклонился архиепископу Бурхарду насколько смог почтительно, однако, и не подумал убрать с лица хищный звериный оскал.

– Вам хорошо известно, господа, что по приказу господина нашего папы идёт расследование деяний Ордена Храма и, подчиняясь воле его святяйшества, я отдал соответствующий приказ.

– Нам хорошо известно, что король Франции сошёл с ума, а папа у него в плену.

– Мы не можем судить о таких вещах… истина должна быть установлена…

– Так ведь она уже установлена! – загремел Гуго фон Зальм. – Нескольких наших братьев в Париже предали огню, а красные кресты на их белых плащах не сгорели! Это знают все от мала до велика. Какие же ещё нужны доказательства невиновности нашего Ордена?

– Конечно, господа, конечно… Я слышал об этом… красные кресты не сгорели… и всё же…

– Что? Хочешь отправить меня на костёр, чтобы проверить, не сгорит ли крест на моём плаще?

На Бурхарда было жалко смотреть, казалось, он сейчас расплачется, бедный архиепископ совершенно не знал, что сказать. Тем временем брат Гуго, Фридрих фон Зальм, на которого никто не обращал внимания, старательно калил острие своего меча на огне камина. И вот он с раскалённым клинком подошёл к архиепископу, глаза которого тотчас расширились от ужаса, и тихим могильным голосом сказал:

– Я помогу вам, господин наш Бурхард, избавиться от нерешительности. Да свершится правосудие Божие!

Фридрих приложил раскалённый клинок к своей левой руке. В зале запахло палёным мясом. Между тем перевозбужденный Фридрих обвёл всех взором победителя и торжественно провозгласил:

– Господа, я совершенно не испытываю боли. Господь сотворил чудо, чтобы все убедились в невиновности тамплиеров.

Два десятка грубых глоток подхватили:

– Чудо! Божий суд доказал невиновность тамплиеров! Правосудие свершилось!

Гуго фон Зальм, сияя от счастья, подошёл к своему не менее сияющему брату и, запинаясь, сказал:

– Брат мой по крови Фридрих, ты совершил подвиг во славу Ордена Храма. Имя твоё отныне будет на устах у всех тамплиеров.

Обернувшись к архиепископу, Гуго уточнил:

– Надеюсь, ваше высокопреосвященство, вас достаточно убедило это доказательство невиновности Ордена?

– Конечно, конечно, – испуганно заулыбался Бурхард.

– Итак, вы немедленно отдадите приказ об освобождении наших братьев?

– Да, безусловно

– Вот видите, ваше высокопреосвященство! Зачем все эти процессы, всё это крючкотворство, когда Господь в одну минуту поясняет истину.

***

Анри было не по себе. Гипноз «железного шествия» быстро прошёл и теперь юный француз имел устойчивое ощущение, что находится среди сумасшедших. Глаза братьев фон Зальм горели диким огнём, движения были порывисты, слова безумны. Они дышали страшным перевозбуждением, каким-то болезненным восторгом. Если бы Анри не был уверен в том, что перед ним – добрые христиане, он решил бы, что они – бесноватые.

Как только архиепископ Бурхард публично зачитал оправдательный приговор Ордену Храма, Гуго фон Зальм заявил своему французскому другу:

– Идём на Париж! Свергнем бесноватого короля Филиппа и освободим наших братьев!

– Но как же папа? Мы не может оказать неповиновение святому престолу, – с похолодевшей душой еле выговорил Анри.

– Папа сам в плену у короля. Папу мы освободим, а короля сожжём на костре.

– Но силы наши слишком малы, – пытался как-то вырулить Анри.

– Господь сотворит чудо и дарует каждому тамплиеру силу ста рыцарей. Неужели это не понятно? – чуть ли не обиделся Гуго фон Зальм.

Анри понял, что спорить тут бесполезно и не знал, как предотвратить безумный поход. Арман, конечно, без труда, с присущим ему изяществом, вернул бы братьев фон Зальм в берега, но Армана здесь нет, и его юный лейтенант должен справиться с ситуацией сам. «Господи, помоги!» – взмолился Анри, и решение сразу же пришло.

– На святое дело идём, – торжественно обратился он к германским братьям. – Нам надлежит, прежде чем выступить в поход, три дня соблюдать строжайший пост и непрерывно молится.

Против этого братья фон Зальм не нашли, что возразить. «Может, остынут, – подумал Анри, – да и у меня будет время подумать. Поход не предотвратить, но надо постараться сделать его как можно менее безумным».

***

Трёхдневный пост и непрерывная молитва заметно поубавили у братьев фон Зальм возбуждения. Теперь с ними можно было разговаривать. Анри сумел убедить германцев в том, что в поход надлежит взять только лучших из лучших, то есть отправиться небольшим отрядом, им не нужно много людей, потому что Господь будет на их стороне. Кроме того, Анри убедил германцев выступить скрыто, до поры держать белые плащи в дорожных сумках. «Слава Божия должна просиять внезапно», – эта мысль понравилась братьям фон Зальм. «Они замечательные ребята, настоящие тамплиеры, – думал Анри, – но духовное руководство у них слабовато. Никто не объяснил им опасность религиозной экзальтации. А кто бы мне объяснил, если бы не Арман? Ах рыцари, рыцари» – Анри тяжело вздохнул. За эти дни он повзрослел лет на десять.

***

Арман де Ливрон в безупречном белом плаще шагал по лесному лагерю. В глухом лесу под Парижем, куда даже самые опытные охотники редко забредали, вырос целый городок. Землянки, шалаши, рыцарские шатры… Беглые тамплиеры Франции, к которым присоединились германские храмовники Рейнской области, обжились здесь серьёзно и основательно.

– Мессир! – Арман услышал радостный возглас Анри. Рыцари обнялись. – Ах, мессир, как же мне вас не хватало. – Анри мотал головой.

– Да у тебя тут всё в порядке, – усмехнулся Арман.

– Ага… в порядке… А вы думаете легко было удержать германцев от немедленного штурма королевского дворца?

– Так ты что же, вообще не собираешься королевский дворец штурмовать? – Арман изобразил обиженного ребёнка.

– Мессир, мне не до шуток, – мрачно отрезал Анри. – Всё. Вы главный. Разбирайтесь теперь с этой вольницей, как хотите. С особенным удовольствием передам вашим отцовским заботам братьев фон Зальм.

– Буйные ребята?

– А я вас сейчас познакомлю.

Анри подвёл Армана к братьям фон Зальм и строго сказал:

– Господин де Ливрон занимает в Ордене Храма большой пост. Такой пост, что об этом нельзя даже говорить.

Анри ожидал, что Арман начнёт сейчас играть недоступную важность, ведь он был прекрасным актёром, его дядя Арман. Но вместо этого он увидел на лице командора живую и очень искреннею скорбь.

– Братья фон Зальм? Гуго и Фридрих? – тихо спросил Арман.

– Да, мессир, – братья восхищённо поклонились.

– Наслышан о том, как вы разобрались с архиепископом Бурхардом. Мои комплименты. А теперь нам предстоит дело пострашнее.

– В бой наконец? – воскликнул Фридрих.

– Да что же страшного в бою? – скорбь Армана действительно была искренней. – Бой – обычное дело для каждого тамплиера. А нам предстоит сошествие во ад. Мы отправимся в пасть к самому дьяволу. Вы готовы?

– Да, – твёрдо и спокойно сказал Гуго. «Очень спокойно», – подумал Анри.

– Мы добровольно отдадим себя в руки палачей-инквизиторов. На пытки, на нечеловеческие страдания. Вы действительно готовы?

– Если так надо, мессир, мы с Божьей помощью выдержим всё, – тихий ясный свет зажёгся в глазах буйного, порывистого Фридриха.

Анри был потрясён тем, с какой лёгкостью братья фон Зальм вдруг отказались от войны с королём Филиппом, словно ягнята согласились пойти на муки. Христос так неожиданно преобразил их души… Но было ли это таким уж неожиданным преображением? Анри до настоящего момента думал, что хорошо знает Гуго и Фридриха. «А ничего мы друг про друга не знаем», – подумал Анри.

***

Мрак подвала не был полным, откуда-то сверху пробивались полоски света, которые позволяли видеть во всяком случае силуэты людей, но это не сразу, лишь когда глаза привыкали к темноте, а сначала Анри не видел вообще ничего. Он и представить себе не мог, как страшно сочетание темноты и холода. Возникает такое ощущение жалобного и щемящего одиночества, от которого душа цепенеет. Знаешь, что люди рядом, но и они так же одиноки, сжаты холодом и темнотой, вы не вместе и не можете быть вместе, потому что в аду все врозь. А запах… Невыносимый запах гниющей плоти и давно уже сгнившей соломы. Казалось, что дышишь самой смертью, тленом, разложением. Время от времени из темноты раздавались какие-то бессмысленные выкрики. Здесь не о чем и незачем было говорить и трудно было поверить, что посреди этого кошмара может раздаваться членораздельная человеческая речь. Все ужасы сарацинского плена вдруг показались Анри какими-то человеческими, живыми, а здесь не было жизни, не было ничего человеческого.

Арман, Анри, Гуго и Фридрих, когда за ними с лязгом захлопнулась кованная дверь, долго стояли молча, и к ним тоже никто не обращался. Здороваться с тенями по углам казалось неприличным, считать своё собственное появление здесь событием для замученных, едва живых братьев было просто глупо. Немного поосвоившись, новички наощупь стали искать себе место, продвигаясь вглубь подвала маленькими шагами. Анри сразу же потерял братьев, вместе с которыми попал сюда. Не просто потерял из виду, душой потерял, ему казалось, что теперь он навсегда остался один.

Ещё он потерял время и не знал, сколько длилось его оцепенение – может быть час, а может быть – день. Ни голода, ни жажды он не испытывал, казалось, если бы ему предложили поесть, он просто не понял бы, о чём речь. Гнилая солома, на которой он теперь лежал, судорожно пытаясь закутаться в плащ, стала для него всем, что осталось от мира.

И вдруг рядом с собой он услышал такой живой и такой тёплый, а главное – отчётливый, хотя и тихий голос Армана:

– Кто ты, брат?

Арману ответил сорванный, хриплый, но тоже вполне живой голос:

– Бернар де Ге.

– Как твои дела, брат Бернар?

– Дела? Лучше спроси: как мои ноги? Хочешь, подарю их тебе? – Бернар протянул Арману две обугленные кости. – Меня так долго пытали, меня так долго держали перед пылающим огнём, что мои ступни сгорели, от них остались эти кости. Посмотри, их недостаёт в моём теле. Инквизитор-весельчак, когда меня на носилках выносили из пыточной, положил мне мои кости на грудь и хихикнул: «Это тебе на память». А я скоро умру, так что это тебе на память.

Арман взял кости в руки. Даже в темноте было видно, что его лицо почернело. Он прикрыл глаза, его губы некоторое время беззвучно шевелились. Потом он с большим трудом выговорил:

– Я принимаю твой подарок, бедный брат Бернар. Если мы выберемся отсюда, я положу твои горелые косточки в драгоценный ларец. Может быть, когда-нибудь их будут почитать, как святые мощи.

– Мощи? – Бернар де Ге зашёлся мелким, нездоровым смехом. – Я же богоотступник, какие мощи…

– Ты сознался в отречении от Христа?

– Да я сознался бы в том, что лично зарезал Господа нашего, если бы они хотели. Так было больно… этого никто не смог бы выдержать.

– Ты на самом деле отрекался от Христа? – голос Армана дрожал.

– Когда-то давно, при вступлении в Орден, они потребовали, а я просто растерялся. Да, отрёкся… Но ведь потом я вёл жизнь доброго христианина, мне никто не напоминал о моём отречении. И вот теперь возмездие настигло меня… Я страдаю заслуженно. Как думаешь, брат, ради моих страданий, Господь может простить меня за то отречение?

– Конечно, брат, Господь тебя простит, только не раскисай, не впадай в отчаяние и непрерывно молись Господу нашему Иисусу Христу и Его Пречистой Матери, – казалось, Арман сейчас заплачет, он говорил совершенно не своим голосом. – Мы ещё выйдем отсюда, брат Бернар.

– Отсюда никто не выйдет, – за спиной у Армана послышалось словно приглушённое рычание.

– Ты видишь будущее, брат? – не оборачиваясь, и так же глухо спросил Арман.

– С меня хватает настоящего. Ты знаешь, сколько наших братьев уже умерли под пыткой? Никто не знает. Их уводили на допросы, многие не возвращались. Ночами нас поднимали, и мы закапывали их трупы, иногда в саду, иногда в хлеву. Некоторых, ещё живых, приносили сюда, словно падаль бросая на грязную солому. Если бы ты слышал их предсмертные крики… Многие мучились по несколько дней. Лекари нам не положены, и священники тоже не положены. Так они и умирали, без покаяния, без причастия. Если бы только их стоны достигли ушей короля… Но король никогда не узнает.

– Король всё знает, брат.

– Ты лжёшь! Король не мог отдать такой приказ.

– Государь наш Филипп уверен, что тамплиеры отрекались от Христа.

– Но ведь это не правда!

– Ты слышал, что говорил брат Бернар?

– Но мне при вступлении в Орден никто не предлагал отречься от Христа, и я не могу поверить, что это было.

– Как тебя зовут, брат? – Арман встал и повернулся к собеседнику.

– Ламбер де Туази, – широко расставив ноги перед Арманом стоял страшный человек в грязных лохмотьях.

– Тебя же предупреждали о грядущих арестах, брат Ламбер. Ты мог бежать вместе с магистром де Вилье.

– Но я не поверил.

– А сейчас веришь?

– И сейчас не верю. Уже который год этот ад… Не могу поверить, не могу понять… Неужели Бернару и другим действительно при вступлении в Орден предлагали отречься?

– Да, это была проверка.

– Проклятье на головы тех, кто придумал эту омерзительную проверку! Если бы только узнать, кто дошёл до такой низости!

– Это был я, командор Арман де Ливрон.

– А-а-а, – брат Ламбер страшно зарычал. – Я слышал про тебя, Арман… Значит по твоей вине, чудовище, мы здесь. Ты злодей пострашнее Ногаре, Плезиана и всех доминиканцев вместе взятых. Я придушил бы тебя своими руками, но не хочу умирать убийцей. Горе тебе, Арман де Ливрон!

Арман молча выслушал проклятие, подождал ещё некоторое время, давая Ламберу возможность высказать всё, но тот замолчал, и Арман молча отошёл куда-то в тёмный угол.

Оцепенение полностью слетело с Анри, он встал перед Ламбером де Туази и твёрдо сказал:

– Брат Ламбер, вы сейчас оскорбили одного из благороднейших рыцарей Храма.

– А ты кто такой? Помощник этого злодея?

– Анри де Монтобан. Помощник и друг благородного командора де Ливрона.

– Устраивали вместе с ним ваши пакостные проверочки?

– Нет, не успел. Но сам прошёл через такую проверку. Потом сражался на Руаде, потом – четыре года сарацинского плена. Прокляни и меня за это.

– Как же вас схватили таких умных?

– Мы с германскими братьями шли по Парижу в белых плащах.

– Значит… Вы попали сюда добровольно?..

– Да. Мы с командором де Ливроном решили разделить судьбу страдающих братьев.

– Ну что ж… Посмотрим на ваше благородство после пыток.

– А вас пытали, брат Ламбер?

– Ещё как. На дыбе растягивали – больно вспоминать.

– Вы… выдержали?

– Бог помог. Я кричал, страшно кричал. Но я решил, что и криком буду призывать Христа. Поворот колеса, я ору: «Господи!». Ещё поворот, я ору: «Иисусе Христе!». Третий поворот, самый страшный, я возопил: «Сыне Божий!». Христос не оставил меня, я выдержал, не опозорил Орден. Но без Христа никто бы такого не выдержал.

– Многие ещё выдержали и не отреклись?

– Человек десять прошли через все пытки и не сломались. Мои друзья – Жан де Шатовийар, Анри д’Эрсиньи, Жан де Пари выдержали всё, не опозорив белых плащей. Де Пари и де Шатовийар уже умерли, а мы с д’Эрсиньи всё ещё здесь, гниём который год. Нас уже давно не пытают, отстали.

– Помолитесь за нас, брат Ламбер, когда нас поведут на пытки.

– Что ещё остаётся…

Анри с трудом разыскал в темноте де Ливрона, тот лежал на соломе с закрытыми глазами.

– Простите Ламбера, мессир.

– Он прав, Анри, я действительно злодей.

– Это не так, мессир!

– Анри… возьми себе одну из косточек бедного Бернара де Ге. Может быть и наши косточки так же кому-нибудь передадут.

***

На следующий день потащили на допрос братьев фон Зальм. Через несколько часов Гуго вернулся в подвал, неся на руках растерзанного Фридриха. Арман и Анри молча подошли к ним, но не решились что-то сказать. Фридрих был на последнем издыхании, Гуго, которого, кажется, не пытали, не видел вокруг никого, глядя только на брата. Наконец Фридрих очень тихо заговорил:

– Возлюбленный брат мой Гуго, перед смертью я должен открыть тебе позорную тайну. Во дворце епископа, когда я приложил к руке раскалённое железо, мне было очень больно. Я солгал, что не испытываю боли. Никакого чуда не было. Но мне так хотелось прославить Орден… Я опозорил гнусной ложью белый плащ. Прости, Гуго.

– Да что ты, Фридрих, – рыдая затараторил Гуго. – Ты держал себя героем. По твоему лицу невозможно было заподозрить, что ты испытываешь боль. Христос дал тебе силы мужественно пройти через это испытание. Это и было чудо. Ты прославил Орден.

– Нет… нет… Ложь чёрным пятном легла на белый плащ. Сегодня, когда я понял, что меня будут жечь, я уже знал, что мне будет вдвое больнее, чем честным рыцарям. А было… так… ничего… терпимо. Господь сжалился над грешным рыцарем. Как думаешь, Гуго, может быть, Господь примет сегодняшнюю пытку во искупление моего греха и простит меня?

– Дорогой Фридрих, сегодня ты во второй раз прославил Орден Храма, и Господь прославит тебя.

Фридрих улыбнулся, вздрогнул и затих. Тихая, ясная улыбка так и осталась на губах насмерть замученного тамплиера.

– Господь даровал моему брату мученических венец, – мирно сказал Гуго. – Ныне ангелы провожалют его душу ко Христу, в Царство Небесное.

Гуго стоял перед телом мёртвого брата на коленях. Арман и Анри так же встали на колени и молитвенно сложили руки на груди. Все трое, не договариваясь, одновременно прошептали:

– Non nobis, Domine, non nobis, sed tuo nomine da gloriam.

***

Прошёл месяц, а может быть и два. Наступила весна 1310 года от Рождества Христова. В жутком подвале стало чуть теплее и вообще Анри здесь освоился. Он довольно легко переносил скудность питания – «хлеб скорби и воду печали», в сарацинском плену кормили не на много лучше, а там ещё надо было таскать камни до изнеможения. Плен не плохо подготовил Анри к застенку инквизиции, хотя здесь, конечно, было страшнее. Но главное, что позволило Анри окрепнуть душёй и стряхнуть с себя оцепенение – вокруг были прекрасные братья Ордена Храма – не просто тени и стоны по углам, как ему показалось вначале, а живые братья, многие из которых с честью прошли через страшные испытания. Анри уже познакомился со всеми, а со многими подружился.

С Арманом они почти не разговаривали. Анри чувствовал, что командор переживает страшную трагедию. Одно дело – знать, что эти проверки были необходимы, одно дело понимать, что Ордену ради очищения надлежит пройти через страшный огонь испытаний, и совсем другое дело – услышать стоны покалеченных людей и осознать, что их нечеловеческие страдания – результат затеянных тобою «мероприятий».

А их с Арманом до сих пор не вызывали на допрос, и всё ещё не пытали, поэтому им трудно было говорить на равных с братьями, которые уже прошли через нечеловеческую боль. Впрочем, в последнее время никого не пытали, видимо, инквизиторы собрали уже достаточное количество необходимых им показаний. Никто не знал, что будет дальше.

Анри понимал, что успокаивать Армана не надо. Он решил действовать по-другому, часто уединяясь с Ламбером де Туази и рассказывая ему про Армана, про то, как храбро командор вёл себя в плену, как спасал братьев, как только благодаря командору все они смогли бежать, как вместе с де Вилье и де Ла Рошем они переправляли тамплиеров в Потругалию и Арагон, как храбро вместе с Рамоном Са Гардиа де Ливрон защищал тамплиерский Миравет.

Ламбер молча слушал, кивал, улыбался, он смог на многое взглянуть по-другому. Однажды Ламбер ушёл в дальний угол, где в одиночестве сидел Арман, и они о чём-то долго шептались.

Наконец, свершилось. Анри потащили на допрос.

***

Раньше он думал, что знает, что такое боль, но он не знал. В бою получал раны, в плену открывались язвы – болело очень сильно, но эта боль была отдельной от него, некой посторонней силой, атакующей сознание. Теперь само его сознание стало болью. Боль – это и был он сам.

Он словно оказался внутри огненного шара, полупрозрачного, мерцающего, отделившего его от мира людей. Внутрь этого шара иногда проникали лица, очень похожие на человеческие, кажется, они о чём-то спрашивали его, и он даже понимал смысл этих вопросов, как заворожённый, непрерывно отвечая: «Нет… нет… нет…». Потом он не мог вспомнить вопросов и не мог утверждать, насколько значимы были его упорные отрицания. Бог словно изъял его из этого мира, поместив в огненный шар. Он оставался в сознании, и его сознание стало болью, он и мысли не имел о том, что эту боль можно прекратить по собственному желанию, её нельзя было прекратить, потому что боль не губила его, а спасла.

Потом боль прекратилась, и он с удивлением понял, что без неё – тоже неплохо. Огненный шар потух, но не исчез, а стал непроницаемо чёрным, как самая тёмная ночь.

В своё обычное сознание Анри пришёл уже в подземелье, на гнилой соломе. Теперь ему было по-обыкновенному больно, очень больно. Рядом с собой Анри увидел выступающее из полумрака лицо Армана. Арман ничего не говорил, и Анри тоже ничего не сказал. Это там, внутри огненного шара были вопросы, а здесь – молчание. Здесь надо просто отдаться обычной человеческой боли и пожить с ней некоторое время.

Через сутки боль начала утихать, через двои сутки стала уже вполне терпимой, хотя по-прежнему очень сильной. Анри встал с соломы и, шатаясь, нетвёрдо подошёл к Арману. Даже в полумраке было видно, что командор де Ливрон полностью поседел, а раньше седина лишь слегка серебрила его волосы. И тонкая ирония полностью исчезла из уголков губ Армана, навсегда исчезла, как позже узнал Анри.

– Гуго тоже пытали, – прошептал Арман. – Уволокли вслед за тобой. Так же, как и тебе, вырвали все ногти на пальцах правой руки. Но вы всё выдержали, мои храбрые мальчики.

– Это не я выдержал, мессир. Бог помог. Боль была настолько нечеловеческой, что я при всём желании не смог бы никого предать.

Анри увидел, что по лицу Армана потекли слёзы. Он спросил почти равнодушно:

– Нас будут ещё пытать, мессир?

– Нет, больше не будут. Смысла нет. Показания им больше не нужны. То, что они сделали с Фридрихом, с Гуго, с тобой – это всё ради меня. Теперь моя очередь, впрочем, не удивлюсь, если меня вообще не будут пытать. Всё самое страшное уже произошло. Более изощрённо они не могли бы стереть мою душу в пыль.

– Не думайте о нас, мессир.

– А я и не думаю. Просто у меня сердце разорвалось. Ведь это я подготовил для вас этот ад. Не для себя – для вас. Я – ваш палач.

– Наши грехи – наши палачи. Это и про нас, и про вас.

Арман молча коснулся холодным лбом горячего лба Анри.

***

Руки Армана привязали к подлокотникам тяжёлого стула. Деловитый монах-доминиканец раскалил на огне стальной прут и прижал его к плечу командора. Приложил без нажима, но держал долго, пока сталь не остыла. Потом подошёл к жаровне, опять раскалил сталь и опять приложил. Потом опять. Всё это палач проделывал с лицом откровенно скучающим, не задавая никаких вопросов. Сделал перерыв, так же не говоря ни слова, а потом начал жечь другое плечо.

Сидевший в кресле напротив господин скорбно наблюдал за тем, как вздуваются жилы на шее командора, как лицо его покрывается испариной, а в уголках закрытых глаз резко пролегают морщины. Дорогая одежда и толстая золотая цепь на шее зрителя без труда позволяли угадать в нём высокопоставленного придворного, а вот лицо отнюдь не напоминало человека, привыкшего блистать при королевском дворе. Его суровое и решительное лицо было одновременно скорбным и немного болезненным, а длинные чёрные волосы и очень смуглый цвет лица сообщали ему выражение несколько даже демоническое. Таков был Гийом де Ногаре – правая рука короля Франции.

Он наблюдал за страданиями тамплиера без тени злорадства, с неким внимательным равнодушием. Наконец, он дал знак палачу удалиться, они остались в комнате вдвоём. Ногаре подошёл к тамплиеру и кинжалом разрезал верёвки, привязывавшие его к креслу. Командор энергично размял пальцы рук и, внимательно посмотрев на королевского советника, прохрипел:

– Ты выглядишь очень уставшим, Гийом.

– Сам знаешь, Арман, в последнее время очень много работы. Грязной и неблагодарной работы… Ты ведь лучше других понимаешь это. Почему мы не вместе, Арман? – вопрос прозвучал очень печально.

– Потому что ты – катар, а я – тамплиер, – прохрипел де Ливрон.

– Да, я катар… А ведь я не верю в катарские бредни. Но моя душа сгорела на костре Монсегюра ещё раньше, чем я родился. Ты представляешь, Арман, я родился с сожженной душёй, – грустно улыбнулся Ногаре. – Но это всё для трубадуров. Ты сейчас можешь говорить о деле, или отложим до завтра?

– Я так долго ждал этой встречи, Гийом, – к тамплиеру понемногу возвращалась способность владеть своим голосом, – до завтра мне не выдержать. Боль очищает сознание, освобождает его от всего ненужного и случайного. Я готов говорить.

– Надеюсь, ты понимаешь, что пытка – не более, чем моя любезность по отношению к тебе, своего рода дань уважения. Я не настолько наивен, чтобы думать будто пытка станет для тебя аргументом.

– К делу. Что ты хочешь?

– Ты не поверишь. Золота. Та золотая пыль, которую мы обнаружили на дне тамплиерских сундуков, нас очень разочаровала. А ведь ты знаешь, где богатства Ордена.

– Мало ли что я знаю. Мне, например, известно, что Сена впадает в море, но разве я могу повернуть её вспять?

– Значит, разговора не будет?

– Ну почему же. Только не надо переоценивать мои возможности. Могу предложить тебе N ливров.

– Неплохо. Впрочем, лишь для начала.

– А что предлагаешь ты?

– Жизнь всем тамплиерам, которые ещё живы.

– Жизнь – это слишком мало. Ты помогаешь тамплиерам сохранить остатки чести, мы помогаем тебе получить остатки казны.

– Мои возможности тоже не надо переоценивать. Что ты хочешь?

– Поможешь тамплиерам организовать достойную защиту на суде?

– Ты смеёшься, Арман? Они сами во всём сознались, эта ваша слякоть, а теперь я сделаю из них достойных людей, способных себя защитить? Может быть, ещё и речь им написать?

– Первое, что ты сделаешь – переведёшь всех нас в достойное помещение. Дворец не нужен. Главное, чтобы было сухо, светло и просторно. Ну и питание, конечно, улучшишь. Второе. Когда к тебе обратится группа тамплиеров с просьбой дать им возможность защищать Орден – не препятствуй. Мы выберем тех, кто будет публично защищать Орден. Если ты сразу же пошлёшь их в костёр, я буду очень разочарован.

– Я пока ещё не король Франции.

– Ну тогда и я – не казначей Ордена.

Ногаре встал и начал медленно расхаживать по комнате. Арман некоторое время внимательно на него смотрел, потом сказал:

– Вы уже добились своей главной задачи. Никакая наша защита не поможет возродить Орден Храма. Ордена больше нет. Никто и никогда не увидит белых плащей ни на улицах Парижа, ни на улицах Иерусалима. Всё о чём я прошу – дайте нам оставить по себе хоть тень доброй памяти, выслушайте, запишите то, что тамплиеры могут сказать в своё оправдание.

– Я попытаюсь.

– Ну тогда и я попытаюсь.

– Довольно, Арман. Завтра же вас всех переведут в хорошее помещение.

– Завтра же ты получишь расписку на упомянутое мною количество ливров.

– Изберёте, кого захотите, в защитники Ордена. Им дадут возможность публично сказать то, что они захотят.

– И тогда ты получишь расписку на сумму втрое большую.

– Очень хорошо. Если честно, я и на это не рассчитывал. Хотя ты отдаёшь нам лишь малую толику богатств Ордена.

– А сколько речной воды можно вернуть из моря обратно?

– Всё так. Но когда вы завершите свою защиту, я уже ничего не смогу вам обещать. Даже жизни.

– И я не обещаю тебе жизни, Гийом. Ты зашёл слишком далеко. Для тебя, как и для Ордена, уже нет возврата.

– Да, я знаю. Мне не жить. Но король… Ты можешь мне не поверить, но я ведь очень люблю Филиппа.

– Я верю, Гийом. Мне очень жаль.

***

В просторной светлой горнице счастливые тамплиеры радостно обнимали друг друга. На одних были с большим трудом добытые белые плащи с красными крестами, на других – остатки одежды, которую они не меняли с октября 1307 года. А доблестные священники Ордена Храма Пьер де Болонья и Рено де Провен щеголяли в новеньких сутанах.

Отовсюду неслись возгласы:

– Вот уж не думал, что наш отец Пьер – такой Цицерон.

– Цицерон – язычник, пустышка, а красноречие отца Пьера вдохновлено самим Господом Христом.

– Он положил их всех на обе лопатки! По сравнению с пламенной речью отца Пьера, всё, что говорил Плезиан звучало, как жалкое блекатание бессмысленного барана.

– Отец Рено тоже был неотразим. Все его удары достигли цели. Воистину, священники Ордена Храма – настоящие тамплиеры.

– А наш храбрый исповедник Бернар де Ге? Он говорил не много и очень просто, но его слушали, затаив дыхание. Он прошёл через все муки ада и всё-таки сохранил верность Христу. Каждое его слово стоит дороже золотого ливра.

Безногий калека Бернар восседал на грубом деревянном стуле. На процесс братья так и носили его на стуле. Сейчас он виновато улыбался и, кажется, готов был заплакать. Его хлопали по плечу:

– Дружище Бернар! Ты послужил Ордену лучше, чем иные герои на поле боя.

– Завтра обязательно должен выступить командор Арман де Ливрон, – заявил восторженный Гуго фон Зальм.

– Да, Арман должен выступить, – рассудительно поддержал старый седой тамплиер. – Он человек учёный, умный. Кроме того – друг славного магистра де Боже, а среди нас уже почти не осталось тех, кто сражался с де Боже плечом к плечу.

– Спасибо за доверие, братья, но мне не надо выступать, – спокойно сказал Арман. – Я человек далёкий от красноречия. Разволнуюсь, начну путаться. Среди нас есть рыцарь гораздо более достойный и вполне готовый к выступлению. Это командор Жан Монреальский.

Тамплиеры дружно зааплодировали, приветствуя престарелого командора Авиньонского дома. Польщённый старик несколько смущённо пробурчал:

– Если братья доверяют мне… У меня уже есть набросок выступления…

– Решено. Так же обязательно должны выступить рыцари Гийом де Шанбонне и Бертран де Сартиж.

И эти предложения братья так же встретили аплодисментами, оба рыцаря чинно поклонились, кто-то воскликнул:

– Сегодня наши священники отслужили славную обедню, а завтра пойдёт в атаку рыцарская конница. Ногаре, Плезиан и вся эта доминиканская свора побегут, теряя башмаки. Орден будет оправдан.

– Босеан! – кричали тамплиеры, поднимая кверху кулаки, как если бы в них были мечи.

В этот момент двери горницы распахнулись и зашли королевские сержанты с огромными корзинами. В корзинах были караваи пшеничного хлеба, головы сыра, кувшины с вином.

– Угощение от друзей Ордена, – торжественно провозгласил один из сержантов.

Тамплиеры с достоинством приблизились к корзинам. Один из них взял хлеб, дрогнувшей рукой разломил его и горько сказал:

– Неужели хлеб и правда может быть таким белым?

Большинство из них больше двух лет питались такими отбросами, какие и сарацины постыдились бы предлагать своим рабам. И вот – человеческая еда. Её появление не добавило братьям веселья, напротив, все как-то сразу успокоились, чинно и степенно разбирая угощение.

– Знаешь, кто нас угощает? – шепнул Арман на ухо Анри. – Гийом де Ногаре.

– Этот демон? Злодей? – Анри проскрипел зубами.

– Ногаре действительно страшный человек, но в нём есть немало достоинств. Из него получился бы славный тамплиер, если бы Симон де Монфор не испепелил его родину. Ногаре – злодей, но не предатель. Я уважаю его за то, что он служит королю, как верный пёс. Кроме того, звезда Ногаре уже закатилась. Или кто-нибудь из наших прирежет его в тёмном переулке, или это сделают наёмники инквизиторов. Таковы новые времена – плата за верность – кинжал в спину. Мне жаль Ногаре, Анри. Сегодня он предложил нам справить по нему поминки.

– Вам виднее, мессир, – проворчал Анри.

Прихватив хлеба, сыра и кувшинчик с вином, они отошли в дальний угол, но поговорить не успели, к ним подошёл Бертран де Сартиж.

– Арман, я знаю, что ты человек сведущий и понимаешь многое такое, что не всем дано понимать. Скажи, есть ли надежда на то, что Орден будет оправдан?

– Нет, Бертран, на оправдательный приговор нет ни малейшей надежды. Процесс уже необратим, Ордену во Франции не быть.

– Но тогда зачем весь этот балаган? Зачем мне завтра выступать?

– Это не балаган. Это прославление имени Христова. Всё, что ты скажешь, всё, что скажут братья, переживёт века. Потомки будут судить об Ордене Храма по нашим речам, так что постарайся хорошенько, Бертран. И братья сейчас не напрасно радуются. Мы переживаем подлинный триумф Ордена. Но триумф, увы, последний.

***

– Вчера под Парижем сожгли полсотни тамплиеров, – отец Пьер, прекрасно умевший владеть собой, сказал это тихим дрожащим голосом, обращаясь только к де Ливрону, не смея сообщить страшную новость братьям.

– Я знаю, отче, – прошептал Арман. Казалось, что теперь у него не только волосы, но и глаза поседели, а тонкие бескровные губы стали похожи на кривой рваный шрам. – Запомним этот день – 12 мая 1310 года. Пепел тамплиеров всегда будет кружиться в воздухе Парижа. Теперь этот город никогда не будет прежним.

– Я привык к смерти, Арман, ты знаешь. На Святой Земле я отпевал порою за раз по сотне братьев. И на душе всегда было светло. А сейчас на душе одна только жуть. Кажется, я всё понимаю, но мне хочется выблевать всё, что я понимаю. Христианский король сжигает христиан, словно языческий император. Монахи прекраснейшего христианского Ордена, созданного святым Домиником, поджигают костры под паладинами Христа. Как это можно уместить в душе?

– Как искупление. Ты же знаешь, отче, что почти все сожженные братья когда-то отреклись от Христа. Дрогнули, проявили слабость, как святой Пётр, и вряд ли даже оплакали своё отречение. Но в пламени костров, на которые они шагнули добровольно, наши братья всё искупили, очистили свои души огнём и вновь соединились с нашим Небесным Сеньором, теперь уже навсегда. А король… он ведь и правда действует во славу Христову. Впрочем, его душа сокрыта от меня. Доминиканцы… Их преступления не страшнее, чем мои. Я такой же палач.

– Оставь, Арман. Одного взгляда на тебя достаточно, чтобы понять, что ты уже всё искупил. Это говорит тебе очень опытный священник.

Де Ливрон молча кивнул, было понятно, что свою личную трагедию он не станет обсуждать вне исповеди даже со священником. Отец Пьер продолжил:

– Но что они хотят, Арман? Ты говорил, что Ногаре переменил своё отношение к тамплиерам.

