Kitobni o'qish: «Как мы жили в 90-е»

Недавно я понял, что 90-е – уже история. Всё казалось, что это было вчера. Но вот уже во взрослую жизнь вступили несколько поколений, представления не имеющих о том, чем были на самом деле «ревущие 90-е» (Так их называли по аналогии с «ревущими 20-ми» в США. И правда есть некоторое сходство). И мне уже приходится не детям, а взрослым людям рассказывать о том, как мы тогда жили. 90-е пока ещё не настолько мифологизированы, как брежневская эпоха. Молодежь скорее склонна думать, что тогда было примерно так же, как и сейчас. Но было не так.

А как? Вот я и решил рассказать. Не претендую на всесторонний и глубокий анализ этой короткой, но яркой эпохи. Этот очерк, так же как и мой очерк о жизни при Брежневе, не более, чем свидетельские показания. Хочу вспомнить лишь о том, что лично я тогда пережил. В 21 веке я узнал про 90-е гораздо больше, чем знал тогда. Об этом писать не буду, книги, какие есть, вы и без меня можете прочитать.

Ещё одно предварительное замечание. При Брежневе все жили примерно одинаково. Конечно, и тогда было имущественное расслоение, но в общественной жизни это почти не чувствовалось, мы не знали тогда о том, что рядом с нами кто-то живёт совсем по-другому. А вот в 90-е произошло быстрое, явное, бьющее по глазам имущественное расслоение общества. Кто-то разом всё потерял. Кто-то разом всё приобрел. Кто-то чувствовал, что он теперь в аду. Кто-то чувствовал, что он теперь в раю. Для одних 90-е стали трагедией, для других – триумфом.

Так что я могу рассказать только про свои 90-е, не претендуя на всесторонний обзор эпохи.

***

90-е начались вовсе не в начале этого десятилетия. В начале была генеральная репетиция. В 1990-91 годах, в годы перезрелой перестройки, уже во всю росло и ширилось кооперативное движение, воплощавшее советские представления о бизнесе. Появились первые богатые, но это были ещё не бизнесмены, потому что частная собственность по-прежнему была под запретом.

КПСС начали понемногу оттирать от власти, возродив старый ленинский лозунг «Вся власть советам». И действительно на местах власть начали передавать от обкомов, горкомов и райкомов КПСС к советам соответствующих уровней. Но на деле это часто сводилось к тому, что коммунистические функционеры просто пересаживались в другие кресла, во всяком случае, они за это боролись.

Горбачевская «гласность» уже очень напоминала свободу слова, хотя на самом деле ею ещё не была. Как журналист, могу подтвердить, что на излете советской власти говорить можно было уже очень многое, но ещё далеко не всё.

После августа 1991 года «распустили» Советский Союз и запретили КПСС. Советской власти уже фактически не было, но это не сразу стало заметно, люди толком ещё ни чего не поняли.

На закате правления Горбачева в плане материальном мы жили гораздо хуже, чем при Брежневе. Полки магазинов совершенно опустели. Свободно лежали только хлеб, соль, макароны да «корюшка в томатном соусе» – самые дешевые консервы. Водка, табак, сахар и какие-то ещё продукты были по талонам. Советская власть полностью исчерпала себя во всех смыслах.

***

Всё изменилось в январе 1992 года. Именно эту дату я считаю началом 90-х. Цены выпустили на свободу, как зверей из клетки. Если при советской власти цену назначало государство, то теперь её назначала торговля, какую угодно.

За один день цены выросли в среднем раз в 10. Помню, в 1991 году из сигарет относительно свободно можно было купить только один сорт – «Магна». Пачка стоила 50 копеек. Теперь «Магна» лежала на всех прилавках уже совсем свободно. Только стоила она теперь 5 рублей. И так почти со всеми товарами.

90-е я встретил на должности заместителя главного редактора городской газеты. У меня был оклад 400 рублей плюс гонорар. Это была хорошая зарплата. Учителя тогда получали раза в два меньше меня. Но с начала 92 года у меня ни на что не стало денег. Помню, я тогда обедал в кафе, где очень вкусно кормили, и я ни в чем себе не отказывал. В 1992 году я уже ни разу не был в этом кафе. Мне это стало не по карману. И долго ещё было не по карману.

При таком резком скачке цен, которые на десятикратном увеличении отнюдь не остановились и продолжали повышаться едва ли не ежедневно, конечно, и зарплату тут же начали повышать. Но не так быстро, как росли цены. Летом 1992 года моя зарплата была 2 тыс. руб., и это была нищенская зарплата.

Первое время деньги ходили ещё советские, а зарплата исчислялась уже не сотнями, а тысячами (вскоре и десятками , и сотнями тысяч). И вот, помню, прихожу в бухгалтерию, а передо мной на стойку выложили целую гору денег, много банковских упаковок. Эта гора не только в кошельке не могла уместиться, но и в карманы не влезала. Так что я нес зарплату до кабинета в двух руках, с трудом охватывая пальцами эту кучу. В следующий раз за зарплатой пошёл уже с сумкой.

Вскоре появились новые купюры, причем очень высокого номинала, так что зарплата снова умещалась в кошельке. Но легче не стало. Несколько лет бушевала гиперинфляция. До каких нулей она дошла? Сейчас все знают сотенную купюру. Её дизайн сохранился с 90-х. Только тогда её номинал был не сто, сто тысяч рублей. Потом, когда провели деноминацию, три ноля убрали, а дизайн оставили. И тогда эту купюру называли «стольником», и купить на неё можно было даже меньше, чем на нынешний «стольник». Зарплату считали теперь на миллионы.

Тогда, кстати, вернулось из 20-х словечко «лимон» в значении «миллион». Сейчас уже мало кто знает, что в 20-е было ещё словечко «лимонард» в значении «миллиард». До лимонардов мы, слава Богу, не дошли.

Вообще, гиперинфляция конца ХХ века была далеко не такой лютой, как в начале того же столетия. Тогда деньги совершенно обесценились, ими туалеты оклеивали. У нас деньги своего значения не утратили, хотя наряду с деньгами в экономику вошёл примитивный товарообмен, как и в 20-е, но об этом чуть ниже.

Что такое гиперинфляция? Это когда 2 месяца подряд невозможно получить одну и ту же зарплату. Зарплата каждый месяц новая. А цены новые каждый день. Это выматывало, это буквально разрушало сознание. Как-то держались. Куда было деться?

Не скажу, когда закончилась гиперинфляция. Она как-то плавно перешла в обычную инфляцию. Зарплата перестала меняться и по году, и больше. Цены, конечно, не перестали расти, но росли уже не так бешено.

Тогда же, буквально в самом начале 92 года, наступило товарное изобилие. На смену совершенно пустым прилавкам пришли прилавки переполненные. Это было, как сказка. Людям 21 века трудно понять, что мы испытывали, глядя на продуктовое изобилие. Сейчас кажется естественным: приходишь в магазин, а там продается много разной еды. Тогда для нас это было сверхъестественным.

Появился мясной прилавок. Уже чудо. Раньше в нём не было необходимости. А теперь мы с удовольствием учили новые слова: сервелат, салями, шейка, корейка… Слово «ветчина» знали, уж не помню и откуда, потому что не ели её ни когда. И про копченую колбасу тоже ведь слышали, только ни когда её не видели. А сейчас всем этим был завален целый прилавок, и этот прилавок ни когда не пустел. Не было огромных очередей, которые могли бы его опустошить. На всё это у большинства людей не было денег. Хотя, конечно, изредка да понемножку всё перепробовали.

А фрукты? Ананас, манго, киви, бананы. Это были уже не картинки в книжках, всё это можно было купить. И кокосы тоже. И цитрусы всех разновидностей. И арбузы, и дыни теперь постоянно лежали на прилавке. Но… Помню смотрю на виноград, он такой красивый, такой сочный, такой желанный. А цена у него совершенно нереальная.

На всё были нереальные цены, поэтому всё это и лежало в свободной продаже. Но мы могли почти всё хотя бы изредка покупать. Помню, в конце 1992 года впервые в жизни ели красную икру.

Я всегда очень любил орехи. Раньше знал о существовании грецких орехов, фундука, арахиса. А тут оказывается есть ещё и кешью, и бразильский орех. Да и кедровые орехи, оказываются, бывают не только в книжках.

Конфеты всех мыслимых и немыслимых сортов, включая ранее известные, но почти недоступные сорта вроде «Белочки». Печенье какое хочешь. «Кока-кола», «Фанта» – свободно. Сотни наименований спиртного – свободно. Сотни наименований сигарет – свободно.

Мы узнали, что такое йогурт. К тому же йогурт был с кусочками фруктов. Мы узнали, что такое цукаты – засахаренные фрукты. Мы узнали, что такое фруктовые соки, причем, какие угодно – вишневый, ананасовый, виноградный и т.д. Мы тогда много, что узнали. Тем, кто всё это знает с рождения, трудно понять, чем были для нас 90-е.

Мебель в магазине какая хочешь и без проблем, а в конце 80-х я не знал, как кухонный стол купить. Одежда – любая и джинсы любые. Тогда появилось много одежды из натуральной кожи, о чем раньше и мечтать не приходилось. Хорошей посудой вдруг оказалось завалены все магазины, за ней больше не надо было охотиться.

Стремительно наполнились книжные магазины. Отношение к коллекционированию книг пришлось пересмотреть. Раньше покупали любую книгу, если она имела ценность. И вдруг почти все книги в магазинах стали иметь ценность. Русская и зарубежная классика, серебряный век, уникальные книги по истории – всё что захочешь. Все ценные книги уже невозможно было купить, теперь книги приходилось покупать строго по своим темам.

Причем, именно на книги цены росли медленнее, чем на другие товары. Утратив очарование дефицита, книги вдруг стали неинтересны многим вчерашним «библиофилам». К тому же книги не относились к товарам первой необходимости, так что спрос на них не сильно рос, потому и цены не сильно росли.

Тогда часто говорили: «Толку-то, что всё есть, если денег ни на что нет». Но если бы у всех были деньги на всё, так ни чего бы и не появилось. Товарное изобилие было обеспечено именно снижением покупательной способности населения. Это простейший закон рынка. Но разом обнищавший «совок» ни чего не хотел понимать и бесился от злобы. Помню шутку той поры: «Трудно что-то объяснить желудку, у которого нет ушей». А в глухой желудок превратились чуть ли не все трудящиеся массы.

Тогда же говорили: «В нормальном государстве единственным дефицитом должны быть деньги». Так и вышло. Понятие товарного дефицита исчезло буквально в первые месяцы 92-го. А вот деньги стали страшным дефицитом.

Советский человек к такому не привык. Он привык приходить в магазин и покупать, что хочет. Точнее, то что есть на прилавках. А поскольку на прилавках почти ни чего не было, то и купить можно было практически всё, что видел. И вдруг на прилавках появилось всё, о чем когда-то мечтали, и даже гораздо больше. Но чтобы всё это купить, ни каких денег не хватило бы. Уходить из магазина, мало что купив, просто потому что на всё остальное денег нет – это было новое и очень неприятное ощущение. Это было чувство бессильной злобы. Из этой-то злобы и состояла на 90% «трагедия 90-х».

***

В те годы очень многое зависело от той профессии, которую имел человек. Жена была учителем, я – журналистом. Зарплаты у нас были нищенские, но потеря работы нам не угрожала. Учитель вообще не может остаться без работы, что угодно закроется, но не школа. Журналисту тоже было затруднительно остаться без работы, когда открылось множество новых газет. К тому же к началу 90-х я уже был профессионалом с достаточно высоким рейтингом, то есть востребованным профессионалом, хотя и не перекормленным.

Но не всем так повезло с профессией. Многие заводы закрылись, работяги оказались на улице. Надо было в кого-то переквалифицироваться, а все ли были на это способны? Самое страшное открытие, которое многие сделали для себя в 90-е: теперь не государство за тебя отвечает, теперь ты сам за себя отвечаешь. Это вызывало растерянность и, как следствие – озлобление.

Советский работяга жил – не тужил. Его не интересовало, приносит его предприятие прибыль или убыток, удаётся ли руководству сбывать произведенную ими продукцию. Заводы, самые убыточные и ни кому не нужные, не закрывались. Если даже работягу выгнали с работы за пьянку и прогулы, так заводов вокруг хватало, можно было на другой перейти. То есть работяга не мог остаться без работы и без денег. Его не волновало, достаточно ли он защищен от потрясений уровнем своего профессионализма.

И вдруг всё неожиданно изменилось. Начали вставать, а потом и закрываться заводы, которые производили ни кому не нужную продукцию, либо она была низкого качества, либо её по другим причинам не могли продать, конкуренции не выдерживали и так далее. И ни кто больше не покрывал предприятию убытки, государство перестало играть роль доброй няни.

Конечно, высококвалифицированный слесарь, токарь, фрезеровщик мог найти себе работу на тех предприятиях, которым удавалось выживать, и то это было трудно, и ни кого, кроме самого работяги, его трудоустройство не волновало. А что говорить про бездельников и пьяниц, которые ни чего толком делать не умели. Они стали вообще ни кому не нужны, и ни кто им больше сопли не вытирал.

Как выживала, как не подыхала с голода неквалифицированная рабочая сила, вдруг оставшаяся без работы, я не имею детального представления. Шли на самые низкооплачиваемые и неквалифицированные работы: сторожами, дворниками, грузчиками. Шли в услужение к барыгам, которых вдруг развелось великое множество. Кто помоложе и покрепче – шли к бандитам.

Тогда многое позакрывалось, не только заводы и фабрики. Существовали, например, огромные проектные предприятия, где трудилось великое множество милых женщин. Чистая работа, хорошая зарплата, ни каких нервов, и вообще ни о чем голова не болит. И вдруг оказалось, что ни кому их проекты не нужны. И объекты, которые они проектировали, больше не были востребованы, и стоимость проектов была слишком высокая, потому что там работали толпы народа, и переквалифицироваться на какие-нибудь востребованные проекты они оказались не в состоянии. Короче, закрылись эти проектные конторы. И счастливы были те чертежницы, кому удалось найти работу вахтером.

Впрочем, для любого, кто оставался без работы, была открыта дорога в бизнес. Кто угодно мог зарегистрировать своё предприятие и зарабатывать большие деньги. Можно было даже предприятие не открывать, просто стать индивидуальным предпринимателем. Помню, в одном фильме была такая сцена: стоит на улице мужик, пирожками торгует. Жена печет пирожки, а он их продает. У него спрашивают, чем он раньше занимался? Оказалось, подводные лодки проектировал. Очень реалистичная картинка.

Всегда уважал таких людей. Не растерялись, что-то продумали, чем-то занялись. Не богато, наверное, жили, но не голодали и жили честно. Всяко лучше, чем попрошайничать и пьянствовать или ходить по улицам с красными флагами.

Семижильных наших женщин, которые мотались куда-нибудь в Турцию за шмотками, привозили их оттуда огромными баулами, а потом продавали на рынке, я тоже всегда уважал. В Вологде выросло несколько больших уличных рынков. С них многие кормились: и предприниматели, и наемные продавцы, и бандиты. Если кто-то терял работу, шёл торговать на рынок. Там для всех работа была.

Тогда казалось, что вся Россия ни чего не производит, а только торгует. Отчасти так и было, но лишь отчасти. Многие заводы в Вологде продолжали работать, например, шарико-подшипниковый и оптико-механический. Выживали они с большим трудом, и зарплаты там были, наверное, неважные, но они не вставали и кадры в основном не растеряли. Только это не бросалось в глаза. А вот повсеместная, оголтелая и безграничная торговля буквально била по глазам. Помню, одна преподавательница вуза рассказывала: «Я говорю студентам на лекциях: «Мы все сейчас оказались словно в одном большом шопе. Дома замените в этом слове первую букву, и тогда поймете, где мы на самом деле оказались»».

Бизнесу теперь была зеленая улица, но что это был за бизнес? Какие бы ТОО не создавали предприниматели, какие бы виды деятельности они не перечисляли в уставе, там обязательно присутствовали три буквы: ТЗД – торгово-закупочная деятельность. К этим буквам всё, как правило, и сводилось.

Это была в общем-то вполне естественная ситуация. Страна после лютого товарного голода вдруг оказалась посреди невероятного товарного изобилия. Кто-то должен был всё это изобилие обеспечивать, и кто-то должен был на нём зарабатывать.

Представляю, какой праздник был тогда у западных фирм, перед которыми вдруг открылся огромный, бездонный рынок сбыта. У себя на Западе они давно уже привыкли драться за каждую маленькую щелочку, куда можно было запихать произведенный товар. И вдруг перед ними открылась не просто маленькая щелочка, а огромная дыра размером в одну шестую часть земной суши. Их товары хлынули к нам бесконечным потоком. Ещё недавно такое сладостное для нас слово «импорт» вдруг стало признаком повседневности. Собственно, теперь всё стало импортным, российских товаров и днем с огнем не сыскать было.

Но если вся Россия разом обнищала, так на что же мы покупали все эти горы импорта? Ну, во-первых, не вся Россия обнищала, часть России наоборот дико разжирела, и «Мерседесы» у нас было кому покупать.

А, во-вторых, нищету нищих тоже не надо преувеличивать. Ни кто тогда в советских обносках не ходил, кроме консервативных старушек. И спать голодным тоже ни кто не ложился. Может, такие случаи и были, но мне они не известны. К тому же было множество товаров для нищих, то есть для людей с самой низкой покупательной способностью. И в эти товары входила, например, одежда из натуральной кожи. Не самого лучшего качества, позднее я и не посмотрел бы на ту куртку, в которой тогда ходил. И всё-таки это была куртка из натуральной кожи, о какой при советской власти я мог только мечтать.

90-е запомнились мне, как время кромешной нищеты, но если вспомнить некоторые подробности, то получается, что нищета моя отнюдь не была тотальной. Например, летом 1993 года я съездил на 3 дня в Москву к другу, который учился там тогда в аспирантуре. То есть у меня были деньги на такую поездку. Деньгами я в Москве, конечно, не сорил, экономил каждую копейку, но мог позволить себе и книги покупать. Купил, например, двухтомник Фукидида.

В 1994 году съездил в Дивеево, куда билеты стоили уже дороже, но мог себе позволить. В 1995 году съездил в Оптину пустынь, а в 1996 году добрался аж до Киева. В дальние поездки не ездят люди, которым не на что купить еду и одежду.

А рядом торгаши вовсю веселились на Багамах и Канарах. Мне это ни когда не было доступно, да я этого ни когда и не хотел. Но мог позволить себе не только нормальную одежду и нормальную еду, но и скромные поездки, и покупку книг.

Постепенно начали появляться богатые. Кто это был? Ну, например, директор типографии стал хозяином типографии. Директор троллейбусного предприятия стал его хозяином. Директор подшипникового завода стал одним из хозяев этого огромного предприятия. Директриса универмага положила в свой личный карман огромный двухэтажный магазин.

Люди вокруг, конечно, думали: «Повезло же гадам», но я таки вам скажу, что превращение директоров в хозяев происходило далеко не автоматически. Вверенное советской властью предприятие директору куда легче было разорить и довести до дешевой распродажи, чем сделать это предприятие доходным и личным. Эти люди вертелись, как ужака под вилами, они вкладывали в дело свою бешенную энергию и недюжинный талант предпринимателя, который оказался у них в наличии, они плели интриги в органах власти, а это требовало отдельного таланта. Легко сказать: «Этому дал на лапу, тому дал на лапу». А надо знать, кому дать, и надо знать, как дать. И что делать с теми, кто тоже готов дать.