– Это уже не Ногаре. Великий инквизитор Франции Гийом Парижский с блестящим изяществом перехватил инициативу. Ногаре почувствовал близость смерти, он сознательно принёс себя в жертву королю, пытаясь сделать для Филиппа последнее, что он ещё в состоянии сделать. А Парижский решил, что Ногаре глупо подставился, когда помог тамплиерам организовать настоящую защиту на суде. Он решил одним ударом свалить Ногаре и испепелить Орден. Запылали костры. Это ответ на нашу защиту. Значит, наша защита и правда была хорошей. Братья радовались не напрасно.

– Но что теперь делать, Арман?

– Теперь уже ничего не надо делать. Теперь надо бежать и как можно скорее.

– Ты считаешь, что нас всех могут сжечь на кострах?

– Нет, думаю, что костров больше не будет. Это акция устрашения, у них нет задачи спалить нас всех. Бежать надо быстрее, потому что пока охрана довольно слаба, чтобы уйти нам достаточно мирно связать несколько сержантов. Через некоторое время они обязательно усилят охрану.

– Но ведь папа обещал созвать собор, на котором будут решать судьбу Ордена.

– Собор уже ничего не значит, всё решено. Впрочем, мы бежим не все, так что на соборе будет кому представить Орден.

– Но зачем нам бежать?

– А ты знаешь, что под Парижем – целый тамплиерский лагерь? Они готовы атаковать столицу в любой момент. У них получится, уверяю тебя, там ребята боевые. И сейчас, когда они узнали о том, что тамплиеров сжигают, я вообще не знаю, что может их удержать, во всяком случае моего авторитета для этого точно не хватит, тут потребуется всё твоё красноречие. И не только твоё. Мы выведем отсюда десятка два тамплиеров.

– Всё это выглядит теперь таким бессмысленным… От чего и зачем мы будем спасать братьев?

– Мы спасаем их от позора войны с христианами. Мы спасаем их ради возрождения Ордена. Ты, отец Пьер, будешь одним из тех, кто обеспечит возрождение храмовников.

***

– Хорошо у вас в Ма Дье, – грустно улыбнулся Арман де Ливрон.

– Рай земной, – так же грустно улыбнулся Рамон Са Гардиа. – Ма Дье – лучшая крепость графства Русильон, и теперь она наша. На веки вечные наша, тамплиерская. До сих пор не могу в это поверить.

Рамон и Арман гуляли в лесу под стенами крепости Ма Дье, собирали хворост. Набрав две приличных вязанки, они взвалили их на плечи и не торопясь направились обратно в крепость.

– Мы словно в сказке, – усмехнулся Са Гардиа. – Сам великий и таинственный Арман де Ливрон на себе таскает дрова для моего камина.

– Я же не доминиканец, чтобы таскать дрова для костров. Вот и таскаю для камина. Ваших сильно пытали?

– Не всех. Восемь наших тамплиеров из 25-и отведали калёного железа. Впрочем, никого не запытали до смерти и даже не покалечили.

– Все устояли?

– Все до единого устояли в истине Христовой, и никто не предал Орден. Все судьи сошлись во мнении о чистоте и благочестии Ордена Храма. Нам разрешили проживать в Ма Дье, не платя аренды, пока все не передохнем. И все фрукты в саду – наши, и овощи на огороде – тоже. Даже пособие назначили – 350 ливров. Представляешь?

– Не плохо. А я бы остался у вас в Ма Дье, Рамон.

– Оставайся. Нашего пособия хватит на ещё одного бездельника.

– Да… Мы теперь просто бездельники. А почему, Рамон, ты не пошёл в Калатраву или в Алькантару?

– В Калатраве и Алькантаре служат славные ребята. Но я – тамплиер, Арман, и тамплиером умру.

– Здесь, в Ма Дье?

– Наверное… Впрочем, не знаю.

***

В графство Русильон, в гости к доблестному Са Гардиа, отправились Арман, Анри, отец Пьер, Ламбер де Туази и Гийом де Шанбонне. Остальные бежавшие из-под стражи и пребывавшие в лесном лагере сразу отправились в Португалию во главе с Бертраном де Сартижем и Гуго фон Зальмом.

Папа уже распустил Орден Храма, а крепость Ма Дье так и осталась во владении бывших тамплиеров, которые отнюдь не считали себя бывшими. Когда Рамон и Арман принесли дрова, братья уже ждали их за накрытым столом, все как один – в новеньких белых плащах с красными крестами, даже сержанты, которых до единого посвятили в рыцари.

– Что же тут творится, господа? – скривился де Ливрон. – Мыслимое ли дело, так нагло пренебрегать папской буллой, запретившей ношение тамплиерских одежд.

– Да плевать нам на его буллу, – спокойно сказал Са Гардиа. – Папа не знает, что такое тамплиерские плащи. Ты тоже изволь облачиться, Арман.

Улыбающийся Анри, сам уже облачившийся в белый плащ, поднёс такой же своему командору.

– Нет! – неожиданно резко и решительно сказал Арман. – Я запятнал свой белый плащ и не имею права его носить. Говорю это перед всеми братьями и вполне ответственно.

– Ну что ж, – вздохнул Са Гардиа. – Тогда сейчас я прикажу связать тебе руки, потом оденем на тебя белый плащ, потом ещё поверх плаща свяжем тебя, чтобы ты его не стряхнул. Я тоже говорю вполне ответственно.

– С удовольствием выполню приказ господина Са Гардиа, – серьёзно сказал Анри.

Арман сморщился, как от боли, потом преодолел себя и тихо спросил:

– Вы принимаете меня в Орден Храма?

– Да, – Рамон опять вздохнул, теперь уже с облегчением.

***

– Я остаюсь в Ма Дье, Анри – сказал де Ливрон. – Ты отправишься в Португалию, а потом дальше, на край света.

– А секретная служба?

– Отныне ты – командор секретной службы Ордена Храма. За неделю в Ма Дье я передам тебе все дела.

– Вчера, мессир, вы одели белый плащ. Значит, вы по-прежнему считаете себя тамплиером?

– Да.

– Значит теперь вы – рядовой рыцарь?

– Да.

– А я – командор секретной службы?

– Да.

– Итак, брат Арман, извольте выслушать приказ командора. Властью данной мне преемником Ронселена де Фо повелеваю. Первое. Вы поступаете в распоряжение командора секретной службы. Второе. На вас возлагается ответственная миссия – привести тамплиеров в Царство Пресвитора Иоанна.

Книга вторая

Паладины пресвитера Иоанна

И сказал Соломон: «Простёрла Эфиопия длани

свои к Богу, и примет Он её в лоно Своё, и все

цари земные да будут славить Господа».

***

И люди Эфиопии были любимы Богом, потому

что Спаситель мира был любим ими.

Кебра Нагаст.

Лалибела – нищая африканская деревня. Даже если судить по очень скромным эфиопским меркам, и то приходится признать, что местное население живёт в ужасной нищете. Круглые дома, сложенные из плохо пригнанных друг к другу камней, можно было увидеть здесь и тысячу лет назад, ещё до того, как великий царь Лалибела построил здесь небывалые храмы. Эти храмы ничего не изменили в жизни аборигенов. Величественные дома молитвы и убогие хижины нищих всегда существовали в разных измерениях.

Впрочем, благодаря храмам, в Лалибеле есть отель, дающий работу дюжине местных жителей. Отель носит гордое название «Царица Савская», хотя это заурядный провинциальный клоповник и присвоить ему «три звезды» можно было разве что из сострадания. Гости не так уж часто появляются в Лалибеле, так что в лучшем отеле нет решительно никакой необходимости.

Хотя надо сказать, что гости, пусть и редкие в «Царице Савской», бывают порою весьма солидны и в высшей степени респектабельны. Учёные с мировыми именами, прославленные писатели, журналисты ведущих мировых изданий – таким персонажам здесь нисколько не удивляются, им радуются, потому что они привезли деньги. Так же ни сколько не удивил, но весьма порадовал местных респектабельный джентльмен, появившийся здесь в октябре 1998 года.

На вид ему было где-то за 50. Крупный, крепкий, немного полноватый, державшийся очень уверенно, а пожалуй даже и самоуверенно, этот джентльмен неизменно сохранял на своём лице выражение надменное и несколько брезгливое. Он был одет неброско и просто, но его одежда, по всему понятно, очень крепкая и дорогая, выдавала бывалого путешественника. В таких куртках путешествуют по Африке миллиардеры, однако джентльмен разрушал этот образ тем, что сам сидел на рулём внедорожника, небрежно подкатившего к «Царице Савской».

Сняв одноместный люкс, он дал портье достойные чаевые, однако, на все вопросы и предложения последнего отвечал неизменным «ноу».

– Мистер ноу? – улыбнулся портье.

– Йес, – без тени улыбки констатировал джентльмен.

Портье сначала обиделся, потом задумался, и вскоре уже испытывал к таинственному постояльцу высочайшее почтение. А вот доморощенные гиды-подростки, от услуг которых джентльмен отказался с той же небрежной категоричностью, не имели тонкой душевной организации портье. Они просто обиделись.

Было решительно невозможно понять, кто этот постоялец. Он ни сколько не походил ни на учёного, ни на писателя, ни на журналиста. На миллионера, который видит в путешествии по Африке способ борьбы со скукой, он, по здравому размышлению, тоже не походил. Портье с тонкой душевной организацией уже заподозрил в нём сотрудника британской разведки, но потом отверг и это предположение. Джентльмен держал себя сухо и замкнуто, но совершенно не походил на человека, которому есть что скрывать. В этой его сухой замкнутости уже содержалась гарантия того, что никакой он не разведчик. Ведь разведчики стараются вести себя, как все, чтобы не привлекать внимания, а этот – напротив. Портье был так доволен тонкостью сделанного им вывода, что разом простил джентльмену всё его высокомерие.

Впрочем, вскоре всем уже наскучило разгадывать загадку таинственного незнакомца, потому что к нему привыкли. Он вёл себя очень однообразно. Каждое утро он направлялся в храмы и обходил их с такой обстоятельной неторопливой скрупулёзностью, как будто ему за это платили. А вечером, не покидая своего номера, заказывал еду туда. Так продолжалось неделю. Потом – месяц. На исходе второго месяца никто из местных жителей уже не смог бы поверить в то, что «Царица Савская» когда-то существовала без этого джентльмена.

Никто из местных в храмы с ним не ходил, а если бы и ходили – не нашли бы чему удивиться. Он очень обстоятельно всё рассматривал, как и положено путешественнику. Головой слишком сильно не вертел, никаких эмоций не проявлял и вообще никогда не менялся в лице. Ну так и что? Сдержанный человек. Все сюда приезжают для того, чтобы глазеть. Вот он и глазеет.

Однако, кроме местных в Лалибеле обитали так же не местные люди – очень незаметные, совсем не обращавшие на себя внимания, изредка откуда-то появлявшиеся и куда-то исчезавшие. Эти люди, впрочем, тоже были местными, но не были эфиопами. И вот они-то нашли чему удивиться в поведении таинственного джентльмена.

Сначала на него вообще не обратили внимание, но уже через неделю отметили странность: он ни разу не обратился ни к кому из представителей эфиопского духовенства, не попросил показать ему золото царицы Савской или крест царя Лалибелы, то есть он вообще не интересовался тем, чем здесь принято интересоваться. Нелюбопытные путешественники, конечно, бывают, но таковые приходят в храмы не более одного раза, а этот ничем не интересовался, но ходил сюда, как на работу. Отметив эту странность, за ним стали незаметно присматривать, и тогда его поведение показалось ещё более странным.

Неделю за неделей он стеклянными, невидящими глазами рассматривал одни и те же архитектурные детали. Кто угодно на его месте уже сошёл бы с ума от однообразия, а он вообще не проявлял никаких признаков беспокойства. Словно специально демонстрировал кому-то свои железные нервы. Могло показаться, что у него здесь с кем-то назначена встреча, но через месяц-то уже можно было убедиться в том, что встреча сорвалась, а его это, казалось, совершенно не смущало. Значит, не встреча.

Потом его заподозрили в интересе к подземным лабиринтам, соединяющим храмы и уходящими, порою, в неведомую и непроницаемую даль. Тут изредка появляются чудики, которые хотят найти под землёй то, что до них никто не нашёл – какой-нибудь старый забытый склеп или что-то в этом роде. Чудики лезут в каждую щель, нервно радуясь, что обнаружили какое-нибудь новое ответвление подземного хода, но этот никуда не лез, хотя и ходил под землёй очень грамотно и несколько раз действительно находил весьма загадочные ответвления, но в оные не устремился. Постоит в начале, лениво посмотрит в таинственный мрак и даже фонариком не удосужится посветить. Он приходил к малоизвестным ответвлениям много раз и каждый раз останавливался в начале, никогда не пытаясь в них пройти. При этом нисколько не было похоже, что он испытывает нерешительность, даже напротив – все его действия, все его движения выглядели очень уверенными, отточенными. Что за притча?

Вскоре наблюдатели, не менее таинственные, чем сам незнакомец, пришли к единственному возможному выводу: его поведение носит характер демонстративный, он вполне сознательно загадывает кому-то загадку. Теперь уже не осталось сомнений в том, что он хочет контакта, но не пытается выйти на контакт. Грамотно. Пожалуй, даже слишком грамотно. Он намеренно демонстрирует профессионализм.

Тогда слежку за ним сделали так же демонстративной. Теперь два человека европейской внешности всегда следовали за ним на почтительном расстоянии, нарочито не глядя в его сторону. И он так же нарочито их не замечал. Через неделю обе стороны вполне осознали, что ведут диалог, их взаимный интерес больше не вызывал никаких сомнений. Пришло время задавать вопросы, простые и понятные.

Однажды поутру, когда джентльмен точно по расписанию появился в Бета Георгиас, вместо двух уже знакомых ему «топтунов» он увидел совсем другого европейца, явно рангом повыше. Тот подошёл к джентльмену и без предисловий спросил по-английски:

– Что вам угодно?

– Мне нужен некий русский. Его зовут Андрей Сиверцев.

– Вы уверены, что он в Лалибеле? – неожиданно по-русски спросил европеец.

– Ни секунды в этом не сомневаюсь, – так же по-русски ответил джентльмен, не изменившись в лице.

Они молча, , сухо друг другу кивнули и пошли в разные стороны. С этого дня джентльмен перестал посещать храмы и неделю безвылазно просидел в номере отеля.

***

В командоре секретной службы Ордена Храма сейчас уже невозможно было узнать Сашку – рядового афганской войны, который много лет назад вместе с майором КГБ Князевым куда-то исчез. Сейчас Александр, уже несколько лет занимавший должность своего покойного учителя, неторопливыми шагами мерил свой рабочий кабинет. Белый плащ с красным крестом ему очень шёл. Густую бороду он стриг так же аккуратно, как и Князев, впрочем, на этом сходство между ними заканчивалось. У Князева была школа КГБ, Саша обучался премудростям разведки и контрразведки уже в Ордене. В нём никогда не было той дружелюбной и непринуждённой открытости, которая отличала его учителя. Школа «Секретум Темпли» – подземная школа.

Сиверцев не раз думал об этом, глядя на Александра. Дружбы между ними так и не получилось, да они к этому и не стремились. В жизни каждого из них Князев сыграл решающую роль, и в памяти каждого из них Князев стоял на первом месте, но именно поэтому они никогда не говорили о покойном командоре. Общались только по делу, а общие дела у них появлялись редко. И уж если сегодня командор секретной службы позвал к себе Сиверцева, значит никак не смог без этого обойтись.

– Андрей, тебя разыскивает некий русский господин. Судя по всему – профессионал.

– Судя по всему? Вы не смогли его «пробить»?

– Не смогли. Ни в одной базе ничего нет. И это только подтверждает наши предположения. Профессионал очень высокого уровня.

– Как думаешь, зачем я ему нужен?

– Это просто. Через тебя он хочет выйти на Орден.

– Значит, я с ним знаком?

– Разумеется. И про «Секретум Темпли» он тоже что-то знает.

– Задача ясна. Узнать, что ему известно, и зачем ему нужен Орден.

Командор молча кивнул.

– Где он сейчас?

– В «Царице Савской» клопов давит уже 2 месяца. Андрей… – Александр о чём-то задумался, но помолчав, резюмировал: – Ладно, действуй по обстоятельствам.

***

Сиверцев пошёл в «Царицу Савскую» только через три дня. Всё это время он терпеливо просеивал информацию по периоду, предшествовавшему его отправке из Союза в Эфиопию. Сюжеты, разговоры, лица. Пытался вытянуть ту ниточку, которая, как выяснилось, не оборвалась до сих пор. Наконец, ему это удалось. Когда он взялся за ручку двери номера отеля, он уже знал, кого он увидит за этой дверью. И не ошибся.

– Здравствуйте, гражданин полковник, – язвительно усмехнулся Сиверцев.

– Здравствуй, Андрей, – просто и дружелюбно сказал респектабельный джентльмен. – Проходи. Меня, кстати, зовут Георгий Владимирович.

Сиверцев неторопливо прошёл, лениво уселся на стул и так же язвительно процедил сквозь зубы:

– О чём хотел говорить со мной Георгий Владимирович?

– О многом. В основном – о жизни, – виновато улыбнулся полковник. – У меня есть бутылка дешёвого русского портвейна «Кавказ». Не забыл?

– Я ничего не забыл, гражданин полковник.

Георгий Владимирович подошёл к холодильнику, достал бутылку «Кавказа», срезал ножом пластмассовую пробку и разлил по стаканам весьма вонючую бордовую жидкость.

– Эту бутылку я тащил сюда через семь границ. Специально ради встречи с тобой.

– А я тут на французский коньячок подсел.

– Но дешёвкой-то не побрезгуешь?

Сиверцев опять хотел что-нибудь съязвить, но не стал и, взяв стакан портвейна, просто сказал:

– За встречу, Георгий Владимирович.

– За встречу, Андрюша.

Выпив, помолчали. Андрей ждал, полковник не торопился. Этот невозмутимый человек теперь откровенно нервничал и даже не пытался это скрывать. Он начал с трудом:

– Ты, наверное, не в курсе, что тогда попал в Эфиопию только благодаря мне?

– Ну вот теперь в курсе, – Андрей выжидательно посмотрел на полковника.

– Да… Вопрос, зачем мне это было надо? Объясню. Я вычислил тамплиеров давно и был уверен, что Орден Храма – в Эфиопии. По двум причинам, если не вдаваться в детали. Первая – Орден не мог умереть, вторая – больше ему негде быть.

– Значит, ГРУ давно уже сидит у нас на хвосте?

– Нет. В поле зрения ГРУ Орден Храма ни разу не попал. Перед военной разведкой вообще не стоит таких задач, решая которые мы могли бы выйти на тамплиеров. К тому же, я несколько лет в отставке, и сейчас ты разговариваешь с частным лицом.

– Кажется, сейчас, по сценарию нашей встречи, я должен вздохнуть с облегчением? – Андрей улыбнулся уже довольно добродушно.

– Разумеется, – в тон ответил Георгий Владимирович. – не нужны тебе дела с Российской военной разведкой, а с безобидным старичком почему бы и не поболтать? Так вот я вычислил тамплиеров без опор на оперативную информацию Службы, анализируя исключительно историческую информацию, причём из чисто личного интереса, в порядке хобби, так сказать. И это стало для меня чем-то очень важным, важнее, чем Служба, потом объясню почему. Короче, я захотел выйти на Орден. Но как? Все мои передвижения тогда столь тщательно отслеживали свои, что сунься я сюда и притащил бы на хвосте всю Службу. Сюда должен был отправиться другой человек, не имеющий отношения к Службе, хотя никакого задания я ему не мог дать по понятным, надеюсь, причинам. И вот, просматривая твоё личное дело, даже по сухим официальным справкам я почувствовал, что ты совершенно не похож на других советских офицеров. Пробил кой-какую информацию и убедился: юный рыцарь-идеалист. Очень редкий психотип в наше время. Я почувствовал, что если ты окажешься в Эфиопии, то рано или поздно пересечёшься с Орденом, а я потом смогу пройти по твоему следу и так же выйти на Орден.

– Тронут. Тронут до слёз. Или это дешёвый портвейн так на меня подействовал?

– Неужели я действительно так сильно обидел тебя тогда своим высокомерием?

– Обидел, конечно, хотя дело не в этом. Все обиды – в прошлом, но в прошлом – не только обиды. Неужели не понятно, что вы для меня – тень советского мира. Нерадостная тень нерадостного мира. С чего я должен быть рад нашей встрече?

– А ты не думаешь, товарищ капитан, что для кого-то, с кем ты не виделся 12 лет, ты тоже – тень советского мира? К тебе сейчас обращаются «мессир», ведь так? И вдруг неожиданно при встрече кто-то назовёт тебя «товарищ капитан». Тебе это, наверное, покажется не только странным, но даже и противоестественным. Ведь ты же рыцарь. Но это у тебя на лбу не написано. Это в душе. А откуда ты знаешь, что у меня в душе?

– Да… Простите, Георгий Владимирович.

– Не вопрос. Так вот тебя не хотели отправлять в Эфиопию. «Десятке» ты не понравился именно теми своими качествами, которыми так привлёк меня – самостоятельно мыслящий, любознательный, с хорошим кругозором, с представлениями о чести. Из такого человека очень трудно сделать хорошего солдата. Рыцари строем не ходят. Но я настоял, чтобы тебя отправили сюда. Я был уверен, что эти твои качества привлекут не только моё внимание. И вот я узнаю, что ты пропал без вести. Начинаю пробивать эту тему и выясняю, что некие неустановленные личности, похоже, эвакуировали тебя в Лалибелу. А дальше уже дело техники. В течение двух лет твой фейс в Лалибеле срисовывали несколько раз.

– Значит, вы всё-таки припахали к этому делу оперативные возможности Службы?

– Ну да, злоупотребил немножко служебным положением. Впрочем, в ущерб интересам Службы не действовал. И в ущерб интересам Ордена – так же. Агентура срисовала здесь тебя, а не Орден. Информацию получил только я. Потом я эту тему законсервировал. Вышел в отставку, несколько лет не дёргался. И вот я здесь.

– Георгий Владимирович, даже я, сапог армейский, понимаю, что полагаться на вашу отставку было бы очень наивно. Может быть, мне рассказать вам, как плотно Служба опекает своих отставников?

– Можешь не рассказывать, – полковник искренне рассмеялся. – Андрюша, из Москвы я улетел в Австралию. В Австралии я ушёл в джунгли и не вернулся. Исчез вообще для всех. У профессионала моего уровня всегда есть возможности, о которых родная Служба не знает. Из джунглей контрабандисты нелегально переправили меня в ЮАР. Там обзавёлся британским паспортом. Настоящий паспорт, никакая не подделка. И вот из ЮАР (заметь – сушей!) я полгода добирался до Эфиопии. Все ниточки оборваны с избыточным даже усердием.

– Наши всё равно никогда не поверят в то, что вы действительно – частное лицо.

– Ну а ты-то мне на что?

– Вот именно, на что? В чём я должен убедить братьев? Зачем вам Орден, Георгий Владимирович?

– Я хочу умереть тамплиером. И до смерти надеюсь ещё послужить Ордену Храма.

– Радикальное заявление.

– Андрюша, не забывай, что я тебя лет на 20 старше. Прояви хотя бы минимальное уважение к возрасту, и тогда я сам охотно забуду о том, что в отцы тебе гожусь.

Сиверцев молча, виновато кивнул.

– Ты знаешь, Андрей, я ведь хотел исповедаться перед тобой, – лицо полковника преобразилось, с него совершенно исчезло обычное высокомерно-брезгливое выражение и появилось что-то мальчишеское или даже монашеское. – Ты знаешь, что такое Служба?

– Резуна читал.

– Да, в его книге много правды. А ты знаешь, почему Резун стал предателем? Служба сдала его, он в ответ сдал Службу, чтобы спасти свою шкуру. Ему было не за что умирать. А если сверхчеловеку не за что умирать, он превращается в чудовище. Я ведь хорошо знал Володю. Блестяще одарённый человек, очень сильный, чрезвычайно самостоятельный. Больше всего мне нравилось в нём то, что он органически не выносил никакой лжи. А ложь была кругом и во всём. В истории, полностью фальсифицированной, в наших идеалах, в которые мы не верили. Ложь была в том, что «мы – самые крутые». Что крутого в том, чтобы быть тупым бездушным инструментом абсурдной политики, полностью построенной на лжи? Ложь была в каждом приказе, который мы получали. Ложь была в каждой вербовке, которую мы проводили. Мы вдыхали ложь и выдыхали ложь.

Когда Володя переметнулся к британцам, во мне что-то сломалось, я потерял нравственную опору. С одной стороны, предательству не было и не могло быть никакого оправдания, он ведь пустил псу под хвост многолетний труд большого количества своих сослуживцев. Но с другой стороны… он не захотел сохранять верность лжи, которой все мы дышали. Россия была предана в 1917 году, и всё, что выросло из этого предательства – само по себе предательство от начала и до конца. А все вокруг вопили: «Резун – предатель». Как будто Служба – это Бог, которому надо хранить верность до последнего издыхания. Мы хранили верность Службе, верность братству суперменов, потому что больше у нас ничего не было. Володя предал братство, это было трудно перенести. Но ведь любой человек с мозгами и с душой прекрасно понимал, что наше братство – блестящий инструмент в руках у лживых маразматиков – предателей по самой своей сути. Надо было отключить свои мозги, усыпить свою душу, чтобы не понимать, что мы служили химере. Мы ничему в общем-то не служили и значит ничего не могли предать. Ведь никто их нас в коммунизм не верил.

Потом я читал Володины книги, одну за другой, блестящие книги. Мне стало понятно, что он загнал себя в полный кромешный тупик. Та правда, на которой он так настаивал, была столь же условна и относительна, как и наша советская ложь. Правда Резуна не выводила к свету, она вообще ни к чему не выводила, ни к какой Высшей Истине. В его правде не было ничего абсолютного, да он, как честный человек, никогда и не пытался это утверждать, никому не указывал пути и вообще ни к чему не призывал. И чем тогда его правда была лучше любой лжи?

Если человек не переносит ложь, он отрицает, а ведь надо же ещё и утверждать, а утверждать-то всем нам было совершенно нечего. Ни у кого из нас не было вообще никаких положительных идеалов. Мы прикладывали нечеловеческие усилия, чтобы сформировать уникальные навыки, мы рвали жилы, не знали ни дня, ни ночи, шли на любые страдания, совершали невозможное, не щадили жизни, и всё это во имя чего? Мы не только не знали этого, мы вообще об этом не задумывались. На смену коммунистической лжи пришла демократическая ложь, в Службе на это никто внимания не обратил. Мы делали то же, что и всегда. Энтузиасты хорошей работы, ни на что положительное по существу не направленной.

– Вы отстаивали национальные интересы.

– Не хочу даже объяснять, какая это химера. Для ясности готов предположить, что национальные интересы – нечто вполне реальное и даже не имеющее отношения ни к демократической, ни к коммунистической лжи. Вот, скажем, нашим национальным интересам соответствует создание государства Израиль, и мы вкладываем огромные усилия в его создание. Почти сразу же оказывается, что политика Израиля противоречит нашим национальным интересам, и мы начинаем вкладывать ещё большие усилия в поддержку врагов Израиля. Мы забиваем немереные ресурсы в поддержку Египта, но вскоре уже мы вынуждены совершать подвиги в противостоянии антироссийской политике Египта. Во имя национальных интересов мы создаём десятки тысяч танков, а потом во имя национальных интересов режем их на металлолом. Дело даже не в том, что сначала мы ошибались, а потом исправляли свои ошибки. Предположим, мы никогда не ошибались, а просто мудро изменяли свою политику в соответствии с изменившейся ситуацией. И в этом случае приходится признать, что мы служим чему-то условному, относительному, не имеющему абсолютной, непреходящей ценности. На любое из наших достижений в любой момент можно посмотреть, как на нечто крайне вредное. Мы отдаём жизни в борьбе со злом, которое завтра будет объявлено добром, во имя добра, которое завтра будет объявлено злом. Тут всё есть добро, и всё есть зло. А это значит, что высшей правды тут нет. И я устал служить тому, чего нет. Устал быть бездумным инструментом бессмысленной возни.

– Мы все инструменты, полковник. Вы думаете, в Ордене – иначе?

– Думаю. Ещё как думаю. Тамплиеры служат не относительным, а абсолютным ценностям. Если тамплиеры и ошибаются, если порою и делают не то, что надо, то сам факт ошибки уже указывает на существование верного решения, потому что критерии оценки их деятельности носят абсолютный, незыблемый, в самом высоком смысле – объективный характер. Точка зрения у них одна – точка зрения Бога. А неизменным является только Бог.

В мире политики всё есть добро и всё есть зло, потому что критериев оценки, точек зрения столько же, сколько и людей. Итак, я готов быть инструментом, но только инструментом Бога, потому что о Боге мне известно несколько очень важных для меня вещей. Бог любит меня и никогда не захочет, чтобы я действовал в ущерб себе. Бог любит всех людей, и никогда не захочет, чтобы я действовал во вред кому-то из людей. Бог не меняет своих представлений о том, в чём польза, а в чём вред. Из этого для меня следует, что в руки Бога я могу передать себя в качестве инструмента совершенно спокойно и решительно ничего не опасаясь. Остаётся лишь найти земной способ передать себя в руки Бога в качестве инструмента. Тут возможны варианты. Я свой вариант нашёл, это Орден Храма. У мудрого человека никогда нет выбора, потому что по здравому размышлению вариант всегда оказывается только один.

– Я услышал вас, Георгий Владимирович. У меня остался только один вопрос: вы действительно тащили эту бутылку через семь границ?

– Да, – полковник тепло улыбнулся. – Я ведь старый холостяк, у меня никогда не было сына, а во время нашей с тобой давней мимолётной встречи мне показалось, что между нами пробежала некая искра…

– Вы сумели скрыть это очень качественно.

– Понимаешь ведь, что иначе было нельзя.

– Понимаю. Давайте допьём портвейн. «Да разольётся влага благодатная по всей периферии телесной».

Они пили без закуски. Сиверцев хохотнул:

– Не хватает только плавленого сырка «Дружба».

– Перетопчешься. Рукавом занюхаешь.

Сиверцев блаженно улыбнулся:

– Почему так легко на душе? Так легко, кажется, никогда не бывало. Как будто разрешаются последние вопросы, до сих пор остававшиеся неразрешенными.

– Последняя у попа жена была.

– Тоже верно. И всё-таки – спасибо. Значит, вы хотите вступить в Орден?

– Да.

– Вы, конечно, понимаете, что наши отнесутся к вам с большим напряжением. Со мной-то проще было – ни кто и ни что. Главное – инициативы не проявлял. А тут целый полковник военной разведки, да ещё сам на нас вышел.

– Теперь ты понимаешь, зачем я топтался в храмах чуть ли не два месяца? Думаешь, так трудно было найти вход в ваше убежище? Кому-то, может быть, и трудно только не мне. Но если бы я сам на вас вышел…

– Вы поставили бы нас в очень неловкое положение.

– Вот именно. А теперь всё-таки ваши сами ко мне подошли.

– Снимаю шляпу. Я постараюсь убедить секретную службу Ордена в том, что вы нам свой по духу. Но и вы помогите. Фигуру вашего уровня по базам пробить не возможно. Дайте хоть какие-нибудь зацепочки.

– Не вопрос, – полковник достал из сейфа картонную папку с завязками. – Здесь ниточки, потянув за которые ваши смогут вытянуть кой-какую информацию. Разумеется, ничего секретного. Службу не сдам. Я не Резун, шкуру не спасаю.

– Само собой, полковник. Мы не «проклятые буржуины» и как-нибудь обойдемся без вашей «военной тайны». Но люди у нас не менее основательные, чем в СИС. На то, чтобы принять решение, уйдет не мало времени. Вы готовы прожить в «Царице Савской» ещё как минимум месяц?

– Заходи в гости, Андрюша.

***

Когда Сиверцев в следующий раз зашёл к полковнику, ему хотелось просто поговорить, как с интересным, много знающим человеком.

– Не стану спрашивать, кто такие дохалкидонские монофизиты, – улыбнулся Андрей, – и без вас уже разобрался. Но мне очень интересно, как вы всё-таки смогли вычислить, что тамплиеры укрылись в Эфиопии?

– Книжки читал. Хорошие книжки. Покупал их в магазинах. Они там свободно лежали. Только в отличие от порывистого и простодушного капитана Сиверцева никому не рассказывал о своих внеслужебных интересах.

– Ну, по степени скрытности, куда уж мне равняться с такой матёрой «летучей мышью». Но теперь маски сорваны, полковник. Выкладывайте всё начистоту.

– А вот начнём мы с самой лучшей книжки на свете, с «Нового завета», В «Деяниях апостолов» мы находим поразительный факт, мне кажется, до сих пор не оценённый по достоинству. Апостолу Филиппу явился ангел Господень и сказал: «Восстань и иди на полдень, на дорогу, идущую из Иерусалима в Газу, на ту, которая пуста. И вот муж эфиоплянин, евнух, вельможа Кандакии, царицы Эфиопской, хранитель всех сокровищ её, приезжавший в Иерусалим для поклонения, возвращался, и, сидя на колеснице своей, читал пророка Исайю…».

Далее «Деяния» повествуют о том, как апостол Филипп растолковал эфиопскому царедворцу, что соответствующий фрагмент у Исайи надо понимать, как пророчество о Христе, и сразу же поверивший ему эфиоп выразил желание незамедлительно креститься.

– Очень рад за того древнего эфиопа, однако, что же в этом фрагменте такого уж поразительного?

– Да то, что эфиопский премьер-министр на момент знакомства с апостолом читал книгу пророка Исайи. Не говоря уже о том, что он возвращался из Иерусалима, куда ездил на поклонение. Мы привыкли думать, что ко времени пришествия Христа на земле был только один центр истинного богопочитания – Иерусалим, только один народ, поклонявшийся Единому Богу – иудеи. И вот, оказывается, при эфиопском дворе штудировали Священное Писание и совершали паломничества в храм Бога Истинного. Эфиопия, таким образом, является вторым сакральным центром, второй Святой Землёй.

– А как вы относитесь к эфиопской легенде о том, что сын Соломона и царицы Савской Менелик похитил в Иерусалиме Ковчег Завета, и с тех пор эта святыня находится в Эфиопии?

– Как и к любой другой легенде – сдержанно. Сообщение священной эфиопской книги «Кебра негаст» для нас, разумеется, не равно по достоинству сообщению «Нового завета». Мы не имеем ни одного факта, подтверждающего подлинность этой легенды, однако, заметь – у нас нет так же ни одного факта, который исключал бы её подлинность. Вообще, с легендами надо уметь работать, то есть уметь вычленять то бесспорное, о чем они безусловно свидетельствуют. В данном случае бесспорно следующее: легенда о царе Менелике и Ковчеге Завета – краеугольный камень на котором строится религиозное мышление эфиопов и эфиопская государственность. Эфиопия сформирована этой легендой, эфиопы сами себя всегда осознавали наследниками славы Соломона и прямыми преемниками традиции подлинного богопочитания. Константинополь в своё время нарекли Вторым Римом, и местные греки стали называть и считать себя ромеями-римлянами. Когда пал Древний Рим, остался только один Рим – Константинополь.        Аксум так же считал себя Вторым Иерусалимом, поскольку Ковчег – в Аксуме. Где Ковчег там и Храм, а в Иерусалиме уже не Храм, а пустая скорлупа. Когда же римляне в 70 году разрушили и эту скорлупу, эфиопы естественно сочли, что Аксум теперь единственный Иерусалим – главный сакральный центр земли, и эфиопы – новый и единственный богоизбранный народ, пришедший на смену рассеянным иудеям с их разрушенным Храмом. Для нас исключительно важен тот факт, что сами эфиопы ни когда в этом не сомневались. На протяжении столетий это не могло не привлекать внимание других народов. Христиане всегда стремились к сокрытому христианскому центру, а эфиопы охотно говорили: это у нас. При этом Эфиопия всегда была очень изолированной, воистину сокрытой. Она просто обречена была стать священным магнитом, который притягивал умы и души европейских христиан. Главная эфиопская легенда постепенно переплелась со всеми основными европейскими легендами, создав новую духовную реальность, впрочем, об этом чуть позже.

– Георгий Владимирович, вы сказали, что нет доказательств подлинности эфиопской легенды о Ковчеге Завета. А эфиопские фалаша – Бета Израэль? Ведь вот же он, народ, исповедующий веру в Бога Истинного в       исконном, ветхозаветном варианте. При этом сами фалаша считают себя потомками израильтян, переселившихся в Эфиопию. А почему бы и не при царе Соломоне вместе с Ковчегом Завета?