Конечно, у директора была фора, если он хотел завладеть своим предприятием, но этой форой надо было уметь воспользоваться. Почему закрылся пивзавод в те самые годы, когда его продукция оказалась в высшей степени востребована? В Вологду почему-то везли «Жигулевское» из Ярославля, хотя в Вологде делали и своё «Жигулевское». У директора вологодского пивзавода были все шансы пополнить ряды богачей, но не срослось.

Почему у «Северстали» оказался совсем не тот хозяин, который был директором Череповецкого металлургического комбината? Не старый опытный зубр, а молодой энергичный циник. Тут можно что угодно говорить, но всё сводится к одному: старый не сумел, а молодой сумел.

А вот хлебокомбинат как раз оказался в руках у молодого, энергичного и харизматичного директора. Только через некоторое время он уже не был у него в руках, отжали у него предприятие. Уж он вроде всё, как надо делал. И во власти позиции имел, и в политике засветился, и вся Вологда его знала. А не помогло. Предприятие, которым он уже завладел, у него фактически отобрали конкуренты. Они оказались подлее, циничнее, беспринципнее? Возможно. Но им достался бублик, а ему – дырка от бублика.

А становился ли кто-нибудь богатым с ноля, не унаследовав никакой советской собственности? Да, конечно. Полно было таких случаев. Один случай знаю лично. В 90-м году, когда я работал заместителем главного редактора городской газеты, у нас был один внештатный автор – умный и талантливый молодой паренек. В Питере на журфаке учился. Можно было предсказать ему большое будущее в вологодской журналистике, но его судьба сложилась по-другому.

Помню, когда у него родился сын, он пригласил меня отметить это дело, а жил он в коммуналке, то есть в нищете и убожестве. Мы много лет с ним не виделись, а потом как-то встретились в бане. Он уже был богатым человеком. Рассказал он не многое, но самое главное: «Помнишь мою коммуналку? Сын, когда ползать начал, выполз как-то в коридор. Я его поднял, а у него все ползунки черные. Такое зло меня взяло… Я решил, что этого не будет. Теперь у меня четырехкомнатная квартира. Одна только ванная больше, чем была та комната в коммуналке». Он перечислил магазины, которые ему принадлежали – из лучших и дорогих магазинов города. Как ему удалось разбогатеть, я не спрашивал. Вертелся парень, что-то придумывал, весь свой ум и талант вложил в бизнес. Тогда ведь любой мог стать богатым. Не у каждого, правда, были ум и талант, а кому-то упорства и трудолюбия не хватало.

Как-то у нас в городе буквально на ровном месте появилась газета. Странная газета. Было совершенно непонятно, откуда у неё ноги растут. Двое моих коллег решили туда перейти, меня уговаривали с ними рвануть. Но я не люблю сомнительных предприятий и не привык без дела бегать взад-вперед. И вот когда мы встретились в бане с моими разбогатевшим товарищем, он сказал, что это его газета, то есть он её открыл и финансировал. «Просто из любви к искусству, это не коммерческий проект».

Всё-таки значит потянуло его в газетную стихию, было ощущение, что он что-то потерял, когда приобрел много денег. А я, его бывший начальник, так и остался журналистской голытьбой. Впрочем, я ни о чём не жалею. Надеюсь, что и он тоже.

Ещё я знал одного молодого и тоже очень талантливого врача. Его до печенок достала медицинская бюрократия. Он устал жаловаться на начальство и открыл своё медицинское предприятие. Предприятие устояло, он стал если не богатым, то весьма состоятельным человеком. Больше всего ему нравилось то, что он продолжал заниматься любимым делом, но теперь он сам себе хозяин.

***

Кажется, американцы запустили это выражение «новые русские», очевидно, в противовес старым советским русским. В России это выражение прижилось. Под новыми русскими у нас понимали богатых людей. Сразу же появилось множество анекдотов про новых русских.

Например, новый русский покупает «Запорожец», друзья над ним смеются, а он им отвечает: «А на чём я по-вашему по квартире ездить буду?» Или новый русский рассматривает свой диплом о высшем образовании. У него спрашивают: «Купил?» А он обиженно отвечает: «Почему сразу купил? Друзья подарили».

В анекдотах эти люди всегда предельно глупые и безобразно сорящие деньгами. Возник образ нового русского: тупой жирдяй с толстой золотой цепью на шее и в малиновом пиджаке.

Иногда мне кажется, что мы просто придумали этих новых русских. Сам я ни когда не видел ни одного человека в малиновом пиджаке, наверное, мы с ними по разным дорожкам ходили, и в ночные клубы, где эта плесень тусовалась, я ни когда не заглядывал.

Конечно, эти люди существовали и были по-своему лицом эпохи, но бесконечные выступления юмористов, посвященные новым русским, и множество анекдотов о них – это уже мифология эпохи.

Суть мифа о новых русских была в том, что все деньги в стране достались дегенератам, которые были к тому же воплощенной бесвкусицей. Раньше считалось, что надо много учиться, чтобы хорошо жить, а тут вдруг какие-то тупорылые идиоты, вчерашние двоечники, стали хозяевами жизни и высокомерно поглядывали на обнищавших профессоров.

Это, конечно, было, почему и престиж высшего образования упал в те годы ниже плинтуса. Для того, чтобы стать успешным барыгой-ларечником не требовалось ни ума, ни образования. Образование в этом деле наоборот мешало, поэтому в первую очередь именно дегенераты, люди с очень низким культурным уровнем, тогда вдруг неожиданно богатели, как на дрожжах. В период первоначального накопления капитала торговля давала сверхприбыли. Но не чмошники в малиновых пиджаках были тогда настоящими хозяевами жизни.

Ими, скорее, были банкиры. Вдруг неожиданно появилось очень много банков, там и сосредотачивались основные деньги. Откуда брались банкиры – не знаю, из каких групп населения они рекрутировались, трудно сказать. Очевидно, из бывшей партийной, советской и хозяйственной номенклатуры. Они могли, конечно, быть тупыми, но они не были дегенератами, малиновых пиджаков не носили и золотых цепей толщиной с палец не демонстрировали. Они не были вчерашними двоечниками, не думаю, что хоть один банкир не имел высшего образования.

На самом верху, среди богатейших людей России, это было особенно заметно. Не случайно тот период получил остроумное название «семибанкирщина» по аналогии с некогда бывшей у нас семибоярщиной. Тогда же появилась привычка называть очень богатых людей олигархами, что вполне соответствовало смыслу этого слова. Олигархия переводится, как «власть немногих». Это и была семибанкирщина. Страной фактически управляли буквально несколько банкиров. Сейчас, когда иного миллиардера называют олигархом, это уже смешно. Не Ротенберги рулят Путиным, он ими рулит. Ротенберги – не олигархи.

В 90-е Россией фактически управляла «семья». Имелась в виду семья Ельцина, но не Борис Николаевич был главой этой семьи, а Борис Абрамович Березовский, ставший фактически некоронованным королем России. Как Березовский делил власть с Гусинским, Ходорковским и Абрамовичем – не скажу. Об этом Ходорковского было бы не плохо спросить, а то Абрамович нынче не сильно разговорчив.

***

Но вернёмся на грешную землю. Может быть, я и не пережил всего ужаса 90-х, но я вполне понимаю, что главный ужас был тогда на селе. В городе ещё кое-как можно было найти работу, но если колхоз (совхоз) загнулся, податься колхозникам было совершенно не куда. Молодежь уезжала в город, а для стариков да для людей средних лет это было весьма затруднительно. Нелегко было решиться разом сменить привычный уклад жизни, и не все были на это способны, да и кому эти люди нужны были в городе, где они тут стали бы жить и кем работать?

Как выживала тогда деревня, я толком даже не знаю, но, помню, нашёл в справке прокуратуры информацию о том, что деревенские дети воровали на ферме комбикорма для скота. Значит голодали, если рады были даже скотской жратве. Понятно, что это были дети алкашей, которым вообще было плевать на своих детей, но ведь раньше даже дети алкашей ели до сыта хотя бы нормального хлеба.

Конечно, деревня могла отчасти выживать за счет подсобного хозяйства, но ведь что-то надо было и за деньги покупать. Говорят, в те годы счастливы были деревенские семьи, в которых был хоть один пенсионер. Пенсии были совсем крохотные, но это были хоть какие-то деньги, которые к тому же выплачивали регулярно.

Где-то колхозы и совхозы всё ещё понемногу барахтались и хотя бы время от времени хоть что-то выплачивали. У кого-то в семье была учительница, получавшая нищенскую зарплату, но всё-таки её получавшая. Хотя я знаю случай, когда мужик в одном из самых депрессивных районов области купил за копейки списанный «Камаз» и неплохо зарабатывал на грузоперевозках, пока его земляки лапу сосали. Но это, полагаю, был уникальный случай.

Почему же народ не рванул в фермеры? Ведь в любом колхозе можно было спокойно получить несколько гектаров земли в частную собственность. Всю колхозную землю разделили на паи и любой колхозник мог потребовать «выделить пай в натуре» для ведения фермерского хозяйства. До революции крестьяне только о земле и мечтали, а тут пожалуйста, бери её сколько хочешь. Да что-то фермеров не лишка появилось. Почему?

Помню, как на закате советской власти говорили: «На хрен все эти колхозы и совхозы, они не эффективны, Россию накормят фермеры». В 90-е впору было спросить: «Ну и где они, эти фермеры?» А они появлялись, в количестве хоть и недостаточном, но заметном, только чаще всего они разорялись по множеству причин.

Во-первых, фермеров изводило государство бесчисленными проверками, дебильными мелочными требованиями, запредельными налогами и т.д. Помню, на закате советской власти одной из претензий к государству был непомерно раздутый управленческий аппарат. Тогда мы ещё не знали, что такое по-настоящему раздутый аппарат. К примеру, при советской власти образованием области управляло ОБЛОНО – областной отдел народного образования. В 90-е глазом не успели моргнуть, как на месте этого отдела появилось управление из нескольких отделов. Вскоре на месте управления появился департамент из нескольких управлений. То же было, видимо, и с сельском хозяйстве.

Власть нашла шикарный способ бороться с безработицей среди интеллигенции. Тысячи людей шли в чиновники на вновь создаваемые места. Чем же занимались чиновники, если ещё вчера в них не было ни какой необходимости? Не вдаваясь в детали, их главная задача была в том, чтобы мешать работать тем, кто всё ещё пытался работать. Во всяком случае с этой задачей они справлялись хорошо. Уже в наше время Медведев как-то воскликнул: «Хватит кошмарить предпринимателей!» Вот что, оказывается, делали сельхоз чиновники: они кошмарили фермеров. Не все это выдерживали.

Во-вторых, наша территория называется Нечерноземьем. Наши тощие суглинки далеко не столь плодородны, как черноземы южных губерний. Гоголь восхищался родной Малороссией: «Воткни оглоблю в землю, к утру вырастет тарантас». А у нас сколько оглоблю в землю не втыкай, тарантаса всё нет как нет. Прокормиться от земли у нас очень трудно. Надо жилы рвать совсем не по-детски, а результат всё равно не гарантирован. Не даром ведь Нечерноземье называют зоной рискованного земледелия. Поэтому некоторые романтики, подавшись в фермеры, были сильно разочарованы. Тут, оказывается, адский труд с непредсказуемым результатом.

В-третьих, большой проблемой тогда были закупочные цены на продовольствие. Продукцию фермеров закупали порою по таким низким ценам, что те оставались в убытке. В этом Запад оказал нам медвежью услугу. Там так обрадовались вдруг открывшемуся огромному рынку сбыта, что поставляли нам продовольствие по очень низким, порою просто бросовым ценам, только бы на рынке закрепиться. И поставляли-то они нам одно дерьмо, но на Западе давно уже научились и дерьмо делать съедобным, во всяком случае, для нас оно было съедобно.

В США, к примеру, совсем не пользуется спросом красное куриное мясо (ножки), там предпочитают белое мясо. Ну а куриные окорочка они совсем не дорого отправляли нам. Это было при президенте США Буше-старшем, так что наши острословы прозвали сей продукт «ножками Буша».

Или, к примеру, у продовольственных резервов НАТО истекал срок хранения. Просроченные резервы подлежали утилизации, но вместо этого их отправляли в Россию. То есть для них это была вообще бесплатная еда, её всё равно пришлось бы уничтожить, так что отдавали они её совсем не дорого.

Не говоря уже о том, что крупные западные агрохолдинги десятилетиями упражнялись в снижении себестоимости своей продукции, не брезгуя всякими заменителями, химией, вкусовыми добавками. Наши во всем этом не успели ещё поднатореть, поэтому проигрывали.

Российские фермеры в поте лица производили качественные продукты, но не могли выдержать конкуренции с западными аграриями, которые кормили нас дерьмом, но по доступным для нас ценам. Кстати, ещё во вторую мировую американцы поставляли в нашу армию тушенку, которую у нас прозвали «второй фронт». А знаете, как сами американцы называли эту тушенку? «Сожри дерьмо и сдохни». Так что америкосам было не привыкать. В 90-е страны НАТО сделали всё для того, чтобы разорить наше сельское хозяйство и не позволить русским фермерам встать на ноги.

Была ещё одна причина, по которой фермеры в 90-е ни как не могли накормить Россию. Наши люди совершенно разучились работать и ни какого желания к этому не испытывали.

При царе Россия была аграрной страной, её становым хребтом было стомиллионное крестьянство. Большевики ненавидели крестьянство, потому что крестьянин был мелким собственником, и ему не интересно было строить социализм. В коллективизацию крестьянство почти полностью уничтожили, порою – физически. У самых лучших, самых трудолюбивых крестьян отобрали всё имущество и отправили туда, до куда далеко не все доехали живыми. Опору сделали на деревенскую бедноту, то есть бездельников и пьяниц, которых загнали в колхозы. Так на смену крестьянам пришли колхозники, люди, которые не любили и не умели работать. Успели вырастить несколько поколений профессиональных сельских трутней. От осины не жди апельсина.

Но даже в среде тупых и ленивых колхозников порою пробивалось крестьянское начало, многие имели личное подсобное хозяйство. По этим хозяйствам нанес сокрушительный удар Хрущев, решив, что если сельские жители ещё не окончательно утратили желание работать на себя, то это странный пережиток капитализма посреди торжествующего социализма.

Вы представляете, какие люди жили на селе, когда не стало советской власти? Они являли собой результат жесточайшей отрицательной селекции, которую советская власть вполне сознательно проводила в течение многих десятилетий, отбирая самых худших крестьян, чтобы именно они давали потомство. Колхозанам было совершенно не известно чувство собственника, чувство ответственности за результаты своего труда. Они привыкли работать как можно меньше, потому что от результатов их работы зарплата ни как не зависела.

Конечно, они были разными, но в целом это была бессмысленная биомасса, представления не имевшая о том, что такое вкалывать от рассвета до заката. Много работать для них значило жить плохо, а много зарабатывать они и не мечтали.

«Телега не х…, сто лет простоит», «Работа не Алитет, в горы не уйдет» (Был такой советский фильм «Алитет уходит в горы») – множество подобных поговорок, ранее немыслимых в крестьянской среде, порождала среда колхозная. И мы хотели от этих людей, чтобы они стали фермерами и накормили страну? Они способны были только ныть и жаловаться на свою нищету, на то, какая несправедливая теперь стала жизнь.

Один батюшка вспоминал о том, как он начал реставрацию сельского храма, нашел на это деньги и думал, что порадует местных жителей, подкинув им работы. Ведь они постоянно жаловались на то, что работы теперь не стало. Привел мужика в храм, рассказал, что надо делать, а мужик ошарашенно выпалил: «Так это ж сколько работы!» Батюшка, всё ещё не понимая происходящего, радостно подтвердил: «Да, очень много работы!», имея ввиду, что здесь и заработать можно будет хорошо. И тут он заметил, что мужик совсем не рад, он испугался того, что работы много. А ещё вчера он ныл, что работы нет. Отвыкли на селе вкалывать.

И всё-таки фермеры появлялись и многие из них выживали. Не смотря на то, что их кошмарило собственное государство, не смотря на то, что Запад давил их недобросовестной конкуренцией, не смотря на тощие наши суглинки, не смотря на отсутствие привычки рвать жилы. Даже единичные случаи успешных фермеров выглядели настоящим чудом. Вот ведь, думаю, кулачье недобитое. Всё-таки в иных наших колхозниках прорезались настоящие крестьянские гены.

Помню, в 93-м году приехал в Кич-Городецкий район, мне рассказали, что есть тут у них весьма успешный фермер. (То ли самый успешный, то ли единственный на весь район) Поехали с ним потолковать. Фермер рассказывал: «Работать, конечно, приходится очень много, буквально от рассвета до заката. Но нас в поле ни кто не гонит, мы сами решаем, когда надо поднажать, когда можно отдохнуть чуток. Приятно, когда работаешь на себя, и сам всё решаешь. Семья большая, 16 человек, рук всё равно не хватает, но… справляемся».

Этот человек запомнился мне тем, что он был радостный. Это была радость свободного труда, без начальников-идиотов, без товарищей-бездельников, без хронической бессмыслицы, которую приносит плохая организация труда.

Это тоже принесли с собой 90-е. Но не всем. И не везде. И не всегда. И не сразу. Хотя позднее я слышал, что существуют уже фермерские хозяйства по размерам сопоставимые с бывшими колхозами.

***

Но вернемся в город, где год за годом возникали всё новые проблемы. На смену гиперинфляции пришли задержки выплаты зарплат. Это был уже совсем другой кошмар, хотя тоже достаточно кошмарный.

Зарплату, скажем, задерживали на пару недель. Потом ещё недели на три, потом ещё. У нас в редакции задолженность по зарплате постепенно достигла трех месяцев. То есть где-то примерно за год мы не досчитались трех зарплат, и без того нищенских.

Жили с женой от копейки до копейки. Не только сэкономить ни чего не удавалось, но я не всегда даже знал, на что завтра хлеб куплю. Это в буквальном смысле. Заканчивались последние деньги, хлеба купить было уже не на что, а когда следующая зарплата не известно. Но Бог милостив, зарплату всегда выдавали именно тогда, когда кошелек пустел окончательно. Семейный бюджет тогда колебался между двумя состояниями: «Денег нет» и «Денег нет вообще».

Безденежье озлобляло до крайности. Помню, еду в автобусе на работу. Еду, конечно, без билета. То ли денег совсем не было, то ли последние копейки не захотел тратить. И прихватили меня контролеры. Так я на них чуть ли не заорал: «Я-то работаю бесплатно, поработайте и вы бесплатно». Откровенное хамство мне простили и вежливо попросили выйти из автобуса. Тогда приходилось относиться друг к другу с пониманием.

У отца случился инфаркт. Я прибежал в больницу, доктор выписал кучу лекарств. А у меня денег не было совсем. Тут уж, думаю, хоть украду, но денег на лекарства для отца добуду. Красть не пришлось. Теща выручила деньгами.

Пенсии, хоть и совсем убогие, платили регулярно. Как эта прижимистая старушка умудрялась с крохотной пенсии ещё что-то и экономить, я совершенно не мог понять. Но она принадлежала к другому поколению, это была совершенно другая порода людей. Им после войны через такое пришлось пройти, чего мы и близко не пережили. Так что её пенсия, может быть, даже казалась ей бессмысленно большой. Хотя и в её поколении далеко не все были такими прижимистыми, было множество старушек совершенно безмозглых, эти страдали куда больше.

Тогда я перестал вовремя платить за коммуналку. Коллеги пожимали плечами: «Но ведь это тупик». Я отвечал: «Ни какого тупика. Если в сентябре нам выплатят наконец зарплату за май, я тут же оплачу и коммуналку за май. И за июнь тут же заплачу, когда со мной рассчитаются за июнь. Когда контора погасит передо мной всю задолженность по зарплате, у меня не будет задолженности по коммуналке».

Так, кстати, и вышло. Мне начали аккуратно платить зарплату, а я начал аккуратно платить за коммуналку. Редакция постепенно погасила всю задолженность по зарплате.

Но трехмесячная задолженность по зарплате по тем временам была сущей фигней. На предприятиях, особенно в сельской местности, зарплату не выплачивали порою по два года. Но людей ни кто не увольнял. И люди продолжали работать. Я охренел, когда узнал об этом, посетив Чагодощенский стекольный завод.

Завод почти стоял, но что-то внутри него ещё продолжало шевелиться, кое-какую работу там ещё продолжали делать. А людей ни кто не увольнял, им просто не платили. И люди ходили на работу, полагая видимо, что если они уволятся, так задолженность перед ними ни когда не погасят.

Тогда я задумался о том, что такое «экономическая психология». Я в общем-то сам изобрел это понятие. Может быть, это сделали и до меня, но мне об этом ни чего не известно. Западные экономисты учили нас, что экономические законы универсальны и объективны, то есть они действуют одинаково в любых условиях и независимо ни от каких субъективных факторов. Иными словами, западная экономическая теория является единственно возможной, она будет действовать в любой стране и среди любого народа. Но я понял, что это не так.

Вот, скажем, на Западе предприятие не может найти заказов, не может сбыть свою продукцию. Что сделает хозяин? Если вообще не закроет предприятие, то во всяком случае уволит почти всех рабочих, то есть всех, кого он не может обеспечить работой. А что делает хозяин у нас? Он почти ни кого не увольняет, он просто перестает платить людям зарплату. Почему так, можно долго рассуждать, но факт остается фактом. Экономические субъекты на Западе и в России реагируют на кризис совсем по-разному.

Теперь рабочие. Если на Западе рабочим не платить, они просто уволятся и будут искать себе другую работу. Даже если с работой на рынке труда очень плохо, но ведь самая маленькая зарплата всяко лучше, чем полное отсутствие зарплаты. Одновременно будут выбивать долги из бывшего работодателя. Что делают наши рабочие? Они продолжают ходить на работу, хотя им и не платят. Это трудно понять. Ведь даже если бы на речке с удочкой сидеть, это было бы и приятнее, и полезнее, чем ежедневное присутствие на работе безо всякого вознаграждения. Да они там что-то ведь и делали на своём заводе, просто им за это не платили.

Почему так? Другая экономическая психология. То есть объяснить это феномен смогли бы скорее психологи, чем экономисты, хотя для объяснений лучше бы искать специалиста, сведущего в обеих областях знания.

Запад уверен, что дополнительный труд очень легко купить, это лишь вопрос цены. Но это не везде и не всегда так. Вот, к примеру, работает в Африке американское предприятие, где трудятся местные рабочие. Хозяин недоволен тем, как работают негры и решает применить безотказное, на его взгляд, средство – он удваивает им зарплату. Он не сомневается, что негры теперь будут работать в два раза лучше. Вместо этого негры стали ходить на работу только до обеда. Они легко сосчитали, что прежняя зарплата им теперь полагается за полдня работы. То есть зарплата их и раньше устраивала, а вот урабатываться они не хотят. А ведь на Западе работяги стали бы жилы рвать за удвоенную зарплату.

В России, конечно, не как в Африке, но и не как в США. И за примером далеко ходить не надо. Подходит ко мне как-то начальник рекламного отдела нашей редакции. Ему нравится, как я пишу, он предлагает мне подготовку рекламных текстов. Это предложение могло обеспечить мне довольно существенную добавку к зарплате, но я ему ответил: «Беда в том, что меня деньги не интересуют». Мы посмеялись, пожали друг другу руки и разошлись.

Он решил, что у меня такой юмор. В известном смысле я и правда пошутил, деньги меня на самом деле интересовали. Но мне было не интересно и даже неприятно готовить рекламные тексты. И зарплаты мне на жизнь хватало, а вместо того, чтобы перерабатывать, мне интереснее было лишнюю книжку прочитать. Хотя, конечно, не все в редакции были такие ленивые.

Один американский экономист, приехавший в Россию в качестве советника, то есть собиравшийся «лечить» нашу экономику, через некоторое время доложил своим: «У пациента другая анатомия». Понял. Молодец. А большинство западных экономистов так ни чего и не поняли.

***

Ситуация в экономике тогда была настолько причудливой, что это вряд ли имело аналоги. Предприятия выживали по таким невероятным схемам, каких вы не найдете в учебниках экономики. Вот, к примеру, какую публикацию я подготовил после командировки в Тотьму.

Развитой феодализм

На Тотемском льнозаводе уже 2 года не выдавали зарплату деньгами. Расчеты с людьми производятся частично и только продуктами. Самую малость денег дают в исключительных случаях, например, на похороны или на лекарство. А если и муж, и жена работают здесь, то наличных денег им взять совершенно негде. При этом завод всё-таки работает, выпускает продукцию, и сокращения штатов не было. Это, по мнению руководства, всё равно не помогло бы в решении проблем предприятия.

Удивительная у нас всё-таки страна. Во всем мире падение объемов производства приводит к сокращению кадров. У нас – нет. Ни в одной стране люди без денег работать не станут. Наши – работают. По всем законам такое предприятие, как Тотемский льнозавод, в сложившейся ситуации должно прекратить своё существование. Но завод существует.

А ситуация вот какая. Если раньше из полутора десятков хозяйств района лен сеяли практически все, то сейчас осталось только одно – «Большевик». И «Большевик» давно бы это дело бросил, но завод и семена ему помогает приобрести, и помощь в уборке гарантирует, и вывоз берет на себя.

Начал завод заключать договоры с хозяйствами Бабушкинского, Тарногского, Верховажского районов. В последних двух районах тоже есть льнозаводы, но тотьмичи рассчитываются лучше, а потому им отдается предпочтение.

Трудно сбывать продукцию, ведь производимое льноволокно – не готовый продукт, на потребителя непосредственно с ним не выйдешь. А потому открыли цех по производству смоляной пакли, строители её берут охотно.

Всех рабочих всё равно не удается загрузить работой по специальности, и вот появился швейный цех. Шьют и спецодежду для себя, и ширпотреб – простыни, халаты.

Изменилась технология переработки льна, высвободились площади – мочильные камеры. Их переоборудовали и на территории завода обосновалось ТОО «Монолит», производящее бетонные блоки. Появилось здесь так же ТОО «Эврика», которое занимается переработкой пиломатериалов.

Так что со льнозавода выходят теперь и бетон, и халаты, и доски. Всё это, казалось бы, вполне естественная и необходимая в рыночных условиях изворотливость. Но положение завода не просто тяжёлое, оно именно ненормальное. Ведь полбеды в том, что нет сырья. Беда, когда нет денег. Ни у кого нет. Зачем, к примеру, заводу доски? За доски можно приобрести ГСМ. В свою очередь за ГСМ можно приобрести сырьё для основного производства. И ни каких денег. Между тем, рыночной экономики без денег не бывает, а потому возникает очень серьёзное подозрение, что мы с полного размаха въехали даже не в дикий капитализм, а в развитой феодализм.

Всем, очевидно, ещё со школы памятно, что натуральное хозяйство, когда ни чего не продается и ни чего не покупается, это признак именно феодализма. Так вот мы припадаем к своим «истокам и корням», возрождая механизмы хозяйствования, с которым весь мир, да и Россия тоже, распрощались сотни лет назад.

Ситуация получается совершенно уникальная, не имеющая ни названия, ни аналогов. Если деньги не обеспечены товаром, это инфляция. А если товар не обеспечен деньгами? Для этого даже слова не придумано. Собственно говоря, в стародавние времена люди для того и придумали деньги, чтобы избежать сложностей товарообмена.

Конечно, жили люди и при феодализме, и ещё не известно, хуже ли нас они жили. Но нынешняя закавыка в том, что элементы феодализма соседствуют с реалиями вполне современными. Если с районным бюджетом льнозавод так же рассчитывается при помощи зачетов, то вот с федеральным… НДС в республиканскую казну не берут ни бетонными блоками, ни рабочими рукавицами. Деньги желают получить, странные люди. То есть в Москве ни как не хотят признавать реалий феодализма. Хотя и здесь, казалось бы, можно найти выход. Если у Тотемского льнозавода есть задолженность перед федеральным бюджетом по налогам, так ведь и у бюджета есть задолженность перед заводом по компенсации за энергоресурсы. Зачесть бы одно за другое, но не тут-то было.

Недавно у завода забрали «Жигули» в счет налогов. Остается дожидаться, когда московские чиновники вместо компенсации за энергоресурсы пригонят на завод свой «Мерседес».

***

Перечитывая этот старый текст, я заново восхищался потрясающей русской смекалкой, невероятной нашей изворотливостью, позволяющей выживать в любых условиях, включая те, каких вообще не бывает. Кто сказал, что в русском народе заглохла предпринимательская жилка? Наши новые предприниматели выживали в таких условиях, в которых разорились бы большинство западных бизнесменов. Им не хватило бы смекалки для того, что бы постоянно находить выходы из совершенно противоестественных ситуаций.

Ситуация на Тотемском льнозаводе относится к 1998 году. До этого я вспоминал ситуацию на Чагодощенском стеклозаводе, которая относилась к 1994 году. Там была полная безнадега, здесь уже научились выживать. Собственно, уже выжили. Оставалось совсем немного до нормализации товарно-денежных отношений.

Кстати в Тотьме одна работница культуры показала мне множество талонов на питание в столовых, выдаваемых самыми различными предприятиями района. Эти талоны ходили по рукам наравне с деньгами, ими рассчитывались за товары и услуги. Талоны были четко обеспечены содержанием меню разных столовых. По-ра-зи-тель-но! В Тотьме, по сути, проводили эмиссию собственной валюты. До чего же людей-то довели. И они ещё рассказывали об этом со смехом.

Что это было? Это был монетаризм в действии. Нашей экономикой по сути руководили из Вашингтона, а у них была одна экономическая теория – монетаризм. Понятно, что лучший способ борьбы с инфляцией – это сжатие денежной массы. Денежную массу сжали до такой степени, что экономика начала задыхаться, но вашингтонских стратегов это мало волновало, а у Москвы своего мнения не было.

Помню, в самом конце 90-х один российский политик говорил с трибуны: «Надо печатать деньги! Надо просто знать эту тему, и печатать деньги». С точки зрения азбучных истин экономики, это звучало дико, но экономика не сводится к азбучным истинам. Это было самое настоящее восстание против западных монетаристов. В конечном итоге восставшие русские победили.

***

Не претендую на исчерпывающий обзор того, что произошло в 90-е с советскими предприятиями. Могу говорить лишь о том, чего коснулся лично, как человек и как журналист. Но и та информация, которой я владел, позволяет сделать некоторые общие выводы.

Иные предприятия выжили относительно легко, потому что их продукция даже в те годы пользовалась устойчивым спросом. Некоторые выжили с большим трудом лишь благодаря ярким предпринимательским талантам новых хозяев. Некоторые закрылись по субъективным причинам, потому что там оказались хозяевами «красные директора», совершенно неспособные хозяйствовать в условиях рыночной экономики. Эти предприятия можно было спасти при умелом управлении, но не срослось.

А некоторые предприятия закрылись в силу причин чисто объективных. Эти предприятия породил социалистический способ хозяйствования, когда рентабельность вообще ни кого не интересовала, а любые убытки просто покрывало государство. Когда начали считать каждую копейку, вдруг оказалось, что эти шарашки ни кому и на хрен не нужны.

Так закрылся судоремонтный завод, который был структурным подразделением Сухонского речного пароходства. С этим заводом была связана вся жизнь моего отца, к счастью, он вышел на пенсию до того, как всё рухнуло.

И грузовые, и пассажирские речные перевозки – штука чрезвычайно дорогостоящая. Это только кажется, что сама природа подарила нам бесплатную водную дорогу, так надо ею пользоваться. Ну если других дорог нет, тогда конечно. А если есть?

Тогда, к примеру, от Вологды до Тотьмы и ещё много куда бегали маленькие скоростные теплоходы «Заря». Хотя до Тотьмы и автобусы ходили. Автобус ехал 4 часа, цена билета была 4 рубля. «Заря» шла 6 часов, билет стоил 6 рублей. Какой дурак мог предпочесть «Зарю»? Но дело в том, что автобусов не хватало, билеты на них трудно было купить. И всех, кого не могли увезти по суше, везли по воде. Потом автобусов добавили, а потом резко увеличилось количество личного транспорта. «Зори» стали совершенно не нужны.

Даже к нам на дачу, которая была всего в 7-и километрах от Вологды, всё ни как не могли сделать нормальную дорогу, к нам ходили 2 теплохода. Дорогу сделали и про речной транспорт забыли.

С грузовыми перевозками было то же самое. Главная задача, ради которой существовало Сухонское пароходство, была заброска в восточные районы области разнообразных грузов. Река Юг на востоке была мелкой, суда могли пройти по ней только по самой высокой воде, весной. И вот ежегодно, как только сходил лёд, из Вологды в восточные районы отправлялся целый караван судов. Это называлось «Операция Юг». Выйти надо было очень рано, а вернуться очень быстро, пока уровень воды не понизился. Иначе была опасность «осушить флот на Юге». Суда остались бы там на целый год и в следующем году уже не могли бы завести грузы. Это была бы катастрофа.

«Операция Юг» была ежегодным плановым авралом. Это был самый настоящий дурдом. Но что же делать, если нормальной дороги в восточные районы не было. Потом дорогу построили, и главная цель существования Сухонского пароходства исчезла.

Конечно, наши суда и после «Операции Юг» всю навигацию перевозили какие-то грузы. Возили даже арбузы из Астрахани. Но было ли это рентабельно? Взять хотя бы сухогруз, на котором я плавал с отцом. Он имел 4 трюма. Вместимость трюма на глаз около двух вагонов, то есть судно перевозило всего 8 вагонов. Экипаж – 8 человек. А грузовой железнодорожный состав может доходить до ста вагонов. Экипаж локомотива – 2 человека. При этом два мощных судовых дизеля жрут солярки всяко не меньше, чем тепловоз. К тому же речной транспорт очень тихоходный по сравнению с железнодорожным и автомобильным. А техническое обслуживание судов потребовало создания целого завода. И использовать этот транспорт в наших широтах можно всего 6 месяцев в году.

Но ведь река – это дорога, которую не надо строить? Строить- то её не надо, но обслуживать приходится, а это хлопотно и недешево. Судоходная река – это система бакенов, система береговых разметок, это система шлюзов, это необходимость углублять русло и т.д. В итоге перевозка грузов по реке становится удовольствием настолько дорогим, что надо вообще денег не считать, чтобы пользоваться таким грузовым транспортом.

Очевидно, в иных условиях использование речных сухогрузов может быть вполне оправданным и даже необходимым, но, видимо не в Сухонском пароходстве, которое прекратило своё существование вместе с судоремонтным заводом.

А ведь какой большой флот у нас был! Краса и гордость! Конечно, сердце щемило, когда наши суда шли на продажу, а то и вовсе на металлолом. Но это было требованием жизни. Это было следствием естественных процессов. Нельзя вечно длить существование того, что нежизнеспособно и в общем-то ни кому не нужно, кроме тех, кто с этого кормится. Что убыточно, того не должно быть. Потому что в условиях реальной экономики ни кто эти убытки покрывать не станет.

Поэтому, когда сейчас говорят, что в 90-е произошёл общий развал экономики, надо внимательно смотреть, а нужны ли были вообще те предприятия, которые закрылись? Или они были порождением бесплодных и бессмысленных коммунистических фантазий, порождением той власти, которая денег не считала и экономить не умела, потому и рухнула вместе с теми предприятиями, которые были не нужны.

Конечно, можно найти примеры того, что предприятия, пусть и не высокодоходные, но всё-таки нужные, в которые можно было вдохнуть вторую жизнь, вместо этого сознательно банкротили, чтобы использовать их базу для получения более высоких прибылей. Порою, разрушали то, что не надо было разрушать. От этого горько. Но это издержки, вызванные людской жадностью и недальновидностью. Не уверен, что без этих издержек можно было обойтись.

***

Нельзя не сказать про пенсии той поры. Они были не просто низкими, а как-то бессмысленно, запредельно маленькими. У меня, например, к концу девяностых была уже очень хорошая зарплата, я был заместителем главного редактора крупнейшей областной газеты и получал больше 11 тыс. руб. Рядовые журналисты у нас получали около 3 тыс. руб. Жена, школьный учитель, имела зарплату 1 тыс. 800 руб. Такая зарплата считалась уже нищенской. А у моей мамы пенсия была 400 руб. И у других пенсионеров, которых я знал, пенсии были примерно такие же. Как в те годы можно было жить на эти деньги, я совершенно не понимаю.

Я давал маме ежемесячно 300 рублей, почти удваивая пенсию. Надеюсь, что и другие взрослые дети так же помогали своим родителям, если, конечно, имели такую возможность. Если бы у меня была зарплата, как у жены, даже не знаю, чем бы я смог помочь маме, если учесть, что у меня было двое несовершеннолетних детей.

Хотя российские пенсии не были рекордно низкими. В 90-е в суверенной Абхазии размер пенсии примерно равнялся стоимости двух буханок хлеба. Но в Абхазии государство существовало лишь на словах, налоги ни кто не платил, а простые люди существовали за счет сдачи жилья отдыхающим. У нас государство вроде бы было, и налоги мы платили в основном исправно. Как можно было поставить пенсионеров на грань выживания, понять невозможно.

Теперь пенсии, которые по привычке всё ещё называют нищенскими, по размерам сопоставимы с небольшой зарплатой. Тогда пенсии были в разы меньше самой маленькой зарплаты.

***

Одним из очень заметных явлений жизни в 90-е были бандиты. Кто смотрел фильмы «Бандитский Петербург» и «Бригада», тот знает, о чем речь, а кто не смотрел, посмотрите, это важно.

Бандитами прозвали этих людей в народе, с точки зрения строгой юридической квалификации они бандитами, как правило, не были, то есть основным источником их дохода был не бандитизм, а рэкет, если говорить на языке уголовного кодекса – вымогательство. Они жили тем, что обкладывали коммерсов данью, в обмен предлагая охранные услуги. Это называлось «поставить крышу», отсюда слово – крышевание. Это не имело ни чего общего с наймом охранного предприятия, потому что дань взымалась в принудительном порядке.