– Действительно, почему бы и нет? Это предположение не противоречит ни одному из известных нам фактов, но так же и не подтверждено ни одним фактом. Народ фалаша – загадка, причем, весьма волнующая загадка. Происхождение вероисповедания фалаша – чистого иудаизма Торы без Талмуда – один из неизученных до сего времени вопросов. Не известно, были ли фалаша коренными обитателями Эфиопии, которые в незапамятные времена приняли иудейскую веру, или они вместе со своей верой были пришлым населением? Большинство исследователей полагают, что фалаша – представители автохтонной народности агау, которые некогда восприняли иудаизм.

– Интересно всё-таки, когда и от кого?

– А, может быть, и правда при царе Соломоне, даже безотносительно к истории с Ковчегом? Из Библии известно, что Соломон отправлял корабли за золотом в страну Офир, не известно только где была эта страна – карта не прилагается. Версий выдвинуто много, однако, все они глупые, кроме одной: страна Офир – Эфиопия. Ближайший к Израилю золотоносный край. И вот представь себе, что год за годом на эритрейском побережье грузят в корабельные трюмы золото для царя Иерусалима. Это же глобальное совместное предприятие. Это длительные, устойчивые, многочисленные человеческие контакты. А золото царю Иерусалима было необходимо для строительства Храма – первого в мировой истории Храма Единому Богу. Разумеется, эфиопские поставщики золота не могли об этом не знать, в процессе такого сотрудничества был просто неизбежен обмен религиозными идеями, и значительной части эфиопов, среди которых было не мало семитов, поклонение Единому Богу могло представиться очень привлекательным. А потом Царица Савская пожаловала в гости к Соломону, взыскуя мудрости великого царя. Поклонение Единому Богу означало отвержение всех иных богов – идея по тем временам революционная, обычному язычнику представлявшаяся полной дикостью. И если бы царица Савская не приняла монотеизм, вряд ли она стала бы учиться мудрости у Соломона.

И вот потом эта история с Ковчегом Завета. Может быть, Менелик – плод богословских собеседований израильского царя и эфиопской царицы – и правда спёр Ковчег (безотцовщина), а может быть и нет. Однако, бесспорно одно – эфиопы вывезли в свою страну если не Ковчег Завета, то сам Завет – Эфиопия стала второй после Израиля Святой Землёй. И косвенные тому подтверждения мы находим не в каких-то тёмных мифах, а в Библии. Страна Офир, царица Савская, царедворец царицы Кандакии – монотеист, принявший христианство. Плюс существование народа фалаша исповедующего древний монотеизм.

– А волхвы, поклонившиеся Христу? Говорят, один из них тоже был из эфиопских краёв.

– Действительно, происхождение таинственных новозаветных волхвов – одна из самых волнующих загадок нашей религии. Появились ниоткуда и исчезли в никуда. Иустин Мученик, Епифаний и Тертуллиан полагали, что волхвы пришли из Аравии. Иоанн Златоуст и Василий Великий – из Персии. Блаженный Августин – из Халдеи. Этим суждениям не надо придавать силу религиозного авторитета, потому что богопросвещённость отцов Церкви не сообщала им хорошего знания географии, в которой наши богословы, как и все древние, понимали очень мало. Евангелист Матфей сообщает нам только: «Пришли в Иерусалим волхвы с востока». Евангелист и сам не знал, откуда были волхвы, а богословов сильно сбивало с толку это «с востока». Тогда «восток» был не только на востоке. И слово это означало не направление стрелки компаса, а в самом широком смысле неизвестный, неисследованный мир. Аравия была, к примеру, не очень-то на востоке от Иерусалима. К слову сказать, часть Аравии (примерно – Йемен) некоторое время входила в одно государство с Эфиопией – то самое царство нашей Савской путешественницы.

– Но почему никто из отцов Церкви не указал на Эфиопию, как на страну возможного происхождения волхвов?

– Думаю, просто потому, что про Эфиопию практически ничего не знали. Персия, Аравия, Халдея – знакомые слова, а Эфиопия вечно пребывала окутанной таинственным мраком. Отцы могли бы, конечно, вспомнить хотя бы про казначея царицы Кандакии, ведь это указание пребывало на виду – в «Деяниях апостолов». Но отчего-то не вспомнили. Иногда мне кажется, что Бог сознательно отводил глаза от Эфиопии, что была особая Божья воля в том, чтобы до поры до времени не привлекать к ней всеобщего внимания. Новый Израиль, вторая Святая Земля должна была стать местом сокрытия многих священных тайн. Эфиопия превратилась словно в чёрную дыру и в сознании европейцев, и на картах, притягивая к себе свет, но, не выпуская его.

Позднее, конечно, предположили – а не был ли хотя бы один из волхвов из Африки? Современный писатель, Мишель Турнье, фиксируя эти представления, называет одного из волхвов, Каспара, царем Мероэ, располагая его резиденцию в районе нильских порогов.

– Значит, царство Мероэ – не Эфиопия?

– В наше время очень трудно отметить на карте границы этого царства. Похоже, что римляне называли Мероэ именно северную Эфиопию. Эфиопские фалаша, как ты знаешь, то же примерно отсюда. Это царство могло включать в себя частью южный Египет, частью Нубию, частью Северную Эфиопию.

– А меня в связи с загадкой волхвов всегда приводил в недоумение вот какой вопрос. Почему для представителей языческой жреческой касты имело такое значение рождение «царя Израильского», то есть исполнение чисто иудейского обетования? Какое дело могло быть персидским или халдейским язычникам – астрологам до фанатичной веры иудеев, которые отнюдь не пользовались сколько-нибудь значительным авторитетом в том мире? По всему очевидно, что волхвы язычниками не были, а были монотеистами, иначе зачем бы им поклоняться «царю израильскому» – царю чужой малоинтересной страны.

– Вот именно! Где-либо на Востоке в ту эпоху не существовало центров чистого монотеизма. А ведь волхвы – люди, как минимум, богатые, знатные, возможно – цари. Ну и где же на Востоке можно было обнаружить тогда монотеистов среди представителей правящих элит? Нигде. Во всяком случае, об этом ничего не известно. Между тем, хорошо известно, что в Эфиопии той поры жили единоверцы иудеев, и они-то как раз были представителями правящих элит. Поэтому максимально вероятно то, что даже не один, а все волхвы были из… страны Офир, из царства Мероэ. Из Аксума.

Ты посмотри, сколько сакральных нитей тянется в Эфиопию. А ты думаешь, только мы с тобой способны задуматься над библейскими текстами? В Средние века люди, понятно, плохо знали географию, но не хуже нас знали Священное Писание. Сопоставляли, прикидывали, делали выводы, искали карты, отправлялись в дорогу. Самые возвышенные идеалисты, самые увлеченный романтики, самые отчаянные авантюристы на протяжении всего Средневековья со всей неизбежностью должны были рваться в Эфиопию, в эту воистину волшебную страну, средоточие священных тайн.

– А вы, между прочим, забыли ещё одну библейскую загадку, разгадку которой многие тогда должны были искать в Эфиопии. Где земной рай? В Библии сказано: «И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Эдемского херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять пути к древу жизни». Бог не уничтожил сад Эдемский, то есть земной рай после изгнания Адама и Евы. Средневековые люди считали, что туда вполне можно попасть, ну… во всяком случае до того места, где поставлен херувим. Жан де Жуанвиль, соратник Людовика Святого, вспоминал о том, что когда они сражались в Египте, река Нил приносила цветы из райского сада. Жуанвиль пишет об этом уверенно, видимо, тогда среди крестоносцев было весьма распространено представление о том, что если двигаться на юг по Нилу, можно достигнуть райского сада. И ведь обязательно кто-нибудь пытался это сделать. А тут – Эфиопия. Не рай, конечно, но тоже интересно. Завидую я, полковник, средневековым людям. Уже в Египте крестоносцы чувствовали себя в волшебной стране – ведь вот же они райские цветы по речке плывут.

– Завидовать не торопись, мы с тобой ещё до таких чудес доберемся, что завидовать останется только самим себе. А насчет земного рая – верно подметил.

Итак, обобщим волнующую череду библейских загадок. Где находится страна Офир? Какой страной правила царица Савская? Куда пропал Ковчег Завета? Откуда пришли волхвы? Смог ли казначей царицы Кандакии ещё в I веке утвердить в Эфиопии христианство? Где находится земной рай? Попытки разгадать все эти загадки приводят в Эфиопию. А есть еще один вопрос: умер ли апостол Иоанн? Если не умер, то где он скрывается? Но об этом – в другой раз.

– А ведь есть ещё легенды Средневековья, так же порождавшие волнующие вопросы. Где находится остров Авалон? Где царство пресвитера Иоанна? Да ведь и Грааль тогда искали очень по-взрослому. И не было ни одного мистического, волшебного странствия, которое не приводило бы в конечном итоге в Эфиопию.

– И это так, но не всё за раз.

– Да, пока интересно вот что: какими реальными сведениями обладала Средневековая Европа об Эфиопии?

– Иногда мне кажется, что эти сведения были удивительно тонко дозированы: вполне достаточно для того, чтобы обалдеть, но чрезвычайно мало конкретики. Как будто Всевышний с идеальной точностью рассчитал, сколько надо информации, чтобы вызвать интерес, но не снять покрова тайны, заинтриговать существованием волшебной страны, но не сделать её страной обычной, хорошо известной.

Об истории Эфиопии до рождества Христова не известно почти вообще ни чего, а ведь мы имеем все основания полагать, что это была интереснейшая история, тесно переплетенная с судьбой Иерусалима, то есть с мистической судьбой мира. Когда Эфиопия приняла христианство, тоже можно лишь гадать. Некоторые источники утверждают, что эфиопские негусы приняли христианство еще в I веке, то есть Аксум стал первой и самой могущественной христианской державой мира. Впрочем, другие более сдержанно отмечают, что христианство утвердилось здесь в IV веке. Но и в этом случае Эфиопия стоит в ряду нескольких первых христианских держав мира, только про остальные мы очень хорошо знаем, а про Эфиопию – почти ничего. Известно, что в IV веке негусы поддерживали тесные политические и экономические отношения с Византией, только о характере этих отношений трудно сказать что-либо определенное. Чуть больше ясности появляется в VI в. при Юстиниане.

Грек Ноннос, посол Юстиниана, оставил описание приема у аксумского владыки: царь в богатых одеждах, золотых браслетах и короне сидел в украшенной золотом колеснице, запряженной слонами. В его руках были два золотых копья и щит, так же украшенный золотом. Одного только этого описания Нонноса было вполне достаточно для того, чтобы заинтриговать европейцев на много столетий вперед. Блистательный и могучий христианский царь, правящий обширной и таинственной державой!

И легендарный Косьма Индикоплов, автор «Христианской топографии», посетивший Эфиопию в 522-525 годах и побывавший при дворе эфиопских негусов в Аксуме, конечно, подлил масла в огонь. Помнишь, как в известном романе Умберто Эко Баудолино и его друзья охотятся за картой Косьмы Индикоплова?

– Постойте-ка, постойте… Так этот самый Индикоплов жил в VI веке?

– Зазорчик заметил, да? В XII веке, когда происходит действие романа «Баудолино», самой свежей информацией, относящейся к загадочному царству, была карта, составленная в VI веке.

– Как же возник этот «тёмный провал»?

– В VI-X веках Аксумское царство постепенно пришло в упадок по неведомым причинам. А в X веке уже клонившийся к упадку Аксум был практически полностью сведён к нулю набегами кушитских племён, впрочем, их роковая роль в истории Аксума – лишь версия. Иногда мне кажется, что держава великих христианских царей всегда отодвигалась внутрь континента, в непроходимые горы, как только европейцы хоть что-нибудь о ней узнавали, словно некая мистическая реальность не терпела прикосновения к ней.

– А потом?

– Про «потом» историки говорят нам, что «X-XIV века – тёмный период эфиопской истории». Можно подумать, что этому периоду предшествовали очень «светлые». Вообще, официальная историография Эфиопии берёт своё начало в XIV веке, а до этого – какие-то обрывки сведений, больше легенд, чем фактов. Тахир Шах пишет о том, что и в наши дни в Эфиопии не приветствуют изучение отечественной истории. Удивительный факт, не правда ли? Такого, кажется, нет ни в одной стране мира. Даже современные эфиопы предпочитают мыслить категориями мифа и рефлекторно отстраняются от всего, что может повредить девственную чистоту их мифологического сознания. Помнишь задрапированную колонну в одном из храмов Лалибелы? Говорят, что на этой колонне описана вся история мироздания, или, уж во всяком случае – история Эфиопии, но открывать нельзя. Они предпочитают жить в неком мистическом, сакральном пространстве, им не нужна история фактов.

– А нам, к сожалению, нужна их история, чтобы раньше времени от земли не оторваться. Неужели про эфиопский XII век (самый важный для нас век) нет ни какой достоверной информации?

– Есть достаточно свидетельств о контактах Эфиопии с окружающим миром, с подробностями только не разбежишься. Европа и Эфиопия со всей неизбежностью должны были пересекаться на территории Египта. После первого крестового похода Египет – предмет очень настойчивого интереса европейских крестоносцев. А надо сказать, что эфиопские патриархи были назначаемы из Египта. Ты помнишь, конечно, о том, что и египетские, и эфиопские христиане – монофизиты, а главенствовали в монофизитском мире египтяне. С конца XI века, после разгрома Армении сельджуками, множество армян – монофизитов обосновались в Египте. Армяне покровительствовали эфиопам в Египте и даже до известной степени контролировали назначение коптских епископов в Эфиопию. Армяне так же покровительствовали коптским паломникам в Иерусалиме. Через Египет, Иерусалим и через армян Эфиопия была связана с Европой. Не сильно связана, но ниточки были.

– Значит, с Иерусалимским королевством Эфиопия имела устойчивые связи?

– Не лишка известно об этих связях, но они были. На улицах крестоносного Иерусалима ни сколько не было удивительным услышать речь амхара.

– А можно ли было при дворе негусов услышать речь франков?

– Это очень трудно сказать. Нет ни каких достоверных сведений о том, посещали ли крестоносцы, в частности – тамплиеры, Эфиопию в XII – XIII веках. Крестоносцев сильно тянуло к Красному морю. Ещё Балдуин I устроил большой поход в Аравийскую Петру. Там он построил крепость Монреаль. На следующий год королевское войско добралось до Красного моря, на побережье была построена крепость Айла (Современный израильский порт Эйлат). В начале 1150 года король Балдуин III возглавил крупную экспедицию на юг в район Аскалона и построил там крепость Газу, охрану которой доверил тамплиерам. В 1170 году Саладин взял приступом франкскую Айлу, но и от тамплиерской Газы было до Красного моря – рукой подать, а это фактически – ворота в Эфиопию. Нельзя не вспомнить и о том, как сумасшедший Рено де Шатийон решил устроить налет на Мекку незадолго до падения Иерусалима. Он перевез детали судов на верблюдах к побережью Красного моря. До Мекки, конечно, не добрался, но нашумел немало. Это я к тому, что даже в то сложное время, когда Саладин был на пике могущества, была техническая возможность провести операцию в Красном море и завернуть, при желании, можно было не в Аравию, а в Эфиопию.

– А до этого, значит, иерусалимские крестоносцы более полувека имели порт в Красном море. Куда же они плавали из Айлы? Вряд ли в Мекку.

– Хороший вопрос. Вопрос, собственно, заключается в следующем: имел ли Орден Храма контакты с эфиопскими негусами во второй половине XII века, то есть накануне падения Иерусалима и сразу после падения? Если эти контакты не оставили ни каких следов, это ещё ни о чем не говорит. Поставим следующий ряд вопросов. Они имели такую возможность? Да. Они могли иметь такое желание? Да. Они испытывали в этом необходимость? Да.

Храмовники, получившие имя от храма Соломона и имеющие резиденцию на храмовой горе, могли ли не заинтересоваться сообщением Библии о стране Офир, откуда Соломон привозил золото для строительства храма? Может быть, для того и нужна была Айла с тамплиерской Газой под боком, чтобы найти Офир? Тем временем весь христианский мир будоражит легенда о пресвитере Иоанне, то есть о сокровенном христианском царстве. Могла ли тамплиеров не заинтересовать эта легенда? Могла и не заинтересовать – текущих дел невпроворот и легендам можно отдать только досуг, которого нет. Но вот когда потеряли Иерусалим, и судьба всего Иерусалимского королевства повисла на волоске, тогда возник вопрос об эвакуации. Не в Европу, побитыми псами, а со Святой Земли на Вторую Святую Землю. Тем временем в Иерусалиме жили эфиопы, которые охотно сообщали: это у нас. Даже искать не надо. После потери Иерусалима самое было время отправиться в сокровенное христианское царство, где может быть второй Иерусалим, и если его там нет, то почему бы и не создать его там?

И вот эфиопский император, ныгусэ нэгэст, царь царей Лалибела, так напоминавший пресвитера Иоанна, решает создать в своей империи Новый Иерусалим, построить колоссальный храмовый комплекс, каких еще не бывало в мире. Немало и до Лалибелы было царей, решавших воздвигнуть грандиозный храм. Но Лалибела – не царь, а царь царей, и он строит не один, а одиннадцать храмов. Замысел, достойный великой сакральной империи. Столица Лалибелы Роха должна была стать чем-то неизмеримо большим, чем столица царства. Она создается, как новый центр мира, новая Святая Земля.

– Есть доказательства того, что Лалибела строил не просто великие храмы, а именно Второй Иерусалим?

– Доказательства – в местной топонимике. Там есть свой Иордан, своя Голгофа, своя Масличная Гора. Лалибела явно воспринимал свой замысел, как создание новой сакральной реальности, Новой Святой Земли.

– А ведь есть то ли легенда, то ли версия о том, что возводить этот храмовый комплекс Лалибеле помогали тамплиеры.

– Да, есть. Фактов тут, конечно, маловато, но мы имеем дело с одним непреложным фактом. Лалибела начал строительство Нового Иерусалима в то самое время, когда крестоносцы потеряли Иерусалим. В данном случае предположить случайное совпадение было бы просто некорректно. Особенно если учесть, что Лалибела, видимо еще не будучи царем, посещал Иерусалим.

– А что вообще известно о негусе Лалибеле?

– Очень немногое. Он правил в 1181-1221 годах (Напомню, крестоносцы потеряли Иерусалим в 1187 году). Лалибела принадлежал к династии Загуйе. Эта династия пришла к власти в конце X века. Загуйе – представители народа агау из округа Ласта, а ведь фалаша – тоже агау. Новая династия перенесла столицу из Аксума в Роху, вглубь гор, и после исламского погрома вновь объединила Эфиопию под скипетром христианских правителей. Несколько представителей Загуйе имели титул кыддус – святой, в том числе и Лалибела – один из самых значительных эфиопских святых. Его называли Габрэ Маскаль – Слуга Креста. Про Загуйе, кстати, доподлинно известно, что они установили и поддерживали связи с Египтом и Иерусалимом. А Роха, где в течение 300 лет располагалась столица Загуйе, получила имя самого знаменитого царя из этой династии – Лалибелы.

– Вы считаете, что негус Лалибела дружил с тамплиерами?

– Очень на это похоже. Они как-то соприкасаются по духу. Религиозный идеализм, возвышенность духовных устремлений, крайняя ревность в борьбе за веру и вместе с тем – стремление к материальному могуществу, мощные экономические ресурсы, глобализм замыслов – вот что роднит Лалибелу и тамплиеров. Тамплиеры были верны Святой Земле до последнего издыхания. В Иерусалимском королевстве только они, храмовники, приносили обет верности Святой Земле. Только для них Храмовая гора значила так много, что и не передать. А для Лалибелы Храмовая гора – точка, с которой началась священная история его народа, точка с которой начинается высшая сакральная легитимность Эфиопии. Лалибела – хранитель Ковчега Завета, того самого Ковчега, который хранился в Соломоновом храме, на месте которого во времена Лалибелы обитали храмовники. Лалибелу называли «полуцарь-полумонах». Так легко представить себе рядом с ним рыцарей-монахов… И Лалибела, и тамплиеры обладали некой удивительной беспредельностью духовных порывов, которые побуждают возвышенного человека не останавливаться ни перед чем. Они были носителями потрясающего импульса, позволяющего прорваться из материального мира в некое мистическое пространство. И Лалибела, и тамплиеры – религиозные мечтатели, обладавшие огромными по тому времени материальными ресурсами. Это очень редкое сочетание, особенно если добавить сюда неутолимую жажду действия, созидания. И если Лалибела и тамплиеры объединили свои возвышенные мечты, свои материальные ресурсы, свои духовные импульсы, свою невероятную активность… Чем ещё можно объяснить рождение великого чуда – африканского Иерусалима?

***

Позже Андрей решил в художественной форме отразить некоторую историческую информацию и построенные на ней версии. Сначала он не имел такого намерения, писать, откровенно говоря, надоело, но образы возникали в сознании сами по себе и не давали покоя. Надо было от них освободиться.

Опус первый. Повелитель пчёл

Принц Лалибела хорошо помнил то, что никак не мог помнить, потому что это произошло на третий день после его рождения. Он лежал в колыбели и плакал. Мир был слишком большой и не особо уютный. Здесь очень много всего надо, и всегда что-нибудь не так. Пелёнки ему, конечно, меняли своевременно и кормили даже раньше, чем он успевал проголодаться, но ему всё равно казалось, что он лишён чего-то очень важного, и вот он громким криком извещал суетившихся у его колыбели женщин о том, что ни сколько не обрадован своим рождением.

Неожиданно вокруг его колыбели заплясали в воздухе невесть откуда взявшиеся маленькие золотистые искорки. Он сразу же переслал плакать, потому что стало интересно. Золотинки дружелюбно кружились вокруг него и приветливо жужжали. Они не были золотыми, золото – скучное, вон его сколько вокруг, а они светились удивительным светом, таким радостным, что маленький принц ради этого золотистого света сразу же полюбил этот мир. Вот что тут, оказывается, самое главное, вот что от него скрывали целых два дня. А золотинки всё кружились, всё жужжали, всё светились, и душа маленького принца всё наполнялась радостью, такой большой радостью, что её хватит на всю его жизнь, переполненную страданиями и жестокостью.

И вот наконец его маленькие друзья образовали над колыбелью крест, издававший лёгкое, радостное золотистое свечение. Принц ещё не знал, что такое крест, но он сразу почувствовал, что он-то и есть самое главное в этом мире. Принц понял, что Свет и Крест – всегда вместе.

И тут он услышал над колыбелью радостный возглас: «Ла-ли-бе-ла!». Это его мама воскликнула, и он сразу понял, что это значит: «Пчёлы признали его владычество!». Тут он заметил, что и от мамы тоже исходит золотистое свечение. Как здорово! А жизнь, оказывается, не плохая штука! Хотя это владычество… Это чтобы всё вокруг принадлежало ему? Наверное, это не так уж и важно, но если пчёлы признали…

Когда Лалибела подрос, он не раз спрашивал маму о том, было ли это на самом деле, или ему только приснилось? Мама улыбалась и говорила: «Да, так и было. Пчёлы окружили твою колыбель, а потом пчелиный рой принял форму креста. Ты станешь царём, Лалибела, ты станешь царём царей».

Мама говорила это очень тихо, чтобы никто не услышал. Ведь все знали, что царём должен стать брат Лалибелы, потому что он – старший сын их отца. Но вопрос о престолонаследии ни сколько не занимал принца, гораздо важнее было другое: помнит ли мама, какой удивительный золотой свет исходил от пчёлок?

– Нет, сынок, пчёлы были обычные, ни какой золотой свет от них не исходил, – виновато улыбалась мама.

– Но я же видел, мама, я помню.

– Ты был тогда ещё слишком маленьким, чтобы помнить. Но ты станешь царём, не сомневайся, – когда она говорила это, её лицо становилось суровым.

Лалибела не знал, верить ли ему своей памяти или маме. Он потом много раз видел пчёл, они были замечательные, но не светились. И мамино лицо тоже не светилось. Когда же она в очередной раз тайно предрекла ему царскую власть, ему даже показалось, что от неё исходят тёмные лучи, тяжёлые и зловещие, враждебные любой радости. Но это, наверное, только показалось.

Тайна золотистого света была основным содержанием жизни Лалибелы и в 5, и в 10, и в 15 лет. Он больше никогда не видел этого Света, это и составляло тайну. Он чувствовал, что самое главное в этой жизни нельзя увидеть глазами, а то, что видимо – не столь уж ценно. И на горы, и на реки, и на людей он смотрел своим особым, внимательным и спокойным взглядом, пытаясь не столько увидеть, сколько почувствовать, не исходит ли от них тот самый свет, пусть даже очень слабый, едва заметный. Этот удивительный взгляд Лалибелы – долгий, пристальный, безмятежный, но проникающий в самые глубины души, многих приводил в священный трепет и вызывал благоговение, а иных пугал и злил так сильно, что они избегали встречаться с его глазами.

Он рос как самый обычный принц, вся жизнь которого была регламентирована правилами дворцового этикета, каждое движение, каждое действие которого имело особое ритуальное значение. Это никогда не тяготило его. Учителя объяснили принцу, что ритуальные правила составлены наидревнейшими и наимудрейшими царями и священниками, а потому каждое движение, предписанное особе царской крови, имеет скрытый мистический смысл, даже если это не всегда понятно. И он полюбил ритуалы, он принял их всей душой, он увидел в них способ выхода из заурядного окружающего мира в мистический сокрытый мир, стремиться к которому – наипервейшее дело любого человека, тем более – принца, потому что он – сын императора, а император осуществляет связь между страной и Небом.

Впрочем, глубокое ощущение высшего сакрального мистического смысла императорской власти отнюдь не породило в его душе мечты о троне. Ведь удивительные святящиеся золотинки явились не императору, связанному с Небом, а новорождённому младенцу, умеющему пока только пачкать пелёнки, и явились они из сакрального мира, и были посланниками Бога, в чём Лалибела не сомневался, а это значит, что путь в духовный мир пролегал не обязательно через трон. Он пролегал через храм.

Длиннейшие богослужения, составлявшие неотъемлемую часть дворцовых ритуалов, никогда не утомляли принца, а напротив, радовали и веселили его душу. Он быстро почувствовал, что именно здесь пролегает путь к сокровенному золотистому свету и нередко во время богослужений ощущал в своей душе ту удивительную небесную радость, которой сопровождалось появление волшебных пчёлок. Он ощущал эту радость в храме далеко не всегда, пожалуй, даже слишком редко, но бывало. Лалибела научился ждать радости спокойно и невозмутимо, зная, что она всё равно придёт, когда это будет угодно Богу, а Богу это обязательно будет угодно, потому что Он нас любит.

Относительно волшебных пчёлок Лалибела постепенно пришёл к выводу, что им не имело смысла являться один раз. Они могли явиться у колыбели новорождённого только затем, чтобы он их ждал, они обязательно придут, и явление их будет куда волшебнее прежнего, ведь теперь Лалибела уже гораздо лучше готов к встрече с ними, потому что он повзрослел.

***

Его брат стал императором, когда Лалибела ещё не достиг совершеннолетия. Они росли врозь, никогда не разговаривали просто так, не играли, виделись только во время дворцовых церемоний, их старательно разводили, зная, что рано или поздно между ними ляжет вопрос о власти. История о том, что пчёлы признали право Лалибелы на трон, стала уже дворцовой легендой. Её передавали полушёпотом, и она, конечно, уже давно достигла ушей его брата, ныне ставшего императором, и побуждала его видеть в Лалибеле смертельного врага.

Сам Лалибела считал, что пчёлы признали за ним лишь одно право – видеть их, и теперь он носитель одной лишь привилегии – ждать их возвращения. А трон… Вот когда они явятся во второй раз, тогда всё и станет ясно насчёт трона. Главное то, что они явятся, а не то, что они возвестят.

***

Лалибелу схватили в день его совершеннолетия едва, он успел встать с постели. Не дав ему даже толком одеться, его приволокли к брату, в большой тронный зал.

Император Эфиопии сидел на троне в полном парадном облачении, сверкая золотом и драгоценными камнями. Так его облачали лишь для особо торжественных случаев. Видимо, выяснение отношений с братом император считал именно таким случаем. Из-под насупленных бровей он постарался метнуть в Лалибелу молнии и грозно изрёк:

– Ты, предатель, сплёл паутину заговора, чтобы лишить меня императорской власти.

– Ни делом, ни словом, ни помышлением я не виновен перед императором, – Лалибела говорил очень плавно, размеренно, даже торжественно, словно исполнял ритуал. Да это и был ритуал, потому что всё уже было решено, и он понимал это.

– Весь дворец полон слухами о том, что власть перейдёт к тебе.

– Не угодно ли вашему величеству разобраться с теми, кто распускает эти слухи? – тихо и немного загадочно улыбнулся Лалибела.

Царь царей пришёл в неописуемое бешенство. Он рассчитывал услышать оправдания, мольбы о пощаде, заверения в преданности. Он надеялся увидеть раздавленным братца, который всегда так много о себе понимал. Но брат вёл себя так, как будто находится вне власти грозного владыки.

– Ты умрёшь под плетьми, тебя забьют до смерти, – грозно прорычал император.

Верил ли Лалибела в то, что сейчас умрёт? Как ни странно, он не думал об этом. Полностью вверив свою жизнь Богу, он был совершенно спокоен и ждал торжества Божьей воли, в чём бы она ни была.

Первый удар кнутом обжёг его такой болью, которую невозможно терпеть. Лалибела без малейшего усилия воли погрузился в молитву без слов, он ни о чём не просил Бога, просто сосредоточил своё сознание на мысли о Всевышнем. Второй, третий удар были так же невыносимы, казалось, что голова его наполнилась пылающим огнём. Было очевидно, что ни одному человеку не дано выдержать много таких ударов. Лалибела постарался воскресить в памяти золотистое сияние волшебных пчёлок и понял, что пришло время просить Бога вновь послать к нему чудесных вестников мира иного. Ведь он никогда раньше не просил об этом Бога, хотя ждал пчёлок всегда. Теперь время пришло, потому что времени, возможно, осталось не так уж много. Лалибела не просил сохранить ему жизнь, не просил избавить его от боли, он лишь хотел увидеть пчёлок, и не столько даже увидеть, сколько почувствовать радость их присутствия.

Тут и случилось чудо – долгожданное, невероятное и нисколько не удивительное, потому что оно было неизбежным. Лалибела почувствовал, что его окутало золотистое сияние. Очередной удар кнута принёс обычную боль. Это была сильная боль, но обычная, реальная, не наполняющая голову пожаром, такая, какую вполне возможно было терпеть. А золотистое сияние переливалось удивительными волнами, потом вдруг рассыпалось на маленькие искорки и опять переливалось, то затухая, то усиливаясь, но не покидая его. Пчёлок вроде бы и не было, и всё-таки это были они – золотистые искорки. Удар сыпался за ударом, каждый из них по-прежнему приносил сильную боль, но от этой боли теперь уже вполне можно было отвлечься и даже позабыть про неё. Душу Лалибелы наполнила тихая небесная радость, и он полностью отдался этой радости. Он теперь понимал, что золотистое сияние это божественная энергия, благодать Божия, как её называют люди. И дело тут вовсе не в пчёлах, Бог может сделать вестниками благодати любое из своих творений – и пчелиный рой, и ангела, и человека, и льва. Тогда, когда он родился, Бог послал к нему благодать призывающую, теперь это была благодать укрепляющая и спасающая тело ради спасения души. А боль напоминала о том, что он всё ещё в мире страданий, хотя ему начало казаться, что он уже не совсем в этом мире. Время вроде бы и не исчезло, но чудесным образом изменило своё течение.

***

Царь царей приступил к трапезе в третьем часу по полудни. Сегодня был день, которого он ждал много лет. Он наконец избавился от братца Лалибелы, смутные слухи о великой судьбе которого отравили ему юность. Ему, ныне правящему императору, никто не предрекал власть, потому что тут и предрекать было нечего – власть была его по праву рождения. Лалибеле предрекали власть, но что с того? Принц – всего лишь человек, а пчёлы – всего лишь пчёлы. Что могут пчёлы против могущества царя царей? Да, ему, императору, всю жизнь было обидно, что Лалибелу считают отмеченным неким таинственным знаком свыше, а он, кто всегда был вторым человеком в империи, и давно уже стал первым, вроде бы и не отмечен никаким знаком. Но он живой и на троне, и в золотой парче, а Лалибела мёртвый и в подвале, и в кровавых лохмотьях. Таинственные знаки – ничто, корона – всё, и он никому не отдаст корону, и даже Бог не сможет отнять у него власть. Но почему же так тревожно на душе? Наверное, потому что дело ещё не доделано. А почему ему так трудно отдать последнее распоряжение? Превозмогая странный страх, царь царей с трудом выдавил:

– Тело изменника отдать на съедение гиенам.

– Но, ваше величество… изменник всё ещё жив, – холодея от ужаса, сообщил царедворец.

– Почему его перестали бичевать? – глаза повелителя налились кровью.

– Никто не осмелился бы прекратить бичевание без приказа вашего величества. Палачи падают от усталости, к работе приступила уже третья смена, но изменник всё ещё жив.

– Его бичуют шестой час, и он не умер?

– Да. Что прикажет ваше величество?

– Приведите изменника сюда.

Принц Лалибела в окровавленных лохмотьях предстал перед царём царей. Всё его тело было покрыто страшными шрамами, его бичевали на совесть, но он стоял прямо и твёрдо, дышал ровно и по-прежнему улыбался. Тихо, мирно и немного загадочно улыбался. В его улыбке не было высокомерия или чувства превосходства, не было ненависти или злорадства, не было и слишком явной радости, а лишь какое-то непостижимое, неотмирное спокойствие, как будто всё происходящее его не касалось, и ему не было интересно, чем это закончится. Таково, значит, реальное значение таинственного знака свыше. Перед Лалибелой отступила смерть, а ведь перед императором – не отступит, потому что он всего лишь самый обычный император.

Царь царей совершенно растерялся, он не знал, что теперь делать, и вдруг неожиданно для самого себя он сказал слова, которых не было в его душе:

– Прости меня, Лалибела, теперь я знаю, что ты ни в чём не виновен. Ангелы защитили тебя, уберегли от несправедливой смерти. Отныне – ты мой возлюбленный брат. Подайте принцу мантию!

Плечи Лалибелы укрыли шёлковой мантией, его усадили за стол рядом с царём и подавали блюдо за блюдом с изысканными угощениями. Лалибела всё так же едва заметно улыбался, он с достоинством и, казалось даже, с удовольствием ел понемногу со всех блюд и не говорил ни слова. У императора на смену крайней растерянности пришёл полный паралич воли, он был не в себе, словно это его бичевали 6 часов к ряду. В голове стоял туман, он почти ничего не видел и не слышал вокруг себя, вообще утратив способность воспринимать реальность. В таком состоянии, почти ничего не соображая, он прошептал на ухо царедворцу, чтобы тот приправил кубок с вином сильнейшим ядом. Дрожащей рукой он протянул брату кубок с отравой, лицо Лалибелы расплывалось у него перед глазами, но таинственную улыбку он всё же видел хорошо, впрочем не столько видел, сколько осознавал.

Яда в кубке Лалибелы было достаточно для того, чтобы отравить десять слонов. Принц не торопясь осушил кубок до дна, спокойно поставил его на стол, потом прислонился к высокой спинке кресла и медленно закрыл глаза. Лицо его сохраняло совершеннейшую безмятежность, но самый опытный врач не смог бы сейчас обнаружить в Лалибеле ни малейших признаков жизни.

Император услышал свой голос словно откуда-то со стороны:

– Теперь стало понятно: демоны защитили изменника во время бичевания. Но Бог поразил его, и правда открылась. Выбросьте эту падаль на съедение гиенам.

***

Лалибела летел через безмерное пространство навстречу звёздам. Он не чувствовал себя потерянным в этой бездне, было вполне уютно, и звёзды казались ласковыми, дружелюбными, родными, словно золотистые пчёлки. Звёзды были разноцветные – красные, зелёные, фиолетовые. Встречались и золотистые, хотя было понятно, что это не пчёлки, то есть они не живые, но всё-таки очень хорошие. Лалибела чувствовал, что он – в своём мире, было даже странно, что где-то существует земля, на которой он провёл свою жизнь, словно в ссылке. Теперь стало понятно, что настоящая жизнь – здесь. На душе было тепло, а тело осталось в том мире, о котором и вспоминать не хотелось.

Он отдался радостному ощущению полёта, не думая о том, куда он летит, и что теперь будет, но в глубине души понимал, конечно, что не век ему лететь, и вскоре он достигнет цели. Может быть, это будет какая-нибудь прекрасная звезда, где его встретят друзья, которых у Лалибелы никогда не было на земле. Но всё получилось по-другому, он увидел, то навстречу ему несутся старые знакомые – рой золотистых пчёлок. Они окружили его, постепенно кружась всё быстрее, и окутав, наконец, непроницаемым коконом золотистого сияния.

Когда-то в детстве Лалибела задавался вопросом, могут ли пчёлки говорить и о чём бы таком самом важном спросить у них, когда они, наконец, появятся. Но, повзрослев, он понял, что общение с пчёлками другое, безмолвное, с ними и так всё понятно. И сейчас он ни сколько не удивлялся, что не слышит никаких голосов и даже был рад, что не слышит, потому что земной язык – убогий и грубый, слова только затемняют мистический смысл вещей.

Окутавшее его золотое сияние постепенно стало непроницаемым, он уже ничего не видел, и какое-то время, если время здесь вообще было, он провёл в золотистом коконе. Потом золото стало становиться всё прозрачнее, пока, наконец, не исчезло совершенно. Лалибела увидел, что он как бы на земле и даже по некоторым признакам угадывал родную Роху, но это была преображённая земля, это была никем и никогда не виданная Роха. И он оставался вне тела, имея возможность перемещаться вдоль земли легко и свободно, не имея необходимости мерить землю шагами.

Постепенно осматриваясь и перемещаясь, он хотел увидеть то, ради чего он здесь, и вот перед его взором предстал огромный величественный храм, такой храм, которого не было и не могло быть не только в Рохе, но и нигде на земле. Храм был полупрозрачный, что указывало на то, что он ещё не построен. Да и возможно ли вообще построить такой храм? Ведь он, кажется, сделан из единого куска камня. Но он, этот храм уже существует в вечности, а значит, ему суждено появиться на земле.

Постепенно перемещаясь, Лалибела открыл ещё один храм, а потом ещё и ещё. Всего было десять храмов, не похожих один на другой. Каждый храм был неповторимо прекрасен и исполнен разных чудес. Лалибела видел и Ковчег Завета, и причудливые золотые кресты, и удивительные фрески, и даже собственную могилу. Могила была очень простой, но почему-то тоже чудесной. Она очень порадовала Лалибелу, он тихо улыбался, созерцая место собственного захоронения.

Потом он, продолжая перемещаться, кажется, уже видел одиннадцатый храм, но не был в этом уверен, потому что в этот момент золотое сияние вновь окутало его, и он начал мирно засыпать.

***

Его разбудил вой гиены. Вой вполне земной и отвратительный. Лалибела понял, что он больше не в космосе и не среди чудесных храмов. Он не почувствовал по этому поводу ни тени грусти, всё было понятно, иначе и быть не могло. Он открыл глаза и увидел перед собой в ночном полумраке лицо матери. Ему показалось, что её лицо сохраняет некое едва уловимое остаточное золотистое свечение, словно и мать была вместе с ним в мире ином. Свечение совершенно исчезло, как только мать заговорила:

– Император не смог отравить тебя, Лалибела, потому что я каждый день давала тебе противоядие. Я не могла знать, что в кубок высыплют такую огромную дозу яда, противоядие могло и не помочь, но, слава Богу, ты жив. Значит, твоя жизнь угодна Богу. Беги в Иерусалим, Лалибела, там сейчас правят христиане-крестоносцы, там ты припадёшь к великим святыням, которые есть источник духовной жизни нашего народа, там ты до времени найдёшь приют и убежище. Потом, когда настанет время, ты вернёшься и станешь царём царей. Это суждено тебе Богом и это будет, хотя я вряд ли доживу. Сейчас сразу после страшного бичевания и чудовищной отравы ты не сможешь бежать, тебя укроют в укромном месте, в пещере, никому не известной. Даю тебе двух рабов-нубийцев и нашего верного слугу Сиди. У вас достаточно продовольствия на первое время и мешок с золотом, которого вам хватит для того, чтобы безбедно прожить много лет. Как только ты окрепнешь – бегите.

Лалибела хотел сказать матери что-нибудь очень доброе, но распухший язык совершенно его не слушался, и он лишь беспомощно улыбнулся. Мать поняла его состояние, тихо прикоснулась ладонью к его щеке и сказала:

– Не надо ничего говорить, сынок. Мы оба всё знаем.

***

Когда Лалибела поправился, они пошли. Сначала – по страшным горным тропам, которые становились порою чуть ли не вертикальными, потом – по бесплодным пустыням, напоминавшим раскалённые сковородки. Таких переходов не выдержал бы, наверное, ни один принц в мире, потому что они ведь изнеженные, эти принцы, и Лалибела не был исключением, но он обнаружил в себе источник силы, о котором раньше и сам не догадывался. Он понял, что Бог даровал ему эту силу, но он понял и другое – действовала так же собственная сила Лалибелы, полностью основанная на его личной воле. Действовали две силы и две воли – его собственная и Божия. Он шёл, радуясь духовному величию того пути, на который Бог поставил его.

У них кончалось продовольствие, они экономили, голодали, но последние крохи скудных припасов доели как раз тогда, когда получили возможность купить еду. Всю дорогу их мучила жажда, но очередные родники, а позднее – колодцы, встречались им именно тогда, когда жажда становилась уже совершенно невыносимой. Ноги их были сбиты в кровь и покалечены, но они всё же могли идти, превозмогая боль, и уже совершенно не могли стоять на ногах именно тогда, когда появлялась возможность основательно подлечиться и купить новую обувь.

По Египту идти было легче, пожалуй, даже – совсем легко. Их души пели от радостного предвкушения встречи с Иерусалимом. И вот уже они покинули Африку, вступив в южные пределы Святой Земли. До Иерусалима оставалась всего неделя пути, когда произошло нечто потрясающее, заставившее Лалибелу усомниться в том, что они остаются в пределах земного мира.

Сначала вдали задрожала земля, словно шёпотом задрожала, но Лалибела хорошо уловил этот грозный шёпот. Потом на горизонте пустыни едва обозначилась белёсая дымка, потом эта дымка превратилась в белую полосу, и вот уже Лалибела видел, как на них несётся широкая шеренга чудесных и грозных всадников. Всадники были полностью покрыты железом, громыхавшим в тишине пустыни угрожающе и страшно, но поверх железа у всадников были удивительные белые одежды, совершенно заворожившие Лалибелу. Принц всей душой почувствовал, что ему навстречу несётся грозная, но добрая сила. Только им, одиноким путникам, не было от этой силы никакого спасения. В сторону уже не свернуть, фронт всадников был слишком широк.

Лалибела упал на колени и, закрыв глаза, погрузился в молитву. Его спутники последовали примеру господина. Вскоре грохот железа совершенно заполнил душу Лалибелы, но, достигнув пика, начал понемногу стихать. Странные, непонятные, но такие чарующие возгласы, которые он слышал вокруг себя, тоже стихли. Когда Лалибела и его спутники встали на ноги, всадников уже не было. Их железная лава проскакала сквозь путников, словно они были призраками.

***

Ранним ноябрьским утром 1177 года тамплиеры со стен крепости Газа увидели безбрежное море врагов. Сарацинские полчища полностью наводнили пустыню и уже были готовы удариться о стены крепкой, но маленькой Газы.

– Проклятие! – прорычал великий магистр Ордена Храма Одон де Сент-Аман. – Прости меня, Господи, но это что-то невозможное. Саладин никак не мог появиться здесь раньше, чем через неделю.

– Вы полагаете, мессир, что мы видим перед собой мираж? – иронично заметил молодой командор Жильбер Эраль.

– Я полагаю, что мы опять недооценили султана. Он не мог собрать такое огромное войско в столь короткий срок, но он это сделал, – бешенство де Сент-Амана быстро перешло в тихую фазу, что делало его особенно опасным. – Но султан опять недооценил тамплиеров. Мы не станем отсиживаться за стенами, мы распахнём ворота, и в последней смертельной схватке погибнем все до единого, прихватив с собой каждый по десятку врагов.

– В Газе 80 рыцарей, мессир, – спокойно заметил командор Эраль. – Исходя из ваших расчётов, мы сможем уменьшить войско султана на 800 воинов. А у него полсотни тысяч сабель, никак не меньше. Как вы думаете, мы сумеем испортить султану настроение?

– Счетовод… Тут твоя дурацкая арифметика не работает. Тут речь идёт о чести Ордена Храма.

– До сих пор ещё ни один тамплиерский счетовод не нанёс урона чести Ордена, – так же спокойно, но уже с металлом в голосе сказал Жильбер Эраль.

Некоторое время они молча внимательно смотрели друг на друга.

Одон и Жильбер были людьми очень разными. Одон – горячий, порывистый, порою совершенно неуправляемый, страдающий припадками гнева. Гийом Тирский писал о нём: «Человек, из ноздрей которого вырывается ярость, не боящийся Бога, не уважающий людей». Это, конечно, было явным преувеличением хрониста, не любившего тамплиеров. Одон де Сент-Аман был человеком глубоко религиозным, имевшим безупречные представления о чести и стремившимся бережно относиться к достоинству всех, кто его окружал. Но ярость действительно весьма регулярно вырывалась из его ноздрей, порою сводя на нет все его бесспорные достоинства. Жильбер был совершенно другим. Он был известен такими качествами, как хладнокровие, умеренность, ловкость и дар предвидения. Жильбер подвизался на финансовом поприще, и его не теперь уже прочили на должность великого командора Иерусалима, но вместе с тем он был блестящим рыцарем, выделявшимся своей храбростью даже на фоне известных бесстрашием тамплиеров, а так же весьма неплохим стратегом.

Одон любил Жильбера и старался держать его рядом с собой по причинам вполне понятным. Сейчас, как и всегда, хладнокровие Жильбера несколько остудило ярость Одона, и он буркнул раздражённо, но уже довольно спокойно:

– Что ты предлагаешь?

– Если мы сейчас сделаем вылазку и атакуем сарацин, то, как вы правильно заметили, мессир, все до единого сложим головы – с большой честью, но без малейшего смысла. Султан будет очень рад, он с удовольствием отдаст жизни тысячи своих воинов за то, чтобы не иметь у себя в тылу тамплиерской Газы. Но мы не отомкнём ворота, и Саладин будет вынужден идти дальше, потому что его стратегия – молниеносная война, и главную ставку он делает на внезапность – не даром же он собрал войско в столь ошеломляющие сроки. И король Балдуин будет блокирован в Аскалоне точно так же, как тамплиеры в Газе. Саладин считает, что выполнил свою главную задачу – помешал нам соединиться, и теперь он ударит на Иерусалим, совершенно не ждущий нападения.

– Так ведь в том-то и дело! – опять разъярился магистр. – Если тамплиеры в Газе и королевские рыцари в Аскалоне будут сидеть, как перепуганные мыши, носу не высовывая, Саладин возьмёт Иерусалим!

– Минуточку, мессир. Если Саладин устремится на Иерусалим, он подставит нам свой тыл. Тогда мы стремительным броском прорвёмся из Газы в Аскалон, соединимся с силами короля и вместе ударим в тыл султану, когда он этого уже совершенно не будет ждать.

– А Саладин разве дурак – подставлять нам свой тыл?

– Он не дурак, но у него нет выхода. Если он застрянет на осаде Газы и Аскалона, к Иерусалиму тем временем с севера стянутся все рыцарские силы Святой Земли, и тогда ему не видать Святого Града, как своих ушей. Вся его надежда – на скорость, то есть на то, что наши силы не успеют соединиться.

– Но король со всем своим войском собирался идти в нашу сторону. Он, может быть, уже разбит посреди пустыми и нам больше не с кем соединяться.

– Балдуин мудр, хотя очень юн и тяжело болен. Мы не раз обсуждали с ним вопросы стратегии, так что я почти уверен – если он и успел выйти на соединение с нами, то узнав о приближении султана, ретировался в Аскалон и успел замкнуть ворота. Если же король уже разбит, то мы ничего не теряем – сложим головы среди несметных сарацинских полчищ, как вы об этом только что мечтали.

– Ты знаешь, Жильбер, что я простой рыцарь, – магистр де Сент-Аман тяжело вздохнул. – Я в любой момент готов атаковать и погибнуть, но стратегия мне никогда не давалась. А Саладин – прекрасный стратег и уже не раз это доказал. У тебя же получается, что он всё продумал очень плохо, и мы теперь легко с ним разделаемся.

– О, нет, он всё продумал великолепно, и он хорошо знает, как мало у нас шансов на успех. Если мы сейчас, как припадочные, выскочим из Газы – нам конец. Если король не успеет запереться в Аскалоне или решит принять бой – нам конец. Если наш марш – бросок из Газы в Аскалон не увенчается успехом, а прорваться будет очень не легко, нам конец. Даже если мы соединимся, но ударим раньше времени, когда Саладин ещё не покажет свои тылы – нам конец. Если ударим чуть позже – Иерусалим будет уже взят, тогда всем конец. И даже при самом благоприятном раскладе мы можем лишь мечтать об успехе, силы слишком не равны, сарацинские полчища превосходят нас как минимум раз в 10. Султан это очень хорошо понимает – чтобы одолеть его, мы должны принять целый ряд безупречных решений, к тому же осуществить их с идеальной точностью, и каждый раз нам должна сопутствовать большая удача. Слишком мала вероятность того, что всё сойдётся в нашу пользу. Но сделать так, как я вам говорю – наш единственный шанс. Хладнокровный расчёт – когда надо, боевая ярость – когда надо, и Божья помощь всегда. Нам больше не на что надеяться.

***

Одон де Сент-Аман действительно не был выдающимся стратегом, однако тактиком он был весьма неплохим. Магистр продумал тамплиерский марш-бросок из Газы в Аскалон в мельчайших деталях и отдал несколько неожиданных распоряжений. Во-первых, двигаться предполагалось не в походных, а в боевых порядках. Это было невероятно тяжело, даже если бы им не встретился ни один враг, бросок прошёл бы на пределе человеческих возможностей. Во-вторых, всем восьми десяткам рыцарей Храма магистр приказал выстроиться в единую линию, во второй и третьей линиях было лишь полторы сотни конных сержантов, пехоты не брали. Фронт получился очень широким, издали должно показаться, что движется целое войско. Сокрушающая мощь такого фронта была огромной, а слабость этого построения была в том, что эффективным оказывался лишь первый удар, если за ним следовало сражение, оно неизбежно было проиграно. Но поскольку враги, наводнившие южную Палестину, превышали их по численности в десятки раз, любое сражение при любом построении было неизбежно проиграно. Они были намерены не сражаться, а прорываться, сметая всё на своём пути, но не ища не смерти, ни победы.

Жильбер Эраль на всю жизнь запомнил этот блистательный марш-бросок. Из Газы они вырвались довольно легко, Саладин оставил здесь лишь символическую осаду, раньше времени списав тамплиеров со счетов. А потом они развернулись в линию и началась бешенная скачка. Железная лавина белых плащей покатилась по пустыне, сметая всё на своём пути. Дорога была рассчитана так, чтобы не натолкнуться на крупные силы султана, а незначительные сарацинские отряды (порою, впрочем, вдвое превышавшие их по численности) они либо затаптывали копытами, либо обращали в бегство.

Жильбер, несшийся в общем строю, чувствовал невероятное воодушевление, не имевшее, впрочем, ничего общего с опьянением боя. Это было скорее мистическое чувство единения с неудержимой священной мощью, он ощущал свою принадлежность к Силам Господним. Прорыв был действом не столько боевым, сколько религиозным. Не было больше ни стратегии, ни тактики, ни политики, ни султана, ни короля. Были Силы Господни, воодушевлённые свыше. И Бог был с ними на земле, и они были с Богом на Небе, и сама их скачка была молитвой.

Вдруг Эраль увидел перед собой невесть откуда появившиеся камни. Один из них был большим и необычным, словно волшебным, окутанным золотистым свечением. Второй камень был заметно меньше и зауряднее, ещё два совсем небольшие. Через несколько секунд он должен был неизбежно разбиться об эту таинственную каменную гряду – в плотном конном строю свернуть было почти невозможно – да на такой скорости, да так резко. Эраль выпустил поводья, полагаясь на рефлексы своего великолепного боевого коня, и успел только вымолвить: «Господи!». Его конь сделал совершенно невозможный скачёк в сторону, даже не задев соседних рыцарей – все тамплиерские кони отреагировали, как единый организм. Сегодня Бог воистину был с ними.

***

Они прорвались в Аскалон. Мудрый юноша, семнадцатилетний Балдуин IV, успел вовремя затвориться со своим небольшим войском за высокими стенами. Теперь , объединившись, они имели 3 тысячи войска, включая 500 рыцарей. Против саладиновых 50-и тысяч. Но никто в Аскалоне не унывал, прорыв тамплиерского отряда вдохнул в сердца крестоносцев такую радость, так высоко поднял боевой дух, что никто уже не сомневался в победе, несмотря на кажущуюся безнадёжность положения

Дальше последовал хладнокровный расчёт, помноженный на священную ярость. Юный король, проявив удивительное стратегическое чутьё, безупречно рассчитал время вылазки и направление удара. Сыграло свою и роль и то, что концентрация рыцарей в их войске была гораздо выше, чем обычно. Через 10 лет под Хаттином на 30 тысяч крестоносцев приходилось 1200 рыцарей, а сейчас на 3 тысячи – 500.

Этот железный кулак ударил в тыл султанской армии, сарацины так и не успели выстроиться в боевые порядки. Конечно, саладиновы вояки были людьми закалёнными и мужественными, даже захваченные врасплох они пытались оказывать ожесточённое сопротивление, но едва лишь удалось переломить первую попытку отпора, как началась уже не битва, а резня и то довольно скоротечная.

Войско султана было не просто побеждено, а уничтожено. После боя насчитали 30 тысяч мёртвых мусульман, а ещё полторы тысячи взяли в плен. Пленных было не на много меньше, чем оставшихся в живых крестоносцев – было убито 1100 христиан. Султан с жалкими остатками армии вторжения спешно бежал обратно в Египет. Битва при Монжизоре стала величайшим триумфом юного короля Балдуина и Ордена Храма. Вскоре с султаном был заключён очень выгодный для крестоносцев мир. Иерусалим ликовал.

***

На светлой неделе 1178 года Жильбер Эраль в приподнятом настроении вышел из резиденции Ордена Храма, бывшей мечети Аль-Акса. Радостное пасхальное настроение Эраля было весьма удачно поддержано тем, что финансовые дела Ордена Храма, которыми он занимался, складывались очень хорошо. И в целом дела тамплиеров складывались прекрасно. И весь крестоносный Иерусалим полной грудью вдыхал чистую весеннюю радость Воскресения Господня. Жильберу хотелось обнять весь мир.

Невдалеке от резиденции тамплиеров он увидел небольшую группу людей, невольно задержав на них взгляд. Это были не франки. И не арабы. Да, очевидно, и не греки. Эраль, полагавший, что знает все народы Иерусалима, невольно заинтересовался. В группе было несколько эбеновых нубийцев, эти люди из глубинных районов Африки были знакомы Эралю, а вот другие, включая предводителя, не были нубийцами. Их лица – почти чёрные, но всё-таки не чёрные, а черты – тонкие, как у самых благородных европейцев. Предводителя в этой группе было не трудно определить. Он отличался царственной осанкой и был одет в очень простые, но элегантные белые одежды. Его лицо дышало невозмутимым благородством, он не улыбался, но смотрел с доброжелательным достоинством. И смотрел он не куда-нибудь, а прямо Эралю в глаза – пристально, неотрывно, без смущения. Этот взгляд был простым и бесхитростным, но вместе с тем и загадочным, потому что невозможно было понять, что он выражает. Эраля трудно было привести в смущение, к тому же он сегодня пребывал в прекрасном расположении духа, а потому он просто подошёл к этим людям и спросил:

– Могу я чем-нибудь быть вам полезен?

Темнокожий юноша в белом, отличавшийся благородной царственной осанкой, издал несколько непонятных звуков, и его спутник перевёл эти звуки на внятное, хотя и очень странно изломанное наречие франков:

– Перед вами, благородный рыцарь, наследник престола великой христианской империи, а потому вы должны поклониться ему до земли.

– Скажи своему господину, что при всём моём почтении к нему, до земли я кланяюсь только Богу, – подчёркнуто дружелюбно и почтительно сказал Эраль.

Царственный юноша тихо улыбнулся, и Эралю перевели его ответ:

– Рыцарь-франк, безусловно, не должен оказывать принцу те почести, какие, по обычаю своей страны, привык оказывать только Богу.

И тогда Эраль с подчёркнутым почтением поклонился принцу в пояс.

***

Уже через месяц Эраль и Лалибела были друзьями. Принц начал понемногу говорить на лингва-франка, хотя раньше он и на родном языке не много говорил. С первых же встреч Эраль заметил, что Лалибела произносит лишь несколько слов, а его слуга переводит их многими развёрнутыми фразами. Чуткий эфиопский толмач улавливал смысл сказанного господином и без труда удовлетворял склонность франков к многословию. На лингва-франка и сам Лалибела говорил гораздо больше, чем на языке агау. За всю свою жизнь он столько не говорил, сколько за эти несколько лет в Иерусалиме. Однако, было о чём.

Рыцаря совершенно очаровал таинственный принц сокровенной империи. Лалибела был ничуть не менее очарован белым воином-монахом, который казался ему почти ангелом. Эраля манила мистическая таинственность, Лалибелу – открытость и прямота, казавшиеся ему не менее мистическими.

– Значит, ты говоришь, Менилек, сын царя Соломона и царицы Савской, украл Ковчег Завета и отвёз его к вам в Эфиопию. А хорошо ли он поступил, нарушив заповедь «не укради»?

– Он не украл. Это вы говорите – украл. Менилек с благоговением принял дарованное Богом право обладания Ковчегом. Он осуществил священное право.

– Значит, Ковчег до сих пор у вас?

– Да.

– А ты видел его?

– Да. Много раз я видел не один и не два Ковчега. В каждом храме Эфиопии – Ковчег – табот. Храм без Ковчега – пустая скорлупа, мёртвый дом.

– Это копии. А настоящий Ковчег ты видел?

– Каждый Ковчег – настоящий.

Эраль задумался. Сначала он мучительно пытался выразить свой вопрос так, чтобы передать его реальный смысл, а потом начал чувствовать, что высший смысл как раз в том, чтобы не задавать этого вопроса. Лалибела во время молчания внимательно смотрел в глаза рыцаря, прозревая, что его терзает, и наконец, пришёл к нему на помощь:

– А в ваших храмах есть ковчеги?

– Нет.

– Вот видишь. Нет ковчегов, потому что нет Ковчега – утрачено священное право. Это право у нас, поэтому у нас ковчеги – значит у нас – Ковчег.

Эраль расплылся в блаженной улыбке понимания:

– Священное право… Его невозможно увидеть. Что же тогда мы хотим увидеть?

Лалибела кивнул:

– У вас – Крест Господень. Настоящий? А этот – настоящий? – Лалибела указал на красный крест на белом плаще Эраля.

– Настоящий, ваше высочество, не извольте сомневаться. Вся пустыня вокруг Иерусалима пропитана тамплиерской кровью. Кто же скажет тамплиерам, что кровавые кресты на их белых плащах – не настоящие?

– Ты понял. Вам дано священное право, поэтому у вас – кресты. Значит, Крест – у вас.

– Но священное право можно утратить, – печально вздохнул Эраль.

– Да. Соломон утратил право. Ковчег завета ушёл в Эфиопию. Это значит, Завет ушёл в Эфиопию. Мой народ, агау, хранит Завет. Где же Ковчег?

– Но этот завет – ветхий. Он для того только и был нужен, чтобы привести ко Христу, даровавшему Новый Завет.

– Да. Мы, эфиопы, сохранили Древний Завет в чистоте и непорочности. И он привёл нас ко Христу. Эфиопские цари первыми поклонились Богомладенцу. Где были ваши цари? Были наши цари и ваши пастухи.

– Подожди… – Эраля словно громом поразило. – Значит, волхвы были из Эфиопии?

– Не волхвы. Плохое слово. Мудрецы. Хранители древнего Завета. Они были эфиопскими царями.

– А у нас говорят, что волхвы были из Персии.

– Знаем Персию. Разве там хранили Древний Завет? Его хранили у нас, в Эфиопии. Поэтому наши цари первыми поклонились Христу.

– А разве в Эфиопии было много царей?

– Правитель Эфиопии носит титул «ныгусэ нэгэст» – царь царей. Да, у нас много царей.

– А у нас говорят, что волхвы были из разных стран.

– Как же у царей из разных стран одновременно появилось желание поклониться Христу? Где они встретились, если пришли ко Христу вместе?

– Бог мог вселить в их сердца это желание и свести вместе.

– Мог. Но зачем? Другие страны не хранили Древний Завет. Только Эфиопия. В других странах после возвращения царей-мудрецов не появился Новый Завет. Только в Эфиопии. Разве из Персии, из Аравии, из Индии пришёл вельможа в Иерусалим с книгой пророка Исайи вскоре после Воскресения Христова? Он пришёл из Эфиопии.

– Поразительно… Ты открываешь мне великие тайны.

– Поразительно, что для вас это тайна. Я думал, у вас об этом все знают.

– Увы… Но скажи, цари-волхвы были потомками Соломона через Менилика?

– Нет. Разные династии.

– А сегодня в Эфиопии есть потомки царей-волхвов?

– Есть. Это я. Соломониды утратили священное право на трон. Право перешло к нашей династии – Загуйе, к потомкам царей-мудрецов.

– Твой брат, царь царей, не проявил большой мудрости, когда решил убить тебя.

– Да. Наша династия пошатнулась. Я должен восстановить её. Иначе священно право опять перейдёт к Соломонидам.

– А может так и должно быть? Они всё-таки Соломониды.

– А может так и должно быть. Это не важно. Но Бог даровал мне священное право на власть. Может быть, я не смогу укрепить династию Загуйе, и она лишь ярко вспыхнет, перед тем, как погаснуть, но я чувствую, что вспыхнуть она должна. Я должен исполнить своё предназначение, пока не зная определенно, в чём оно.

– Был знак свыше?

Лалибела рассказал историю, случившуюся сразу же после его рождения, историю «братских казней» и видение таинственных храмов.

– Это невероятно! – воскликнул Эраль. – Пчёлы – герб Меровингов. Лалибела, тебя благословили пчёлы Меровингов.

– Меровинги – это ваша священная династия?

– Да. Когда первый Меровинг, король Хлодвиг, принял веру истинную, с небес спустилась голубка, которая принесла пузырёк со священным миром, которым Хлодвиг и был помазан на царство. С тех пор священное миро в том пузырьке не иссякает, им помазывают на царство всех королей Франции.

– Меровинги всё ещё правят у вас на Западе?

– Нет. Утратили священное право. Власть перешла к Каролингам, и теперь она у их побочной ветви – Капетингов. Но священное миро не иссякает.

– А пчёлы – по-прежнему на вашем знамени?

– Ныне знамя христианских королей Франции – орифлама – золотое пламя.

Теперь уже Лалибела был потрясён ничуть не меньше, чем до этого Эраль. Принц долго молчал, не меняясь в лице. Рыцарь, уже перенасыщенный тайнами, тоже не подавал голоса. Наконец, Лалибела начал веско говорить:

– Я открою тебе священную тайну под знаком которой живу и под знаком которой совершу всё, что мне надлежит совершить. Пчёлы и золотое пламя – одно. Это двойственное проявление единой мистической реальности. Это ваша мистика и это моя мистика. В моей судьбе уже проявили себя оба священных символа великих христианских правителей Запада. Теперь моё предназначение становится мне понятнее, хотя оно ещё и не вполне ясно. То, что я совершу, должно сыграть некую мистическую роль в судьбе христианского Запада. Как же это связано с видением великих храмов? Ещё не знаю, но в вечности уже существует то, что мне предстоит узнать.

***

– Мы должны построить замок, который перекроет брод Иакова. В верховьях Иордана, у Генисаретского озера, сарацины имеют удобную переправу, через которую проникают в Галилею. Этому пора положить конец. Замок тамплиеров навсегда запрёт брод Иакова, – заявил Одон де Сент-Аман тоном, не терпящим возражений.

– По условиям перемирия мы не имеем права строить новые крепости на границах, – спокойно заметил король Балдуин. Смертельная болезнь сделала царственного юношу философом и сейчас он, казалось, не имел ни малейшего желания спорить с магистром тамплиеров, а просто размышлял вслух.

– Лично я не принимал на себя никаких обязательств перед султаном, – дерзко заявил де Сент-Аман. – И с каких это пор тамплиеров считают исполнителями султанской воли?

– Вы нарушите обещание, данное королём. Вам безразлична честь короля? – Балдуин сказал это так спокойно, как будто и не про себя говорил.

– Честь короля не в том, чтобы позволять сарацинам беспрепятственно переходить Иордан.

– Значит, теперь уже вы решаете, в чём честь короля? Скажите, де Сент-Аман, кто-нибудь хоть раз смог хоть о чём-нибудь с вами договориться?

– Ваше величество… – Одон быстро наливался гневом, – я подчиняюсь только Богу и римскому папе. При этом римский папа – далеко, а Бог всегда со мной. Шатле святого Иакова будет построен. Так хочет Бог.

– Стройте, магистр, стройте. Если понадобится, я помогу вам деньгами и людьми, – король устало вздохнул. – Теперь ступайте. Жильбер, останься.

Магистр удалился, Жильбер Эраль, молча присутствовавший при разговоре, и сейчас не торопился говорить.

– Ты считаешь, Жильбер, что я проявил слабость?

– Нет, ваше величество, я считаю, что вы проявили мудрость. Конечно, наш магистр не видит дальше своего носа, вы же видите на милю вперёд, но, как ни странно, вы видите тоже, что и магистр. Война неизбежна, и не имеет никакого значения, когда она начнётся. Сейчас так сейчас.

– Да, Жильбер, ты понимаешь. Саладин не хочет мира, и никакими уступками его не умиротворить. Саладин тянет время, а время делает сильнее его – мы сильнее не станем. Ваш припадочный магистр не так уж и не прав, если разобраться. Пока мы играем с султаном в благородство, соблюдая все договорённости, он укрепляется, а мы напротив, слабеем с каждым днём. Иногда мне кажется, что не только я болен проказой, но и наше королевство. И что же будет? Султан, накопив достаточно сил, разорвёт перемирие тогда, когда это ему будет удобно, и мы не сможем предъявить ему претензии, потому что нас уже не будет, он уничтожит королевство одним ударом. А мы должны безропотно это ждать? Конечно, сам я не стал бы так грубо нарушать условия перемирия, но тут ваш Одон… Не вступать же мне в самом деле в бой с тамплиерами.

– Да… у нас есть много других способов порадовать султана, этот был бы не лучшим.

– Почему же султанат крепнет, а королевство слабнет?

– Потому что Саладина поддерживает весь Восток, а нас Запад так и не поддержал. После победы при Монжизоре мы надеялись, что Европа всколыхнётся, но этого так и не произошло. Теперь уже нет сомнений – крестоносный Иерусалим Европе не нужен.

– Не потому ли и король Иерусалима – юн и болен, магистр тамплиеров – буйнопомешанный, а Жильбер Эраль – зрелый, здоровый, умный, прозорливый, но он не король и не магистр.

– Может быть, именно поэтому, ваше величество. Это всё Божьи знаки. Мне кажется, мы так и не смогли стать достойными хранителями Гроба Господня, и Бог отнял у нас священное право на власть в Иерусалиме. И вот королевская династия прерывается, султан укрепляется, тамплиеры буйствуют, Запад безмолвствует.

Обезображенное проказой лицо юного короля было закрыто шёлком, а потому Эраль не мог знать, что же выражало в этот момент лицо короля.

***

Дальше события развивались бешенными толчками, словно кровь волнами выхлёстывала на камни пустыни из шеи, на которой больше не было головы. Тамплиеры возвели Шатле святого Иакова за зиму 1178-79 годов. Новый замок получил гарнизон из 60 тамплиеров и полуторых тысяч королевских наёмников. Саладин изволил сильно прогневаться, но продолжал играть в благородство. Он предложил тамплиерам 100 тысяч динаров за то, чтобы они снесли замок – не ко времени ему было ввязываться в войну. Разумеется, Одон де Сент-Аман высокомерно отверг предложение султана, и в мае 1179 года Саладин был вынужден пойти на очередное вторжение в Иерусалимское королевство. Шатле устоял, султан получил по зубам и ретировался.

Значительно лучше подготовившись, Саладин вторгся в пределы королевства 10 июня 1179 года. Тут уж удача сопутствовала султану, ему удалось захватить врасплох всю королевскую рать вместе с тамплиерами и госпитальерами неподалёку от Мезафата. Крестоносцы были на голову разбиты, а ведь были же у них очень хорошие шансы на победу, но яростный Одон де Сент-Аман слишком рано бросился в атаку и слишком увлёкся преследованием побежавших сарацин. Крестоносцы рассредоточились, потеряли связь друг с другом, тем временем Саладин, не утративший самообладания, восстановил боевые порядки и перешёл в контрнаступление, увенчавшееся полным успехом. Множество тамплиеров погибло, остальные попали в плен, включая бешенного Одона.

После нескольких дней осады Саладин взял штурмом Шатле Святого Иакова. Быстро наигравшись в благородство, султан приказал обезглавить всех тамплиеров, защищавших Шатле.

Впрочем, в Каире томились в плену многие тамплиеры с магистром. Саладин предложил обменять Одона де Сент-Амана на своего племянника, угодившего в плен к крестоносцам. Одон с достоинством ответил: «Тамплиер может предложить в качестве выкупа только свой пояс и боевой кинжал». Конечно, он не мог ответить иначе, кристально честный бешенный Одон. Он сказал о себе: «тамплиер», даже не вспомнив, что он – великий магистр. Все храмовники были братьями, и Одон осознавал себя лишь одним из братьев. Как мог он позволить выкупить себя, когда другие братья оставались в плену? Осознавал ли Одон, что именно он – главный виновник страшного поражения, постигшего крестоносцев? Вряд ли. Он был слишком уверен в своём праве бросаться в бой, едва завидев врага, и преследовать до тех пор, пока видел его. Блестящий рыцарь, слабый полководец, никакой дипломат. Он и умер, как простой рыцарь – храбро, с честью, не бросив братьев. Уже в октябре 1179 года Саладин велел прикончить невыносимого Одона.

А король Балдуин, больной, лишённый войска, вынужден был подписать новое перемирие с Саладином на тяжелейших условиях. Иерусалим рыдал. Арабский историк писал о крестоносцах: «Страх сковал их сердца». Так и было.

Тамплиеры пребывали в полной растерянности. Они никак не могли выбрать нового магистра. Храбрецов в Ордене было более чем достаточно, но даже самые горячие тамплиерские головы осознавали, что ещё одного бешенного Одона Орден Храма не выдержит. А вот мудрых дипломатов и талантливых полководцев почему-то тогда на тамплиерском горизонте не просматривалось ни одного. А ведь Орден Храма был сердцем крестоносного Иерусалима, и положение, в котором оказался Орден, Эраль понимал, как лишнее доказательство того, что кресту не долго уже сиять над Святым Градом.

В конечном итоге, в 1180 году тамплиеры избрали великим магистром испанского барона Арно де Ла Тур Ружа, магистра Испании и Прованса. Арно был достойным человеком, но на тот момент ему было уже более 70 лет – слишком большой энергии от него ожидать не приходилось. Кроме того, Арно находился на Западе и смог прибыть в Иерусалим только в 1181 году. Всё это время Орден оставался без руля, а Иерусалимское королевство балансировало на грани окончательного краха.

***

В Иерусалиме жило немало выходцев из Эфиопии, а потому слуга принца Лалибелы, верный Сиди, сразу же нашёл своих. Многие иерусалимские эфиопы с радостью поступили на службу к принцу, однако не все. Для многих земляков Лалибела был изгнанником, находящимся вне закона, и близость к нему могла вызвать гнев царя царей, который, конечно, обо всём узнает и не замедлит с карой.

И всё-таки у принца был теперь свой маленький двор из нескольких десятков человек и даже дюжина гвардейцев – опытных и храбрых эфиопских воинов, которые не задумываясь были готовы в любую минуту отдать на принца жизнь. Принц спросил своих гвардейцев, не хотят ли они принять монашество и по примеру франков-тамплиеров создать военно-монашеское братство? Принц лишь спросил, но воины ответили: «Воля ныгусэ – закон». Принц улыбнулся. Эти храбрецы всегда будут преданы только ему и никакого Ордена создать не смогут, но они станут хорошими воинами-монахами.