Откуда вообще взялся рэкет? Это началось ещё при советской власти, где тоже был бизнес, хотя, разумеется, незаконный, каравшийся вплоть до высшей меры наказания. Наших отчаянных советских бизнесменов угроза «вышки» не останавливала. Тех, кто занимался бизнесом на серьёзной постоянной основе, называли цеховиками.

Один мой абхазский знакомый в советское время был цеховиком. Он работал директором сувенирной фабрики, где открыл дополнительный подпольный цех, принадлежавший ему лично. Сырьё – государственное, рабочие – государственные, сверхурочно пахавшие на него за дополнительную оплату. Он ходил под «вышкой», но уже в советское время был богатым человеком.

Вы представьте себе: в СССР существовала разветвленная сеть коммерсантов, бизнес с очень большими оборотами. Они ни кому не платили налогов со своих сверхприбылей, но и защиты ни какой соответственно не имели. Это ведь не порядок. Так не должно и не может быть.

На самом деле цеховики платили ворам в законе, а те регулярно разруливали все проблемы, возникавшие в среде криминального бизнеса. Воры по сути играли по отношению к цеховикам роль государства – собирали налоги и давали защиту.

И вот в 90-е бизнес разрешили. Цеховики всплыли на поверхность и, разумеется, вытащили за собой воров в законе, которые вовсе не собирались лишать их своей заботы и внимания. Так теперь уже легальные бизнесмены попали под двойное налогообложение, теперь надо было отстегивать и государству, и криминалитету. Но государство реальной защиты не давало, так что воры были по-прежнему нужны коммерсам. К тому же коммерсов ведь ни кто и не спрашивал, воры не собирались отказываться от своей кормушки, и стряхнуть их с себя бизнесу было не по силам.

Вот только коммерсов вдруг появилось так много, что традиционный криминалитет был уже не в состоянии всех закрышевать. На криминальном рынке образовалась огромная ниша, в неё то и ринулось новое поколение рэкетиров, так называемые бандиты.

Воры презирали своих новоявленных конкурентов, называли их «спортсменами» и «беспредельщиками». Спортсмены презирали воров, не признавали воровской закон и не хотели жить по воровским «понятиям». Хотя и у них тоже вскоре появились свои «понятия».

Воры в законе были порождением сталинских лагерей, спортсмены – порождением «ревущих 90-х». Они сосуществовали, как-то между собой договаривались, делили территорию. Где-то тем или другим удавалось добиться преобладания. Например, за Москвой «смотрели» воры, в Петербурге рулили бандиты. В 90-е разделение на воров и бандитов было весьма отчетливым. Для блатных пределом мечтаний была воровская «корона». Бандитам плевать было на «короны», они, похоже, были республиканцами.

Где-то в самом конце 90-х один столичный журналист попросил меня подготовить для их газеты публикацию про вологодских бандитов. И я вдруг понял, что вообще ни чего не знаю про бандитскую Вологду, не могу назвать погоняло ни одного местного авторитета. Все 90-е отработал в журналистике, о чем только не писал, в том числе и на криминальную тему, но про вологодских бандитов не знал ни чего. Я ведь и другие вологодские газеты читал, но и там об этом ни чего не писали.

Странно, но в Вологде бандитская тема не была частью общественного сознания, про этих персонажей ни кто ни чего не знал, кроме, так сказать, узких специалистов. Вся страна, и я в том числе, знала, что в Питере есть, к примеру тамбовские, а главным у них Кумарин, а его подручный – Бабуин (Ледовских). Ни для кого не было секретом, что в Москве, например, есть солнцевские, их лидер – Михась. Все знали про знаменитого вора в законе Славу Япончика и про держателя общероссийского общака деда Хасана. Про бандитскую или воровскую Вологду вологжане не знали ни чего.

На просьбу столичного журналиста написать про вологодских бандитов я мог бы и плюнуть, но меня заело, я разозлился и решил пробить эту тему. Зашёл к знакомому офицеру ФСБ, обратился с просьбой об информации. Вообще, ФСБ существует не для того, чтобы распространять информацию, а для того, чтобы её собирать. Получить у Конторы хоть какую-нибудь информацию чрезвычайно трудно. Но тут – по дружбе (если с этими людьми возможна дружба).

Мой «друг» из ФСБ вскоре позвонил мне и сказал: «В течение часа тебе позвонит человек, скажет, что его зовут Олег, сможешь задать ему вопросы». Таинственные люди, Спасу нет. Олег позвонил, вопросы я задал, кое что узнал, но мало. Потом ещё мой друг из Наркоконтроля устроил мне встречу с одним опытным офицером, знавшим эту тему. Мои представления по заявленной теме существенно расширились.

Короче говоря, оказалось, что в Вологодской области есть только один вор в законе, и тот живет в Череповце, а в Вологде нет ни одного вора. Бандитских группировок всего шесть. Самая крупная из них – захаровские, они известны склонностью к жёстким акциям. Сам Захар тогда срок мотал, ещё несколько лет оставалось. Спрашиваю: «Может, ещё по УДО выйдет?» Отвечают: «Нет, Захар УДО не примет. Он на воровскую корону претендует, а для воров УДО не приемлемо». Вот такие шли процессы. Захар – беспредельщик, а воровскую корону хотел. Романтик.

Впрочем, мне пояснили: «Разделение на воров и бандитов – в седой старине». Ну да. Особенно в Вологде этим персонажам не трудно было перемешаться, если учесть, что воров у нас не было вообще.

Захар вышел в свой срок и, видимо, сильно растопырил пальцы, так что вскоре его положили шпалой. Застрелили. Для того, чтобы понять почему, не надо было пробивать информацию. За время его довольно длительной отсидки всё поделили, всё устаканилось, сложился новый баланс сил. Захар вышел и потребовал своё. Такому человеку ни чего не возможно объяснить, с такими бесполезно договариваться. Вот его и грохнули.

Главное, чего, видимо, не понял Захар – бандитская эпоха, эпоха таких как он, уже закончилась. И этот выстрел, похоже, поставил точку в истории бандитской Вологды. Хотя на его похороны приехала такая кавалькада очень дорогих автомобилей, какую в иным случае сложно было увидеть.

Моя публикация у некоторых людей вызвала ироничное отношение. Знакомый заместитель губернатора усмехнулся: «Я и то больше знаю». Я ответил: «Что значит «я и то»? Вы один из самых информированных людей Вологды». Потом редактор одной популярной областной газеты спросил: «А что не написал про Пионера, про Воробья, про Шайбу?» Я не написал про них потому, что впервые услышал эти погоняла, уж не помню, что я ему ответил.

В этой теме надо было жить, желательно было с бандосами водить знакомство. А я всё как-то больше с офицерьём терся. Попытался что-то узнать с наскока. Это было больше, чем ничего, но меньше, чем всё.

Хотя узнал кое-что интересное. В конце 90-х бандиты перекачали свой черный нал в легальный бизнес, в объекты недвижимости. Я охренел, когда узнал неполный список этих объектов. Мне, например, стало известно, что один очень большой магазин Вологды приобрели бандиты, те самые захаровские. Но это уже не были бандиты, они перестали чем-либо отличаться от респектабельных бизнесменов.

Ещё я узнал, что Вологда, оказывается, «красный город». Если Москва – город воровской, Питер – город бандитский, то Вологда – город ментовский. Это не значит, что в Вологде царил строгий правопорядок. Просто некоторые сферы криминального бизнеса контролировала милиция. Кто, к примеру, получал доход с проституции? «Одна организация из трёх букв», – ответил мне подполковник Наркоконтроля. Немного настойчивости с моей стороны, и он назвал мне эти три буквы: УВД.

А вот мой разговор с майором УБОП, казалось бы, специализированной структуры, дал нулевой результат. «Какие шесть группировок? – только что не рассмеялся он, – Одних только направлений больше».

Потом я разобрался, в чем смысл такой реакции. Управление по борьбе с организованной преступностью, судя по всему, было создано для борьбы с организованной преступностью. Но это было сложно и опасно, это не сулило крупных успехов, так что этого совсем не хотелось. И в УБОПе фактически совершили подмену понятий, расширенно толкуя термин «организованная преступная группа» (ОПГ).

Ведь их по сути для борьбы с бандитами создавали. Не с бандитизмом в строгом юридическом смысле, а с теми людьми, которых у нас называли бандитами. Были однако квалифицирующие признаки ОПГ, и под эти признаки можно было подвести что угодно.

Вот, скажем, на предприятии директор вместе с бухгалтером совершают регулярные хищения. По всем признакам это ОПГ: распределение ролей, выраженная иерархия, устойчивый состав группы и т.д. Накрыли директора с бухгалтером и можно ставить палочку в статистике борьбы с оргпреступностью. Или шайка подростков занимается угонами велосипедов. Опять ОПГ. Или бомжи на свалке объединились, что бы вместе совершать кражи. Разве не ОПГ? В итоге каждый год УБОП торжественно рапортовал о том, сколько организованных преступных групп им удалось ликвидировать, к настоящей оргпреступности не приближаясь на пушечный выстрел.

А что такое настоящая оргпреступность? Это организованная система преступных сообществ (определение из учебника для юридических вузов). Это, например, итальянская мафия, японская якудза, китайские триады, русские воры в законе и «спортсмены». То есть главным признаком настоящей ОПГ является её вмонтированность в систему таких же ОПГ. Их лидеры собирались вместе, делили территорию и сферы влияния, забивали стрелки, устраивали разборки и так далее.

Воры в законе потому и были таковыми, что устраивали сходняки или даже большие сходняки – в масштабах всей страны. Они все были связаны друг с другом, их сеть покрывала всю страну. Так же и у бандитов. В Питере тамбовские и казанские могли воевать, могли договариваться, но они были частями единой системы. Так же как в Москве солнцевские, ореховские, люберецкие и так далее.

Примеры, которые я привел, с бухгалтерами, подростками и бомжами, нарочито мелкие, но дело не в их масштабах. Масштабы могли быть и крупнее, но это всё равно не настоящая оргпреступность, потому что они ни когда не входили в организованную систему других ОПГ. Настоящая оргпреступность это прежде всего сеть, а потом уже и другие квалифицирующие признаки. Дело не в том, насколько крупными делами ты ворочаешь, дело в том, позовут ли тебя на сходняк.

Я, конечно, не изучил вологодскую оргпреступность настолько, чтобы назвать погоняла всех местных авторитетов, но в юридической стороне этой темы я разобрался очень хорошо, получше иных юристов. Написал серьёзную статью о том, какие подмены понятий совершают наши борцы с оргпреступностью. Потом мне рассказали, что в УВД были очень недовольны. Но у меня среди ментов ни когда завязок не было, так что обижал я их легко даже с удовольствием.

***

Что-то уже и забывается. Сейчас, просматривая свои публикации 90-х, сам был поражен тем, как много тогда было разговоров о том, даст нам МВФ очередной кредит или не даст? Россия жила буквально от кредита до кредита. Жуть. Это так же, как сейчас Украина. А тогда и представители России постоянно мотались на Запад в качестве нищих попрошаек.

Считалось, что без кредитов Международного валютного фонда и других финансовых организаций Запада Россия выжить не сможет. Но ведь кредиты всё равно разворовывались, то есть жили в основном-то на свои. В отличие от современной Украины, где западная помощь тоже разворовывается, но на свои Украина ни при каких условиях жить не может.

Тогда Россия, если бы напряглась, то обошлось бы и без кредитов, а кредиты делали нашу страну полностью управляемой. Центр принятия решений, определяющих российскую реальность, находился уже не в Москве, а в Вашингтоне. Понятно ведь, как шли переговоры по кредитам. Америкосы говорили: «Денег мы вам дадим, но вы должны сделать то-то и то-то».

То, что Россия тогда находилась под внешним управлением США – это не преувеличение, не фигура речи. Так и было. Приватизацию, к примеру, проводило Госкомимущество во главе с Чубайсом, а в Госкомимуществе работало около десятка граждан США. Так кто на самом деле проводил в России приватизацию? И сколько ещё американских советников работало в других госструктурах РФ? Впрочем, дело не только в американцах. Один министр иностранных дел России Козырев мог сделать для США больше, чем все американцы вместе взятые.

Не удивительно и то, что в России тогда похлеще любой чумы лютовал Джордж Сорес. Соросовские учебники, соросовские стипендиаты, соросовские лауреаты… А наши учителя ещё и гордились званиями соросовских лауреатов. Хотя мой знакомый из ФСБ уже в те годы открыто, хоть и не публично, называл Сороса международным преступником. И это было сущей правдой. Вот только государственные решения принимали не офицеры ФСБ, а получатели и расхитители кредитов МВФ.

Сорос, тогда казавшийся в России какой-то всемогущей фигурой, был на самом деле фигурой очень мелкой. Говорили, что в России тогда миллиардерами назначали, но так было не только у нас. Сорос то же был назначенным миллиардером. Мелкая шестерка Ротшильдов, он разбогател на валютных спекуляциях. А на валютном рынке любой дурак заработает, если его снабжают информацией, что вскоре сделают с той или иной валютой.

Сороса назначили миллиардером Ротшильды, чтобы он потом тратил эти деньги в России, как ему скажут. И вся деятельность этого международного преступника в России, если не прямо, то косвенно сводилась к разрушению нашей страны.

***

Много шума наделали тогда финансовые пирамиды – «МММ», «Русский дом Селенга», «Хопер инвест» и прочая, прочая, прочая.

Они появились ещё в период гиперинфляции. Казалось бы, кто в такое неспокойное время будет куда-то вкладывать деньги? Но они обещали по тысяче процентов годовых, и многие поверили, что это хороший способ сохранить свои сбережения.

Финансовые пирамиды придумали не у нас, а на Западе. Там тоже был период, когда эта разводка имела успех. Её принцип очень простой. При помощи рекламы в СМИ привлекают первых вкладчиков и действительно выплачивают им бешеные дивиденды, как и обещали. Информацию об этом быстро распространяет сарафанное радио. За ценными бумагами пирамиды выстраивается очередь, второй волне вкладчиков, как правило, тоже выплачивают бешенные дивиденды. И тогда начинается ажиотажный спрос на эти ценные бумаги, уже чуть ли не вся страна несет деньги в пирамиду. Так удается собрать колоссальные средства. Но больше ни кому не выплачивают дивидендов, выплаты вообще прекращаются. Организаторы пирамиды либо тихо скрываются, либо объявляют о банкротстве.

Пирамидой это называется потому, что деньги получает лишь маленькая верхушка первых вкладчиков, и широкое, массивное основание пирамиды из вкладчиков тупо теряет деньги.

Потом ещё много лет Россию будоражила тема обманутых вкладчиков. Они создавали свои общества, искали активы кинувших их фирм. Что-то иногда находили, делили, но основную часть денег так и не смогли вернуть.

Обманутые вкладчики залили Россию океаном слез, но этих людей мне ни когда не было жалко. Их погубила собственная безумная жадность. Я прожил всю эпоху финансовых пирамид, но мне ни разу в голову не приходила мысль нести туда деньги. Почему? Да потому что я всегда жил по принципу: «Деньги надо зарабатывать, а не выигрывать». Наверное, у меня традиционное русское мышление.

В 19 веке русским крестьянам впервые объяснили, что деньги можно отнести в банк, а через год у них станет больше денег, проценты выплатят. Положил, например, 100 рублей, а через год можно забрать 110 рублей. Крестьяне не то чтобы не поверили, а решили, что это нехорошо. Крестьянин недоумевал: «Откуда возьмутся эти 10 рублей? Ведь я же их не заработал. Мне совесть не позволяет получать незаработанные деньги».

Удивительно, правда? Но это только для нас сейчас удивительно. А традиционные русские люди ни когда не были халявщиками и незаработанными деньгами брезговали. Набросились на халяву постсоветские люди. Советская власть всегда гордилась тем, что воспитывает в людях нестяжательность, но жизнь показала, что цена советской нестяжательности была очень невысокой. Люди, воспитанные советской властью, от жадности доходили до полного безумия.

Когда умер Мавроди, организатор «МММ», в какой-то газете появилась статья «Человек, которого не жалко». А с хрена ли его клиентуру жалеть? Это были звенья одной цепи. Кстати, Мавроди умер в нищете. Куда делись огромные деньги, которые он украл, так и не удалось выяснить. Похоже, его тоже кинули.

***

Ну и ваучеры, конечно. Возня с ваучерами – важный штрих к портрету 90-х. Помню, как по радио постоянно шла реклама:

По всей стране идет приватизация

Вместо ваучера будет акция

Будет впервые за все времена

Твоей и моею наша страна.

Я затыкал уши, чтобы не слышать этой слащавой ахинеи. Идея была как бы такая. Каждому гражданину РФ выдают ваучер. Он на этот ваучер приобретает акции предприятий. Таким образом вся общенародная собственность оказывается разделенной между гражданами России. Но идея на самом деле была не такой. Приведу фрагмент своей статьи, написанной в мае 1993 года. Мог бы изложить тему, не прибегая к обширной цитате, но я хочу показать, что я так думал именно тогда, а не позднее до этих мыслей дошёл:

«Сейчас многие говорят о том, что ваучерная кампания – обман народа. Но, во-первых, ни каких ваучеров можно было вообще не выпускать, и ни кто не говорил бы про обман. Богатые всё равно стали бы ещё богаче, а мы не имели бы даже того скромного пособия, которое получаем, продавая ваучер.

Во-вторых, обманутым оказывается тот, кто позволяет себя обмануть. А тот, кто с самого начала понимал лживость телезаклинаний, обманутым соответственно не будет.

Дело в том, что ваучерная кампания ни когда не имела целью каждого сделать собственником. Если бы цель была такой, нам выдали бы именные чеки, которые невозможно продать. А цель была в том, чтобы ускорить приватизацию. Для этого надо было облегчить богатым людям скупку предприятий. Звучит зловеще и почти цинично, но не торопитесь возмущаться. Промышленность не поднять до тех пор, пока она не попадет в руки хозяев. Когда это произойдет, спад производства должен постепенно прекратиться. Но ведь от этого выиграем и все мы, люди скудного достатка. Такова, видимо, задумка правительства. Сработает ли она – покажет ближайшее будущее.

Я свой ваучер продал. Купили жене сапоги. Настоящие сапоги, безо всякого обмана. Так что не знаю кого как, а меня ни кто не обманул».

***

Всё так и вышло, как я тогда писал. «Задумка правительства» сработала. Спад производства прекратился. Мы теперь имеем нормальную промышленность. Она, конечно, изменила свою конфигурацию, и проблем там по-прежнему хватает. Но это уже текущие проблемы.

По поводу ваучеров ещё добавлю пару слов. Для того, чтобы стать хозяином, надо иметь определенные способности. Большинство людей этих способностей не имеет, и я среди них. Но я всегда адекватно оценивал свои способности, поэтому ваучер продал. А люди, которые видели себя хозяевами, скупали ваучеры.

Была и третья категория граждан. Мой отец, например, на три ваучера (свой, мамин и сестры) купил акции. Эти акции достались мне по наследству. Я пробил тему и выяснил, что отцовские акции ни чего не стоят. Это просто бумага.