В небольшом домике на окраине Иерусалима, где располагался двор Лалибелы, жизнь спокойно текла вот уже четвёртый год. Большинство своего времени Лалибела проводил в храме Гроба Господня, часто бывал на Храмовой горе, иногда встречался со своим новым другом, тамплиером Эралем. Беды Иерусалимского королевства Лалибела принимал близко к сердцу, но он был здесь частным лицом и ничем не мог помочь прекрасным и возвышенным крестоносцам. Только молитвами.

И вот, наконец, в начале 1181 года в Иерусалим прибыло маленькое посольство из Рохи. Гонцы выглядели крайне измождёнными и едва держались на ногах, было понятно, что они имели задачу преодолеть долгий и сложный путь от Рохи до Иерусалима как можно быстрее. Едва завидев Лалибелу, они сразу же бросились ему в ноги. Принц понял, что он больше не принц, а царь царей.

– Мы счастливы приветствовать ваше императорское величество, – торжественно протянул молодой царедворец, едва встав на ноги.

– Что случилось с моим братом? – спросил Лалибела, не изменившись в лице.

– На него неожиданно набросился непонятно откуда взявшийся рой диких пчёл. Охрана тут была бессильна. Пчёлы закусали его до смерти.

– Пчёлы жалили только императора?

– Да, никто из слуг не получил ни одного укуса.

Лалибела утвердительно кивнул, не проявив никаких эмоций, как если бы всё шло по его плану, и он не ожидал никакого иного развития событий. На самом деле вмешательство смертоносных пчёл в вопрос престолонаследия было для него полной неожиданностью, но неожиданностью вполне естественной, закономерной и нисколько не удивительной, как впрочем и все невероятные события его жизни. Ни осанка, ни голос Лалибелы не изменились, они всегда были царственными.

– Кто удерживает власть в Рохе? – с непроницаемым достоинством спросил царь царей.

– Ваша матушка – императрица. Она очень просила вас поторопиться с прибытием.

– Мы отправимся в путь завтра. Вас накормят и предоставят всё необходимое для отдыха.

Лалибела отдал немногочисленные дорожные распоряжения и позвал верного Сиди:

– Срочно найди мне тамплиера Жильбера Эраля. Достань его из-под земли и попроси незамедлительно придти ко мне.

***

– Смиренный рыцарь Храма приветствует ваше императорское величество и желает многих лет царствования на благо всего христианского мира, – Эраль произнёс эти слова очень серьёзно и даже торжественно, но без тени подобострастия.

– Для тебя, Жильбер, я по-прежнему просто Лалибела. Тебе дарован титул «друг царя царей». Это освобождает тебя от исполнения предписаний придворного этикета.

– Благодарю вас, ваше величество.

– Не стоит благодарности, у меня просто не было другого выхода. Ведь ни один тамплиер всё равно не способен воздать царю царей надлежащие почести.

– Тогда, может быть, вы соблаговолите даровать титул «друг царя царей» всему Ордена Храма?

– Интересная мысль. Я подумаю об этом.

– Моя убогая мысль может оказаться достаточно глубокой в том случае, если она дарована мне свыше. Ведь император Эфиопии – хранитель Ковчега Завета, некогда пребывавшего в Храме Соломоновом, а тамплиеры – рыцари Храма Соломонова и хранители Храмовой горы. Связь между вашим троном и нашим Орденом носит сакральный, мистический, то есть нерасторжимый характер. Нам остаётся лишь увидеть эту связь, возникшую по Божьей воле, и делать то, что хочет Бог.

– Да… с тамплиерами можно говорить только на равных. Такова природа рыцарей Храма. Орден Храма является священным, он действует в мистическом пространстве, и это сообщает тамплиерам особые права, дарованные свыше. Не потеряйте только этих прав, мой дорогой Жильбер. Сакральное притяжение родственных духовных реальностей существует помимо нашей воли, но эта связь, вопреки твоему мнению, расторжима. Сохранит ли моя династия Загуйе священное право на власть? Сохранит ли Орден Храма священное право на Храмовую гору? Тут всё зависит от Бога и вместе с тем, тут всё зависит от нас.

– В безмолвии склоняюсь перед мудростью вашего величества.

– Оставим пока. У нас мало времени. До сих пор я не искал встречи с королём Иерусалима, потому что был изгнанником, пребывающим вне закона. Знакомство со мной могло поставить вашего короля в неловкое положение перед нашим императорским двором. Теперь я – император и должен встретиться с королём Балдуином. Но у меня очень мало времени. Сможешь ли ты организовать мою встречу с королём завтра рано утром?

– Это в моих силах.

***

Король Балдуин приветствовал императора Лалибелу, как равного, титул таинственного владыки неведомой страны не вызвал у Балдуина ни малейшего сомнения. Времени на торжественный приём не было, они встретились в королевских покоях в присутствии лишь нескольких приближённых, и король счёл возможным сразу же задать наиболее волнующий его вопрос:

– Весь христианский мир полон невероятными сообщениями о великом царстве пресвитера Иоанна, который готов придти на помощь Иерусалиму. Скажите, император, брат мой, не вы ли и есть тот самый пресвитер Иоанн?

– Абуна Йоханес… – задумался Лалибела. – Нет, я не абуна Йоханес… Но имя этого великого человека неразрывно связано с древней историей моей страны времён утверждения христианства. Мне кажется, Эфиопию вполне можно назвать царством абуны Йоханеса, пресвитера Иоанна.

– Вам кажется? Вы не уверены?

– Я – монарх милостью Божией. Скажу: «Так!». И будет так. Слово монарха созидает сакральную реальность. Но я не сказал ещё этого слова.

– А вот я – монарх, лишённый Божией милости. Мы с вами, брат император, почти ровесники, нам обоим едва перевалило за 20, но у вас впереди великое правление великой державой, а я, пожираемый страшной болезнью, не доживу и до 30-и, и моё маленькое королевство вряд ли надолго меня переживёт. Предвижу анархию и крах.

– Вам, король, брат мой, Господь даровал милость, которой удостоились немногие земные монархи – вы царствуете в Святом Граде, где царствовал Соломон. Но судьба Иерусалима горька. Горька и ваша судьба.

Балдуин долго ничего не отвечал, а потом сказал с большим чувством:

– Как жаждала моя душа этих великих и страшных слов. Их мог сказать только равный мне, не просто монарх, а правитель сакральной державы. Да, я совершу своё предназначение, но потом регенты погубят священное королевство. Бог дал мне знать это. Впрочем, они погубят лишь внешнюю оболочку королевства. Я не передам им священное право царствовать в Вечном Иерусалиме, на это нет Божьей воли, теперь это совершенно ясно для меня. Духовную власть над святым королевством я передаю вам, брат мой император. Вы готовы создать державу пресвитера Иоанна?

– Король, брат мой, вам первому из земных людей я открою великую тайну. Бог повелел мне создать в своей державе Новый Иерусалим, построив для этого храмы, каких ещё не бывало под солнцем. Ныне я вижу, что Господь и вам открыл свою волю. Святому Граду Иерусалиму надлежит надолго уйти в сокрытие среди эфиопских гор. Царство пресвитера Иоанна – особое. Оно – земное, но вместе с тем – вечное. Оно не от мира сего, но оно – в мире. И не создать мне надлежит это царство, а обрести его.

– А ведь сначала, брат мой император, я всего лишь хотел просить вас о военной помощи.

– Открою вам, брат мой король, что христиане Эфиопии уже сейчас оказывают военную помощь крестоносцам. Мы ведём страшную войну с сарацинами на побережье Эритрейского моря. Каждый сарацин, который сражается с эфиопами, сражался бы с крестоносцами, если бы не мы. Иерусалим давно бы уже пал.

– Как знать, может быть, знамя крестоносцев до сих пор развевается над Святым Градом, чтобы мы смогли в полном согласии друг с другом и с Божьей волей совершить передачу священной власти. Да пребудет с императором Эфиопии благодать Божия и пчёлы Меровингов. Но мы с вами на земле уже никогда не встретимся. Тамплиеры свяжут наши царства в единую священную реальность. Ведь где Ковчег, там и Храм. А где Храм, там и храмовники.

***

Лалибела прощался с Эралем.

– Тамплиеры готовы принять участие в строительстве Нового Иерусалима в горах Эфиопии? – спросил император.

– Конечно. Новый Иерусалим нужен не только нам или вам. Он нужен всему христианскому миру. Будь на моём месте покойный Одон де Сент-Аман, он тут же послал бы в Эфиопию как минимум половину Ордена.

– Что сделаешь ты на своём месте?

– Осмотрюсь. Буду слушать землю и нюхать воздух. Пока тамплиеры вынуждены решать вопросы, связанные с Древним Иерусалимом. Вам, ваше величество, необходимо утвердиться на царстве. Ни вы, ни мы не знаем, какими располагаем ресурсами, в чём имеем необходимость. Хотел бы послать вместе с вами небольшое тамплиерское посольства. Несколько толковых сержантов во главе с рыцарем. Этот рыцарь – германский храмовник Георг фон Морунген. Энергичен, силён, храбр, умён. Впрочем, это можно сказать про большинство храмовников, а Георг – человек особый. Он очень много читал, и образованность его – самая разносторонняя, но даже не это главное. В душе Георга живёт удивительное стремление достичь горизонта. Не сомневаюсь, что вы оцените его.

– Мы отправляемся в путь через 2 часа. Пришли своих людей ко мне. А ведь и с тобой, дорогой друг царя царей, мы тоже никогда больше не увидимся, так же, как и с королём Балдуином.

– Но я узнаю о вас, и вы, я надеюсь, узнаете обо мне. Через 2-3 года Морунген вернётся, расскажет мне о вашем царстве, и тогда мы с вами решим, чем может быть полезен Орден при создании Нового Иерусалима. И если мы действительно совершаем Божью волю, то, я думаю, Господь не лишит нас возможности увидеться в Иерусалиме Небесном.

***

Крестоносный Иерусалим сражался за своё существование с лихорадочной отвагой. Подвиги стали повседневностью, героизм – обычным поведением. Затаённое отчаяние время от времени прерывалось вспышками оптимизма. Они рыдали от счастья после побед, ничего не менявших, рыдали от горя после поражений, пока ещё не порождавших окончательного краха. Они рыдали во время горячих молитв, обращённых к Богу, и рыдали, богохульствуя от отчаяния. Нервы всех крестоносцев были так натянуты, что, казалось, в какой-то момент все они разом лопнут.

Эраль понимал, что это агония. Дело было даже не в том, что силы Саладина день ото дня росли, а силы крестоносцев, напротив, убывали. О, дело было отнюдь не в соотношении сил. Вдыхая воздух Иерусалима, Эраль всей душой чувствовал, что с крестоносцами нет больше Божьего благословения. Они дерутся исключительно своими собственными силами, и благодать Божия больше их не защищает. Эраль чувствовал это и не впадал в отчаяние, понимая, что настало время не просто предельного, но запредельного мужества. Не время было рыдать о том, что Бог оставил их, время было каждую секунду помнить, что Бог любит их сейчас ничуть не меньше, чем всегда, ибо Он неизменен, и они должны любить Бога сейчас, когда Он оставил их без поддержки, не меньше, чем в дни побед.

В 1183 году Эраля избрали Великим Командором Иерусалима. Он управлял финансами Ордена с такой ловкостью, с таким мастерством и изяществом, что при всём желании не смог бы вести дела лучше, если бы Иерусалим был на пике могущества.

Орден Храма утратил весь свой дипломатический авторитет ещё при Одоне де Сент-Амане, и сейчас многие тамплиеры видели в Великом Командоре Иерусалима надежду на возрождение Ордена. Ловкий Эраль, всегда выдержанный, хладнокровный, никогда не рыдавший, ни от счастья, ни от отчаяния, и неизменно находивший выходы из самых безнадёжных ситуаций, не только мастерски управлял финансами Ордена, но и был великолепным дипломатом, переговорщиком, имея целый ряд отмычек от сарацинских сердец.

Престарелый великий магистр Арно де Ла Тур Руж почти не оказывал влияния на дела Ордена. Орденом фактически управляли двое: Великий Командор Иерусалима Жильбер Эраль и сенешаль Жерар де Ридфор, авторитет которого так же очень возрос в последнее время. Де Ридфор – великолепный рыцарь, отчаянный рубака, человек запредельной храбрости во многом напоминал Одона де Сент-Амана, но был ещё более горячим и несдержанным.

Когда старик Арно отдал Богу душу, на выборах великого магистра естественно было только две кандидатуры. Эраль и Ридфор олицетворяли два пути, по которым мог пойти Орден – дипломатический и боевой. Одно другого, впрочем, не исключало уже хотя бы потому, что все знали – Эраль – прекрасный воин и талантливый полководец, а не только финансист и дипломат. И де Ридфор никогда не отрицал пользы переговоров, так что речь, пожалуй, шла даже не о том, воевать или договариваться, поскольку любой из них делал бы и то, и другое, но для всех было очевидно, насколько разные физиономии имели эти двое. Эраль был сложен, де Ридфор – прост. Эраль был неброским, де Ридфор – ярким. Эраль был человеком пределов, де Ридфор – беспредельным человеком. Была между ними ещё одна разница: Эраль любил де Ридфора, де Ридфор Эраля не любил.

Эраль не рвался к власти, не добивался её, но и не боялся власти, и готов был её принять, как Божью волю. Он знал, что делать на посту великого магистра, однако, вовсе не считал, что де Ридфор не знает этого. Во время выборов Эраль никому из них не желал победы, понимая, что в любом случае восторжествует Божья воля. Многие тамплиеры, сторонники Эраля, полагали, что де Ридфор погубит Орден, но сам Эраль так не думал. Саладин – противник совершенно непримиримый, он никогда не увидит в крестоносцах соседей и не успокоится, пока не сбросит последнего крестоносца в море, так что ещё не известно, что лучше противопоставить султану – тонкую политику восточного образца или безрассудную храбрость, в которой на поверку может оказаться не меньше рассудка. Жильбер всем сердцем верил, что через решение верховного капитула восторжествует божья воля, а потому был совершенно спокоен.

Когда стало известно, что великим магистром избран Жерар де Ридфор, Жильбер Эраль ни чего не почувствовал. Он лишь услышал весьма важную новость, которую ещё предстоит осмыслить. Вскоре к нему подошел новоиспеченный магистр де Ридфор и очень сурово сказал:

– Лучше бы тебе, брат Жильбер, покинуть Святую Землю.

В глазах де Ридфора Эраль явственно увидел смерть. Даже не смерть самого де Ридфора, а смерть, как некую мистическую реальность. В этот момент он всё окончательно понял. Слова закончились. Он молча поклонился великому магистру.

Перед отъездом со Святой Земли Жильбер зашел попрощаться к смертельно больному королю. Балдуину становилось всё хуже, он уже редко вставал с постели и почти ни чего не говорил, так же как и Жильбер. Они долго молча смотрели друг другу в глаза, обмен ни чего не значащими фразами был невозможен между ними, а теперь уже ни какие фразы не чего не значили. На прощанье король сказал лишь: «Помни о царстве пресвитера Иоанна».

Император Лалибела и Георг фон Морунген отправились из Иерусалима в Эфиопию в 1181 году. Жильбер Эраль отправился из Иерусалима в Европу в 1184 году. В 1185 году умер король Балдуин. В 1187 году крестоносцы потеряли Иерусалим.

Жильбер ждал Георга. Он ни на один день не забывал о царстве пресвитера Иоанна, но ни какие действия по прорыву в священную страну были не возможны, пока Георг не вернется. Он должен был вернутся, Жильбер увидел в глазах немецкого романтика жизнь. Жизнь очень сложную, трагическую, но долгую. А годы шли за годами.

До 1190 года Жильбер Эраль был магистром Испании и Прованса, потом – магистром Запада. Когда король Ричард Львиное Сердце объявил крестовый поход для освобождения Иерусалима, Эраль, не зная ни дня, ни ночи, взвалил на себя великие труды по подготовке похода. Но поход ушел за море без Эраля. Когда в 1189 году Жерар де Ридфор погиб, великим магистром Ордена Храма стал протеже короля Ричарда – Робер де Сабле.

Ричард так и не смог освободить Иерусалим, однако, отбил Акру, ставшую столицей Иерусалимского королевства. В 1193 году король покинул Святую Землю, Робер де Сабле погиб, а Жильбер Эраль был избран великим магистром Ордена Храма.

Горько было Эралю мерить шагами резиденцию великого магистра в Тампле Акры. Это не Иерусалим. Жильбер вернулся, но он не вернулся. Иерусалим ушел от них, теперь это Аль-Кудс. Неужели навсегда? Но ведь всё идёт именно так, как он и думал много лет назад. Он думал, он понимал, он предвидел. Но у него есть ещё сердце, непослушное сердце, которое вопреки всем доводам рассудка никак не хочет мириться с неизбежностью утрат. Те, кто уходит – не возвращаются…

Но вернулся Георг фон Морунген! Вернулся через 12 лет отсутствия – загорелый, как эфиоп, и всё такой же романтик. Он всё-таки пересёк линию горизонта, и вот он снова здесь. Значит возвращение возможно.

***

– Георг, скажи прямо, Эфиопская империя хоть сколько-нибудь похожа на царство пресвитера Иоанна?

– И да, и нет. Про дворцы из драгоценных камней и людей с лицами на груди, можно, конечно, не вспоминать, это всё наши навыдумывали. Но Лалибела действительно могучий христианский император, и ему на самом деле подчиняется множество царей. Империя Лалибелы весьма обширна, там проживают десятки миллионов людей, сколько точно – они и сами не знают.

– Говорят, что они – еретики-несториане. От Лалибелы я об этом так ничего толком и не узнал, он не любил говорить о тонкостях веры. Так какое же христианство они исповедуют?

– Они действительно еретики, только не несториане, а монофизиты, хотя это очень неточное определение. Они ведь не считают, что у Христа была одна природа – Божественная, они признают в Христе так же и человеческую природу, но выводят на первое место божественность Христа, то есть оказываются более возвышенными, чем надлежит. Но для нас, я полагаю, главное в том, что они – христиане. Мусульмане, во всяком случае, не делают между нами догматических различий, когда рубят наши головы.

– Тут ты, пожалуй, прав. Насколько бы ни было для нас важно точное следование догматам веры, но когда воинственный ислам грозит поставить под запрет само имя Христово, все христиане становятся братьями, независимо от вероучительных различий. Значит, обширная христианская империя… Насколько она велика?

– Этого никто не может точно сказать. Трудно даже представить, насколько высоки эфиопские горы. Там, конечно, везде при желании можно пробраться, но это чрезвычайно затруднительно и далеко не всегда необходимо, так что, я полагаю, всю Эфиопию не обошёл никто. Есть множество таких районов, куда с большим трудом могут проникнуть лишь одиночки – никакая армия не пройдёт. Вы понимаете, о чём речь, мессир? Эфиопию невозможно завоевать. Даже если бы объединились все армии мира, они никогда бы не смогли завоевать всю эту страну.

– Вот это я и хотел услышать от тебя, Георг. Огромная христианская империя, к тому же не доступная ни каким завоевателям… Тамплиерская мечта… Разве не хотели мы всегда служить такому императору?

– Тут всё не просто, мессир. Не только их страна сокрыта от всего мира, но и души их так же сокрыты. Они ни кого не пускают в свои души. Они – не такие, как мы, и нам вообще трудно понять, какие они.

– Да, я всегда чувствовал это, общаясь с Лалибелой. Вроде бы он и не скрывал от меня ни чего, но и не открывался. Впрочем, Лалибела – царь. Каковы же воины Эфиопии?

– На первый взгляд они кажутся варварами, дикарями. Очень храбры, но беспредельно жестоки. При этом они весьма религиозны, таких ревностных христиан редко встретишь, но сама их религиозность порою дышит первобытной дикостью. Во имя веры они готовы вытворять такие вещи, которые мы сочли бы попранием веры. И кто их знает, насколько они правы… Их нельзя мерить нашей меркой. Но если попытаться их понять, вдруг оказывается, что души эфиопов прекрасны и возвышенны. Иногда кажется, что их понимает только Бог.

– А они понимаю Бога?

– Возможно, они понимают Бога гораздо лучше, чем мы, но… насколько мы способны это понять?

– Вот уже и я с трудом тебя понимаю. Скажи мне только одно, Георг, ты хочешь туда вернуться?

– Да, очень хочу. Любому, кто отведал эфиопской кухни и не умер, потом уже любые другие блюда будут казаться слишком пресными и безвкусными.

– И это – главное. Ты – настоящий тамплиер, Георг, и ты полюбил эту страну, значит Эфиопия – тамплиерская страна.

– Да, пожалуй, из всех европейцев только тамплиеры и способны понять и принять Эфиопию. И сами эфиопы из всех европейцев, кажется, готовы понять и принять лишь тамплиеров. Они совершенно беспредельны, и это нас в чем-то роднит. И тамплиеры так же загадка для всей Европы, как эфиопы – для всего мира.

– Почему ты так долго не возвращался?

– Царь царей не отпускал меня.

– Почему? Мы же обо всем договорились.

– Благословенный, посвященный в тайны Небес Лалибела ни когда не объясняет своих действий. Думаю, император ждал того времени, когда мне будет что рассказать вам. В Эфиопии нельзя побывать, как во Франции. Менее, чем за десяток лет вообще невозможно хоть что-нибудь понять.

– Понял ли ты главное – должны ли мы вкладывать усилия в создание там нового Иерусалима?

– Да, вне всяких сомнений.

– Чем мы можем помочь эфиопам? Золотом?

– О, нет, золота там предостаточно. Сам царь Соломон, когда создавал первый храм, привозил золото из Эфиопии. Еще далеко не пришло время вести золото в обратном направлении.

– Это очень богатая страна?

– Очень богатая и совершенно нищая. Они словно брезгуют своим богатством, не хотят его осваивать. Золотоносные рудники заброшены, мне потребовалось несколько лет, чтобы разведать их и, используя мои скудные познания, наладить добычу золота. Сейчас там добывают такое количество золота, какого хватило бы, чтобы заново отстроить всю Францию.

– Так чем же мы поможем, ведь не людьми же, их там должно быть тоже предостаточно. Чем мы можем быть интересны для Эфиопии?

– Мастерами. Вы помните, что Соломон, когда решил строить храм, золото привозил из Эфиопии, а вот главного архитектора, Хирама, пригласил из Финикии, своего не имел. У Лалибелы есть свой архитектор, причем очень хороший, это известный вам Сиди – Мескель. Но Сиди, именно потому что он – хороший архитектор, вполне понимает, что одних только его личных знаний недостаточно для создания небывалых храмов. Прожив три года в Иерусалиме, Сиди многому научился у наших мастеров, но, конечно, не смог перенять все их знания. И вот теперь он очень просит прислать ему мастеров, причём таких, чтобы они были носителями разных традиций.

– Архитекторов подберём – латинских, греческих, пожалуй, даже арабских – есть в Ордене и такие. Все христианские народы должны внести свой вклад в создание Нового Иерусалима, это очень правильно. Что ещё?

– Ещё металл. Эфиопская сталь гораздо хуже нашей. Нужна большая партия инструментов для работы с камнем. И мечи. Много самых лучших мечей.

– Прорвёмся с таким грузом?

– Пойдём под видом торгового каравана, у мусульман это не вызовет подозрений. Ну а если им что-то не понравится, так ведь мы ещё не разучились держать в руках оружие.

– Вот что, Георг. Кроме того, о чём ты говоришь, я дам тебе ещё 10 рыцарей. Людей подберу особых, каждый из них способен создать Орден, оставшись в полном одиночестве посреди пустыни. Вы должны остаться тамплиерами, и даже стать чем-то большим – рыцарями Храмов Лалибелы. Там у вас будет не Храмовая Гора, а Храмовые Горы. А какие же Храмовые Горы без храмовников? Не знаю, что ждёт наш Орден в Святой Земле и в Европе, но вполне допускаю, что мало хорошего. И всё-таки Орден не может погибнуть. Сохрани Орден, Георг.

***

Больше века спустя составитель жития святого царя Лалибелы писал: «Если есть исчисливший звёзды небесные, пусть он исчислит чудеса, сотворённые рукою Лалибелы».

Если бы царь царей Лалибела прочитал эти строки, он был бы искренне удивлён. За всю жизнь он не совершил ни одного чуда. Это Господь совершал с ним чудеса, спасая тогда, когда спастись было невозможно, открывая то, что от всех было сокрыто, и, призывая туда, где никто не был, и вдохновляя на то, чего не может быть.

Господь сделал жизнь Лалибелы чудом. Почему это произошло? Потому что Лалибела не забыл золотистых пчёлок, благословивших его вскоре после рождения. Мог и забыть, но не захотел забывать. Может быть, всех детей после рождения окутывает золотистое сияние, только они не помнят об этом, потому что не хотят помнить? Его же воля так цепко ухватилась за это обыкновенное чудо, что мир, в котором он жил, стал миром чудес.

Каждый день царь царей бывал на строительстве храмов. И всё никак не мог поверить, что это его подданные созидают такое чудо. Казалось, что ангелы. А, может, так и было? Однажды золотистый луч света через только что прорубленное окно упал на одного из мастеров, и Лалибела собственными глазами увидел, как золотистое сияние окутало скромного труженика. Он весь светился, этот камнерез, вчерашний крестьянин, один из десятков тысяч крестьян, явившихся сюда по призыву царя царей и обученных работе с камнем. И вот теперь он напоминал трудовую пчелу, волшебную пчелу, окутанную золотистым сиянием. Лалибела давно понял, что волшебные пчёлы – ангелы, и разве не ангелы теперь строили эти чудесные храмы? Чем отличается душа праведного человека, который трудится во славу Христову, от ангела? Ничем.

Часто сопровождали царя царей тамплиеры – таинственные воины-монахи из далёкой сказочной страны. Лалибела хорошо помнил, как много лет назад впервые увидел тамплиеров, которые словно ангельское воинство, неслись по пустыне. С пор он много беседовал с тамплиерами, порою ему казалось, что он хорошо их знает, но потом он всё же понимал, что не знает их совершенно, рыцари Храмов так и остались для него загадкой. Казалось бы, они были очень просты и открыты, но в глубине их душ сохранялась непостижимая глубина, не доступная ни одному эфиопу. Самую большую загадку составляла их царственность, все они словно принадлежали к древним царским родам, и хотя это было не так, но Господь по таинственным причинам отметил тамплиеров особыми царственными дарами, словно их владычество тоже признали пчёлы – пчёлы Меровингов, ангелы севера, и теперь благословения, дарованные этими северными пчёлами, так же снизошли на царство Лалибелы. Душа царя царей наполнялась неизъяснимой радостью, когда он чувствовал это.

Составитель жития святого Лалибелы более столетия спустя пытался постичь мистические тайны прошлого. Были в житии слова, с которыми согласился бы и сам Лалибела: «Каким языком можем мы изложить построение этих церквей? Видящий их не насытиться, созерцая, и удивлению сердца не будет конца».

***

– Здравствуйте, господин Морунген. Или точнее будет «фон Морунген»? – Андрей приветствовал полковника широкой улыбкой.

– Конечно, «фон Морунген» будет точнее, однако, я не настаиваю, – скромно улыбнулся полковник.

– И как же вы сумели с таким непролетарским происхождением стать одной из самых ярких «золотых рыбок» в вашем знаменитом «Аквариуме»?

– Если товарищу капитану угодно будет рассуждать про «Аквариум», у него два варианта. Первый: читать Резуна. Второй: не читать Резуна. А старый полковник вряд ли чем-то сможет быть полезен в этом деле. Сумели пробить мою настоящую фамилию? Молодцы. Будем считать, что вы прошли мою проверку. Но мне по-прежнему интересно, близка ли к завершению та проверка, которой вы подвергаете меня?

– Да откуда же мне знать. Я ведь «сапог».

– Ты рыцарь.

– Но не «рыцарь плаща и кинжала».

– Никогда не мог понять, откуда у строевых офицеров столько презрения к спецслужбам? Ты на что-то обиделся, Андрей?

– Не на что мне обижаться, но уж очень вы загадочный, Георгий Владимирович. Хочу вот спросить, «Морунген» – это ваша настоящая фамилия, или просто одна из ваших «легенд», которую вы нам подбросили? Хочу спросить и понимаю, что спрашивать бесполезно.

– Давай договоримся так. Я никогда не буду распространяться о моей прежней службе, но то, что касается лично меня, отныне для тебя и для всех тамплиеров – открытая информация. Меня действительно зовут Георгий Владимирович фон Морунген. Предваряя твой следующий вопрос, могу сказать, что принадлежу к роду того самого немецкого рыцаря Георга фон Морунгена, который в XII веке посетил «Индию» и не оставил записок.

– А я уж думал, что вы и есть тот самый Георг, который не умер, и вот уже 800 лет дурит всем мозги.

– Он умер, – серьёзно ответил полковник. – Мы с тобой ещё сходим на могилу моего предка.

– Она здесь?

– Да. И я теперь тоже здесь. И мечтаю умереть хотя бы сержантом Ордена Храма.

– Вот и трудно мне поверить в это. Неужели вы сможете преодолеть это самоощущение сверхчеловека, принадлежащего к суперэлите, и поступите в Орден простым послушником?

– Да. Или я зря прожил жизнь.

– Простите, Георгий Владимирович. Откуда мне знать, какой вы? Но меня всё в вас раздражает.

– Пройдёт. Это родимые пятна советского прошлого. Но здесь, в Храмовых Горах, нет прошлого, как впрочем, нет и будущего. Здесь только настоящее. Орден Храма – вечно настоящее.

– Так же как «пресвитер Иоанн» – миф, вечно пребывающий в настоящим

– Ты прав, «Пресвитер Иоанн» – миф, обладающий таким уровнем духовной плотности, что по сравнению с ним наша заурядная реальность кажется почти не существующей. При анализе исторического прошлого мы должны отказаться от примитивного деления на «правду» и «вымысел», потому что миф не подходит ни под одну из этих двух категорий. Могучие мифы есть факты созидающие реальность, активно действующие не только в духовном, но и в материальном мире. Меня всегда смешили попытки вычленения исторической основы мифа. Есть, к примеру, исследователи, которые готовы в лепёшку расшибиться, проясняя облик реально-исторического короля Артура и очень озабоченные поисками его настоящей могилы. Но «настоящий» Артур был вполне заурядным родоплеменным вождём бриттов, и он ничем для нас не интересен, его исторический облик не может оказать на нас никакого влияния. Чем же будет так интересна его могила, если таковая обнаружится? Ведь там окажется похороненным не тот Артур, которого мы знаем. Известный нам король Артур мифологичен, он воплощает один из самых высоких идеалов человечества. Чего же добиваются «историки»? Разрушения мифа? То есть разрушения идеала? Ну, во-первых, это очень низменная, ничтожная задача, а, во-вторых, она всё равно им не по силам.

– Да, полковник, я думал о том же, когда читал «историка» Льва Гумилёва – «В поисках вымышленного царства». Уж так ему хотелось доказать, что легенда о пресвитере Иоанне имеет своим источником монгольские степи. А зачем? Чтобы доказать, что это царство – вымышленное, никогда не существовавшее? Ведь кочевники в XII веке были лишены даже начал государственности, то есть если бы мы хотели вообразить себе что-нибудь максимально непохожее на царство пресвитера Иоанна, то надо было бы вспомнить именно о кочевых племенах, не только не знавших государства, но и к христианству прикоснувшихся лишь слегка и как-то боком. В итоге все труды Гумилёва оказываются направлены на разрушение мифа, то есть на разрушение великого идеала, воплощённого в мифе о пресвитере Иоанне. А что же созидательного в его «историческом» исследовании? Что он обрёл «в поисках вымышленного царства»? Вряд ли он сумел таким образом хотя бы удовлетворить свою монголофилию, потому что монголы, став невольной причиной европейской ошибки, ни чуть от этого не начали выглядеть привлекательнее. Воистину, труды по разрушению мифа – низменное занятие.

– Ещё более низменным выглядит остроумнейший, блестящий роман Умберто Эко «Баудолино». Миф о пресвитере Иоанне представлен здесь, как пошлая выдумка патологического вруна. Всё сводится к тому, что какой-то дурак наврал с три короба, а другие дураки поверили. Меня всегда это удивляло: неужели такие развитые люди, как Гумилёв и Эко не чувствовали, что прикасаются к сфере возвышенного идеала? Они разоблачают исторические недоразумения, смеются над враньём одних и доверчивостью других, но тем самым они не приводят ни к какой правде, а просто лишают идеал его и впрямь очень зыбкой материальной основы, совершая разрушительную работу нигилистов, формируя у обывателей уверенность в том, что всё связанное с высокими идеалами – враньё от слова и до слова.

– Кажется, нет ни одной серьёзной, основательной книги, которая была бы посвящена мифу о пресвитере Иоанне. Были только попытки наложить средневековые заблуждения на историческую действительность, но это совершенно не о том. Никто не исследовал собственно миф, то есть сверхплотную духовную реальность, которая оказывала огромное влияние на реальность материальную. Не хотели бы вы, полковник, написать такую книгу?

– Я буду раздражать тебя до тех пор, пока ты будешь называть меня полковником. «Аквариум» – это миф, а я всё-таки живой человек.

– Вы безусловно правы, дорогой Георгий Владимирович. Впрочем, как Морунген, вы тоже – миф.

– Мой предок – миф, но мало носить ту же фамилию, чтобы иметь к этому мифу хотя бы малейшее отношение. Итак, пресвитер Иоанн… Попробую сделать предварительные наброски к той книге, которую ты рекомендуешь мне написать. Истоки этого мифа, на мой взгляд, надо искать в Евангелии от Иоанна:

«Пётр же, обратившись, видит идущего за ним ученика, которого любил Иисус… Его увидев, Петр говорит Иисусу: Господи! А он что? Иисус говорит ему: если Я хочу, чтобы он пребывал, пока приду, что тебе до того? Ты иди за Мною. И пронеслось это слово между братьями, что ученик тот не умрет. Но Иисус не сказал ему, что не умрет, но: если Я хочу, чтобы он пребывал, пока приду, что тебе до того?»

Архиепископ Аверкий по этому поводу пишет: «об Иоанне же Господь произнес слова, которые дали повод думать, что он не умрет, а будет жить до самого второго пришествия Христова. Сам евангелист, однако, такое мнение опровергает, подчеркивая, что речь Господа была условная». Вполне понятно желание владыки Аверкия остудить горячие головы и предостеречь от понимания этого фрагмента, как пророчества о том, что апостол Иоанн не вкусит смерти. А то у наших бывает: им только намекни на вероятность чего-либо, как у них тут же появляется уверенность, что иначе и быть не может. Если спокойно прочитать этот фрагмент Евангелия, то станет понятно, что нет тут ни какого пророчества о том, что Иоанн не умрет, и опровергать собственно не чего. Господь лишь призывает Петра не увлекаться размышлениями о том, что его напрямую не касается.

– Тогда в каком отношении нам интересен этот фрагмент?

– О, его внутренний потенциал достоин более внимательного рассмотрения. Ведь Господь напрямую допускает, что апостол Иоанн не умрет, Он говорит об этом, как о вполне возможном сценарии, подчеркивая, что для Бога возможно всё, в том числе и это. То есть мы всё же имеем дело с фактом. Факт в том, что такая вероятность существует, а это уже очень не мало. Вот что пишет блаженный Феофилакт: «.. Если Я хочу, чтобы он пребыл, то есть жил до кончины мира и тогда соделался мучеником за Меня. Отселе и говорят, что он жив, а будет умерщвлен Антихристом, когда вместе с Илией станет проповедовать Христа… Если указывают гроб его, что до того? Он вошел в него живой».

– То есть получается, что так и не известно, умер апостол Иоанн или нет?

– Вот именно. Факт заключается в том, что о смерти апостола Иоанна нет ни каких достоверных сведений. Согласись, что в сочетании с вероятностью, которую обозначил Господь, это уже весьма и весьма не мало. А сюда ещё приходится прибавить некоторые факты, указывающие на исключительность апостола Иоанна. Во-первых, он единственный из апостолов не умер мученической смертью, это бесспорный факт независимо от того, умер ли он естественной смертью в глубокой старости, или этого до сих пор не произошло. Во-вторых, ему единственному из всех людей дано было зреть картины конца мира, отраженные им в Апокалипсисе. Он единственный из апостолов стоял у креста Господня, именно ему Господь поручил заботу о Своей Матери. Именно ему было дано завершить четвероевангелие, досказав всё недосказанное.

– Что же из всего этого следует?

– Следует весьма высокая вероятность того, что апостол Иоанн до сих пор не умер и пребывает в сокрытии на земле. Следует так же то, что не мы первые исследовали этот вопрос и допустили такую вероятность. А еще следует со всей неизбежностью то, что апостола Иоанна искали, не могли не искать, особенно в эпоху мечтательного средневековья.

– Как вы думаете, нашли?

– А, может быть, мы с тобой найдем? Представим себе, что мы намерены найти апостола – пресвитера Иоанна. Куда он мог направить свои стопы? Иудея разорена, греческий мир так прозрачен, что в нем не спрячешься, латинский мир – тоже. Идти на «самый восточный восток»? Но его апостольская миссия уже завершена, не может же он быть апостолом до самого второго пришествия, молодые и сильные понесут свет Христов в дальние страны, да ведь и не скроешься, проповедуя, а он жаждет сокрытия. Как иудей-христианин может скрыться среди язычников, не ведающих ни Закона, ни Благодати? Древнему старцу невольно приходилось выбирать между странами, в которых он значит слишком много, и странами, в которых он не значит равным счетом ничего. В первых – не скрыться, во вторых – не выжить. Итак, во всей Ойкумене был тогда только один вариант, не относящейся ни к первой, ни ко второй группе – Эфиопия. Во-первых, это единственная в мире, кроме Иудеи, страна, где знают и чтут Закон. Во-вторых, это одна из немногих стран, где раньше других просияла Благодать. В-третьих, это максимально близко к Иудее, то есть к его Родине, к мировому сакральному центру. В-четвертых, эта страна очень изолирована, недоступна, здесь такие горы, в которых целую армию можно разместить, никто и не заметит. Если задуматься, то у апостола Иоанна не было других вариантов, кроме Эфиопии.

–А вы забыли ещё одно обстоятельство. Эфиопии, согласно пророчествам, суждено сыграть свою роль в развязке мировой истории. Известно, что Антихрист победит царей египетского, ливийского и эфиопского. Об этом лучше, чем кому-либо другому, было известно апостолу Иоанну, тайновидцу кончины мира. И если ему не дано познать смерти до последних времен, то ведь его долгая жизнь на что-то направлена, имеет свою цель, он должен сыграть свою роль в последних судьбах мира, а последний акт мировой истории будет разыгран здесь, в Эфиопии. Мы знаем, что являют собой современный Египет и Ливия и понимаем, что это не те страны, где мог бы укрыться апостол Иоанн. Только, пребывая в Эфиопии, апостол находится там, где ему надлежит быть, исходя из окончательной цели своей жизни.

– Да, именно так, всё сходится на Эфиопии. И не может быть, чтобы мы первые это поняли.

– Но переплетался ли когда-нибудь миф о пресвитере Иоанне с чаяниями некоторых христиан, что апостол Иоанн по-прежнему на земле?

– Мне не известен ни один текст, в котором бы имена апостола и пресвитера слились в одно. Это достойно удивления, ведь множество параллелей между ними буквально лежат на поверхности. Взять хотя бы невероятное долголетие пресвитера Иоанна. Тебе не кажется, что я нашёл ему объяснение? Попытки локализовать как апостола, так и пресвитера со всей неизбежностью приводят в Эфиопию. Но дело даже не в этом и не в совпадении имен. Дело в том, что апостол Иоанн, если он жив, становится для христиан центральной мистической фигурой. Эту же роль играет пресвитер Иоанн. Юлиус Эвола пишет: «Царство пресвитера Иоанна – не что иное, как средневековое название высшего сакрального центра». Вот об этом и речь. Пресвитер, царь-священник, являет собой центр притяжения самых возвышенных мистических устремлений христианского мира. Что ни говори, а в пространстве мифа фигуры апостола и пресвитера накладываются, впрочем подробней об этом пришлось бы говорить отдельно.

– А вас не смущает, что апостол, будь он жив, вряд ли стал бы царем?

– Мы, Андрюша, исследуем миф, а не исторические хроники. Если некая фигура была наделена высшим достоинством, эти представления вполне могли трансформироваться в образ царя. И Христа называют царем, хотя в буквальном смысле он не царствовал, при этом было достаточно людей, которым хотелось понимать царское достоинство Христа буквально. И то, что пресвитер Иоанн, могучий император, был одновременно священником, тоже факт не имеющий аналогов в христианском мире. Но это миф. Люди наделяли великих святых достоинством царским, а великих царей достоинством священства. Истоки мифа о пресвитере Иоанне неразрывно связаны с благочестивыми упованиями на то, что апостол Иоанн не умер, и представления эти надо рассматривать в комплексе.

– А мы можем каким-либо образом увязать эти представления с древней историей Эфиопии?

– Мы можем их увязать с мифической историей Эфиопии, при этом надо уточнить, что до XIV века Эфиопия другой истории не имела. На озере Тана, на одном из островов, есть монастырь, основатель которого, абуна Йоханес (отец Иоанн), отправился в Иерусалим и привёз оттуда ключи, Священное писание и ритуальный посох. Основание монастыря легендарно и произошло во времена неопределённые. И вот через некоторое столь же неопределённое время прилетел из Иерусалима на облаке монах Иоанн. Он сказал людям: «Если вы поверите мне, то получите всё, что захотите, абсолютно всё». Люди говорили про него: «Он был, как Иисус». Может быть они имели ввиду то, что монах Иоанн, как Иисус, ходил по водам? Для острова посреди обширного озера это было бы весьма актуальным. А люди в то время приносили жертвы великому дракону, который обитал в озере. Монах Иоанн сказал: «Я убью дракона, если вы пойдёте за мной, если поверите в моего Бога». И он прикончил озёрное чудовище ритуальным посохом абуны Йоханеса. С тех пор люди в том островном монастыре молятся монаху Иоанну.

– Не вполне понятно, абуна Йоханес и монах Иоанн – это два разные лица?

– Эти чрезвычайно зыбкие образы то двоятся, то сливаются в один. Пространство мифа, как правило, не выдерживает слишком большого сходства между персонажами и проявляет в этом случае склонность их объединять. При этом монах Иоанн и абуна Йоханес сливаются не только друг с другом…

– …Но и с пресвитером Иоанном, и с апостолом Иоанном.

– В первую очередь – с апостолом. Если мы искали его «эфиопский след», то можно считать, что нашли. Его появление чудесно, он прилетел в Эфиопию на облаке, и не откуда-нибудь, а из Иерусалима, он победил великого дракона, то есть язычество, процветавшее в тех краях, хотя там уже были христиане. Весьма похоже на то, что этот прекрасный миф оказал влияние на сформировавшееся позднее представления о пресвитере Иоанне.

– Но появившиеся в Европе в XII веке «послания пресвитера Иоанна», кажется, имели толчком успехи монголов на востоке?

– А вот и нет. И ничего подобного. Началом «истории пресвитера Иоанна» принято считать запись Оттона Фрейзингентского, сделанную под 1145 годом: «Некий Иоанн, царь и священник народа, живущего по ту сторону Персии и Армении, на крайнем Востоке и исповедующего христианство, хотя и несторианского толка…». Эта запись, похоже, действительно имеет толчком громкие победы монголов над мусульманами, и упоминание несторианства приводит к этой мысли, но дело в том, что история пресвитера Иоанна началась раньше, а именно в 1122 году.

В этом году в Риме произошло удивительное событие, сюда прибыл «патриарх Индийский Иоанн». Понятно, что посольство было не из Индии в нашем значении этого слова, но откуда? Современный историк пишет: «Вполне возможно, это были эфиопы, но никаких документальных сведений, подтверждающих это предположение, нет». Это верно, доказательств того, что «патриарх Иоанн» прибыл из Эфиопии нет, но и вариантов нет. Посольство очевидным образом носило характер религиозный, так что из монгольских степей оно никак не могло прибыть – дикие племена, часть которых к тому времени приняла христианство в несториаском варианте, были тогда менее всего озабочены религиозными вопросами. О Риме они вряд ли даже слышали и снарядить туда посольство, да ещё во главе с «патриархом», не могли, а если бы такое и случилось, то горстку вонючих кочевников вряд ли кто-то в Европе принял бы за посланников великого царства. Итак, совершенно очевидны два факта: первый – посольство прибыло из христианского государства. Второй – об этом государстве в Европе не имели ни малейшего представления, потому что назвали его Индией, как назвали бы любую другую неведомую землю. А неизвестное в Европе христианское государство было на тот момент только одно – Эфиопия.

– Удивительно, конечно, что послов попросту не спросили, откуда они прибыли.

– А, может быть, надо было попросить их на карте показать свою страну? Не было тогда реальных карт, и никакие объяснения патриарха Иоанна, откуда он прибыл, попросту не могли быть понятны. Информация об этом визите начала мифологизироваться раньше, чем визит завершился. Рассказывали, что патриарх Иоанн после года странствий достиг Византии, где провёл некоторое время и повстречался с римскими послами. Он умолял последних, чтобы они отвезли его в Рим, что и было исполнено. О своём царстве он сообщил достаточно подробностей: столичный город Индийского царства – Ульна. Посреди города струятся прозрачные воды реки Фисон, одной из райских рек. Ульна, Фисон – всё же понятно, достаточно на карту посмотреть.

– Да и без карты любой дурак знает, что земной рай находится где-то в районе истоков Нила, то есть примерно в Эфиопии

Морунген и Сиверцев рассмеялись дружно и от души, очутившись в пространстве мифа, оба они совершенно позабыли о своих земным противоречиях. Наконец, Морунген продолжил:

– Ты не настолько не прав. Поднимаясь по течению райских рек, мы со всей неизбежностью попадём в Эфиопию. Это было эфиопское посольство, нет сомнений. И вот тогда-то в одном из описаний этого посольства впервые были написаны эти два слова: «пресвитер Иоанн». Так автор назвал патриарха Иоанна, то ли описавшись, то ли не будучи уверенным в патриаршем достоинстве посла, но не сомневаясь в его священном сане.

– Но не легендарно ли это посольство?

– Нет, отнюдь. Одо, аббат монастыря св. Ремигия в Реймсе, рассказывает о приёме папой Калликстом II индийского патриарха под 5 мая 1122 года – всё очень точно. Легендарно лишь описание посольства, например, рассказ о чудесах, происходящих от мощей апостола Фомы, просветителя Индии.

Итак, Эфиопия послужила источником мифа о пресвитере Иоанне, который на тот момент ещё не успел стать царём, и, как это свойственно Эфиопии, замкнулась в себе, исчезла из вида, больше никаких посольств не отправляя. И вот тогда-то заявили о себе, условно говоря, монголы, а точнее – самые разнообразные племена из тех краев.

В 1009 году приняли крещение от несторианских проповедников кераиты – самый крупный и культурный народ из монголоязычных народов центральный Азии. Численность взрослых кераитов составляла 200 тысяч человек. Примерно в то же время приняли христианство тюркоязычные онгуты. Христиане были даже среди киданей. Конечно, Европу никогда бы не заинтересовали все эти степные религиозные перипетии, но тут начались крупные военные успехи степняков в борьбе с сельджуками, которые для крестоносцев так же были главными противниками. В 1141 году Елюй Даши нанёс сельджукам страшное поражение. Этот герой степи не был христианином, но в его войске было достаточно христиан, и даже его наследник получил христианское имя Илия.

Тем временем Эфиопия не подавала никаких признаков жизни, и Европа охотно поверила в то, что великое христианское Царство находится на восток от Персии. И вот уже в 1145 году Оттон Фрейзингентский пишет: «Не так много лет назад некий царь и священник Иоанн, который за Персией и Арменией обитал на крайнем востоке и вместе со своим народом был христианином, но несторианином, пошёл войной на братьев царей персидских и мидийских. Пресвитер Иоанн сумел обратить персов в бегство. После этой победы пресвитер Иоанн выступил в военный поход на помощь Иерусалимской Церкви, но не нашёл судов, чтобы переправить войско. Утверждают, что трое волхвов, о которых рассказывается в Евангелии, были из его рода, и он правит теми же самыми народами. Загоревшись примером своих предков, которые прибыли поклониться Христу в колыбели, он собирался отправиться в Иерусалим».

– Спасибо любезному Оттону, сам я ни за что не догадался бы, что Чингис-хан был потомком царей-волхвов.

– Действительно, смешно было искать древних звездочётов, носителей высшей мудрости в диких степях, но вполне понятно, почему в сообщении Оттона появился след царей-волхвов. Озвученный им миф имел в основе два события: эфиопское посольство 1121 года и победа Елюй Даши 1141 года. Ни о первом, ни о втором он не имел ни малейшего представления, сразу же мифологизировав тему, но след волхвов тянется всё же от посольства патриарха Иоанна, поскольку «герой степи» точно не давал никакого повода для таких смелых предположений.

– Кажется, вплетение монголов в тему «пресвитера Иоанна» сразу же способствовало снижению образа. Ведь Оттон пишет отнюдь не о мистическом царстве, куда стремится христианская душа, он мечтает лишь о военной помощи, о вещах вполне практических и приземлённых, а «волхвы» в его сообщении выглядят не более, чем приправой.

– Это так, но Оттон дал толчёк, и вскоре уже легенда о пресвитере взмыла до высот заоблачных. Под 1165 годом монах Альбрик из монастыря Трёх источников записал в своей «Хронике»: «В это время пресвитер Иоанн, правитель индийцев, направил свои полные удивительных и чудесных вещей послания королям христианского мира, в первую очередь константинопольскому императору Мануилу и римскому императору Фридриху».

– О, эти послания пресвитера Иоанна… Алмазная сказка, изумрудная поэма, рубиновая утопия. Шахерезада может отдыхать.

– А ты не смейся. Ты будь посерьёзнее. Я, например, смотрю на послание пресвитера Иоанна, как на подлинные документы, то есть как на документы, очень достоверно, точно и подробно отражающие характер христианского сознания XII века. Понятно, конечно, что никакой пресвитер Иоанн эти послания не посылал, а были они придуманы неким европейцем, о котором ничего не известно. Но этот человек не врал, он мечтал. Он рассказал чистую правду о своей душе и о душах современников. Послания эти раскрывают внутренний духовный мир средневековья куда достовернее, чем исторические хроники. Скажи мне, о чём ты мечтаешь, и я скажу, кто ты. И вот о чём мечтали европейские христиане XII века:

«Я, пресвитер Иоанн, сила и доблесть Божия и Господа нашего Иисуса Христа, царь царствующих и повелитель повелевающих. Никто из царствующих на этой земле не сравнится со мной богатством, доблестью и силой. Я правоверный христианин, и повсюду, где распространяется власть наша, мы защищаем неимущих христиан».

Как им хотелось, чтобы существовал на земле такой великий государь, могущество которого было бы обращено на защиту христиан. Пресвитер Иоанн предстаёт здесь как бы правителем всего неведомого европейцам мира, и европейская душа выражает надежду на то, что тот неведомый им мир сильнее и благороднее, чем Европа, ослабшая от мелочных междоусобий. А пресвитер Иоанн давно достиг единства:

«72 царя являются моими подданными, 72 области служат нам, и лишь немногие из них христиане, в каждой правит свой царь».

Вот как оказывается должна быть устроена правильная христианская империя! Там большинство подданных – не христиане, и никто не пытается насильно обратить их в свою веру, никто не ставит задачу истребить иноверцев, они должны лишь признавать власть христианского императора и быть лишёнными возможности угрожать христианству. Это и есть тот идеал, к которому стремились крестоносцы и о котором мы сегодня имеем столь искажённое представление. Впрочем, двор пресвитера Иоанна чисто христианский:

«Во время каждой трапезы прислуживают нам поочерёдно 7 королей, 62 герцога и 365 графов. По правую руку от нас вкушают 12 архиепископов, по левую – 20 епископов. 365 аббатов служат в нашей часовне».

Как видишь, тут нет имамов и шаманов. И войско пресвитера Иоанна чисто христианское:

«Когда мы отправляемся на войну, то повелеваем нести впереди нас вместо знамён 13 больших и высоких крестов, изготовленных из серебра и драгоценных камней. Когда же мы просто передвигаемся верхом, перед нашим величеством несут деревянный крест, не украшенный ни золотом, ни драгоценными камнями».

Обрати внимание: с сияющими драгоценными крестами пресвитер Иоанн наступает на врагов, чтобы сразу же впечатлить их земным могуществом христианского императора, чтобы они, духовно слепые, хотя бы глазами видели блистающую славу имени Христова. Но, находясь среди своих подданных, пресвитер Иоанн довольствуется простым деревянным крестом, который символизирует духовную простоту и скромность повелителя повелителей. В царстве пресвитера полно драгоценных камней, но не они, а деревянный крест символизирует его величие, потому что это царство сияет не столько алмазами, сколько добродетелями:

«Среди нас никто не лжёт и лгать не может, ибо, как только начинает лгать, тут же умирает, поскольку почитается за умершего и не вспоминают о нём. Все мы следуем истине и любим друг друга. Ни один порок у нас не правит».

– Очень интересно отношение автора послания ко лжи. Очевидно, что он всей душой отвергает ложь и презирает лжецов, полагая их людьми, которые в нормальном обществе должны подвергаться «социальной смерти». А ведь и сам автор, выдумавший это послание, вроде бы врёт. Но теперь я понял вас, Георгий Владимирович. Автору и в голову не приходит, что составленное им за пресвитера Иоанна послание – ложь, потому что в этом послании по его глубокому убеждению – высшая правда. Автор убеждён, что царство пресвитера Иоанна существует уже потому, что где-то на земле должны же восторжествовать христианские идеалы, а поскольку это царство существует, то никаким иным оно и не может быть, как только содержащим все существующие на земле добродетели. Ну добавил автор послания некоторые детали, в правдивости которых, конечно, не мог быть уверен, но это лишь для красоты, а красота – для убедительности, в основе же послания – высшая правда.

– Очень рад, что ты правильно понял меня, Андрюша. А вот Умберто Эко этого-то главного и не понял. Не захотел понять, потому что ему не близки христианские идеалы. Его Баудолино, сочиняющий послание пресвитера Иоанна, просто патологический лжец, не воодушевляемый никакими идеалами, имеющий лишь желание угодить некоторым людям. Нет, послание пресвитера Иоанна написал не жалкий врунишка, а великий мечтатель, возвышенный рыцарь-поэт. Пусть нагромождение фантастических деталей отдаёт, на наш взгляд, некоторой безвкусицей, но художественные вкусы со временем меняются, а возвышенные идеалы остаются неизменными. Вот что «пресвитер Иоанн» говорит о строе своей страны:

«Нет нищих среди нас. Воров и грабителей нет среди нас. Нет здесь места прелюбодеянию. Нет между нами никакого разделения».

– Это чем-то напоминает обещанный, но не предоставленный нам коммунизм.

– Да, напоминает. Побеждена бедность, изжита преступность, решены социальные проблемы, создан «новый человек» – высоконравственный, вообще не способный на аморальное поведение.

– Сходство между коммунистической идиллией и царством пресвитера Иоанна несколько даже пугает. Ведь коммунисты не раз говорили о своём желании построить рай на земле, а взыскующие царства Иоаннова искали земной рай.

– Сходство это вызвано тем, что «сатана – обезьяна Бога». Не в силах создать что-то новое, дух отрицания лишь извращает, переиначивает те мечты, которые имеют источником Бога. Ты говоришь – очень похоже. А очень ли похоже полное отрицание Бога и безграничное стремление к Нему? Царство пресвитера Иоанна – христианская монархия, нравственность его подданных целиком основана на евангельских ценностях. Автор послания очень хочет, чтобы где-то на земле была страна, где Евангелие восторжествовало в полной мере, коммунисты хотели создать страну, где Евангелие находится в абсолютном забвении. Что же касается «земного рая», то речь в этих утопиях идёт о совершенно разных вещах. Коммунистический «рай» – заземлённый, двухмерный, он лишён третьего измерения – высоты. «Земной рай» христианских искателей в мистическом смысле находится где-то примерно между землёй и Небом. В чём глубинная суть мифа о пресвитере Иоанне? Тут в основе стремление, оставаясь в мире земном, максимально приблизиться к Царствию Небесному. Царство пресвитера – пограничная территория между духовным и материальным миром. Люди, взыскующие этого царства, хотели, ещё находясь в этом мире, уже отчасти прорваться в мир иной.

– Мистическое нетерпение. Оно вполне понятно, но хорошо ли это? Казалось бы, совершенствуй свою душу, очищай её от греховной скверны, и в своё время ты попадёшь в Царство Небесное. Не торопи это время, не пытайся придти в рай ногами, и не ищи на земле того, что свойственно лишь Небесам.

– Отчасти, ты прав. Иным людям не хочется ждать смерти, чтобы попасть в рай. Это мистическое нетерпение может привести к тому, что и земного рая не найдёшь, и Небесный потеряешь, потому что душа основные свои силы начинает расходовать не на духовные прорывы, а на прорывы географические. Но это в целом здравое отношение к проблеме тоже нельзя доводить до крайности. Ошибочно полагать, что земная жизнь вообще не имеет никакой самостоятельной ценности, являя собой лишь период подготовки к жизни будущей. Мы не можем в этом мире ставить перед собой лишь одну задачу – попасть в мир иной, у нас и в этой жизни есть кое-какие задачи. Если мыслить иначе, то можно считать, что самый лучший режим земного устройства – это режим богоборческий, поскольку он даёт максимальное количество мучеников, а это самый надёжный способ попасть в Царство Небесное. Нет, мы и здесь, на земле, хотим православной монархии, чтобы нами правил помазанник Божий, имеющий высшее сакральное посвящение. Что плохого в том, что мы не хотим служить богоборцам и республиканцам? А вокруг себя только их и видим. Если же есть идеал правителя, то почему же не быть идеальному правителю, а к нему вполне можно прийти ногами. И разве Бог не хочет от нас, чтобы мы уже здесь, на земле, максимально воплотили в жизнь Его заповеди? И если мы видим вокруг себя, что никто к этому не стремится, то не захотим ли мы уйти туда, где к этому стремятся все? Мечта, конечно, совершенно не достижимая, но ведь прекрасная же мечта и вполне христианская. Вот и средневековые люди хотели под крыло к пресвитеру Иоанну, потому что в его царстве – жизнь правильная, основанная на высших священных началах, а в Европе лишь грызня одичавших баронов, и в Святой Земле жизнь тоже не святая. И если сознание европейца рисовало царство пресвитера Иоанна не только как идеальное государство, но и как мир чудес, так это признаки мечты, а не умеющий мечтать не благонадёжен для Царства Небесного. Там, в этой державе – исток райской реки. Заметь – лишь исток, но не поднимемся ли мы оттуда по течению до самых Небесных Обителей? Небезосновательная мысль. Знаешь ведь, что для верных рай начинается уже на земле, а на Небесах он лишь раскрывается во всей полноте. Царство пресвитера – не рай, а преддверье рая, но ведь таковой мы и должны пытаться сделать землю, даже если мы наем, что ничего не получится. Вот, послушай, что являет собой одна из земель пресвитера Иоанна, о чём нам рассказывает послание:

«В отдалённых пределах мира, обращённых к югу, расположен большой остров, на который Господь во всякое время года два раза в неделю проливает обильным дождём манну небесную, которой питаются живущие там люди… они не знают ни ненависти, ни зависти, живут в мире, не ссорятся друг с другом из-за имущества… Каждые сто лет они омолаживаются и обновляются полностью, испив трижды из источника, который бьёт из-под дерева, растущего на том острове. С помощью этой воды они освобождаются от бремени лет и выглядят словно тридцатилетние. По истечении же 500 лет они умирают».

– Так ведь это же Авалон!

– Ну вот же, молодец, начинаешь мыслить вполне мифологично. Юлиус Эвола писал: «Царство пресвитера Иоанна – это не что иное, как средневековое название высшего сакрального центра. Считалось, что это царство находится в Центральной Азии – или в Монголии, или в Индии, или, наконец, в Эфиопии… Царство пресвитера Иоанна в конечном итоге отожествлялось с самим Авалоном».

– Все нити сходятся в одной точке: Эфиопия – царство пресвитера Иоанна – Авалон, то есть Артур – король былого и грядущего.

– И тамплиеры – рыцари былого и грядущего. Смертельно раненный, но выживший Орден Храма, укрывается на острове Авалон, во владениях пресвитера Иоанна, с тем, чтобы в грядущем сыграть свою роль в последней битве с Антихристом, некоторые сражения которой, по Библии, состоятся здесь, в Эфиопии, вокруг Авалона. И Апостол Иоанн, если он не умер, должен сыграть свою роль в грядущей битве с Антихристом. И король Артур должен явиться в грядущем уж не для того, чтобы потешить самолюбие бриттов, Эскалибур будет поднят для битвы с «сыном беззакония». Рискну даже предположить, что «король Артур» – мифологический символ Ордена Храма. Постигая миф, мы созидаем миф, тем самым созидая грядущее. Как знать, может быть грядущее будет таким, каким оно описано в библейских пророчествах, в том числе и потому, что мы с тобой сейчас сидим и разговариваем, потому что Бог был свидетелем нашего разговора за много тысяч лет до нашего рождения.

Они долго молчали, воздавая хвалу Господу, потом Андрей счёл за благо вернуться на землю:

– Средневековые тамплиеры… Они ведь не позволили сбить себя с толка, когда им сбросили ложный след, предлагая увидеть в монголах подданных пресвитера Иоанна?

– Когда в XIII веке началось мощное наступление монголов, вся Западная Европа радовалась успехам «восточных христиан», среди которых христиан на самом деле была ничтожная доля. Между тем, экзальтированные европейцы уже сравнили Хулагу и Дахуз-Хатун с Константином и Еленой. Известно, что по этому поводу заявили тамплиеры: «Если придут монгольские черти, то они найдут на поле сражения слуг Христовых готовыми к бою». Храмовники определенно понимали больше других и явно не склонны были искать царство пресвитера Иоанна между Северным Китаем и Южной Сибирью, и раз уж назвали монголов «чертями», значит вряд ли считали их христианами.

Но, кажется, в какой-то момент и тамплиеры позволили себя запутать. В 1221 году на горизонте вдруг появился некий царь Давид, сын пресвитера Иоанна, который якобы захватил Персию и находится в десяти днях от Багдада. Информаторы Ордена тамплиеров уверяли, что в его армию входят четыре миллиона бойцов и приписывали ему власть над двумя королевствами с тремя сотнями городов в каждом. Впрочем, это было сообщение тамплиерских информаторов, не факт, что тамплиеры ему поверили.

Это было время пятого крестового похода, крестоносцы, включая тамплиеров, «парились» в египетской Дамиетте. Кто-то там, действительно ждал ответа от Чингиз-хана, превращенного в царя Давида. История жизни этого царя в чем-то пересекается с событиями подлинной биографии Чингиз-хана. Но тогда же, в Дамиетте, некоторые крестоносцы ждали помощи из Нубии, Абиссинии, то есть Эфиопии. Тогда же из-за монгольских гонений некоторые египетские копты-христиане бежали в Эфиопию. То есть дорога в Эфиопию из Египта, где находились крестоносцы, была кому надо известна, хотя, конечно, не всем и каждому, и это было неизмеримо ближе, чем территория северного Китая.

Постепенно информации о монголах становилось всё больше, европейцы все лучше понимали, что на роль подданных пресвитера Иоанна монголы даже слабо не подходят, и направление поиска легендарного царства всё более уверенно указывало в сторону Эфиопии, хотя это далеко не сразу станет всеобщим убеждением, однако, круг постепенно замыкался – Эфиопия, давшая толчок рождению мифа о пресвитере Иоанне, постепенно заявляла о монопольном праве на этот миф.

Всем было хорошо известно, что «пресвитер Иоанн живет в Индии», было лишь не вполне понятно, где находится «Индия». Версий было так много, что просто глаза разбегались. В конечном итоге европейцы сошлись во мнении, что Индий, как минимум, три, и одна из них – в Африке.

Гервазий Тильсберийский писал: «Существует ещё Индия Южная, которая соприкасается с Эфиопией». Путешественник-доминиканец Журден де Северак так же докладывал: «В третьей Индии я не был… Император Эфиопии, которого вы называете пресвитером Иоанном… Между этой Индией и Эфиопией на востоке расположен Земной Рай.» Тут не надо смущаться тем, что Эфиопию вроде бы не идентифицируют с Индией, потому что и саму Эфиопию тоже представляли далеко не в современных её пределах. Во всяком случае, стало понятно, что «это где-то там».

Стал, например, известен такой факт: «Аравия некогда целиком принадлежала пресвитеру Иоанну.» К сему не трудно было добавить информацию о том, что Аравия, пусть и не целиком, некогда принадлежала эфиопскому негусу. И тут уж не трудно поставить знак равенства между негусом и пресвитером.

Сами эфиопы тоже время от времени давали о себе знать. Например, в 1230 году в иерусалимскую церковь на Масличной горе прибыло из Эфиопии несколько чернокожих священников во главе с аббатом.

Во времена папы Климента V в 1306 году император Эфиопии направил к испанскому королю 30 посланников, чтобы испросить у него помощи против неверных. Они посетили Авиньон, предстали перед Климентом, побывали в Риме и отправились на родину. В Генуе надолго задержались, ожидая навигации. Они не мало рассказали о своих землях препозиту церкви святого Марка Джованни Кариньяно, составителю знаменитой карты мира. Именно он первый изобразил царство пресвитера Иоанна в Африке.

Итак, начало XIV века – время коренного перелома в направлении поиска царства пресвитера Иоанна. Миссионер францисканец Иоанн де Монтекорвино (умер в 1330 году), распространявший христианство среди монголов, был одним из последних путешественников, кто верил в существование царства пресвитера Иоанна по соседству с Китаем. Его современники уже стали отождествлять с царством пресвитера Эфиопию.

Как видишь, время переноса царства пресвитера туда, где мы сейчас находимся, точно совпадает со временем разгрома Ордена Храма. Вот мы и подошли вплотную к разговору о второй волне эмиграции тамплиеров в Эфиопию. Когда Орден уничтожили, уцелевшие тамплиеры по любой логике должны были сделать попытку укрыться именно здесь.

– Но тамплиерам тут, очевидно, и не требовалась логика, поскольку ещё со времен великого магистра Жильбера Эраля и царя царей Лалибелы они хорошо знали, что великая христианская империя находится не где-нибудь, а именно в Эфиопии. Ведь они же приняли участие в строительстве Нового Иерусалима в глубинах африканских гор, и там, в городе получившем имя негуса Лалибелы, должно было существовать командорство ордена Храма.

– У меня нет твердой уверенности в том, что Орден Храма сохранил связь со своим эфиопским командорством. Напротив, полагаю, что связь прервалась. Из Эфиопии очень нелегко выбираться, и негусы не любили, когда от них кто-нибудь выбирался, предпочитая действовать по принципу: «всех впускать и ни кого не выпускать». Так что о регулярных связях тамплиеров Лалибелы с руководством Ордена и речи быть не могло. Кроме того, среди иерархов Ордена о строительстве нового Иерусалима могли знать лишь очень немногие. Секретная служба Ордена, главный хранитель тамплиерских тайн, окончательно сформировалась не ранее, чем через полвека после Жильбера Эраля, то есть в недрах Секретной Службы информация о новом Иерусалиме сохраниться не могла. Достаточно было погибнуть кому-либо из тамплиерских секретоносителей, что бы связь между Лалибелой и Орденом прервалась совершенно, оставив по себе лишь очень смутные следы преданий.

Вполне допускаю, что тамплиерам в начале XIV века пришлось заново открывать Лалибелу – Новый Иерусалим – царство пресвитера Иоанна. Для этого у них были тогда и причины, и возможности. Если Святая Земля потеряна, теперь уже явно навсегда, если Европа отреклась от Ордена, сжигая храмовников на кострах, и если теперь ни где в известном мире тамплиеры больше не нужны, то самое время проявить более настойчивый интерес к земле неведомой, где молитвы и мечи грозных рыцарей-монахов могут ещё пригодиться. Мало ли тамплиеры страдали от ничтожества христианских правителей, с которыми им приходилось иметь дело? Можно себе представить, как им хотелось «поработать» рука об руку с таким правителем, который не по названию только, но и по самой своей сути был христианином. Пресвитер Иоанн – самая настоящая тамплиерская мечта. Но у храмовников всегда было столько дел в Святой земле, столько проблем в Европе, что ни времени, ни средств, ни сил души не оставалось на поиски прекрасного царства, олицетворявшего их мечту. И тут они через пламя костров разом избавились от всех своих дел и проблем. Самое время было подумать: «Если мы кому-то ещё и нужны, так это пресвитеру Иоанну».

А за год до разгрома Ордена чуть не по всей Европе прокатилось эфиопское посольство – просили помощи против мусульман. Так это же как раз по тамплиерской части. И если силу Ордена уже нельзя употребить на защиту от мусульман Древнего Иерусалима, то логичнее всего употребить её на защиту от мусульман Нового Иерусалима. Тамплиерская помощь против исламской экспансии была тогда реально востребована в двух точках земли – на Пиренейском полуострове и в Восточной Африке. И выжившие тамплиеры разделились на две части – одни отдали душу пиренейской реконкисте, а другие – пресвитеру Иоанну, раз уж он просил о помощи. И ведь именно тогда Джованни Кариньяно составил весьма неплохую по тем временам карту, на которой отождествил Эфиопию и царство пресвитера Иоанна, то есть тамплиерскую мечту.

– Но ни в одном источнике мне ни разу не доводилось встречать упоминание о тамплиерах в связи с царством пресвитера Иоанна, если не считать истории с «царем Давидом».

– А вот, ты знаешь, есть такой источник. Вольфрам фон Эшенбах. Ты помнишь, в его романе «Парцифаль» хранителями Святого Грааля названы храмовники. При этом, заметь, фон Эшенбах жил в самую что ни на есть тамплиерскую эпоху, то есть храмовники были для него не легендой, а людьми, которые каждый день ходят по улице. Вольфрам, наверное, и винцо не раз тянул в кампании с рыцарями Храма. И тамплиеры уж наверное знали, что по версии прославленного поэта являются хранителями Святого Грааля. А может быть Вольфрам знал это от самих храмовников?

И вот в романе фон Эшенбаха «Титурель» сам Парцифаль берет на себя функцию «пресвитера Иоанна». И Святой Грааль, Чаша Господня, в конечном итоге переправлен в царство пресвитера Иоанна. Значит, из романов Вольфрама фон Эшенбаха можно извлечь такую логическую связь: где Святой Грааль, там и храмовники, а Святой Грааль ныне в царстве пресвитера Иоанна, поскольку пресвитер – источник династии Грааля.

Может быть, возвышенный Вольфрам фон Эшенбах не раз мечтал о царстве пресвитера вместе с друзьями – храмовниками. А может быть они ни когда об этом не говорили, но, прочитав роман «Титурель», некий рыцарь Храма улыбнулся и подумал: «Надо же, как интересно».

Опус второй. Здесь львы

Из Александрии в Аксум шёл большой караван. Длинными вереницами тянулись тяжело нагруженные мулы, им сопутствовала не одна сотня человек. Сразу трудно было понять, что это за люди – вроде бы торговцы с товарами, закупленными в Египте для Эфиопии. Отчасти это было правдой, караван действительно вёз великое множество самых разнообразных товаров, и не только египетских, если сказать по секрету. Но самыми главными людьми в этом шествии были явно не купцы. Важный чернокожий вельможа в торжественных церковных одеждах определённо принадлежал к высшему эфиопскому духовенству и не думал это скрывать.

Да, это был ичеге Филипп, один из самых больших людей в Эфиопской Церкви, ему сопутствовали монахи и священники, так же эфиопы, с лицами, порою совершенно чёрными, как у нубийцев, иногда больше напоминавшие арабов или коптов, а иные из них были черны, но с такими тонкими и благородными чертами лица, какие никогда не встречаются у хамитского племени. Это были амхара – народ в последнее время правивший обширной и разноплеменной Эфиопией.

Итак, от коптского патриарха монофизитской церкви возвращалось церковное посольство единоверных с коптами эфиопов. И если к важным религиозным лицам присоединились купцы, так в этом не было ничего удивительного – дорога из Египта в Эфиопию очень тяжёлая, не многие и не часто её преодолевают, и раз уж идёт посольство самого ичеге Филиппа, то купцы, конечно, с радостью воспользовались возможностью оказаться под его покровительством.

Сами купцы на первый взгляд более всего напоминали арабов, и они действительно время от времени обращались к эфиопам по-арабски, языком амхара явно не владея, впрочем и по-арабски они говорили очень мало. Одеты купцы были кто на манер коптов, кто чисто по-эфиопски. Если бы кому-нибудь пришло в голову задать вопрос, а нет ли среди купцов европейцев, то ответить на него было бы весьма затруднительно – лица, закутанные до глаз, манеры неопределённо-восточные, арабский – плох, но мало ли арабских диалектов. И никому бы не пришло в голову задать такой бессмысленный вопрос – эфиопы с европейцами особо не знаются, к себе их не приглашают, и нечего франкам делать в эфиопских горах, и сами они туда отнюдь не рвутся.