***

В конце 1992 года мне выпала командировка в Подмосковье, так что проездом я оказался в Москве. Помню, иду по центру Москвы, а передо мной две дико орущих толпы, разделенных коридором из заграждений, по которому прохаживается милиция. Одна толпа орёт: «Банду Ельцина под суд!» Другая толпа так же остервенело орет: «Ельцин – Гайдар!»

Я всегда был человеком политизированным, но до такого градуса моя политическая активность ни когда не доходила. Обе толпы произвели на меня впечатление бесноватых. Очень тягостное впечатление. Я ни когда не видел себя ни в одной из этих толп. Но это взаимное остервенение было очень характерным признаком 90-х.

90-е я встретил убежденным демократом. Было в те годы такое движение «Демократическая Россия». С этими ребятами я находился в постоянном контакте, писал и про них, и для них. Но почему-то меня ни когда даже мысль не посещала вступить в «Демократическую Россию». Какой- то я по жизни беспартийный.

Был даже один смешной случай. Пили водку с одним «демократом», основательно набрались. Он с пьяным упорством заладил: «Ты наш! Ты наш!» И я со всей пьяной дурью заехал ему в морду. Потом рассказывали, что фингал у него под глазом получился весьма впечатляющий. Что меня так разозлило? Ведь он, вроде, и правда был моим единомышленником. Но, видимо, сама мысль о том, что я «чей-то» показалась мне невыносимой.

У шахматиста Анатолия Карпова как-то спросили, к какому политическому блоку он принадлежит, а Карпов ответил: «Я вообще не блочный материал». Ну вот и я, наверное, тоже.

А был ли я когда-нибудь демократом? Ещё когда работал заместителем главного редактора городской газеты, я не раз говорил своим подчиненным: «Вы знаете, что по натуре я совершенно не демократ». В ответ мне с улыбкой кивали, дескать нам хорошо известно о твоих авторитарных наклонностях. А если натура человека вступает в противоречие с его политическими убеждениями, это очень неустойчивое положение.

Что же значило для меня быть демократом? Кажется, только одно: быть антикоммунистом. Я просто не видел другого варианта антикоммунизма. В Вологде был ещё «Русский национально-патриотический центр». Националисты. Я был знаком с некоторыми ребятами из РНПЦ, но писал про них отрицательно, считал их фашистами. Если же я не коммунист и не фашист, значит я демократ. Четвертого не дано.

Вот в таком демократическом состоянии я и встретил 1993 год. Красно-коричневый мятеж. Помню, как тогда все уши прижали. Страшно стало. Поняли, что шутки кончились, раз уж посреди Москвы из танков палят. Помню, как всех собрали в администрации области. Сидим с главой Вологодского района, он говорит: «А ведь сейчас ситуация куда сложнее, чем была в 91-м». Я соглашаюсь.

Сложность ситуации была в том, что указ Ельцина о роспуске Верховного Совета был совершенно незаконным, и это понимали все, ни кто даже не пытался доказать обратное. Но те, кто не хотел возвращения к власти коммунистов, понимали так же, что Верховный Совет был последним институтом советской власти посреди уже совершенно несоветской реальности. Верховный Совет надо было как-то ликвидировать, а законных способов это сделать не было ни одного. Так что я тогда не только внешне, но и в глубине души поддержал Ельцина.

Считаю, что жизнь подтвердила мою правоту. От власти америкосов мы ведь позднее всё равно избавились, а вот у коммунистов тогда был последний шанс вернуться к власти, и надо было во что бы то ни стало лишить их этого шанса.

Хотя это теория, а на практике всё было куда более пакостно. Говорят что «зверьё из ОМОНа» убило сотни ни в чём не повинных людей, причем на значительном удалении от Белого дома. В чем была необходимость убивать этих людей, я до сих пор не знаю. Видимо, «зверьё» гораздо проще выпустить из клетки, чем потом его контролировать. О невинных жертвах скорблю вместе со всем народом, и не пытаюсь это оправдывать.

Говорят, погибло человек 300, а может быть и больше. Ни кто их не считал. А кто считал, про это не расскажет. Тогда же один демократ сказал: «Это был мятеж, а мятеж должен быть подавлен любыми средствами». Звучит цинично, но я с этим согласен. Не всегда удается делать историю, не испачкав белых перчаток. Захват коммунистами власти обошелся в миллионы жизней, окончательное свержение их власти обошлось в сотни жизней. И всегда за всё расплачиваются те, кто вообще не при делах.

***

Пару лет во мне воробьиными шажками шла политическая эволюция. От демократического лагеря я всё больше смещался в сторону лагеря патриотического. Но ни каких новых убеждений во мне ещё не возникло. Это был просто внутренний разброд и шатания. По моим публикациям той поры это стало заметно. Я работал тогда в областной газете. Мой умнейший начальник Климентий Леонидович Файнберг как-то у меня спросил:

– Сережа, я перестал тебя понимать. Ты кто?

– Катканов, – с умеренно трагическим лицом ответил я.

– Очень приятно, Файнберг, – с умеренно саркастическим лицом ответил Клим.

Потом он сказал мне: «Если не знаешь, на чью мельницу лить воду, так не лей пока ни на чью». Я благодарно кивнул. Впрочем, период «разброда и шатания» у меня длился недолго.

В 1995 году произошло моё воцерковление. Из абстрактно православного я стал церковным человеком. Но я не сразу понял, что из этого следуют политические выводы. Потом прочитал книгу митрополита Иоанна (Снычева) «Самодержавие духа» и душа разом перевернулась. Она встала с головы на ноги. Я дочитывал «Самодержавие духа» будучи уже монархистом.

Конечно, эта эволюция произошла не за один день. Коммунисты мне были ненавистны, демократы давно уже были неприятны, националисты выглядели мелковато. Это был идеологический тупик из которого я не знал, как и куда выбраться. И вдруг мне показали четкий и внятный выход из этого тупика. Я понял, что последовательно мыслящий православный человек по своим политическим убеждениям может быть только монархистом. С тех пор моё монархическое мировоззрение лишь углублялось. «Монархическую государственность» Льва Тихомирова я прочитал уже будучи убежденным монархистом.

От демократического периода во мне остался последовательный антикоммунизм, из робких симпатий к националистам вырос куда более глубокий и осмысленный патриотизм. Я понял, что монархия – это форма боговластия, и ни какая иная власть не может быть легитимной. Отсюда следовало очень много выводов, которые я и делал один за другим, постепенно углубляя своё мировоззрение, которое в основах своих вот уже 30 лет остается неизменным.

Когда писал свои идеологические книги, не раз думал: «Ни кого ни в чем не убедить. Всё это пустой труд». А недавно вспомнил о том, какую революцию произвела во мне одна единственная книга «Самодержавие духа». Есть надежда на то, что и мои книги в чьей-нибудь судьбе сыграют такую же роль.

Впрочем, для 90-х куда более типичны примеры иного рода политической эволюции. Помню, когда работал ещё в районке, один мой коллега просто взахлеб любил Ельцина и всех демократов, а коммунистов ненавидел, как личных врагов. В 90-е как-то зашел к бывшим коллегам, кто-то там пошел в районную администрацию, а старый ельцинист в догонку ему сказал: «В администрацию пошёл? Передай привет дерьмократам». Он сказал это с такой злобой, что стало понятно: демократов он теперь ненавидит всей душой, а коммунистов, наоборот, очень уважает.

Таких примеров было полно. Люди, которые всей душой приветствовали демократические перемены, посмотрев в какое дерьмо погрузилась страна, быстро разочаровались и возвращались на прежние коммунистические позиции. Они думали, что демократы за год создадут земной рай, но год за годом наша реальность больше походила на земной ад. Люди не выдерживали, их политические взгляды ломались. А ни какой альтернативы демократии, кроме советской власти, они не знали, так что обратно возвращались к коммунистам.

Их влюбленность в демократию была очень мелкой, ситуационной, ненависть к «совку» тоже особой глубиной не отличалась. Они с детской непосредственностью реагировали на то, что видели вокруг себя. Сначала им не нравилась советская власть, потом точно так же не понравилась демократия, и они теперь полюбили советскую власть просто потому что больше не видели её вокруг себя. Им и в голову не приходило, что любой политический строй имеет свои недостатки, и ждать всеобщего счастья ни от какой власти не надо. Такие люди и до сих пор на сто ладов расхваливают советскую власть, она в их сознании уже совершенно мифологизировалась.

Про себя могу сказать, что ни разу за все 90-е не пожалел о крушении социализма. Я жил в нищете, я видел, что экономика полностью разрушена, а великой державы, которую ни какие завоеватели не смогли бы развалить, больше нет. Кругом царило полное нравственное разложение, культ стяжания стал новой религией России. Наверху оказались откровенные человеческие отбросы. Большинство из тех, кто нами правил, от олигархов до министров, были законченной мразью. В кино царили порнография и пропаганда насилия. Я всё это прекрасно видел, и всё это, конечно, меня не радовало, но ни в чем я не находил повода пожалеть о советской власти.

Мои взгляды радикально изменились, но одно осталось прежним: последовательный и достаточно глубокий антикоммунизм. Изменение взглядов привело лишь к тому, что к старым врагам коммунистам добавились ещё и новые враги – либералы.

В газете я не упускал ни одного повода для того, чтобы проехать колесами по коммунистам. В 90-е это было ещё можно, борьба с коммунистами не вызывала у власти ни каких возражений. Я работал в газете правительства области, так что позиция власти имела для меня значения. В борьбе с коммунистами руки у меня были полностью развязаны. И ненависть к моей скромной персоне со стороны красной братии всё нарастала.

Как ни странно, но и либералов таскать мордой по асфальту мне тоже ни кто не запрещал. Сейчас в это трудно поверить, но в 90-е в правительственной газете можно было безнаказанно называть президента Ельцина самыми плохими словами. Либералы отвечали мне такой же ненавистью, как и коммунисты.

Помню, в письме одного коммуниста были слова: «Побойтесь Бога, господин Катканов». А в письме одного либерала, которое я получил примерно тогда же, были слова: «Побойтесь Бога, товарищ Катканов». Обращение «господин» означало, что я принадлежу к ненавистному красным классу господ, тогда как обращение «товарищ» означало, что я сам являюсь красным, что было особенно забавно. Либеральные и коммунистические безбожники учили православного человека страху Божьему. Я тогда посоветовал и тем, и другим, во избежание комического эффекта называть меня «гражданином».

Я ненавидел их, они ненавидели меня, то есть всё было нормально. Разница между нами была лишь в том, что они в своих ответах на мои публикации совершенно не подбирали слова и не экономили на оскорблениях. Я же в своих текстах слова подбирал очень тщательно и до оскорблений ни когда не опускался.

Не скажу, что мне было «плевать на их оскорбления». Я человек чувствительный, легко ранимый, совсем не похожий на «несгибаемого борца». Оскорбления, которые сыпались на меня сразу с двух сторон, я воспринимал болезненно. Но почему-то это меня не останавливало, хотя ведь мог бы оставить в покое и тех, и других. Видимо, я всё-таки создан для информационной войны, не смотря на чувствительность натуры. Тогда у меня часто возникал повод повторять слова поэта Некрасова: «Мы слышим звуки одобренья не в сладком ропоте хвалы, а в диких криках озлобленья». Я, наверное, устал бы, но 90-е закончились раньше, чем я устал.

***

Ключевой фигурой 90-х был президент Ельцин. Моё отношение к этому человеку было сложным. Сначала я его полностью поддерживал. Он был для меня гарантом антикоммунизма. Ещё бы я его не поддерживал, когда он запретил деятельность КПСС на территории России. Но постепенно стало очевидно, что Ельцин продал Россию американцам. Этого я уже не смог поддерживать.

Копились так же претензии к Ельцину, как к личности. Постепенно эти претензии достигли критической массы. Стало очевидно, что у Бориса Николаевича ни когда не было ни какой идеологии, это был совершенно безыдейный человек. Он был частью коммунистический системы, власть ему дали коммунисты. Потом он поссорился с Горбачевым, причем, совершенно не по идейным соображениям, а из-за своего вздорного, неуживчивого характера. Как относился к этому народ, видно из частушек той поры:

Мишка песни сочиняет

Райка пишет ноты

Отказался Ельцин петь –

Выгнали с работы.

Думаю, примерно, так и было. В годы перестройки многим не нравилось, что жена Горбачева Раиса Максимовна слишком активно вмешивалась в политику. Ельцину достаточно было пару раз пренебрежительно отозваться о Райке, чтобы слететь со всех постов. К тому же в качестве первого секретаря Московского горкома КПСС (должность аналогичная мэру Москвы) Борис Николаевич вел себя, как законченный самодур.

Едва только Ельцин попал в опалу, как всем антисоветским силам захотелось увидеть в нем своего лидера, хотя в его опале не было ни какой идейной подоплеки. Видимо, Борису Николаевичу тогда намекнули, что если он возглавит антисоветчиков и во всем будет слушаться американцев, то сможет не только вернуться к власти, но и получить власть куда большую. И эта красная гнида, этот член ЦК КПСС разом обернулся убежденным антикоммунистом. Из одного только властолюбия он пошёл на развал великой державы, только бы лично ему достался самый большой её кусок.

Беда Ельцина была в том, что он был дегенератом и алкашом. Почему-то советская власть во второй своей половине выносила на самый верх законченных дегенератов. Хрущев, Брежнев, Ельцин. (Горбачев дегенератом не был, но и он был очень неглубоким человеком). Дегенерат это не просто глупый человек, это крайне ограниченный дикарь с кругозором неандертальца. И это в точности про Ельцина. Борис Николаевич ни когда не был ни коммунистом ни антикоммунистом, всё это было для него слишком сложно и неинтересно. Если бы представить себе, что в начале 1991 года его вдруг избрали генеральным секретарем ЦК КПСС, так мир не знал бы более ортодоксального коммуниста, он держался бы за социализм зубами, как и за любую другую систему, которая привела бы его к власти. Его властолюбие было безграничным и бездумным, почти животным. Ради власти он был готов менять политическую окраску хоть каждый год.

Ельцина сначала любили, потому что от него веяло ветром перемен. Потом всё чаще стали говорить: «Ельцин был хорош на танке, в августе 1991-го, а сейчас уже нужен другой». Буквально за несколько лет Борис Николаевич удостоился почти всенародного презрения. Этому не мало способствовали его публичные пьяные выходки.

Например, во время визита в Германию на аэродроме он подбежал к оркестру, выхватил у дирижера палочку и начал ею размахивать, как бы управляя оркестром. Он вел себя, как клоун. Было заметно, что Борис Николаевич сильно пьян.

Потом было Ельцин прилетел не помню в какую страну, самолет приземлился на аэродроме, дверь самолета очень долго не открывалась, а потом он просто поднялся в воздух и улетел. Позднее главный алкаш страны так объяснил этот прикол: «Меня просто не разбудили». Объяснение было совершенно нелепым, после него уже нельзя было сказать: «Ну мало ли мы чего не знаем». Так что реконструировать события внутри самолета можно было только одним способом. Или он был настолько пьян, что его действительно не удалось разбудить ни какими усилиями, или разбудить его всё-таки удалось, но он оставался невменяемым, и выпускать его из самолета нельзя было ни при каких обстоятельствах.

Я сам в те годы любил выпить, но мы пили по принципу: «Сначала работа, а потом пьянка». И я не мог понять Ельцина именно как пьющий человек. Неужели нельзя было собрать волю в кулак и не пить хотя бы во время международных визитов? Но этому опойку, видимо, вообще было на всё наплевать. Как он мог руководить страной? Полагаю, что он и не пытался. Страной руководил Березовский.

При Ельцине мы узнали, что такое жгучий нестерпимый стыд за своего президента. Говорят, что всякий народ достоин своего правителя. Наверное, так и есть. В каком же состоянии тогда пребывал наш народ, если он вознес на вершину власти такое чмо? Без толку было «пенять на зеркало, коли рожа крива».

И вот подошли президентские выборы 1996 года. Ельцина уже почти ни кто не любил, вся страна за немногими исключениями его дружно презирала. Рейтинг Бориса Николаевича составлял 3%. Как можно было с таким рейтингом идти на выборы? Но на выборах он набрал более 60%. Тогда я понял, что демократия может всё.

Интрига на тех выборах была нешуточная. Главным конкурентом Ельцина был Зюганов, лидер КПРФ. Его рейтинг тогда ни кто не озвучивал, но с учетом резкого покраснения общества, у него явно были все шансы победить. Тогда ельциноиды приняли единственную правильную стратегию предвыборной кампании. Ельцина они даже и не пытались хвалить, это было уже совершенно бесполезно. Они и Зюганова не ругали, сосредоточив все свои усилия на том, что расписывали ужасы возможной реставрации социализма.

Помню, выпускали жестко антикоммунистическую газету «Не дай Бог». Эта газета была не просто жесткой, она была мерзкой. Даже у меня, убежденного антикоммуниста, газетенка сия вызывала чувство брезгливости. Но ведь сработало! У людей, которые успели покраснеть, удалось актуализировать в сознании недавние кошмары социализма, и они отдали свои голоса человеку, которого, мягко говоря, не уважали, но который гарантировал им, что возврата к социализму не будет.

Я тогда на выборы уже не ходил, но безусловно поддерживал Ельцина. Он оставался для меня гарантом антикоммунизма, и в этом смысле он меня не подвёл.

Говорят, что результаты выборов были фальсифицированы в ходе подсчета голосов. Вполне вероятно, что Ельцину добавили сторонников при подведении итогов выборов. Но возможности фальсификации не безграничны. Можно пририсовать 10% голосов, но ведь не 50 же. По любому получается, что реальный рейтинг Ельцина в ходе предвыборной кампании вырос с 3% по крайней мере до 50%. Таковы чудеса политтехнологий.

Провалился последний шанс на реставрацию советской власти. Хотя не думаю, что и тогда этот шанс был. Зюганову было явно недостаточно победить на выборах, что бы при помощи указов вернуть страну обратно в социализм. Так же как и первые декреты советской власти, изданные сразу после революции, не оказали на реальность вообще ни какого влияния. Для изменения реальности потребовались 3 года гражданской войны.

И к 96-му году страна уже настолько изменилась, что ни какими указами её было обратно в социализм не вернуть. Появился новый достаточно мощный класс собственников, и чтобы опять всё у них отобрать, потребовалась бы новая гражданская война, куда более ожесточенная, чем первая, потому что теперь все уже очень хорошо знали, что несут с собой коммунисты. Не было бы такой растерянности, как во время первой гражданской. «Семибанкирщина» не задумываясь потратила бы половину своих миллиардов на контрреволюцию.

И коммунисты были уже не те. Они не обладали и сотой доли той решительности, которую проявила в своё время ленинская гвардия. Большевики победили за счет того, что были готовы во всем идти до конца, не признавая ни каких «красных линий». Зюгановцы не были большевиками, это были мелкие демагоги, совсем не обладающие бешеной большевистской энергией.

Думаю, что Зюганов это очень хорошо понимал. Он и не собирался побеждать на выборах. Если бы вдруг объявили, что он избран президентом, он почувствовал бы себя самым растерянным человеком в стране. Потому Зюганов и не пытался опротестовать результаты выборов, что в роли Ленина он себя совсем не видел. Уютная роль лидера думской оппозиции его вполне устраивала.