Вряд ли кто-то поверил бы, что в этом караване нет ни одного купца и даже более того – ни одного араба или копта. Посольство ичеге Филиппа под видом торговцев сопровождали три десятка отборных рыцарей-тамплиеров да примерно столько же матёрых сержантов Ордена Храма. Их груз составляли в основном мечи – лучшие, какие только можно было купить на европейских рынках. Ещё – дары императору Эфиопии – драгоценные святыни. И мешки с золотом.

***

Весь 1314 год Арман де Ливрон и Анри де Монтобан оставались в командорстве Ма Дье в гостях у доблестного Рамона Са Гардиа. Прежде всего надо было провернуть огромную работу по обращению векселей в золото. Многие должники не хотели платить по тамплиерским векселям, полагая, что Ордена Храма больше нет и тема закрыта, но тамплиеров не даром считали хорошими специалистами по выколачиванию долгов. Они приходили, конечно, не под своим именем, уведомляя должника, что некогда купили у тамплиеров вексель, спокойно выслушивали отказ по нему платить и хладнокровно дробили зубы наглецу. Иногда этого оказывалось достаточно, иногда приходилось зажигать факел с угрозой спалить дом, иногда сами находили в доме тайники с золотом, иногда составляли опись наиболее ценного имущества и в полном соответствии с законом забирали всё, что не приколочено. На взыскание, как правило, ездил рыцарь с десятком дюжих сержантов. Они производили надлежащее впечатление и силового сопротивления почти ни где не встречали. Во всей Европе остался лишь один человек, не уплативший тамплиерам долгов – король Филипп. Ему простили. Так почти всё золото Ордена Храма, которое люди искали где-то в зарытых сундуках, вернулось к тамплиерам. Одновременно закупали самое лучшее оружие – мечи, кинжалы, кольчуги, шлемы. Про царство пресвитера Иоанна знающие люди рассказывали, что золота и драгоценных камней там предостаточно, а вот есть ли там такая же великолепная сталь и такие же умельцы с этой сталью виртуозно обращаться?

Тамплиеры здраво полагали, что при дворе богатейшего монарха бессмысленно пытаться блеснуть богатством, а их основной капитал – боевое искусство. К тому же понимали, что вряд ли они когда-нибудь вернутся в Европу и если не найдут в Эфиопии хорошего оружия, то взять его будет негде. В качестве даров для императора закупили несколько прекрасных Евангелий в драгоценных окладах, хорошо изданную религиозную литературу и мощи разных святых в достойных реликвариях. Пусть у него всё есть, у этого Пресвитера Иоанна, но таких святынь, конечно, быть не может.

Анри переживал за Армана больше, чем мог бы переживать за родного отца. Старик сломался явно навсегда, но сломался как-то по особенному, по-тамплиерски. Он был спокоен, достаточно деловит, по всем вопросам, связанным с походом, давал рекомендации исключительно продуманные и толковые, не было ни каких проблем с тем, чтобы использовать его огромный опыт в деле тамплиерского переселения, бывшего командора ни как нельзя было заподозрить в безразличии к общему делу, но, общаясь с Арманом, Анри постоянно чувствовал, что его душа выжжена дотла, сгорела на тамплиерских кострах. И дело было даже не в том, что Арман винил себя в трагедии Ордена Храма, нет, в конечном итоге не винил, потому что всё было сделано хоть и страшно, но правильно. Он просто сжег свою душу на тех кострах, которые подпалил едва ли не собственной рукой, он принёс свою душу в жертву, и это было его главным оправданием.

Анри разговаривал теперь с Арманом по-другому, не как с начальником, а как с родным человеком, порою называя его просто по имени, а иногда, как в детстве – «дядя Арман».

– Арман, я тут внимательно изучил все послания пресвитера Иоанна… Только ребёнок не поймёт, что это сказка, причём придуманная в Европе. В чём же правда?

– Правда в том, что это великий христианский император, которому подчиняется множество царей. И священное дело защиты христианства значит для него куда больше, чем для всех монархов Европы, вместе взятых. И земли его действительно очень обширны, и богатства весьма велики. Он ведёт страшную войну с мусульманами на побережье Эритрейского моря и на эту войну он, в отличие от наших ничтожных королей, готов положить все свои силы. Где же ещё и быть тамплиерам, как не рядом с ним? В чём-то он действительно похож на сказочного героя, может быть, на Карла Великого из «Песни о Роланде». Полагаю, он действительно имеет право именоваться пресвитером Иоанном, хотя его, конечно, зовут по-другому, так зовут, что нам с тобой и не выговорить.

– Но ты почерпнул свои сведения уж конечно не из поэтических посланий пресвитера?

– Кое-что мне рассказывал ещё Ронселен де Фо, сам, впрочем, знавший не очень много. Ещё при великом магистре Жильбере Эрале тамплиеры установили связь с царством пресвитера Иоанна, но, к сожалению, не сохранилось ни одного документа, где был бы изложен этот проект Эраля. Времена на Святой Земле были горячие, камни плавились, что уж говорить про пергаменты. Некоторые сведения передавали через посвящённых, но это всё весьма отрывочно, и я не очень доверяю информации, которую больше ста лет передавали из уст в уста. Будто бы Эраль и эфиопский император решили построить в Африке Новый Иерусалим вместо утраченного крестоносцами, и магистр даже послал в Эфиопию отряд тамплиеров во главе с немецким храмовником Георгом фон Морунгеном. Что они там построили – неизвестно, о судьбе Морунгена тоже нет никаких сведений. Но об Эфиопии появились достоверные сведения совсем недавно, когда в 1306 году оттуда прибыло посольство. Эфиопы побывали в Константинополе, в Риме, потом очень долго проторчали в Генуе. Там-то я и встречался с ними.

– Каково ваше впечатление, что это за люди?

– Нам очень трудно их понять, ещё труднее будет иметь с ними дела. Эфиопы чрезвычайно религиозны, гораздо более, чем мы, но их религиозность порою дышит первобытной дикостью и проявляется в таких формах, что у любого европейца волосы дыбом встанут, так что готовься. Рассчитывать на слишком любезный приём нам не приходится, и даже формы их любезности многих наших могут повергнуть в ужас. У них обо всём другие представления – о жизни, о смерти, о верности, о молитве, и даже их представления о Христе отличаются от наших, хотя они добрые христиане. Главная трудность для нас будет в том, что они не имеют ни малейшего представления о рыцарстве. Для императора Эфиопии любой подчинённый ему царь – не более, чем высокопоставленный раб, и многое такое, что рыцарь воспримет, как страшное оскорбление, для них – обязательная норма поведения. Многого я сам не знаю, но ты должен усвоить главное: нельзя судить об эфиопах, исходя из наших представлений. Вообще не надо думать, что мир – это Европа, расширенная до пределов горизонта. Мир бесконечно разнообразен и ещё не известно, что более угодно Богу – дикая религиозность эфиопов или наша теплохладность.

– Тамплиеров, кажется, трудно упрекнуть в теплохладности.

– Вот потому-то, если кто и сможет сдружиться с эфиопами, так это тамплиеры, но и нам придётся нелегко.

– Но как мы сможем туда попасть, ведь эта страна совершенно недоступна.

– В этом и есть мой главный секрет, не зная которого, никуда не попадёшь. Беседуя в Генуе с эфиопами, приехавшими просить о помощи против мусульман, я сказал им, что отряд могучих воинов готов придти к ним на помощь, но не в ближайшее время, так что воины хотят иметь возможность, когда время придёт, связаться с доверенными лицами императора. Мне сказали, что в Александрии расположен религиозный центр эфиопов, назвали имена доверенных лиц, которые обеспечат нашу переправку в Эфиопию, когда мы к ним обратимся. Мне дали особый знак, золотую пластинку с письменами на их священном языке, из которых следует, что податель сего пользуется благоволением императора Эфиопии.

– Теперь всё в основном понятно… А как ты думаешь, дядя Арман, сможем мы найти в Эфиопии наших братьев тамплиеров? Может быть, наследникам Георга фон Морунгена удалось сохранить командорство Ордена Храма в царстве пресвитера Иоанна?

– Если, конечно, Морунген – не легенда. К тому же, как тебе известно, у тамплиеров проблема с размножением, обет безбрачия не позволяет нам иметь детей, а посвящать в рыцарское достоинство эфиопов было бы верхом неразумия. Если команда фон Морунгена существовала, если они не были поголовно перебиты в боях, если они нашли способ подыскивать себе преемников, если не утратили за сотню лет в отрыве от Ордена тамплиерского духа… Слишком много «если». Впрочем, как знать… Тамплиеры вообще чрезвычайно живучи.

***

В Александрию отряд тамплиеров прибыл в начале 1315 года на последней галере Ордена под генуэзским флагом. Галеру продали и купили вьючных животных. Тамплиерам очень повезло, что во время их прибытия в Александрии находилось посольство ичеге Филиппа, так что, подождав всего месяц, они вместе с возвращавшимся на родину посольством ичеге отправились в трудный путь.

По дороге тамплиеры не теряли времени, знакомились с эфиопскими священниками и монахами, пытались общаться с ними на арабском, который не блистал совершенством ни у франков, ни у эфиопов. Анри всем сказал довольно жёстко: «Если за день каждый из нас не узнал десять новых слов амхара – считайте, что наш караван идёт не вперёд, а назад».

Всех больше в общении с эфиопами преуспел отец Пьер де Болонья, болтавший на арабском весьма свободно. Он близко сошёлся с учёнейшим эфиопским монахом Исааком, который так же хорошо владел арабским. Отец Пьер, по природе своей очень любопытный, всегда стремившийся к новым знаниям, ныне ликовал, прикасаясь к неведомому миру.

– Скажи мне, брат Исаак, давно ли правит Эфиопией ныне царствующая у вас династия, и от кого ведут свой род ваши цари?

– Ныгусэ нэгэст. Правителя Эфиопии надлежит называть ныгусэ нэгэст – царь царей. Его нельзя называть просто царём. Цари его подданные.

– О, да. Это переводимо нашим словом «император». Мне будет позволено называть великого повелителя многих царств императором?

– Нам известно, что император – великий титул. Он соответствует достоинству ныгусэ нэгэст. Так вот, император Амдэ-Цыйон принадлежит к династии, начало которой положили царь Соломон и царица Савская. Их сын Менелик стал первым императором Эфиопии из династии Соломонидов. Наш повелитель Амдэ-Цыйон – потомок Менелика по прямой линии.

– Значит, со времён Соломона великой эфиопской империей непрерывно правят его потомки?

– Нет, – резко отрезал эфиоп. – Об этом не надо говорить, – его лицо стало непроницаемо замкнутым.

Отец Пьер почтительно умолк, но его не так легко было обескуражить, и через некоторое время он опять приступил к заветной теме:

– Самое большое желание моего сердца – никогда не огорчать наших новых друзей, а всегда только радовать их,поэтому я очень боюсь, что когда-нибудь заговорю о ненадлежащем. Чтобы избежать такого позора, мне очень важно знать, в чём оно, это ненадлежащее, о чём не надо говорить. Просвети меня, любезнейший брат Исаак, пока нас никто не слышит.

Благородные черты эфиопа тронула едва заметная улыбка, и он посмотрел на франка спокойным долгим взглядом, казалось, проникающим в самую душу. Этот взгляд совершенно невозможно было разгадать, он мог означать что угодно. «Знаю я, что ты хочешь, но ты никогда это не получишь». Или: «Как красиво говорит священник-франк, с ним приятно беседовать». Или «Ты один из немногих, кто узнает наши тайны». Или: «Задавай следующий вопрос». В гибком подвижном сознании отца Пьера вихрем пронеслись все эти взаимоисключающие варианты понимания таинственного эфиопского взгляда, между тем брат Исаак, казалось, что-то для себя уяснив, начал чинно и размеренно говорить:

– Несколько столетий назад власть в Эфиопии захватили узурпаторы – династия Загуйе. Они лишили власти Соломонидов. Они говорили, что ведут свой род от царей-волхвов, о которых говорится в Евангелии. Не знаю, правду ли они говорили. Не известно. Но власть в Эфиопии может принадлежать только потомкам Менелика. И вот в 1270 году от Рождества Христова великий потомок Менелика Йикуно-Амлак вернул власть законной династии. Победил лев из колена Иудова.

– Знаешь ли, любезный брат Исаак, что на западных картах, там где расположена Эфиопия, пишут: «Здесь львы». Это значит – сюда лучше не соваться.

– Правильно пишут. Здесь правят львы от колена Иудова. Сюда лучше никому не соваться.

– Мне известно, что в Эфиопии живут разные народы. А к одному ли народу принадлежат узурпаторы Загуйе и великие Соломониды?

– Если спросишь об этом, когда тебя будут слышать хотя бы три эфиопа – тебе отрубят голову. Загуйе – агау, кушиты. Власти кушитов пришёл конец навсегда. Соломониды – амхара. Есть только амхара, больше никого нет и никогда не было. Если ты произнесёшь хотя бы слово «Загуйе», это будет последнее слово в твоей жизни. Говори пока со мной. Я понимаю – франки не такие. Другие не станут понимать.

– Значит, по-вашему, прошлого нет? Историю изучать не надо?

– Нет никакой истории. Постигни настоящее, и ты постигнешь тайны Небес. Будешь смотреть назад – будешь ходить затылком вперёд – погибнешь.

– Хорошо, брат Исаак, может быть, ты расскажешь мне о великом настоящем Соломонидов, о могучем ныгусэ нэгэст, который ныне простирает свою власть над вашей Богоспасаемой страной?

– О добром спрашиваешь. Об этом – спрашивай. О другом – не надо. В 1314 году от Рождества Христова на трон Соломонидов взошёл великий император Амдэ-Цыйон. Он ещё очень молод, но чрезвычайно мудр и силён. Его непреклонная воля быстро позволила завершить великие деяния его отца и сплотить все народы Эфиопии под скипетром Соломонидов. Ныне вся наша страна, ликуя и торжествуя, признаёт власть императора. Кушитам страна не хотела подчиняться, они правили в основном только в своей земле – Ласте.

– А я слышал замечательные легенды про императора Лалибелу, – потухшим голосом сказал отец Пьер, сознавая, что испытывает терпение эфиопа, говоря о ненадлежащем.

– Ныгусэ нэгэст Лалибела – кыддус, то есть святой. Мы высоко его чтим. Он есть Габрэ-Маскаль – слуга креста. Это наполняет наши души большим почтением к нему. Но Лалибела – Зугуйе, агау, кушит. Говорить о нём не надо.

Отец Пьер, несколько обалдевший от столь причудливого отношения к императору Лалибеле, некоторое время растерянно молчал, но, восстановив душевное равновесие, вернул разговор в разрешённое русло.

– Я полагаю, ваш император – великий покровитель Церкви?

– О, да, между императором и Церковью заключён священный союз, они вместе правят нашей страной. Все земли подчиняются императору, кроме церковных, а церковных земель у нас примерно треть. Император и Церковь друг другу не подчиняются, но связь между ними нерасторжима, как и вечный союз между Богом и Эфиопией.

– А наш господин ичеге Филипп, должно быть, занимает большое положение в церкви? Что значит «ичеге»?

– Тебе трудно говорить правильно: «ычэгэ»?

– Трудно, – сказал отец Пьер тоном провинившегося школьника и добавил в своё оправдание: – Потому что я – франк.

– Понимаю, – снисходительно заметил Исаак. – легче, видимо, мне начать говорить неправильно. Ичеге – руководитель всего монашества Эфиопии. Он очень большой человек в нашей церкви. В Вашей церкви нет подобного. Ичеге Филипп, можно сказать, равноапостольный. Вместе с нашим патриархом абунэ Яыкобом и 12-ю сильнейшими проповедниками он несет свет Евангления языческим племенам. Ичеге Филипп имеет резиденцию в великом монастыре Дэбрэ-Асбо, в земле Шоа.

– Мы ведь обязательно побываем в Дэбрэ-Асбо, после того, как нас представят императору?

– Вас не представят императору. Мы направляемся как раз в Шоа, В Дэбрэ-Асбо. Это далеко от резиденции императора.

Услышав последние слова Исаака, отец Пьер молча до боли закусил губу. Потом он ещё несколько раз разговаривал с Исааком, делая все более неутешительные выводы.

Вечером на привале отец Пьер собрал командоров Ордена: Анри де Монтобана, Ламбера де Туази, Гийома де Шанбонне. Арман де Ливрон, упорно отрицавший свое командорское достоинство, так же присутствовал, не говоря, впрочем, ни слова.

– Мы с вами, братья, попали в такой переплет, что дай Бог нам выбраться живьем, – спокойно и почти равнодушно начал отец Пьер.

– Не угодно ли будет любезному патеру изъясниться конкретнее? – жестко спросил Анри.

– Конкретнее, мессир, только голова с плеч падает, так что слушайте меня внимательно, что надо сделать, чтобы мы как можно дольше не дошли до этой конкретики. Первое – ни в коем случае не задавайте эфиопам вопросов, касающихся власти или веры. Упаси вас Господи пытаться обсуждать династические вопросы, или, к примеру, спросить о подлинности Ковчега Завета. Неосторожный вопрос – смерть. Можете мне поверить, для этих веселых воинов наши жизни не стоят и денье, как впрочем, и свои собственные. Надо мной, старым дураком, Господь просто сжалился, послав в собеседники Исаака, который хоть в какой-то мере готов учитывать разницу между эфиопами и франками. Вам вряд ли настолько же повезёт, поэтому будьте предельно осторожны, задавая вопросы, и ничего не пытайтесь рассказывать о себе – не известно, как они это воспримут. К тому же эфиопы не любят слишком болтливых.

– Но ведь надо же как-то учить язык, – развел руками Анри.

– Спрашивайте о вопросах бытовых: еда, одежда, домашние животные. Язык учить необходимо, но ещё более необходимо перенимать эфиопскую манеру общения. Они по-другому спрашивают, по-другому отвечают. Надо это почувствовать, уловить, иначе мы им не понравимся и нас просто перережут.

– Они что, думают, что приобрели рабов? – возмутился Гийом де Шанбонне.

– Примерно так они и думают, а попытка доказать обратное смертельна. Перед нами открываются широкие возможности для духовного совершенствования в плане смирения гордыни. О своём рыцарском достоинстве придется позабыть на неопределенное время. Попытка отстоять свое достоинство резко с места – смерть.

– Отец Пьер, вы еще долго будете пугать рыцарей смертью? – полюбопытствовал Анри.

–Мне казалось, вы понимаете, мессир, что я имею ввиду провал нашей миссии. Умереть, даже не приступив к ней, было бы как-то глупо.

– А мы – то думали, что мы – среди друзей, – печально улыбнулся Ламбер де Туази.

– Видишь ли, Ламбер, мы действительно окажемся среди друзей, когда эфиопы удостоверятся, что мы им не враги. Поймите главное: Эфиопия всегда жила очень замкнуто, опыта соприкосновения с другими культурами не имеет вообще, а потому эфиопам невозможно понять, что другие люди могут быть не такими, как они. Для них человек, не похожий на них – враг. Не так говоришь, не так думаешь, не так молишься – значит, ты враг. Мы должны постепенно освоить их манеру мышления и тогда на языке их понятий и представлений, надеюсь, сможем им объяснить, что такое рыцари-монахи.

– Не думал, что всё так сложно, – покачал головой Анри.

– И я бы тоже хотел, чтобы эфиопы отличались от нас лишь цветом кожи, но всё действительно сложнее.

– Но почему мы должны учиться понимать их, а не они нас? – проворчал Гийом де Шанбонне.

–Да потому что мы – тамплиеры, – отрезал отец Пьер. – Рыцари Храма на Востоке получили опыт впитывания других культур, для нас естественно то, что у разных народов – разные обычаи. А эфиопы уже не первую тысячу лет варятся в собственном соку, они знают только два способа жить: первый – эфиопский, второй – неправильный. Но все это, мои прекрасные браться, пустяки, потому что вам не сложно будет последовать моим советам. Гораздо хуже то, что мы оказались заложниками местных религиозно-политических распрей.

– Что ещё? – тяжело вздохнул Анри.

– А вот что. В среде эфиопского духовенства нет единства, оно разделено на группировки, которые борются между собой за влияние на императора. Группировок много, сильнейших – три, и вот мы теперь поневоле принадлежим к одной из них, то есть со спокойным сердцем можем считать две трети эфиопского духовенства своими врагами.

– Угораздило, – прошипел Анри. – Ладно, отец Пьер, давай расклад.

– Итак, первая – монахи монастыря Дэбрэ-Асбо в Шоа. Лидер этой, теперь уже нашей, группировки – ичеге Филипп. На сегодня Филипп, пожалуй, сильнее других. У него прекрасные отношения с абуной Якобом, патриархом Эфиопии. За последнее время монахи Дэбрэ-Асбо значительно расширили своё влияние, увеличили собственность, создают новые монастыри один за другим, активно занимаются миссионерством. Вторая группировка – монахи с островов на озере Хайк. Их привилегия – только из них избирается ахабэ сэата. Только не спрашивайте меня, что означает этот сан, сам ещё толком не разобрался. Во всяком случае понятно, что ахабэ сэата имеет возможность непосредственно влиять на решения императора. Третья группировка – монахи монастыря Дэбрэ-Либанос. У них там есть чудотворный источник, который славится по всей стране, и это усиливает их влияние. Последнее время император Амдэ-Цыйон заметно укрепил позиции Дэбрэ-Либаноса многочисленными земельными пожертвованиями.

– Но разве мы не можем сказать им, что мы – «над схваткой», – печально протянул Ламбер де Туази. – Мы сюда прибыли с неверными сражаться, а не выяснять отношения с монахами каких-то неведомых островов. У нас, можно сказать, своя группировка. Разве не можем мы попросить их не втягивать нас в свои интриги?

– Не можем, – неожиданно проскрипел Арман де Ливрон. – Ичеге Филипп смотрит на нас, как на личный ресурс, личный актив. Раз уж мы оказались в одном с ним караване, то теперь и шагу не сможем ступить без его разрешения. Мы в любом случае обречены на кого-то опираться, ичеге Филипп – не худший вариант. За ним – абунэ Якоб. Но приготовьтесь иметь на эфиопской земле много врагов не только среди неверных.

– Всё, как во Франции, – усмехнулся Анри. – Глядишь, и до костров дойдёт.

***

После изнурительного пути через пустыни и горы Эфиопии тамплиеры с наслаждением отдыхали в монастыре Дэбрэ-Асбо. Им отвели кельи – тесные и бедные, впрочем, достаточно удобные. Кругом голый камень – торжество монашеского аскетизма, чем тамплиеров было, конечно, не напугать. Рыцари были даже рады тому, что оказались в столь суровой обстановке. Скудное питание тоже не стало для них пыткой, они привыкли довольствоваться сухой коркой хлеба и глотком протухшей воды, а тут – вдоволь свежих лепёшек и вода из монастырских родников – такая вкусная, сладкая. Тамплиеры питались даже более скудно, чем эфиопские монахи, потому что совершенно не могли есть местные овощи, переперчённые до невероятия.

Однажды настоятель монастыря подошёл к Анри и спросил с улыбкой, не предвещающей ничего доброго:

– Вам не нравится наше угощение?

Анри низко поклонился и насколько мог печально ответил:

– Ваша еда – прекрасна, ваше угощение, я полагаю, ничем не отличается от манны небесной, это пища, дарованная самим Господом. Но… мне стыдно признаться в этом… мои рыцари страдают одним тайным грехом, они до самозабвения любят перец, если дать им волю, они будут питаться одним только перцем, дьявол искушает их этой разновидностью чревоугодия. Но мы вступили в борьбу с этим искушением, мы принесли обет во всю свою жизнь не вкушать пищи с перцем, который мы так любим и которым так богата ваша благословенная земля. Сначала жизнь без перца казалась нам невыносимой, но Господь нас поддержал, и мы полны решимости исполнить наш обет.

– Значит, вы отказываетесь от перчёной пищи ради умерщвления плоти? – на сей раз уже уважительно и даже несколько сочувственно промолвил настоятель.

– Да, отказ от перца – один из основных тамплиерских обетов, – грустно сказал Анри, но на всякий случай добавил, – Мы можем вкушать перец лишь изредка и в очень незначительных количествах – это уже не чревоугодие. Но это ещё не всё. Трижды в неделю мы истязаем свою плоть мясом, которое ненавидим.

– Мы приветствуем любые формы аскетизма и умерщвления плоти, – настоятель даже слегка поклонился Анри.

Этот разговор проходил рядом с кельей, и находившийся там Арман всё слышал. Когда Анри зашёл в келью, Арман заходился от беззвучного смеха:

– Ты достиг вершин тамплиерской мудрости, Анри, я в полном и неописуемом восхищении. У меня просто нет слов, чтобы воздать хвалу самому тамплиерскому тамплиеру за всю историю Ордена.

– Ах, дядя Арман, как я рад видеть вас смеющимся.

***

Службы в монастырском храме были очень длительными, но тамплиеры, привыкшие к бесконечным богослужениям, хорошо их выдерживали, хотя в обстановке непривычной и несколько диковатой молиться было трудно. Чего стоили одни только церковные барабаны, кеберо, вместо нежных и возвышенных звуков органа. Впрочем, постепенно тамплиеры не только привыкли к барабанному богослужению, но и начали ощущать его суровый мистический вкус. Это была литургия воинов – жёсткая, гортанная, отрывистая, построенная на ритмах, а не на мелодиях. В этой рыцарской литургии тамплиеры постепенно начали чувствовать что-то очень своё, близкое по духу к их суровому служению, нечто даже такое, чего никогда не могла бы дать им европейская религиозность, не такая уж и родственная тамплиерскому духу.

Рыцари и сержанты Ордена Храма быстро почувствовали, что именно здесь, в храме, через совместную молитву, лежит их путь к взаимопониманию с эфиопами. И эфиопские монахи, глядя, как истово молятся уродливые белые воины Запада, постепенно начали смотреть на них, как на почти своих.

Однажды Анри сказал отцу Пьеру:

– А ведь мы, отче, совершаем тяжкий грех, тем что молимся с еретиками.

– Да, мессир, это грех, впрочем, совершенно неизбежный в нашей ситуации. Наша воля не направлена к этому греху, мы ведь не имеем возможности выбирать между католической и монофизитской литургией, а потому будем надеяться на то, что Господь по бесконечной своей милости простит наш грех молитвенного общения с еретиками. А в душах своих мы постараемся сохранить христианство таким, каким приняли его от святых отцов вселенских соборов.

– В чём же суть монофизитства, если не вдаваться в богословские детали?

– Отцы третьего вселенского собора единодушно осудили еретика Нестория, который богохульно учил, что Христос родился простым человеком и лишь позднее воспринял Божественное естество. Несторий – почти Арий, он всячески умалял Божественную природу Сына Божьего. Но, едва Вселенская Церковь одолела несторианство, как возникла опасность впадения в другую крайность – умаления человеческой природы Христа. Сторонники ереси монофизитства доказывали, что во Христе преобладала и доминировала Божественная природа. Само слово «монофизитство» очень неточное, ведь сторонники этой ереси никогда не утверждали, что Христос имел лишь одну природу – Божественную, они лишь считают, что человеческая природа Христа носит характер подчинённый. Это, конечно, не правильно, потому что Господь наш Иисус Христос есть совершенный Бог и совершенный Человек. Умалять человеческую природу Христа, значит умалять страдания Христа, умалять величие Крестной Жертвы. Вообще, монофизитство удаляет Христа от людей, и в этом его большая опасность. И вот на четвёртом вселенском соборе в Халкидоне монофизитство было осуждено, как ересь, а копты, эфиопы и армяне не приняли постановлений Халкидонского собора, ошибочно заключив, что там восторжествовало несторианство – ведь в Халкидоне делали акцент на человеческой природе Христа. Из-за этой серьёзной богословской ошибки эфиопы вместе с коптами отпали от Вселенской Церкви и в последующих вселенских соборах уже не участвовали.

– Кажется, я кое-что начинаю понимать, – задумчиво сказал Анри. – Эфиопы так суровы, порою так безжалостны и бесчеловечны, что даже по довольно жестоким тамплиерским меркам это уже явный перебор. Видимо, это прямое следствие умаления человеческой природы Христа. Они видят в нашем Спасителе мало человеческого и в их жизни становится меньше человеческого. Они как бы удалили от себя Бога и тем удалились друг от друга. В их христианстве стало меньше человеческого тепла, милосердия и сострадания. Вот разгадка эфиопов.

– Вы очень глубоко смотрите, мессир.

– Да куда уж… Вы изучали богословие в Болонском университете, а я так… имею некоторые мысли.

– К слову сказать, мессир, в Болонье я изучал право, а богословский факультет там слабенький. Богословие я изучал позднее, в Парижском университете, где меня и прозвали «де Болонья».

– Ну тогда мы с вами на равных. Я тоже изучал богословие в Париже – в королевских застенках. Лучших профессоров, чем отцы доминиканцы и пожелать было нельзя. Вот уж где были позабыты человеческие страдания Христа. А ведь монофизитство, отец Пьер, таит в себе максимальную опасность именно для нас, тамплиеров, потому что оно нам ближе. Оказавшись среди несториан тамплиеры уж никак не могли заразиться этой слишком человеческой, немистической, философской верой. Это нам не близко, ведь тамплиеры вечно скачут на коне галопом прямо на Небеса. У рыцарей Храма скорее монофизитский уклон – слишком часто решаем великие задачи и слишком редко замечаем живых людей вокруг себя. И своей жизнью не дорожим, и чужую мало ценим. Теперь мы оказались среди христиан, у которых эта тенденция ещё более развита, чем у нас, и даже закреплена на уровне догматов. Это очень опасно для тамплиеров, ведь раньше наши нравы смягчала Церковь-Мать, а Эфиопская Церковь может ещё больше нас ожесточить, сделать нас просто бесчеловечными, потому что мы и так к этому склонны.

– Почаще думайте об этом, мессир, и всё будет нормально. И рыцарей своих нравственно наставляйте. Помните, что командор Секретной Службы Ордена Храма – тоже представитель Церкви, так же как и я, грешный иерей, вы несёте ответственность за души наших людей. Бог не без милости, может быть, когда-нибудь и эфиопов сможем наставить в ортодоксии. Но не теперь, конечно. Пока будем благоразумно делать акцент на том, что нас объединяет. Ругать несторианство мы можем с ними вместе и очень искренне.

– С удовольствием, – улыбнулся Анри. – А эфиопы – все монофизиты?

– Да, но в разной степени. Есть крайние монофизиты, а есть умеренные. Господь привёл нас как раз к умеренным, то есть максимально близко стоящим к ортодоксам. Ичеге Филипп – лидер толка тоуаудо – без пяти минут католик.

– Значит, группировки эфиопского духовенства – не только конкуренты в борьбе за власть, но и носители различных религиозных систем?

– Конечно. Не надо думать о них слишком плохо, вопросы веры значат для эфиопов не меньше, чем для нас. Мы с ними обязательно поймём друг друга, хотя на это уйдёт не мало времени.

***

За месяц в Дэбрэ-Асбо тамплиеры прекрасно отдохнули и уже начали тяготиться вынужденным бездельем. Однако, теперь они знали: торопить ичеге Филиппа с их представлением к императорскому двору не только бесполезно, но и очень опасно. Как смогли настроили себя на то, чтобы ждать, сколько потребуется, тем временем неукоснительно посещая все богослужения, а свободное время разделяя между боевыми тренировками и изучением языка. Большинство тамплиеров оказались достаточно восприимчивы к языку амхарэ, а самые способные изучали геэз – священный язык богослужения, который отличался от амхарэ не меньше, чем латынь от лингва-франка.

Отец Пьер, ставший неразлучным с монахом Исааком, на амхарэ говорил уже почти свободно, ведь год прошёл с тех пор, как они познакомились. Геэз тоже давался ему легко, во всяком случае богослужение эфиопов французский патер понимал теперь полностью. Он помог тамплиерам выучить основные молитвы на языке геэз, растолковал непонятные места в эфиопском богослужении и начал понемногу давать тамплиерам уроки бытового амхарэ. Арабский язык, как средство межнационального общения, постепенно полностью исчез из Дэбрэ-Асбо, хотя ни один эфиоп так и не выучил ни одного слова на лингва-франка, безразличие чёрных монахов к инонациональным культурам было абсолютным. Один только брат Исаак с удовольствием утолял вечно мучившую его жажду знаний и втихаря, уединяясь с отцом Пьером, учил латынь.

Прошёл ещё месяц, потом – ещё, и вот к Анри подошёл помощник ичеге и сказал тоном, не терпящим возражений:

– Нам потребуются ваши мечи. Оромо готовят большое нападение на Шоа. Мы можем дать им отпор и без вас, но мы хотим посмотреть каковы в бою белые воины.

– Кто такие оромо? – жёстко спросил Анри.

– Языческие племена, живущие к югу от земли Шоа. Они – жалкие и ничтожные, но их так много, словно капель воды в море. Они опасны, потому что их много.

– Оромо не признают власть нэгусэ нэгэст?

– Сначала признают, а потом опять не признают, потому что они негодяи. Сначала клянутся в верности, а потом нападают.

– Рыцари Храма Соломонова отобьют нападение оромо, – всё так же сурово сказал Анри.

– Белый предводитель забыл поблагодарить ичеге за оказанную честь, – очень недовольно сказал эфиоп.

– Передайте ичеге мою благодарность. Об остальном поговорим, когда мы воздвигнем высокие горы из мёртвых оромо.

***

Тамплиеры взяли лучшие мечи, надели полные боевые доспехи, а поверх них – белые плащи и красными крестами, которых ещё никогда здесь не надевали. Всем было жалко плащей, они понимали, что после боя их прекрасные облачения превратятся в окровавленные лохмотья, а где тут потом раздобыть новые? Но тамплиеры понимали, что в свой первый бой на эфиопской земле они должны вступить во всём блеске.

Боевых коней у тамплиеров не было, и они не могли показать страшный натиск тяжёлой кавалерии, но, как выяснилось, в этом и необходимости не было. Поговорив с эфиопскими воинами, Анри выяснил, что войско оромо полностью пешее и вооружённое очень слабо, защита у большинства – только плетёные из прутьев щиты, металлическое оружие примитивное, и оно далеко не у всех, главная поражающая сила – дротики, которые оромо имеют в изобилии и очень метко метают. Оружие это страшное, хороший удар дротика – гарантированная смерть для человека, вооружённого так же, как оромо, но только не для рыцаря, полностью закованного в броню. Тамплиеров оромо практически не могли поразить, но не сказать, что они были совершенно безвредны.

Силы вторжения по данным разведки насчитывали около 15 тысяч воинов, они могли задавить тамплиеров массой. Если какой-нибудь чернокожий храбрец исхитрится сбить рыцаря с ног, а десять других сядут сверху, то они уже смогут приступать к следующему рыцарю. И чтобы изрубить эти несметные полчища огромными двуручниками, потребуется не меньше суток, а рыцарь может активно действовать в бою в самом лучшем случае несколько часов, после чего, обессилев, станет лёгкой добычей. Да сюда ещё надо добавить совершенно запредельную эфиопскую жару, по сравнению с которой зной Палестины казался умеренно-прохладным климатом. Для оромо местный зной привычен, тамплиер, да ещё в полном боевом снаряжении, может действовать на такой жаре относительно не долго.

Анри взвесил всё это и пришёл к выводу, что в этой ситуации ни в коем случае нельзя экономить силы. Всю свою энергию тамплиеры должны вложить в первый натиск и либо смять противника в течение первого часа сражения, заставив его бежать, либо сражение можно считать проигранным.

Три десятка великолепных и страшных рыцарей вытянулись цепью каждый в нескольких шагах от другого, так чтобы не мешать взмахам мечей братьев, и медленно пошли в наступление на несметные полчища врагов. Эфиопская земля содрогалась от железной рыцарской поступи. Поначалу оромо очень обрадовались, увидев, что на них наступает столь ничтожное количество врагов, ещё задолго до боевого столкновения они отправили на тамплиеров тучу дротиков. Если бы оромо, как и всегда, противостояли амхара, после такого залпа на земле бы уже валялись сотни убитых и раненных. Но страшные железные воины не обратили вообще никакого внимания на десятки дротиков, которые обрушились на каждого из них, отскакивая, ломаясь, не причиняя ни малейшего вреда. Оромо никогда не видели закованных в броню воинов, они с ужасом заподозрили колдовство, но их сердца были полны мужеством, и они, не теряя самообладания, дали ещё один залп, страшнее первого, потому что дротики теперь летели с минимальной дистанцией.