И всё-таки. Не хотелось бы мне проснуться в той стране, где президентом стал Зюганов. Ситуация стала бы абсолютно непредсказуемой. В социализм мы, конечно, не вернулись бы, но я не знаю, какую цену пришлось бы за это заплатить. Уж лучше ещё некоторое время было потерпеть Борьку-алкаша. Так что усилия, потраченные на то, чтобы не допустить к власти коммуниста, я считаю вполне оправданными. Хоть эти усилия и вызывали брезгливость.

***

Помню, сидел в гостях у родителей, когда по радио объявили, что в Чечню ввели войска. Только услышав об этом, я издал непередаваемый звук: «У-у-у-у…» Такой была мгновенная эмоциональная реакция. Это была реакция ужаса. Ещё ни чего не зная, я уже знал что будет страшно.

Сразу стало понятно, что в такой войне, как чеченская, практически невозможно победить. Вот сейчас идёт война на Украине. Это нормальная европейская война, то есть война за территорию, с четкой линией фронта. Примерно такими же были и первая, и вторая мировые войны. Но афганская война к тому времени объяснила нам, что восточная война – это совсем другое.

Относительно быстро берется под контроль вся территория противника. В Европе это означало бы, что война закончена. На Востоке с этого война только начинается. Война без линии фронта. На Востоке, чтобы победить, надо не просто взять под контроль территорию, надо «замирить» местное население, а это чаще всего оказывается невозможно. Такой обещала стать чеченская война. Такой она и стала.

Позднее о чеченской войне было написано много книг, некоторые из них я читал, но сейчас не вижу смысла их пересказывать. Вспомню лишь о том, что стало мне известно уже тогда.

Эту войну начал Березовский, некоронованный король России. Для него, видимо, не составляло сложности убедить Ельцина подмахнуть соответствующий указ. При этом Березовский финансировал чеченских боевиков. То есть обе стороны конфликта были управляемы одним человеком. Это и определило характер войны. Цинизм Бориса Абрамовича достиг такой степени, которая уже не позволяла говорить о нем, как о человеке. Это был самый настоящий бес.

Один солдат рассказывал: «Нам приказали занять вокзал, и мы его заняли, не потеряв ни одного человека. Тогда нам приказали оставить вокзал. Вскоре поступил приказ снова занять вокзал, и мы его снова заняли, потеряв двух человек. Потом снова оставили, потом снова заняли, потеряв 8 человек».

Как видите, тут ни кто ни кого не собирался побеждать. И в самом деле, как Березовский мог стремиться к победе над Березовским?

Мы ни когда не узнаем всей правды о первой чеченской войне. Зачем, к примеру, эта война была нужна Березовскому? Самый простой вывод – он на ней зарабатывал. Но он и тратил на эту войну не мало. Оставался ли он в плюсе, трудно сказать. Или Березовский выполнял распоряжения из Вашингтона? Возможно, хотя у меня доказательств нет. Да и один ли тут был Березовский? Тут, похоже, орудовала целая военная мафия. Управлял ли этой мафией Березовский? Всё это вопросы без ответов.

Лейтенант милиции рассказывал: «День и ночь куда-то идут эшелоны с нефтью. Кто их отправляет, куда они идут – лучше не спрашивать». И до сих пор лучше не спрашивать.

Как-то встретил в Никольском районе Вологодской области одного бывшего члена кабинета министров Чечни. Он был в оппозиции Дудаеву. Так вот он доказывал, что за Дудаевым стояла Москва. Она полностью поддерживала Дудаева, выручала в сложных ситуациях, она его выкормила и раскормила. То есть чеченский мятеж готовил кто-то в Москве.

Когда позднее арестовали и судили Салмана Радоева, на суде у него спросили: «Зачем вы воевали с Россией?» Радоев ответил: «А зачем вы нас вооружили?» Хороший вопрос.

Майор милиции рассказывал о том, что на почте в Грозном нашёл неотправленную бандероль. Там была русофобская книга Дудаева с дарственной надписью автора Черномырдину: «Дорогой Виктор Степанович….» и так далее. Я своими глазами читал эту надпись. Это всё равно, как если бы в мае 1941 года Гитлер отправил Сталину «Майн камф» с дарственной надписью. Впрочем, может быть, и это было.

Недавно прочитал, что пишет о чеченской войне Захар Прилепин, который сам в ней участвовал. Позднее он пришёл к выводу, что во всем были виноваты русские, которые ужасно вели себя в Чечне.

Это подтверждают и другие источники. Лейтенант милиции, к примеру рассказывал: «Наша армия – это просто войска СС. Что они вытворяют – уму непостижимо».

В этой связи я вспомнил «Тихий Дон», где Шолохов подробно описывал зверства белого донского мятежа, но ни слова не написал о том, в ответ на что вспыхнул этот мятеж. А вспыхнул он в ответ на совершенно запредельные зверства большевиков.

Так же подло рассказывать о зверствах русских в Чечне, и ни слова не говорить о зверствах чечен, которые предшествовали этой войне. До войны чечены устроили русским, проживающим в Чечне, такой геноцид, каких вообще не много было в истории человечества. Кто теперь вспомнит о том, как издевались чечены над русскими, какой мучительной смерти предавали русских, как разрушили 11 православных храмов, которые были тогда в Чечне. А когда пришло возмездие, чечены тут же заверещали: «Русские зверствуют». К ним охотно присоединился хор русскоязычных либерастов и необольшевиков вроде Прилепина.

А у меня до сих пор стоит перед глазами фото трупа в российской форме со сдернутым лицом. С живого ведь кожу лица сдирали, с мертвого было бы уже неинтересно. Да и мало ли было случаев, когда русских солдат живыми на куски резали? А потом весь мир шокировало зверство русских солдат.

И ни кто не возмущался тем, что ещё при советской власти в горных чеченских аулах всегда жили русские рабы, и жили они там на положении скотины.

Помню суд над полковником Будановым, который арестовал чеченскую девушку снайпера, а потом застрелил её. Безо всяких, кстати, издевательств и пыток, просто застрелил. И вот русского офицера судили в России. А в зале суда сидели чеченские аксакалы со скорбными лицами.

А хорошо было бы спросить этих благородных старичков, сколько у них было за жизнь русских рабов, хлебавших из одного корыта со скотиной? Со скольких русских на их глазах их храбрые сыновья живьём сдирали кожу? Приятно было смотреть? Душа радовалась? Хорошо ведь было, когда полная безнаказанность? И тут русский офицер их дочку застрелил. Их дочка была честная, храбрая, благородная. Она столько русских убила из своей винтовки, ею все земляки гордились, и тут этот русский зверь её застрелил. За что?!

Кстати, Салмата Радоева приговорили к пожизненному заключению, но он почему-то умер в камере. Причину смерти не назвали, но сказали, что у него обнаружены многочисленные внутренние кровоизлияния. Я так понял, что его просто запинали до смерти. А потом фактически открыто признались в этом по радио. И это было правильно. Сохранить жизнь этому кровавому чудовищу было совершенно невозможно. Впрочем, это уже было за пределами 90-х.

Получается, что Березовский, Черномырдин и прочие бесы устроили чеченам войну возмездия? Полагаю, они и мысли такой не имели. Но так уж вышло. Иногда война приобретает тот смысл, который в неё совершенно не вкладывали её поджигатели. Чечены сполна заплатили за свои зверства и кровавый геноцид русского народа. Может быть, ещё и мало они заплатили. Ну ничего, им теперь Кадыров добавит.

Я не оправдываю зверства наших солдат. Есть вещи, которые невозможно оправдать. Но можно понять. Когда мальчишки с неокрепшей психикой попадали в атмосферу запредельного зверства, у них крыша ехала, они сами зверели, и не белым воротничкам их судить. Пусть их судит Бог, и чеченов тоже, как бы они Бога не называли.

Я только против того, чтобы о зверствах русских в Чечне говорили без упоминания чеченских зверств. Но чечены теперь воюют на нашей стороне в Украине, они теперь наши герои. Былые зверства на войне с русскими им теперь ни кто уже не вспомнит. Тогда лучше ни чего не говорите про ту войну, но во всем винить только русских – подло.

На той войне русские солдаты совершили немало подвигов, которые останутся жить в веках. Например, подвиг 6-й роты, о которой узнала вся Россия. Значительные силы чеченских боевиков были окружены, решили идти на прорыв и выбрали самое слабое место в кольце окружения, где им противостояла всего рота русских солдат. Их было около двух тысяч, а рота – сто человек. Чечены сказали русским: «Уходите, вы всё равно не сможете нас задержать». Но русские не ушли и приняли бой. С противником, который численно превосходил их в 20 (!) раз. Душа холодеет, когда думаешь об этом.

На чеченской войне было всё: и подлость, и предательство, и гнусные политические интриги, и невероятная жестокость с обеих сторон. Но были и подвиги, был и героизм, тоже не сомневаюсь с обеих сторон. Чечены – очень хорошие воины. Была полная кромешная бессмыслица, но был и высший смысл.

В конечном итоге мы проиграли эту войну, прекратив боевые действия, а Чечне предложив «отложенный статус». Что бы было не так стыдно, предложили вернуться к вопросу о статусе Чечни через 5 лет. Это было фактическое предоставление суверенитета.

И вот тогда чечены всему миру доказали, что они не могут иметь своё государство, у них полностью отсутствует государственный инстинкт. Чечня погрузилась в хаос, собственного президента Масхадова, которого они сами же и избрали, чечены ни в хрен не ставили, полевые командиры творили, что хотели. В конечном итоге от скуки они напали на Россию. Началась вторая чеченская война. Но это было уже за гранью 90-х.

***

С середины 90-х, после своего воцерковления, я часто ездил в паломничества. Об этих паломничествах я в общем-то писал, но сейчас хотел бы вспомнить о трех из них, обратив внимание на детали, которые характеризуют эпоху.

Оптина пустынь тогда напоминала большую строительную площадку. Пустынь передали православным ещё на излете советской власти, сразу же возникла монашеская община, и началось восстановление монастыря. Было полное ощущение того, что здесь бушевала война – разрушения, как после артиллерийских обстрелов. Оптину не реставрировать приходилось, а именно восстанавливать, поднимать из руин, как после войны.

Здесь очень хорошо чувствовалось, чем на самом деле была советская власть. Создав мощную тяжелую промышленность, коммунисты последовательно разрушали всё, что было связано с духовностью. Гражданская война в России закончилась не в 1922 году, а 1991-м. Да и то она закончилась не полностью. Об окончательном завершении гражданской войны можно будет говорить только тогда, когда мы восстановим последний разрушенный коммунистами храм.

В Оптину можно было приезжать для того, чтобы узнать, что такое обычное человеческое счастье. Безо всяких теорий, безо всяких сложных размышлений, можно было просто прийти на богослужение в оптинский храм, и душа успокаивалась, испытывая чистую незамутненную радость. Тихую мирную радость, которую и можно назвать счастьем. Это то, чего лишили нас коммунисты, это то, ради чего их стоило прогнать, то что примиряло с 90-ми.

А здесь уже были могилы трех оптинских иноков, зарезанных сатанистом на Пасху 1993 года. Это новые оптинские святые, как бы создающие связь с многочисленными оптинскими преподобными, которые прославили этот монастырь в Х1Х веке.

Новомучениками мы привыкли называть тех, кто был замучен большевиками. Новомучениками, видимо, надо называть и тех, кто был зарезан сатанистом уже в 90-е. Это тоже знак эпохи. Нам осталось только прочитать этот знак.

***

Киев в 1995 году совершенно меня очаровал. Какой это красивый город! И красота его совершенно русская, точнее – южнорусская. Тогда Киев был уже столицей суверенной Украины, но это не мешало ему быть русским городом. Я ни разу не слышал там украинской речи, только в динамиках метро и вокзала. А все люди говорили меж собой по-русски. И у меня в связи с тем, что я ко всем обращался по-русски, ни каких проблем не возникало. Наверное, чувствовалось, что я из России, но ни кого это не раздражало.

Тогда это казалось мне вполне естественным и ни сколько не удивляло. Ведь Украина – это Русь, поэтому мы, русские, здесь у себя дома. Некоторые признаки искусственной украинизации были здесь уже тогда, например, украинские вывески на магазинах. Но это скорее забавляло, ни сколько не раздражая. Если над магазином игрушек я видел надпись «ИГРАШКИ», это вызывало лишь добрую улыбку. И если, спускаясь в метро, я слышал в динамике «Вхид зборонен», я понимал, что это значит «вход закрыт» и опять по-доброму улыбался.

А Киево-Печерская лавра произвела на меня огромное духовное впечатление. Здесь царила удивительная благодатная атмосфера, это была великая святыня, причем чисто русская святыня. Воистину, Киево-Печерская лавра – это живая Святая Русь. Духовная реальность лавры в равной степени принадлежала и русским, и украинцам, раз уж им захотелось считать себя чем-то отдельным.

Болью в сердце отозвалось только посещение Владимирского собора, который уже тогда отдали раскольникам. Богослужение на украинском языке показалось мне чем-то противоестественным, надуманным и даже кощунственным. Ведь церковнославянский язык – это не какая-то москальская выдумка. На церковнославянском совершали богослужение предки современных украинцев. Я не мог понять, зачем украинцам потребовалось отрекаться от собственных предков?

Но в целом тот украинско-русский Киев был очарователен. Теперь этот город захватили самые настоящие бесы – злобные, тупые и совершенно бессмысленные. Их называют неонацистами, но я склонен считать их необольшевиками. Такие же бесноватые. Нацисты, кстати, открыли Киево-Печерскую лавру, закрытую большевиками. Необольшевики опять её закрыли.

Бесноватые необольшевики фактически уничтожили наш родной и любимый Киев – частицу Святой Руси. Они заставили Киев говорить на несвойственном ему языке, погрузили город в атмосферу бессмысленной ненависти, сделали его столицей вырожденцев и извращенцев. И весь ужас происходящего сейчас на Украине хорошо чувствуется по контрасту с Киевом 90-х.

***

На Соловки мы с женой приехали в 1998 году, когда 90-е уже заканчивались, положение в стране нормализовалось, но здесь по-прежнему царила тоскливая депрессивная атмосфера.

Мы приехали на остров ближе к ночи, мест в гостинице не оказалось, так что мы несколько часов бродили по безлюдному поселку в надежде снять частное жильё. Была уже глубокая ночь, когда нам это наконец удалось. А у нашей квартирной хозяйки ночевала тогда взрослая дочь, имевшая в поселке своё жильё. И вот при нашем появлении дочь посреди ночи быстро собралась и ушла. Они не могли пренебречь теми копейками, которые обещало им появление жильцов.

Хозяйка попросила с нас за комнату как-то очень уж мало. Для них и это были деньги, а для нас по тем временам совсем не деньги. И мы, как богатые иностранцы, заплатили ей больше, чем она просила. Хотя дома привыкли считать себя нищими.

Нищета на Соловках царила совершенно беспросветная. Здесь почти не было работы. Раньше чуть не весь поселок работал на консервном заводе по переработке водорослей. Когда завод закрылся, местные остались без работы, вариантов трудоустройства на Соловках почти не было. Разве что порт, но там не много работников требовалось. Ещё можно было в монастыре экскурсоводом работать, но эти должности быстро разобрали грамотные приезжие. Да и не годились бывшие рабочие консервного завода в экскурсоводы.

Хозяйка рассказывала: «Молодые девчонки в порту проститутками работают, а нам чем кормиться? Можно бы в лес сходить за грибами и ягодами, но наших мужиков от голода качает, им и до леса-то не добраться. На материк уехать? А кто нас там ждет?»

Соловчан было жалко. Но не очень. Что-то было в местных проблемах надуманное. Проституция процветает и на вполне благоприятных территориях, её причиной редко является голод. А местных мужиков, не сомневаюсь, качает не столько от голода, сколько от водки. Это русское экономическое чудо: люди, не знающие, на что купить хлеба, каким-то непостижимым образом всегда находят деньги на водку. Кому они на материке нужны? А кому у нас нужны таджики, которые приезжают в Россию за тысячи километров и ни когда не остаются без работы и жилья? А тут до материка всего 4 часа на катере. Тогда уже в России была нехватка рабочих рук. Любой, кто хотел работать, имел работу, пусть и не самую лучшую, но от голода спасавшую без проблем.

Соловки были самой настоящей депрессивной территорией. Потому что люди здесь жили депрессивные, не желавшие или не способные пошевелиться для того, чтобы жить нормально.

Кто эти люди, жившие на Соловецких островах в конце ХХ века? Условия здесь очень суровые, и по своей воле сюда, кроме монахов, и раньше вряд ли кто-нибудь поехал бы. Кто же работал на консервном заводе? Вероятнее всего, бывшая лагерная охрана. И эти ведь могли уехать, да, видимо, лень было пошевелиться. И вот они оставили здесь потомство, которому лень шевелиться даже теперь, когда работы не стало.

Это психологическое наследство советской власти – вечное ожидание того, что все проблемы решит за нас государство, а если государство наших проблем не решает, значит оно во всём и виновато.

Большинство русских людей в 90-е прекрасно поняли, что их судьба в их собственных руках, и все свои проблемы теперь надо решать самим. Но не все оказались способны это понять и принять. Вот и весь секрет постсоветской депрессивности. Таких людей было полно по всей стране, на Соловках это просто ярче проявлялось.

Конечно, основные впечатления от Соловков были связаны не с местным населением, а с монастырем. В России нет больше такой могучей крепости из дикого камня, как на Соловках. Впечатление потрясающее. Но даже не это стало для меня главным. Ни когда не забуду трех седобородых монахов, которые пели на клиросе во время богослужения. Их пение было очень духовным, я, может быть, впервые так глубоко ощутил, насколько прекрасно живое подлинное православие. Передать глубину своих ощущений я не смогу, для этого надо ехать на Соловки. Для этого, собственно, Соловки и существуют. А вот лагеря и заводы здесь не приживаются, оставляя после себя лишь затяжную депрессию.

***

90-е стали временем возрождения православия. У нас в Вологде во мгновение ока к двум действующим храмам добавилось полдюжины, и эта цифра постоянно росла. Народ ломанулся в храмы, которые тут же наполнялись, сколько бы их не открывалось. Качественный состав неофитов был, конечно, очень сложным и неровным, но в основе своей это было подлинное духовное возрождение России, сколько бы всего не налипло на этот процесс.

Государство, казалось, теперь стало благосклонно относиться к православию, но не надо забывать, что после коммунистов к власти в России пришли либералы, которые тоже особой религиозностью не отличались. Для них какая-нибудь крохотная секта юридически ни чем не отличалась от Русской Православной Церкви. Ведь по конституции 93-го года Россию провозгласили страной многоконфессиональной, а в российских условиях этот принцип был по сути антиправославным. И светское государство было фактически смягченным и завуалированным вариантом государства атеистического. «Каждый верит во что хочет, а государство не верит ни во что». И если в школе была строжайше запрещена религиозная пропаганда, так неужели это не отдавало откровенным атеизмом? Не говоря уже о том, что множество постсоветских чиновников в глубине души так и оставались советскими, то есть относились к религии недоброжелательно. Мы и глазом не моргнули, как в большинстве демократических кресел расселась коммунистическая номенклатура.