Оромо даже не успели ужаснуться тому, что второй залп так же не дал никакого эффекта, уже заработали рыцарские двуручники – неотразимые стальные молнии, никем и никогда на этих землях не виданные. Во все стороны полетели отрубленные руки и головы. Всего за несколько минут тамплиеры полностью смяли первые ряды оромо.

Чернокожие воины были и впрямь отчаянными храбрецами, они совершенно не боялись ни боли, ни смерти и даже колдовством их было трудно напугать, каждый из них был готов напасть с десятком дротиков на всех колдунов мира сразу, но то, что происходило с ними сейчас многократно превышало их представления о самой могучей магии. И то они пытались оказывать сопротивление бесконечно долгие десять минут, но истощив за это время все без остатка силы своих бесстрашных душ, минут через 15 они дрогнули и побежали.

Началась бойня, к делу подключились тамплиерские сержанты, сначала в сражении не участвовавшие. Несметные полчища оромо, ещё недавно являвшие собой страшную армию вторжения, а теперь превратившиеся в пропитанную ужасом бессмысленную человеческую массу, час за часом безжалостно рубили мечами. Оромо даже бежать осмысленно уже не могли, они беспорядочно метались, не пытаясь понять, в каком направлении им лучше бежать, чтобы спастись. К бойне вскоре с удовольствием подключились эфиопские воины, до той поры лишь наблюдавшие за сражением. Тамплиеры опустили мечи. В разграблении лагеря оромо они участвовать не пожелали.

***

Победа трёх десятков рыцарей над 15-тысячной армией произвела на эфиопов огромное впечатление. Кажется, они только теперь начали догадываться, что один рыцарь – это не просто один воин, его боевая мощь равна целому отряду. Конечно, они не могли знать, что никогда в истории тамплиерам не противостоял противник настолько слабый по вооружению, хотя надо сказать, что и с таким численным преимуществом противника тамплиеры вряд ли когда-либо имели дело.

Эфиопы были вооружены гораздо лучше оромо и боевую подготовку имели несравненно лучшую, но после этой битвы эфиопам стало понятно, что в случае необходимости тамплиеры смогут разбить десятикратно, а, пожалуй, и стократно превосходящую их эфиопскую армию. Ичеге Филипп осознал наконец, какая грозная боевая сила оказалась в его распоряжении. На следующий день он лично благодарил Анри и всех тамплиеров, специально для этого построенных.

– Какую награду желают получить белые воины? – дружелюбно, но не теряя обычной надменности, спросил ичеге.

– Мы были бы рады иметь побольше хорошей белой ткани на плащи и немного красной ткани на кресты.

– Вы получите ткань. В вашем распоряжении всегда будет портной. Вы так же получите долю в трофеях.

– Мы отказываемся от своей доли в трофеях в пользу эфиопских воинов.

Ичеге не понравилась такая постановка вопроса, он не привык к тому, чтобы от его даров отказывались, обычно его униженно благодарили за любой пожалованный им пустяк, а эти белые чудовища не торопились с изъявлениями благодарности.

– Что вы хотите вместо доли в трофеях? – всё так же надменно, но уже куда менее дружелюбно спросил ичеге.

– Скорейшего представления императору и права участвовать в войне с мусульманами, ради чего мы к вам и прибыли, – очень сухо сказал Анри, он никак не мог привыкнуть к тому, что к рыцарям кто-то смеет обращаться настолько высокомерно.

– Всему своё время. Оромо ещё не побеждены. Белые воины ещё не заслужили права лицезреть ныгусэ нэгэст, – едва сдерживая гнев, выдавил из себя игече.

Тамплиеры покидали покои ичеге под испуганными взглядами эфиопских воинов и монахов. Лишь один юноша-амхара смотрел на рыцарей совсем по-другому. В его взгляде было столько воодушевлённого восхищения, что он напоминал юного пажа, ни о чём не мечтающего, кроме рыцарского посвящения.

***

– Вы, кажется, не вполне понимаете, мессир, что ичеге Филипп – наша единственная опора в этой чужой стране, – тихо сказал Анри отец Пьер. – Если вы и дальше будете так с ним разговаривать, то в его лице мы приобретём врага, и тогда нам конец.

– Я говорю с ним куда почтительнее, чем говорил бы с любым из наших кардиналов. Но лебезить перед великим ичеге я не буду. И прошу вас понять, отче: дело совсем не в моём высокомерии. Но меня не устраивает перспектива превращения нашего отряда в личную гвардию ичеге, которая по его приказам гоняет дикарей по пустыне. Разве я не делаю уступок их надменности? Но всему есть предел.

– Да, всему есть предел, Анри, в том числе и человеческой жизни.

– Только не надо старой песни о том, как смертельно опасны наши новые друзья. Мы не можем позволить себе выживать ценой утраты собственного лица. Превратиться в холуев чернокожих владык – это и есть провал миссии, лучше погибнуть. Если они не смогут увидеть в нас равноправной и не подчинённой им аристократии, тогда наши жизни не стоят и денье.

– Может быть, ты и прав, Анри, но что-то никогда мне не было так страшно, как после этой победы. Вы показали им такую жуть, что, кажется, больше перепугали, чем обрадовали.

В этот момент командору и священнику доложили, что их хочет видеть некий юный амхара.

– Мне хотелось бы побольше узнать о рыцарях, – очень неуверенно сказал юноша. – Ещё мне хотелось бы научится сражаться большим мечом.

– Уж не Паламида ли послал нам Господь? – воскликнул отец Пьер.

– Кто такой Паламид? – набычившись спросил юноша, видимо опасаясь, что это оскорбление.

– О, сэр Паламид – славный чернокожий рыцарь. Все западные страны полны легендами о его великих подвигах.

– Я не Паламид, конечно… Но я стану Паламидом!

– Если это будет угодно Господу, – очень сухо заключил Анри.

***

Тамплиеры совершили несколько глубокий рейдов на территорию оромо, перебив тысячи агрессивных язычников и надолго отбив у них желание посягать на территорию Шоа. Им сопутствовал юный эфиоп, имя которого ни один франк не в состоянии был выговорить, а потому его все теперь называли Паламидом. Ему сшили чёрную сержантскую тунику без креста, объяснив, что стать хотя бы послушником Ордена Храма – такая великая честь, которой он не скоро может добиться. Паламид это принял, он готов был на любые испытания, всей душой впитывая рассказы о рыцарстве и понемногу обучаясь владению оружием франков. Как-то Анри сказал отцу Пьеру:

– Нашей опорой в Эфиопии станут такие люди, как брат Паламид и брак Исаак, а вовсе не ичеге Филипп.

– Брат Паламид – огромное исключение, вы лучше меня понимаете, мессир, что чернокожего рыцарства никогда не будет. Учёнейшего брата Исаака так же очень трудно считать типичным эфиопским монахом.

– Всё так, всё так, – весело улыбнулся Анри. – Однако, эти двое – отрада моей души, они вселяют большую надежду.

***

Прошло полгода с тех пор, как тамплиеры окончательно разгромили оромо. И вот им сообщили, что ичеге Филипп отправляется ко двору императора и берёт с собой тамплиеров. Час пробил! Радостные храмовники уже предвкушали то, как Орден Храма при поддержке императора займёт в Эфиопии достойное положение.

Им долго и нудно объясняли правила придворного этикета, некоторые требования этикета Анри счёл неприемлемыми для тамплиеров, но он понимал, что представление императору провалить нельзя и нашёл допустимый компромисс. Когда надлежало сделать императору земной поклон, коснувшись лбом пола, Анри с большим почтением, но вместе с тем и с большим достоинством сказал:

– Тамплиеры – не простые воины. Мы – рыцари, то есть воины царственные. В наших странах и цари – рыцари, поэтому мы во многом равны царям. Ни одному из них у себя на родине мы не кланяемся в ноги. Но перед нами – не царь, а царь царей, могучий император, равного которому нет нигде в христианском мире, и ни один христианский монарх не достиг такого величия, какое даровал Господь могучему и несравненному нэгусэ нэгэст. Поэтому мы счастливы, что у нас есть возможность оказать почести монарху, который выше всех монархов.

Все тамплиеры поклонялись в ноги императору – неторопливо, без суеты, даже земной поклон они сделали с большим достоинством. Амдэ-Цыйон, совсем ещё юноша, невозмутимо слушал и наблюдал. Прирождённый повелитель, он умел держать себя так, чтобы чувства, которые он испытывал, было невозможно прочитать по его лицу, да никто и не смел слишком всматриваться в его лицо, а между тем это было бы весьма интересно. Живые черты выдавали очень умного и чрезвычайно любознательного человека, похоже, он не так уж был обеспокоен тем, чтобы тамплиеры воздали ему надлежащие почести, рыцари просто были ему очень интересны. Таинственные могучие воины, каждый из которых стоил сотни… они оказались не на столько уродливы, как о них говорили, а держали себя и впрямь, как цари. Да, безусловно, такое благородство манер и речей может быть свойственно только царям. Бог даровал царю царей особую милость, послав таких небывалых воинов, а как они понадобятся ему в ближайшее время…

Император не говорил ни слова, сохраняя непроницаемое выражение лица, но Анри всей душой ощутил, что он благосклонно относится к тамплиерам. Ещё Анри почувствовал, что в Амдэ-Цыйоне подлинное царственное величие сочетается с совершенным отсутствием надменности и высокомерия. Служить такому повелителю будет большим счастьем.

Поднесли дары, Анри с удовольствием рассказал, какие это великие святыни. Император благосклонно молчал. Наконец он спросил:

– Будут ли тамплиеры служить мне и только мне?

– Ваше величество, тамплиеры приносят страшные клятвы служить Христу и только Христу. Однако, ныне нам известна лишь одна возможность служения Христу – служение вашему величеству. Мы будем служить вам во славу Христову и тем исполним наши страшные клятвы. Только Христу и вам мы будем верны до последнего вздоха.

«Как глубоко они понимают священную суть нэгусэ нэгэст. Это не многим дано, только царям, и далеко не все цари имеют право так говорить с императором. Но они – имеют право, потому что ведают тайны Небес», – радостно думал Амдэ-Цыйон. Впрочем, он ничего не ответил тамплиерам.

***

Несмотря на то, что внешне император принял их очень сдержанно и не дал никаких обещаний, тамплиеры хорошо почувствовали, что он одарил их своей благосклонностью. Прошло уже почти два года, как они отбыли из Александрии, это было время тягостной, тревожной неопределённости, и вот наконец всё позади, они на службе у великого христианского императора.

Тамплиерам отвели великолепные покои, все они пребывали в прекрасном расположении духа и, проснувшись на следующий день по утру, благодарили Бога за то, что всё так прекрасно сложилось. Они не знали, что прямо сейчас в императорском дворце разыгрывается первый акт трагедии, которая на многие годы определит судьбу Эфиопии, а заодно и подвесит судьбу тамплиеров на очень тонком волоске.

***

На приём к императору пришли абунэ Якоб, патриарх Эфиопии, ичеге Филипп, а так же учёный монах абба Гонорий. Этот Гонорий был прекрасным проповедником, слава его красноречия гремела по всей стране. Было не вполне понятно, почему абба Гонорий сопровождает высших иерархов Эфиопской Церкви, кому и что он собирается проповедовать при дворе, но император согласился принять Гонория ради его славы и потому что об этом просили абунэ и ичеге. А о том, чего хотят от него эти двое, Амдэ-Цыйон даже не догадывался.

Когда посетители исполнили всё, что предписывал придворный этикет и отвесили все необходимые поклоны, абунэ Якоб начал осторожно и неторопливо:

– Ваше величество, до нас дошли слухи о том, что вы сожительствуете с собственной матерью…

Император молчал, лишь перестал приветливо улыбаться.

– Это страшный грех, ваше величество, – так же осторожно продолжил абунэ.

Император по-прежнему молчал, а его лицо стало напоминать застывшую маску фараона. Тогда ичеге решил, что пришло его время вставить слово:

– Ваше величество, в народе считают, что грех императора падёт на всю страну, и тогда нас постигнут неисчислимые бедствия. А ведь положение в стране сейчас очень сложное: на юге нас донимают оромо, на севере фалаша поднимают голову, на востоке нас теснят мусульмане. Если народ потеряет доверие к своему императору, если будет видеть в его греховности причину наших бедствий, мне даже страшно представить, что будет. Трон пошатнётся.

Лицо императора дрогнуло. Казалось, он уже готов заговорить, но он, как всегда не торопился. Абунэ и ичеге терпеливо ждали, когда повелитель скажет своё веское слово, но тут абба Гонорий решил, что пришёл его звёздный час. Он вступил в разговор с хорошо подготовленной речью, говорил жёстко, резко, веско. Он сыпал цитатами из Библии и красочными метафорами. Никто лучше аббы Гонория не смог бы доказать, что грех царя обязательно погубит страну, если царь не исправится и не покается. Его никто не перебивал, и он понемногу начал говорить всё громче, порою просто срываясь на визг, слова его всё больше дышали гневом профессионального обличителя. Кажется, он перестал понимать, что выступает сейчас не перед крестьянами, а перед императором. Всегда щедрый на оскорбительные эпитеты в адрес грешников, он и тут не удержался, ввернув несколько очень обидных для императора слов. Начисто лишённый такта, абба Гонорий расценил тишину, повисшую в тронном зале, как признак благоговейного внимания к его пламенной речи. Понемногу он впал в самый настоящий экстаз и, кажется, уже считал себя выше и патриарха, и императора, и всех ангелов небесных.

Абунэ и ичеге слушали яростного обличителя удручённо потупив взоры. Готовы ли они были к тому, что абба Гонорий так разойдётся? Входило ли это в их планы? Иерархи хорошо знали характер фанатичного проповедника и, если бы опасались того, что на приёме у императора он утратит чувство реальности, так не взяли бы его с собой. Оба они были вполне способны тонко и деликатно составить с императором непростой разговор, но если уж привлекли Гонория, так похоже, что добивались именно скандала, который им, почтенным людям, просто не по чину было устраивать.

Император так ни разу и не перебил аббу Гонория, беспрепятственно выслушав все оскорбления, которые тот на него обрушил. Когда проповедник наконец закончил, император хрипло прошептал лишь одно слово: «Плети».

Слуги поняли повелителя без лишних слов, с аббы Гонория тот час сорвали одежду и у самого трона принялись избивать его страшными ударами плетей. Гонорий дико визжал, оказалось, что он способен взять куда более высокие ноты, чем это ему удавалась во время проповеди. Его били примерно столько же по времени, сколько он перед этим говорил. Наконец император едва заметным движением руки дал знак прекратить экзекуцию. Страшно исполосованный Гонорий к тому времени уже потерял сознание и без движения лежал на полу. Абунэ и ичеге стояли всё так же молча и удручённо потупив взоры. Амдэ-Цыйон ещё долго пристально смотрел на них. Потом очень твёрдо и уверенно произнёс: «Судьбу государственных изменников я решу завтра». Так закончилась не самая удачная аудиенция из тех, какие давал нэгусэ нэгэст.

***

Амдэ-Цыйон сидел в своей небольшой комнатке в очень простом деревянном кресле. Только здесь, у себя, он мог быть Амдэ-Цыйоном, а не великим нэгусэ-нэгэст. Впрочем, даже наедине с самим собой он всегда держал спину прямо, и его благородное лицо оставалось совершенно невозмутимым. Только тот, кто хорошо знал Амдэ, мог заметить,что сейчас он испытывает невыносимую душевную боль. Такой человек у него был – старый монах, который помнил Амдэ ещё младенцем и никогда не разлучался с ним по мере взросления. Амдэ очень любил мудрого и доброго старика, только с ним он мог разговаривать доверительно. И сейчас старик неслышно появился в его комнате.

– Не могу понять, Авраам, что происходит? – печально заговорил юноша. – Чего добиваются абунэ и ичеге?

– Да это как раз не сложно понять. Они хотят сломить волю юного императора и полностью подчинить её своей воле. Выступив в роли обличителей и припугнув императора народным гневом, они надеялись навсегда сделать ваше величество игрушкой в собственных руках.

– Это каким же образом?

– Они собирались выступить в роли ваших спасителей. Дескать, вы создали ситуацию настолько сложную, что только они и никто другой в состоянии справиться с её последствиями. Не извольте сомневаться, грязные слухи в народе распустили именно они.

– Но зачем… Ведь они же прекрасно знают, что Мариам – не мать мне. Мариам была моей невестой, мы любили друг друга, но отец заставил меня жениться на другой девушке, а Мариам взял себе в наложницы. Так она стала вместо моей жены моей «матерью». Не берусь осуждать моего покойного родителя, но в том, что сейчас Мариам со мной, нет и намёка на кровосмешение. Ведь они же всё это прекрасно знают, Авраам.

– Знают, но им удобен сильно виноватый император, грех которого можно покрыть только их святостью.

– Я смотрел на них, как на достойных служителей Бога и, действительно, видел в них почти святых. Но теперь вижу, что они просто негодяи. Негодяи и безумцы. Неужели они думали, что меня так легко можно сломить?

– Они недооценили ваше величество. Притащили с собой этого сумасшедшего Гонория, надеялись потрясти вашу душу, размягчить её, наполнить страхом. Но просчитались.

– Но почему они так обнаглели именно сейчас? Ведь они явно выжидали подходящего момента. С чего же они взяли, что этот момент настал? Неужели им придало такой смелости то, что теперь в распоряжении ичеге – эти страшные белые воины?

– Вполне возможно.

– До какой же степени надо не уважать своего императора. Эти воины и правда страшные, но я скорее положу в сражении с ними половину своей армии, чем позволю пугать меня ими. Я скорее сам погибну во главе моей армии, чем совершу хоть один поступок из страха.

– Вот этого-то и не поняли абунэ и ичеге.

– Ну ничего, теперь поймут. Они навсегда лишили себя моей милости. А белые воины… Они так очаровали меня, и я уже возлагал на них большие надежды, но раз они снюхались с ичеге, обойдусь и без них.

– Ваше величество, белые воины тут, вероятнее всего, ни при чём. Не думаю, что они снюхались с ичеге. Если он и пытался использовать их, как инструмент давления на вас, то сами они вряд ли даже знают об этом.

– Возможно… Но что это меняет? Как я могу оказывать милость воинам, которые в любой момент по приказу ичеге могут всадить мне кинжал в спину?

– Но ведь не известно, в какой степени ичеге сумел подчинить их своей воле.

– В том и дело, что неизвестно. Когда такая неизвестность, откуда же взяться доверию?

– Ты стал очень мудрым, мой милый Амдэ. Но не торопись принимать решение, подожди до завтра.

***

На завтра столица была полна слухами о том, что император приказал жестоко избить духовное лицо. Люди тихо роптали – император проявил страшное неуважение к Церкви. Подогреваемые агентами ичеге, люди начинали роптать всё громче. Трудно сказать, к чему всё это могло привести, но тут вспыхнул страшный пожар, за несколько часов уничтоживший полстолицы. Пожар с большим трудом удалось остановить, погибло огромное количество людей. И тут началось самое страшное. Страсти, кипевшие в столице и до пожара, теперь так разбушевались, что окончательно лишили всех рассудка. Как сторонники духовенства, так и защитники императора уже совершенно не владели собой.

Люди ичеге во весь голос кричали: «Пожар – кара небесная за то, что император поднял руку на благочестивого аббу Гонория». Люди императора ярились не меньше: «Подлые монахи Дэбрэ-Асбо подожгли город, желая отомстить императору за то, что он наказал изменника Гонория». Люди избивали друг друга на пепелищах, кровь лилась рекой. К жертвам огненной стихии вскоре прибавилось не меньшее количество жертв политических страстей.

Никто так никогда и не узнал, кто же на самом деле поджёг город, но монахи Дэбрэ- Асбо по ходу потасовок порою вовсе не отрицали того, что это сделали они, и уж во всяком случае монахи открыто радовались пожару. Обезумевшие иноки дико орали: «Столицу нечестивого императора пожрал огонь! Плата за грех – огонь!». И даже когда люди императора насмерть забивали их палками, вместе с последним вздохом они всегда изрыгали одно только слово: «Огонь!».

***

Император, казалось, обрёл полное и невозмутимое спокойствие. Говорил он ещё меньше обычного и голос не повышал, но его холодный шёпот производил на аббу Авраама впечатление столь зловещее, что он предпочёл бы видеть любимого Амдэ в страшном гневе. Старый советник хорошо понимал, что монарший гнев, как бы ни был он страшен, долго не бушует, и смягчить его можно несколькими разумными и добрыми словами. Хладнокровной решительности, чёрной и твёрдой, как обсидиан, не смягчит ничто.

– Это мятеж, Авраам, – тихо и печально сказал Амдэ-Цыйон. – Люди возвысили свой голос против помазанника Божьего. В столице бушует стихия, пострашнее огня. Народ, вместе с богомерзкими монахами, расшатывает трон нэгусэ-нэгэст, враждует на Бога.

– Ваше величество, монахи Дэбрэ-Асбо не поджигали столицу.

– А какое это имеет значение? Монахи воспользовались этим пожаром, чтобы призвать народ к мятежу. К тому же верные мне люди видят поджигателей в монахах. Теперь уже никто и ничего не исправит. Неужели император может ополчиться на верных ему людей, защищая врагов? Если власть проявит слабость, она рухнет. Ещё вчера я был намерен лишь оставить Дэбрэ-Асбо без своей милости, но сегодня пришло время карать измену без жалости и сожаления.

– Ваше величество, не поднимайте руку на людей Церкви. Этим вы не укрепите, а подорвёте свою власть. Если помазанник Божий поднимет руку на Церковь, значит страна лишиться благоволения Божьего.

– К кому ты обращаешься, старик? К мальчишке, не достойному трона? Может быть, ты думаешь, что таинство миропомазания, совершённое над твоим повелителем, не принесло ему даров Святого Духа? Неужели мне и в этой комнате придётся подавлять мятеж?

Абба Авраам молча встал на колени и, коснувшись головой пола, замер в таком положении. Император тоже замер, сидя в своём деревянном кресле. Оба они чувствовали, что молчание, повисшее в комнате, было хорошим, добрым. Они вдыхали запах ладана, всегда курившегося в императорских покоях, и молились Господу. Наконец император сказал:

– Встань.

– Осмелюсь напомнить вашему величеству, что над вашим грешным и недостойным слугой некогда было совершено таинство священства. Если вы считаете, что благодать священства ныне отошла от меня, то скажите мне об этом.

– Довольно, Авраам. Ни один монах Дэбрэ-Асбо не будет казнён. Но ни один из них не останется ни в столице, ни в своём монастыре. Их монастырь я отдаю монахам из Дэбрэ-Либаноса. Само название Дэбрэ-Асбо должно быть стёрто из памяти моих подданных. Всех монахов оттуда – в ссылку. Небольшими группа и в разные земли. Они должны раствориться без остатка.

– Ичеге?

– Отправляется в изгнание куда-нибудь в Гышен. Остальных – в Тигрэ, в Уолдэбба, в Эррэрэ.

– А белые воины?

– Так же отправляются в ссылку. Куда-нибудь на озеро Тана.

– Осмелюсь обратить внимание вашего величества на то, что ни один белый воин ни в малейшей мере ни причастен к мятежу.

– Я знаю. Если бы хоть один из них сказал только одно слово против императора – все до единого были бы обезглавлены. Своих монахов за измену я наказываю изгнанием, этих покарал бы смертью. Они потому и отправятся в изгнание, что ни в чём не виноваты.

– За что же ваше величество наказывает их?

– Это не наказание. Они утратили доверие по причинам от них не зависящим. Белые воины для всех – люди ичеге. Что может заставить императора, изгнав ичеге, оставить белых воинов при себе? Или он боится белых воинов, или не может без них обойтись? И то, и другое – признак слабости. Наши враги поймут это именно так. Заподозрив нашу слабость, они почувствуют смелость. Но нашим врагам должно быть известно только одно слово – ужас.

– Конечно, безусловно… Но душе вашего величества известно большое множество благородных чувств. Например, чувство справедливости, сострадания, милосердия…

– Милый мой печальник… Через два дня ни одного монаха Дэбрэ-Асбо не будет в столице. И тогда за одно лишь слово, сказанное против императора, моих подданных будут карать смертью на месте. По-твоему, это очень милосердно? А ты говоришь мне про каких-то чужестранцев, которых я и пальцем тронуть не намерен.

***

Прошло несколько лет. Тамплиеры хорошо обжились на одном из островов озера Тана. Здесь их никто не беспокоил и было похоже, что о них просто забыли. Тамплиеры назвали свой остров – Авалон. Это вселяло в них надежду на то, что смертельно раненный Орден ещё вернётся туда, где ему надлежит быть, и скажет своё веское слово, да так скажет, что враги Христовы содрогнуться. Имя тамплиерского острова, Авалон, не только вселяло надежду на возвращение, но и позволяло относиться к изгнанию, как к средству целительному – такой уж значит был период в судьбе Ордена, что нигде, кроме этого острова, тамплиеры выжить не могли. На императора никто из них не обижался, все воспринимали своё изгнание, как проявление Божьей воли.

В первые годы тамплиерам не приходилось скучать, они строили свой монастырь. Вместе с ними на острове было полно опальных монахов Дэбрэ-Асбо, многие из них оказались хорошими каменщиками, некоторые сержанты тамплиеров так же были не чужды строительному ремеслу, а камни таскали все – и рыцари, и сержанты, и эфиопские монахи, и духовенство обоих народов. Решили построить два храма – один для эфиопов, другой – для франков. Отец Пьер сказал, что совместное богослужение с монофизитами было терпимо лишь до тех пор, пока не было вариантов, а сейчас они должны служить свою мессу. Вообще, императорская опала заметно поубавила у чёрных монахов надменности и вынудила их увидеть в рыцарях друзей, во всяком случае – друзей по несчастью. Дружелюбие эфиопов простиралось теперь столь далеко, что они даже не сочли за труд запомнить одно слово на лингва-франка – шевалье.

Итак, поставили два храма, два корпуса келий и общую монастырскую стену – невысокую, обороняться здесь было не от кого, но красноречиво свидетельствующую, что иноки двух народов владеют этой землёй безраздельно и гостей не ждут. Тамплиеры были в этом монастыре, пожалуй, даже поважнее и позначительнее эфиопов. Последним, застигнутым врасплох, пришлось проделать путь изгнанников налегке, у них вообще не было средств, а тамплиеры имели при себе весь свой золотой запас, они-то давно уже были изгнанниками, и всё своё уже много лет носили с собой. А при строительстве монастыря хоть и не пришлось нанимать рабочих, но покупать они были вынуждены очень многое, и всё – на тамплиерские деньги, так что эфиопы кланялись теперь франкам чуть более низко и охотно.

Жизнь потекла размеренно – ежедневные богослужения, труд на огороде, у тамплиеров несколько часов в день – боевые упражнения. Анри как-то сказал Арману:

– Сначала я очень тяжело переживал изгнание, казалось, что наша миссия провалена окончательно и бесповоротно, а теперь понимаю, что это особая Божья милость. Вечно мы, храмовники, погружены в суету – монахи только по названию, а здесь хоть можем пожить настоящей монастырской жизнью, молиться в тишине и безмолвии, размышлять о своих грехах и никуда не скакать.

– Ты думаешь, наши рыцари с удовольствием закончат свои дни монахами на Авалоне?

– Нет, конечно. На то и Авалон, чтобы с него вернуться. Мы рождены для меча, но всему своё время.

– Всему своё время, – проскрипел Арман. – Ты стал хорошим командором, сынок.

– Ещё мне нравится, – Анри увёл разговор от деликатной темы, – что тамплиеры теперь много общаются с эфиопами, впитывают не только язык, но и местные обычаи, привычки. Ещё 2-3 года и среднего тамплиера будет не отличить от эфиопа, если закутает лицо. Они уже и ходят, и сидят, и едят, как настоящие африканцы.

– Они всего лишь настоящие тамплиеры. Рыцари Храма всегда были очень восприимчивы к культурам других народов, перенимая местные обычаи и умудряясь при этом оставаться самими собой.

– Да, помню, дядя Арман, как впервые увидел вас в облике араба, – грустно улыбнулся Анри. – Что тут скажешь? Это мы, Господи.

***

Паламид не оставил тамплиеров. Юный амхара, влюблённый в рыцарство, был счастлив своим положением послушника Ордена и мечтал о том, что когда-нибудь может стать сержантом, а то и рыцарем, но об этом и подумать было страшно. Командор де Монтобан, во всяком случае, не раз говорил Паламиду, чтобы он не думал о рыцарском посвящении.

– Почему? – никак не мог понять чернокожий воин. – Вы же видели, мессир, что я всё лучше и лучше управляюсь с двуручным мечём. Не так хорошо, как тамплиеры, но я готов тренироваться день и ночь. Мне дважды позволили драться на тренировках в полных доспехах. Было очень тяжело, я понял, как велики белые рыцари, которые легко дерутся в доспехах. Но я сильный, я научусь, я смогу.

– Не сомневаюсь, Паламид, что ты сможешь драться нашим оружием и освоишь нашу манеру боя, но дело совершенно не в этом. Вовсе не оружие делает рыцаря рыцарем.

– Да, я знаю, – радостно улыбнулся Паламид. – Тамплиеры принимают монашеские обеты, они – сильные молитвенники. Я тоже люблю молиться Господу, я хочу стать монахом и стану монахом.

– И это ещё не сделает тебя рыцарем Храма.

– Что же ещё, мессир? Я не понимаю.

– В том и дело, что тебе это очень трудно понять. В странах Запада будущие рыцари уже с молоком матери впитывают множество представлений о жизни, которые невозможно усвоить в зрелом возрасте. В странах Запада… воздух другой. Мы дышим этим воздухом с рождения. Мы – другие.

Амхара напряжённо дышал. Он нисколько не обижался, он пытался понять, о чём говорит мессир. Он долго думал, как надо задать вопрос, чтобы получить понятный ответ, и наконец выдохнул:

– Вы говорите: есть то, чего во мне не может быть. Другой способ дышать. Но расскажите, мессир, как это выглядит, то что мне недоступно. Если я не пойму – хуже не станет.

– Рыцарь всегда склоняется перед Христом и никогда не склоняется перед людьми. Достоинство рыцаря близко к царскому достоинству. А царем ведь надо родиться, не правда ли?

– Когда-то родился первый царь. Его отец не был царём. Когда-то родился первый рыцарь. Его отец не был рыцарем. Значит, я могу стать первым рыцарем-амхара.

– Ты очень умён, Паламид, ты способен слышать. Тогда слушай. Рыцарь – защитник вдов и сирот. Меч дан рыцарю для того, чтобы защищать всех, с кем поступают несправедливо. Рыцарь всегда должен творить добро и никогда не ждать за это награды, ибо награда рыцаря – на Небесах…

– …Рыцарь на своём боевом коне на полном скаку несётся прямо в Царство Небесное.

– Откуда у тебя такие мысли, Паламид?

– Из разговоров с отцом Пьером.

– Удивительно… Что ж, продолжай беседовать с отцом Пьером. Попроси, чтобы он рассказал тебе о подвигах христианских рыцарей, о крестовых походах, об истории Ордена Храма. Теперь я уже не исключаю того, что когда-нибудь ты может быть станешь рыцарем.

***

– Прошлого нет, брат Исаак. Прошлого нет и быть не может. Только глупцы пытаются узнавать и изучать прошлое. Истории не существует. Как же ты в этом прав, мой прекрасный брат.

Отец Пьер неторопливыми шагами мерил свою келью. Брат Исаак сидел на койке с непроницаемым лицом, слушая священника-франка. Все эти годы они были неразлучны, часто беседуя на самые возвышенные темы. Опала очень сблизила их, помогла стереть ту грань, которая сначала казалась непреодолимой. Впрочем, нечто оставалось неизменным. Отец Пьер, давно уже свободно владеющий амхарэ, и в священном языке геэз сделал немалые успехи. Брат Исаак, казалось, лишь случайно запомнил пару слов на лингва-франка и латыни и ему, кажется, было даже неприятно, что эти слова к нему прилипли. Эфиоп по-прежнему не хотел понимать, почему ему должны быть интересны обычаи дальних стран и дела давно минувших дней. Между тем, отец Пьер с большим терпением искал ключик к живому сердцу эфиопского брата.

– Итак, никакого прошлого не существует и никакая историография не нужна, – продолжал витийствовать отец Пьер. – И я расцеловать тебя готов, мой прекрасный брат, за то, что ты довёл эту великую истину до моего грубого разума. Я понял, наконец, почему ты прав. Да потому что у Бога – только настоящее. У Бога нет прошлого и будущего. Мы открываем Библию и читаем о творении мира. Мы читаем о втором пришествии Христа и закрываем Библию. И творение мира – не прошлое, и завершение мира – не будущее. Это вечно настоящее, ибо Христос неизменен.

Маска непроницаемости едва ли не впервые сошло с лица учёного Исаака. Он был обескуражен и озадачен, приподнят над землёй и брошен обратно. Франк уверяет его, что понял наконец глубину эфиопской мысли, но у него, Исаака, таких мыслей никогда не было. Хотя… ведь именно так он и чувствовал, именно так он и ощущал глубину мудрости молчания родной земли, а франку дано выразить это словами, да ещё словами амхарэ.

– Ты бесконечно прав, возлюбленный отец Пьер, – осторожно начал брат Исаак, понимая, что самое главное ещё не сказано, и тут его озарило. – Вечно великие императоры Эфиопии, и давно умершие, и грядущие совершают свои великие подвиги в настоящем, ибо нет для них ни прошлого, ни будущего. Вечно звучат великие «Царские песни», ибо не о прошлом они повествуют, а о настоящем.

– «Царские песни»? – отец Пьер с недоумением поднял брови.

– Да, «Царские песни» – прекрасные поэмы о великих подвигах ныгусэ нэгэст всех времён. Для них нет времени, великое существует всегда, ибо великое – вечно.

– Дашь почитать мне эту книгу?

– Этой книги нет, – сокрушённо заключил брат Исаак. – Есть отдельные разрозненные записи, но книга пока не составлена.

– Эта книга есть! – взвился отец Пьер. – «Царские песни» существуют в вечности, и тебе, дорогой Исаак, предстоит, собрав пергаменты и обработав тексты, проявить вечное в настоящем.

– О да, в прошлом мы должны искать не прошлого, а настоящего. И я составлю «Царские песни», и я стану инструментом настоящего.

– А «Кебра нэгэст»? – отец Пьер, казалось, уже парил над землёй. – Вечно существующая в настоящем «Кебра нэгэст», всё ещё к сожалению недоступная народам Эфиопии, ибо книга эта есть у Бога, но её нет у людей.

– Да… «Кебра нэгэст»… «Слава царей», – тихо и отрешённо промолвил Исаак, словно созерцая вечность. – Содержание этой книги известно, но отдельные фрагменты не сведены воедино, в различных списках много противоречий, а иные части доныне существуют только в устной традиции. Надо собрать и составить эту книгу, надо её выразить, ибо написать её невозможно. Как же я раньше не понял, что «Кебра нэгэст» – это вовсе не о прошлом. «И сказал Соломон: «Простёрла Эфиопия длани свои к Богу, и примет Он её в лоно Своё, и все цари земные будут славить Господа». Это вечно настоящее, и если бы это было не так, то и не было бы ни малейшего смысла в нашей жизни, и все труды наши были бы тщетными. Вечно славит Господа Соломон, вечно идёт Менелик с Ковчегом Завета, и Эфиопия вечно простирает длани к Богу. И тот, кто думает, что это прошлое, сам уже в прошлом, и нет в нём жизни.

– У нас на Западе тоже есть великие книги, повествующие о настоящем. К сожалению, у меня с собой есть лишь некоторые из них, но я готов положить начало великой встрече, и перевести их на амхарэ. Не думай, брат Исаак, что это не интересно, потому что не про Эфиопию. Для Бога нет ни иудея, ни эллина, ни франка, ни эфиопа. В вечности нет не только времени, но и пространства тоже нет. То, о чём повествует восхитительная «Книга чудес Марии», происходит здесь и сейчас, а иначе какой смысл в том, что здесь и сейчас происходит? Есть у меня так же крупнейший христианский роман «История Александра Великого». Мы ведь чувствуем, мы понимаем, что царь Александр вечно сражается с народами Гога и Магога. Одобряешь ли ты мой замысел перевести на ваш язык эти книги?