Россия отреклась от большевизма, но ни когда в нем не каялась, да так и не раскаялась. Это во многом определило отношение к Церкви. Храмы верующим отдавали. Но не все. И не всегда. И не любые. Возвращение храмов ни когда не носило характера реституции, то есть возвращения собственности её законному владельцу. Это подавалось, как акт доброй воли со стороны государства. То есть государство продолжало считать себя единственным законным собственником церковного имущества, которое получило в своё время при помощи вооруженного грабежа. Могло что-то вернуть, а могло что-то отказаться возвращать.

Например, в Вологде стоило заикнуться о передаче православным Воскресенского собора, который некогда был кафедральным и в котором давно уже разместилась картинная галерея, как тут же последовал жесткий принципиальный отказ. За пределами 90-х собор вернули, и картинную галерею разместили лучше прежнего, но в 90-е тогдашний губернатор воспринял просьбу вернуть собор как чуть ли не оскорбительную.

И по области верующие время от времени наталкивались на отказы. Помню, в Великом Устюге служил очень суровый батюшка, который пришёл к директору местного музея и сказал по поводу второй половины храма, в котором служил: «Отдайте, это не ваше». Столкнувшись с отказом, батюшка провозгласил: «Тогда я объявляю вам войну». Суровость этого батюшки, может быть, и была избыточной, но ведь в принципе он был прав. Судьба церковного имущества, которое оказалось в собственности государства, должна была решаться по принципу: «Отдайте, это не ваше». Да как бы не так.

В селе Кубенское сложилась интересная ситуация. Оказалась жива дочь некогда репрессированного священника. Она потребовала отдать ей дом отца, некогда незаконно у него отобранный. Но глава местной администрации наотрез отказал ей, мотивировав это тем, что дом ни когда не был собственностью священника, он был собственностью Троицкой общины. На вопрос, будет ли дом передан Троицкой общине, глава ответил, что Троицкой общины у них теперь нет, а есть Успенская.

Логика главы была, конечно, безупречной, только надо пояснить, что троицкая община в Кубенском уже возникла, но Троицкий храм верующим отказались отдавать, там работала швейная мастерская, которую ни кто не захотел переселять. Верующим отдали Успенский храм на окраине села, поэтому Троицкую общину пришлось перерегистрировать в Успенскую. То есть глава ссылался на правовую ситуацию, которую сам же и создал.

Тогда я писал об этом: «Кажется, большевизм, безраздельно господствовавший семь десятков лет, образовал на нашей истории очень толстый слой, и корни сегодняшнего государства Российского полностью покоятся в этом большевистском слое, не проникая глубже. Мы настолько привыкли пользоваться зданиями церквей, дворянскими особняками, избами раскулаченных, что просто уже не хотим помнить – это добыча разбоя, политая кровью и слезами».

Сейчас ни чего подобного уже ни кто не напечатал бы в газете правительства области, да и для 1994 года эта статья была довольно диссидентской, у неё всё-таки отрезали финал. Теперь мне эту заметку не в редакцию нести, так что я могу восстановить финал той статьи:

«В том, чтобы освободиться от награбленного ценой любых затрат и усилий, есть глубочайший духовный смысл. Это было бы истинное и действенное покаяние государства Российского перед народом русским. Покаяние в дедовых грехах – порука тому, что сам ты их ни когда не повторишь. Но готовности к покаянию нет. И награбленное в государственном кармане грозит прорасти побегами новых смут и грабежей».

Самое удивительное в том, что возвращению церковной собственности противились тогда не сколько руководители всех уровней, сколько люди культуры, искусствоведы. В Ферапонтове монастыре у нас сохранились в главном соборе 500-летние фрески Дионисия. По поводу этого собора один местный искусствовед писал: «О возобновлении здесь богослужения, конечно, не может быть и речи».

Эта категоричная наглость мышления всегда поражала меня до глубины души. Если бы великий Дионисий узнал о том, что из-за его фресок в соборе нельзя будет совершать богослужение, он сам замазал бы их побелкой. Искусствоведы, как курицы наседки били крыльями: «Вы что, с ума сошли, ведь фрески могут погибнуть». Хотелось им крикнуть: «Если бы фрески и погибли, так вам-то до этого какое дело? Эти фрески созданы человеком Церкви для людей Церкви, а не для того, чтобы ими любовались безбожники».

Конечно, и Церковь не хотела, чтобы фрески погибли, так надо было создать согласительную комиссию из государственных и церковных искусствоведов, которая могла бы поискать варианты использования собора. Но государственные искусствоведы не видели, что тут можно обсуждать. Они нагло заявляли: « Не может быть и речи», чувствуя себя законными и единственными возможными собственниками. Дескать, искусство должно принадлежать всему народу.

Представьте себе великого художника, у которого государство отнимает все его картины, объясняя это так: «Эти картины гениальны, они должны принадлежать всему народу, а ты не сможешь их сохранить». Если такое невозможно по отношению к конкретному человеку, так почему же ограбление Церкви оказалось узаконено демократами, которые решили построить правовое государство?

В те годы появилось решение, по которому музеи из своих запасников могли отдавать вновь открывшимся храмам иконы, не имеющие художественной ценности. Вот ведь доброта-то несказанная. Дескать, мы вас ограбили, а теперь готовы вернуть то, что ценности не имеет. «На, убоже, что нам не гоже».

И доныне ещё можно видеть в некоторых вологодских храмах эти «иконы, не имеющие художественной ценности». Строго говоря, это вообще не иконы, а образы религиозной живописи Х1Х века, причем настолько бездарные, что позорить ими храм явно не стоило.

***

90-е стали эпохой массированного нашествия на Россию самых разнообразных сект. Традиционные религии и конфессии к нам не особо лезли, а вот маленькие секты посыпались на нас, как из дырявого мешка.

Среди них встречались и новоделы, то есть религиозные объединения появившиеся буквально только что. Одно «Белое братство» чего стоило. Вологду вдруг наводнили люди в белых балахонах, пошитых, видимо, из простыней. Они проповедовали на улицах, собирая небольшие группы людей, они обклеили весь город ярким листовками, они арендовали для своих выступлений залы, обошли все редакции, пытаясь получить информационную поддержку. Это было самое настоящее нашествие.

С листовок смотрела на нас закутанная в белые одежды довольно симпатичная молодая женщина с торжественным лицом. Адепты называли её «Дэви Мария Христос». Хотя, похоже, она была просто куклой, за которой стояли люди посерьёзнее.

Учение этой секты было чем-то вроде модернизированного христианства с примесью индуизма. Люди, которые придумали это учение, явно обладали нестандартным мышлением и развитым воображением. Послушать «белых братьев» было довольно интересно.

Белые балахоны ещё не успели исчезнуть с улиц Вологды, как про это братство уже стало кое-что известно. Оказалось, что зародилась эта секта на Украине, «Дэви Марию Христос» изображала некая Марина Цвигун, в прошлом комсомольская работница. Был там ещё некий Юрий Кривошеин, именовавший себя «Юоанн Свами». Впрочем, сами лидеры до Вологды не добрались.

Какое распространение получило «Белое братство» не могу сказать, но было понятно, что, добравшись с Украины до Вологды, они не обделили своим внимание крупных городов, встретившихся по дороге.

Потом на Украине началось уголовное преследование «Белого братства», лидеров этой секты осудили, кажется, за мошенничество. И белые балахоны мгновенно исчезли с улиц Вологды, как будто они были из снега и растаяли.

Мы так и не узнали, что стояло за этим религиозным проектом, какую цель преследовали его создатели? В «Белое братство» явно были вложены неслабые средства. Так чего же добивался тот, кто потратил на эту химеру много денег?

Самое простое объяснение – это был коммерческий проект. Деньги в него вложили, чтобы заработать гораздо больше денег. Но что-то тут не срастается. Неужели кто-то думал, что среди религий, которые существуют уже тысячи лет, можно вклинить ещё одну религию, и она легко приживется? Если спонсоры проекта думали именно так, то они проявили на удивление мало упорства – при первых же преследованиях «Белое братство» рухнуло, как карточный домик.

При личном общении «белые братья» производили впечатление настоящих зомби. Крайний фанатизм, полная неспособность слышать собеседника, лютая злоба ко всем, кто не принимает их учение, незыблемая вера в своих лидеров. Мозги этим ребятам промыли не слабо, а это ведь тоже требует немалых усилий и средств.

Было такое ощущение, что над нами ставили какой-то дьявольский эксперимент. Когда цели этого эксперимента были достигнуты, проект закрыли. Как будто кто-то пытался измерить уровень религиозного одичания на постсоветском пространстве. Кому-то было интересно узнать, во что превратили советский народ семь десятилетий массированной       атеистической пропаганды. А вывод напрашивается такой: мы действительно здорово одичали в религиозном смысле, но всё же не до такой степени, чтобы любые проходимцы могли лепить из нас всё, что хотели.

Короче, так и осталось загадкой, чем было на самом деле «Белое братство».

***

Из экзотики у нас ещё появилась «Церковь объединения», основанная корейцем Сан Мён Муном. По простому их называли «муниты». Учение мунитов привёз в Вологду австрийский проповедник Клаус Бойтль. Это был синкретический культ, состоящий из христианских элементов, восточных идей и личных измышлений Муна.

Вот, кстати, пример того, что новая религия очень даже может втиснуться между старыми и стать вполне приемлемым коммерческим проектом. Но для этого надо много работать. Мун, когда изобрел свою религию, и не скрывал, что его главная цель – деньги, он громогласно провозгласил: «Мессия должен быть богаче всех». Изобретательность, упорство, харизма – и результат не замедлил сказаться, у Муна появилось множество последователей в самых разных странах. И эти последователи своим упорным трудом действительно сделали Муна очень богатым человеком.

А вот в Вологде муниты не прижились. Сколько бы не старался австриец Клаус, результат его усилий был близок к нулю, пока совсем не сравнялся с нулем. В Вологде нашлись люди, которые отнеслись к мунитам с интересом, но этот интерес исчезал раньше, чем успевал окрепнуть. Помню только одного мальчика-мунита, который слонялся по Вологде, пытаясь навязать прохожим разговор о религии.

Всё-таки религиозные новоделы не сильно привлекали довольно консервативных людей Русского Севера. Ну как можно принять религию, основатель которой ещё жив? Мы хотим опираться на традицию, пусть даже и на чужую. Может быть, поэтому в Вологде прижились кришнаиты. «Общество сознания Кришны» сумело создать в нашем городе пусть небольшую, но устойчивую общину, активно проявлявшую себя и за пределами 90-х.

Как можно принять всерьёз бред украинской комсомолки или корейского бизнесмена? А кришнаиты опирались на «Веды», на «Бхагават гиту», то есть на традицию, которой тысячи лет. И в ком-то из моих земляков взыграли индоевропейские гены. Не говорю, что они были правы, говорю, что их можно понять.

Ещё больший успех имела у нас проповедь всевозможных извращений христианства. «Свидетели Иеговы» создали в Вологде две больших общины. (Иеговисты на самом деле не христиане, но это не все способны были понять). В чём был секрет успеха иеговистов?

Как-то в редакцию зашла пожилая интеллигентная женщина, которая рассказала про себя: «Когда вышла на пенсию, заинтересовалась религией, начала читать Библию. И вдруг осознала, что трех моих высших образований не достаточно, чтобы понять Библию. Когда на пороге моей квартиры появились люди, которые предложили мне изучать Библию, я, конечно, согласилась. Так я пришла к «Свидетелям Иеговы»».

То есть понятно, о чем речь. Главная причина успеха у нас «Свидетелей Иеговы» – религиозное одичание. Женщина тянулась к христианству, начала читать Библию, и вот попала в сети сектантов, у которых даже текст Библии искажен, не говоря уже о том, что они вообще не христиане.

Ещё большего успеха добились у нас харизматы-пятидесятники. Эти во всяком случае были христианами, хоть и кособокими. Традиционные протестанты ни когда к нам не лезли, харизматы в том виде, в каком к нам нагрянули – это «бостонское движение», возникшее в США в 1974 году. С одной стороны, это тоже был новодел, но с другой стороны они опирались на древнюю традицию. Проповедь харизматов имела в Вологде максимальный успех, и до ныне у нас существует несколько крупных общин, возникших в 90-е.

Чем они привлекали? Кому-то нравился их американский глянец. Совместить склонность к христианству с влюбленностью в либеральный Запад кому-то показалось привлекательным.

Есть русские, которые готовы верить в Бога, но не любят Россию. Для них Русская Православная Церковь слишком бородатая и дремучая, для поклонников прогресса она слишком архаична. Таким людям психологически ближе американские протестанты, «шагающие в ногу со временем». Что отвращает от харизматов большинство русских людей, то для других является самым привлекательным. Что бы попасть к этим «просто христианам», надо любить не столько Бога, сколько США.

Кроме того, уже тогда стало известно, что за нашествием на Россию харизматов стояли западные спецслужбы. В их планы входило создать на территории России 200 тысяч протестантских сект. Этот план они, конечно, провалили, но определенного успеха достигли. Это был глобальный политический проект, организованный по всем правилам маркетинга и хорошо профинансированный. Грамотно организованные усилия профессионалов, конечно, должны были принести хотя бы некоторый успех.

Самую крупную харизматическую секту Вологды «Дом Горшечника» создал в 1993 году канадский миссионер Глен Рапчан. В личном разговоре он признался, что их организацию финансируют из-за рубежа. Но, видимо, перед ним поставили цель сначала выйти на самоокупаемость, а потом сделать «Дом Горшечника» прибыльным предприятием. Глен с этим справился. В Вологде ему удалось найти людей, которым он показал, что на этом деле можно очень хорошо заработать. Когда через 5 лет он покинул Вологду, дело тут же подхватили местные кадры.

Сегодня «Дом Горшечника» – высокодоходное предприятие. Его пастор построил себе трехэтажный особняк. «Горшечники» теперь могут даже американцев подкармливать. Время от времени приезжающие к ним проповедники из США получают за свои выступления очень хорошие деньги.

Современные харизматические секты в России – проект прежде всего политический. Им действительно удается переформатировать мозги россиян на американский лад. Кто к ним пришёл, уже не может быть русским патриотом. Во вторую очередь это проект коммерческий. Деятельность харизматических сект в значительной степени направлена на извлечение прибыли. Ну и немного религии, чтобы было чем оправдать первые два направления.

Появление у нас в 90-е множества разнообразных сект вовсе не было естественным следствием провозглашенной в России свободы вероисповедания. Это было следствие политической, экономической и религиозной экспансии Запада. Если бы не целенаправленные усилия западных спецслужб, на русской почве сами по себе ни когда не выросли бы в таком количестве разнообразные религиозные секты. Некоторые, впрочем, завяли, а некоторые и до сих пор цветут и пахнут.

***

В 90-е мы узнали слово «экстрасенс». Вдруг развелось великое множество экстрасенсов. Люди Церкви чаще всего воспринимали их, как колдунов, служителей дьявола. Большинство атеистов воспринимали их просто как мошенников. Безусловно, среди экстрасенсов были и явные колдуны, и явные мошенники, но в целом это явление было куда сложнее.

Были экстрасенсы, ведущие индивидуальный прием, а были и прославленные на всю страну, проводившие свои сеансы прямо по телевизору. Самым знаменитыми среди них были Кашпировский и Чумак. Кураев в те годы шутил: «То, что происходит сейчас в России, это кашпир во время чумака».

Как было относится к этим двум? Я не был уверен в том, что это колдуны, которым помогают бесы. Я не мог твердо утверждать, что они мошенники, которые просто дурят людей. Я готов был допустить, что они и правда кое-что умеют, то есть как-то работают с некими энергиями и иногда могут направлять их на исцеление людей. Может быть, они могли это делать даже через телевизор. Но в самом лучшем случае, они работали с энергиями, о которых имели очень смутное представление. Они не знали всех свойств этих энергий, не могли знать, как они подействуют на того или иного человека, и вряд ли были способны полностью этими энергиями управлять.

Даже если признать за этими людьми некие экстрасенсорные способности, выбрасывать эти непонятные энергии на неопределенные массы людей через телевизор было крайне безответственностью. Ведь неизвестно, на кого как это подействует. У одного, может быть, сердце болеть перестанет, а у другого, наоборот, инфаркт случится.

Потом телесеансы экстрасенсов запретили, кажется, именно по таким соображениям. Но индивидуальный прием эта братия под разными названиями продолжала вести, да вроде и до сих пор ведёт. Как только они себя не называли: и народные целители, и тибетские маги, и просто колдуны. Был тогда «Союз колдунов России», может, и сейчас есть.

Лично я на приём ни к каким экстрасенсам ни когда не ходил и ни когда не пошёл бы. Именно потому, что понимаю сложность этой темы. Самым меньшим из зол, на которые можно нарваться – это попасть к мошеннику, который ни чего не умеет. Хотя и это не пустяк. Ни кто ведь не захочет выбрасывать приличную сумму в мусорную корзину. Меньше всего меня впечатляют рекомендации типа: «Это реально работает». Поражает безответственность тех людей, которые не задумываются о долгосрочных последствиях подобных исцелений. Может быть, через некоторое время болезнь вернется с утроенной силой, а, может быть, обострятся другие болезни. Ни кто же ни чего не знает, и ни кто ни о чем не хочет задумываться.

А кто-нибудь поручится, что, исцелив моё тело, экстрасенс не причинит вреда моей душе? Это не обязательно, но это, как минимум, возможно. Спрашивать этих людей об их вероисповедании бесполезно. Они вас клятвенно заверят, что являются христианами и могут даже крест в подтверждение поцеловать. Им это легко, но это ни чего не значит. Дело даже не в том, что вас легко обманут, но неизвестно, что они понимают под словом «христианин». Короче, я ни когда не ввязался бы в предприятие, которое характеризует такое количество неизвестных.

Постепенно я пришёл к выводу о том, что существуют духовно нейтральные энергии. Они не от Бога и не от дьявола, они от человека. Известно, что человек является источником энергии. Он так же может быть транслятором энергии, которая идёт не от него, но через него. Вопрос об энергиях, которые бушуют внутри человека, насколько мне известно, совершенно не изучен. Христианство знает только одну энергию, воспринимаемую человеком – благодать, энергию Бога. На то, что говорят восточные культы об этой реальности, например, о какой-нибудь «энергии кундалини» мы полагаться не можем, для нас это очень туманная среда невыявленного и недоказанного. Но понятно, что энергии не делятся на хорошие и плохие, например, электроэнергия не от Бога и не от дьявола, она духовно нейтральна. Человеческая энергетика – тайна за семью печатями.

Так вот есть люди, обладающие повышенной чувствительностью к человеческой энергетике. Это и есть экстрасенсы. Они могут воздействовать на энергетическую сферу человека, так или иначе использовать, направлять, давать или забирать различные энергии. Сама по себе эта способность духовно нейтральна, так же как умственные или физические способности. Беда однако в том, что новоявленные экстрасенсы сами не имеют ни малейшего представления о той сфере в которой работают. Как в стихотворении Блока:

А пока в неизвестном живём,

И не ведаем сил мы своих,

И, как дети, играя с огнём,

Обжигаем себя и других.

Экстрасенсы, как правило, не были сознательными служителями зла. Делая такие утверждения, некоторые православные явно перебдили. Но экстрасенсы были «детьми, играющие с огнем». Они не имели представления о тех энергиях, с которыми работали, ни чего не знали о возможных последствиях своих действий и с этом смысле могли принести куда больше зла, чем сознательные дьяволопоклонники.

Экстрасенсы были для 90-х очень характерным, можно сказать, символичным явлением. Свержение советской власти выпустило в жизнь великое множество самых разнообразных энергий – и светлых, и темных, и нейтральных. Люди не умели их различать, они были совершенно дезориентированы, шарахались из крайности в крайность, порою утрачивая способность различения добра и зла.

***

Последним экономическим потрясением 90-х был дефолт 1998 года. Доллар по отношению к рублю вырос за один день в 4 раза. Соответственно, цены, которые были привязаны к доллару, так же выросли в 4 раза. Это был очень болезненный удар по нашим кошелькам. Сигареты, которые я курил, вдруг стали мне не по карману, пришлось переходить на более дешевые.

Или, к примеру, «Фанта» и «Кока-кола» стоили столько же, как какой-нибудь наш отечественный «Колокольчик» – 5 рублей. После дефолта напитки кампании «Кока-кола» стоили уже 20 рублей, а цена на наши «колокольчики» осталась прежней – 5 рублей. Более существенные примеры, к сожалению, не отпечатались в памяти.

Хотя дефолт имел для нашей экономики и положительные последствия. Отечественные производители вдруг получили существенное преимущество перед иностранными. Российским товарам стало легче конкурировать с импортными, поскольку цены на импорт неожиданно взлетели.

***

Для меня 90-е стали вершиной профессиональной карьеры. Тогда я приобрел статус «известного журналиста». Впрочем, только в Вологде, «работать на Москву» я ни когда и не пытался. Мою работу хвалили многие знакомые и не знакомые со мной люди. Позднее я понял, что в те годы даже недооценивал свою известность, она была гораздо шире, чем я думал.

А потом, как рукой сняло. В первом десятилетии нового века моя карьера резко пошла на спад. Конечно, людям, которым нравились мои тексты, они продолжали нравиться, но взаимопонимание с начальством совершенно исчезло. Дело было не в личностях конкретных начальников, они лишь отражали новые тенденции. В конечном итоге, мне дали понять, что такой журналист, как я, больше не нужен. Я всё понял и ушёл.

Сейчас я смотрю на состояние вологодской журналистики и убеждаюсь в том, что я тогда всё правильно понял. Мне здесь больше негде работать. Даже если бы все оставшиеся газеты возглавили мои друзья, ни в одной из них я не нашёл бы себе места. Профессия исчезла. То, что мы называли журналистикой тогда, это совсем не то, что называют журналистикой сейчас.

Конечно, всё это мои личные дела, но в этих делах отразились, на мой взгляд, очень существенные особенности смены эпох, так что не мне одному тут есть о чём задуматься.

Я пришёл в журналистику в 1988 году. Вторая половина «перестройки» уже не была классической советской властью. Во всех сферах жизни нарождалось что-то новое, и ни кто не знал, каким оно должно быть. Когда я учился азам журналистики, все понимали, что писать, как при Брежневе уже нельзя, а как надо, ни кто не знал, во всяком случае, не многие умели. И я писал, как мне Бог на душу положит, и это всем нравилось. Ну не всем, конечно, у многих уже тогда мои тексты вызывали отторжение, но это только подогревало интерес к моей работе.

И вот пришли 90-е. Я сразу почувствовал себя, как рыба в воде. Очень многим понравилось то, как я писал. «Вы только посмотрите, какая интересная рыба». По поводу любой жизненной ситуации у меня всегда было своё мнение, и я выражал это мнение ярко, хлестко и даже говорили, что талантливо. Я думал, что только так и надо работать, а кто работает иначе, тот не профессионал. Потом оказалось, что профессионализм бывает разный, в том числе и невостребованный.

Уже за пределами 90-х я впервые услышал слово «формат» применительно к журналистике. В одной редакции мне сказали: «Хороший текст, но это не наш формат». Я сразу понял о чем речь. Для этой газеты надо было писать совсем не так, как пишу я. А потом и все газеты стали такие, как эта.

Но я ещё довольно долго отстаивал своё право быть самим собой. Как-то уже в 2000-х одна молодая журналистка из Череповца, 90-х толком не понюхавшая, прочитав мою статью, с удивлением сказала: «Впервые вижу, чтобы журналист выражал своё мнение». Вот ведь как. Оказывается, эпоха закончилась, а я и не заметил. Пришлось, однако, заметить.

Теперь надо было работать так. Собрать информацию по теме, сухо (то есть объективно) её изложить, а в конце привести пару мнений официальных лиц. Для меня это было невыносимо скучно, к тому же в рамках такого формата я не мог блеснуть своими способностями. Я излагал информацию не «объективно», а «личностно» и вместо глупых мнений пары дураков выражал своё мнение, как правило, достаточно нестандартное.

Как-то мой новый начальник, ещё не успевший меня раскусить, сказал про прежнего начальника: «Он до сих пор думает, что журналистика это творчество». И я так всегда думал, и прежний начальник меня в этом поддерживал.

В 90-е можно было услышать слова «талантливый журналист». Сейчас это выражение было бы абсурдным и даже комичным. Это всё равно что сказать «талантливый сантехник» или «талантливый дворник». Где нет творчества, там и талант не требуется.

Мне говорили: «Сейчас информационная журналистика». Я это понял. Впрочем, покинув последнюю редакцию, я ещё 14 лет был востребован на информационной войне, то есть занимался именно тем, что умел, но уже не как редакционный журналист. Впрочем, и среди тех людей, которыми я был востребован, произошла смена поколений, так что в конечном итоге мне сказали: «Мы сейчас живем в условиях совсем другой журналистики». Да гори она огнем, ваша «совсем другая журналистика»!

Почему 90-е стали для меня наиболее благоприятным временем с профессиональной точки зрения? В советской журналистике был свой формат. В 21 веке сформировался совсем другой формат. А 90-е оказались временем «без формата», когда старый формат уже рухнул, а новый ещё не сформировался. Ни кто не знал, как теперь надо писать, так что можно было писать, как хочешь. Вот это-то бесформатное время и стало для меня наиболее благоприятным.

Я вообще внеформатный человек, то есть очень плохо переношу жесткие формальные требования. Свой формат у меня, конечно, был, созданный мною самим под самого себя. Это ценили, когда ценили самобытность, а самобытность ценят в основном в периоды хаоса. Когда наступает всеобщая стандартизация, твоя самобытность становится и на хрен ни кому не нужна.

Это очень простые вещи, которые не трудно подтвердить множеством исторических примеров. Бонапарт был личностью настолько нестандартной, что смог стать генералом только благодаря революционному хаосу. Без этого хаоса он вышел бы в отставку в лучшем случае подполковником. Почему же, когда хаос закончился, его карьера не только не пошла вниз, но и напротив – резко устремилась вверх? Да потому что именно он и закончил революционный хаос. Наступившая эпоха получила его имя. Наполеон совершил невозможное – он навязал всей Европе свой личный персональный формат. Но даже такого гиганта эпоха в конечном итоге стерла в порошок. Монархи Европы свергли Наполеона просто потому, что он не хотел быть «таким, как все».

Что уж говорить про маленьких и слабых людей, вроде меня. Когда заканчивается эпоха, которая выносит нас на гребень волны, новая эпоха попросту проезжает по нам колесами.

90-е стали моей эпохой, но я рад тому, что она закончилась. Путинская эпоха проехала по мне колесами, но я рад, что эта эпоха наступила. Мировоззренчески Россия в 21 веке мне гораздо ближе, чем 90-е. У меня пока ещё достаточно моральных сил для того, чтобы приветствовать то, что лично мне не выгодно. И радоваться завершению того, что лично мне было выгодно.

***

Девяностые – эпоха очень короткая, меньше, чем 10 лет. 90-е начались в 1992 году, а закончились в 1998-м. как 1991 год – это ещё не 90-е, так и 1999 год – это уже не 90-е. Это другая эпоха, несмотря на то, что Ельцин формально ещё оставался у власти. Впрочем, он всегда был у власти лишь формально.

Переломом стало назначение премьер-министром Евгения Примакова. Это был патриот и государственник – фигура в 90-е совершенно невозможная. Последовавшие события в Сербии и антиамериканская позиция, которую Россия заняла по поводу этих событий, подвели жирную черту под 90-ми.

Когда начались натовские бомбардировки Сербии, Примаков летел в США. Так вот, узнав о начале бомбардировок, он развернул самолёт над Атлантикой и полетел обратно. Российский премьер не счел для себя возможным совершить официальный визит в США, когда Штаты сыпали бомбы на головы сербам.

В те дни я написал статью, которая произвела фурор. 90-е уже, считай, закончились, но меня этим обстоятельством ещё раздавить не успело. Приведу статью целиком, она очень важна для понимания тех процессов, которые происходили тогда в России, особенно с учетом того, что статья была опубликована в газете правительства области.

Видов день

Видов день – так называют в Сербии день памяти святого великомученика благоверного князя Сербского Лазаря и всех святых сербских мучеников, павших на Косовом поле в 1389 году в битве с турками.

Спустя шесть веков новые сербские мученики защищают уже не только Косово поле и свою страну и далеко не только славяно-православную цивилизацию. Сербия защищает весь мир от натовского фашизма.

Русским не стоит очень уж сильно собою гордиться. Сегодня отнюдь не Россия спасает Сербию. Сегодня Сербия спасает Россию. Корчась под бомбами, сербы помогают России встать на ноги, занять надлежащее место в мире, а через это сербы спасают мир от однополярности, от планетарной диктатуры.

Проще всего ответить на вопросы о возможных негативных последствиях сербского мужества для судьбы России и всего мира. Ни какой «третьей мировой войны» не только не будет, но даже и в принципе не может быть. В первых двух мировых войнах противостояли крупные военные блоки. А сегодня? С одной стороны – 19 самых развитых стран мира, а с другой стороны по большому счету одна Россия. Мы на них напасть не можем, это было бы уже за гранью безумия. Они тоже не могут напасть на ядерную державу. Мировой войны не может быть, если нет примерно равновеликих военных блоков. А их нет.

Второе опасение – не приведет ли жесткость российской позиции к потере надежд на помощь Запада? Страхи, связанные с этим, удивительно дебильны. Почему-то нашелся лишь один умный человек, Александр Шохин, который сказал, что шансы России на получение денег теперь только увеличиваются. А разве сами факты говорят не о том же самом?

Примаков прямо над Атлантикой гордо и вызывающе повернулся к Америке задом. Тотчас Камдессю на брюхе приполз в Москву. Министр финансов США Рубин поторопился заявить, что позиция России по Югославии ни как не повлияет на выделение кредитов. Тут же последовали заверения, что американская гуманитарная помощь обязательно продолжится. В Смоленске разгружали грузовики с заморской говядиной.

В помощи откажут?! Да они нам теперь в очередь помогать будут, отталкивая друг друга. Запад сейчас больше всего боится, что мы от их помощи просто откажемся, то есть по существу сорвемся с крючка. И для России действительно есть смысл подумать, стоит ли эту помощь брать.

Во-первых, это будет слишком явная расплата за сербскую кровь. Брать у них деньги мы можем только в одном случае – если наша позиция по Сербии станет ещё более жесткой.

Во-вторых, у нас есть прекрасный повод выйти из санкций ООН против Югославии, Ирана, Ирака, Ливии. Это дало бы России огромные деньги почти сразу же – в несколько раз больше, чем помощь МВФ. Похоже, что валютные волки испугались именно этого.

То, что сегодня Россия однозначно хамит Западу, ни в каком смысле для нас не опасно. Мировой войны не будет, деньги мы получим. А самое главное в том, что Россия, страна по природе своей самодостаточная, может наконец встать на путь спасительной для неё самодостаточности.

Все обратили внимание на истерику, которую закатил Козырев: «Мы называем их агрессорами… мы окажемся в изоляции… нам грозит второе место в клубе дураков». Этот господин отметил одно весьма существенное обстоятельство: Россия действительно единственная страна в мире, которая реально поддержала Сербию. Но одновременно с этим Козырев рискует оказаться единственным человеком в России, который поддержал бомбардировки. Значит, русский народ, во-первых, сплотился, а, во-вторых, решительно поставил себя вне нового фашистского мироустройства.

За тысячу лет у России не было ни одного союзника, который бы не предал её, а иные и по многу раз. Пора сделать из этого выводы. Россия глобально одинока (Сербия и Белорусия – это почти Россия). Корень нашего одиночества в том, что Россия – не просто страна, а особая уникальная цивилизация. Все 19 натовских стран похожи одна на другую, принадлежат к единой цивилизации, а значит являются естественными союзниками. Россия не похожа ни на одну страну в мире, а значит естественных союзников у неё нет. Без опасности для себя, ни чем не рискуя, мы можем дружить только с теми странами, которые так же являют собой отдельный тип цивилизации. Это Китай и Индия (между прочем, только эти страны и заявили протест против бомбардировок Сербии).

Любая «дружба» западного мира с Россией может иметь одну цель – уничтожение России, как самобытной цивилизации. А если сегодня мы не побоялись того, что русский голос прозвучит в полном мировом одиночестве, значит понимание этого уже ложится в основу российской государственной политики.

Среди множества резких слов, которые сказал в адрес Запада министр иностранных дел Иванов, было одно простенькое словечко, призванное в корне изменить место России в мире. Он сказал о том, что цель бомбардировок – установить политический, военный, экономический диктат. Последние два слова – просто небывалые. На счет военного и политического диктата – заявление не столь принципиальное, поскольку это и так всем ясно. Но теперь Россия на государственном уровне заявила о том, что один из компонентов политики Запада – установление экономического диктата. А диктату можно только противостоять и бороться с ним. Значит, Россия уже встала на путь борьбы за свою независимость. Борьбы, безусловно, не военной, а в сфере политики и экономики.

Конечно, мы ещё только встали на этот путь и по существу ни чего пока не сделали. Но моральная победа над Западом уже одержана. Россия стряхнула с себя холуйское оцепенение и твердо сказала, что вассалом НАТО она ни когда не будет.

То, что сегодня происходит, можно сравнить с Куликовской битвой. Как известно, после победы Дмитрия Донского татары ещё сто лет над нами издевались. Но на Куликовском поле русские поняли, что бить татар можно и должно. Так же и штатовское иго ещё не известно сколько времени будет довлеть над Россией. Но теперь мы уже умеем разговаривать с ними на том языке, которого они достойны.

Будут ещё немалые трудности внутреннего плана. Во-первых, коммунисты попытаются использовать ситуацию в своих интересах. Политики уже шутят: то, что не доделала «Аврора», могут довершить «Томагавки». Но национальное возрождение России вполне возможно безо всякого красного реванша.

Во-вторых, российские либералы- западники ещё весьма сильны. Гайдар, Чубайс и Федоров уже полетели выручать вляпавшихся друзей-американцев. Им очень мало дела до сербов, но они боятся ссоры с Америкой. Ведь Чубайс прямо сказал: «Антиамериканские настроения – это пока только настроения. Очень важно, чтобы они не стали позицией». А для той России, которую Чубайс ни когда не представлял, очень важно как раз обратное.

Когда подумаешь о том, что на сербской Голгофе сегодня решается судьба мира, к чувству благодарности по отношению к сербам примешивается чувство вины. Герои-мученики гибнут под бомбами, а на долю русских остается «политическая составляющая». Но мир, который разбуженная Россия спасет от натовского фашизма, ни когда не забудет жертвы, принесенной Сербией.

Сербы уже вышли на своё внеисторическое Косово поле. Русские обязательно выйдут на столь же вечное поле Куликово.

***

В этом тексте есть ещё что-то от 90-х, например, тема финансовой и гуманитарной помощи Запада. Но в остальном – как вчера написано. Конечно, в тексте есть некоторые противоречия, которые сейчас я бы легко устранил. Что-то звучит банально, что-то наивно, но здесь есть и пророчества, предсказания о судьбе России на четверть века вперед. Принципы современной российской политики закладывались тогда – в 1999 году. Это уже не 90-е. Эпоха закончилась, началась новая.

***

Чем же были для России 90-е (1992-1998)? Это был переходный период. Сейчас может показаться, что эта мысль содержит нулевую информацию, но тогда было далеко не столь очевидно, что мы всего лишь переживаем переходный период. Кому-то казалось, что, расставшись с советской властью, мы тут же оказались в дерьме по самые гланды, и это теперь уже навсегда. Кто-то думал, что наша промышленность, наша экономика разрушены навсегда, и нищета навсегда, и американское иго будет длиться вечно. Тогда было трудно увидеть впереди просвет, угадать в густом тумане близость твердого берега. Но хаос ни когда не длится вечно, через некоторое время на смену рухнувшей структуре обязательно приходит другая структура, столь же внятная и обладающая не меньшим, если не большим, запасом прочности.

Сейчас я просто немею перед глобальностью той задачи, которая встала перед Россией в 90-е: перевести плановую экономику на рыночные рельсы. И мы решили эту совершенно невероятную задачу. Худо-бедно, косо-криво, но решили. Люди, конечно, и сейчас недовольны. Люди всегда недовольны. Но давайте честно скажем: так хорошо, как сейчас, Россия сто лет не жила.

Мог ли переходный период пройти помягче, мог ли он быть не столь травмирующим, не таким шоковым? Нет, не мог. Всё делалось очень плохо, но лучше ни кто бы не сделал. Сейчас уже можно перебрать варианты постсоветского развития, но если учесть все обстоятельства того времени, то становится понятно, что ни один из вариантов не был реален, кроме того, который имел место. Вы, конечно, будите смеяться, но история и правда не знает сослагательного наклонения.

А вот в плане идеологии переходный период до сих пор не закончен. Отказавшись от идеологии коммунистической, отказавшись от возврата и идеологии монархической, потом так же отказавшись от идеологии либеральной, власть лихорадочно мечется, пытаясь изобрести какие-то новые идеологемы. Но идеологии у нас по-прежнему нет, есть только эрзац идеологии. И в этом вопросе не видно ни какого просвета.

Остается надеяться, что это тоже переходный период, как и с экономикой в 90-е. Просто идеологические процессы требуют гораздо больше времени, чем экономические. Вот нам урок: оказавшись внутри переходного периода, очень трудно понять, что это всего лишь переходный период. Оторвавшись от твердого берега, люди думают, что их унесло куда-то в океан, и это теперь уже навсегда. Но это не океан, а река, пусть даже очень широкая. Другой берег не столь уж и далек, даже если от него нас отделяют порою годы, а порою и десятилетия.

***

Я не пытался дать всесторонний обзор 90-х. Эпоха оставляет слепок в сознании человека, а характер этого слепка определяется не только свойствами эпохи, но и свойствами сознания. Кто-то написал бы о затронутых мною темах подробнее, кто-то затронул бы темы, которых я вовсе не коснулся, но при этом прошёл бы мимо тех тем, которых коснулся я. То, что кажется важным мне, для кого-то ни чего не значащие пустяки. И наоборот. Ну и угол зрения у каждого свой, в зависимости от мировоззрения и мировосприятия. Чья-то победа, это чьё-то поражение.

И всё-таки я надеясь, что мои заметки могут дать некоторое хотя бы от части объективное представление об этой короткой эпохе. Во всяком случае, я к этому стремился.

05.03.24.