Kitobni o'qish: «Захарка, серебряное перо и Змей-оборотень. Сказка долгая, мудрая и очень добрая»

Глава 1, в которой появляется не герой

Далеко ли, близко ли, низко ли, высоко — а там, где берёзы сами в ладоши хлопают, а осины шёпотом сплетни передают, стояла деревенька Глухой Лог. Не большая, не малая — душ на шестьдесят, а если с младенцами да со стариками, то и все восемьдесят.

В самой крайней избе, что на курьих ножках хоть и не стояла, зато окнами прямо в Заповедный лес глядела, жило семейство Терентьевых. Отец Кузьма — плотник, каких поискать, мать Федосья — на все руки певунья, а сыновей у них… трое. Первый — Демьян: плечистый, голосистый, в семнадцать лет медведя рогатиной встречал. Второй — Степан: тише, но кулак тяжёлый, за словом в карман не лезет, а лезет сразу в драку. И третий — Захарка.

Вот про Захарку и пойдёт сказ.

Мальчишке лет десять, не больше. Ростом не вышел, плечами не ширнулся. Волосёнки русые, вечно сосульками виснут, а глаза — серые, большие, будто две лужицы после дождя. Он и говорил не как все — не баском, не скороговоркой, а так, будто песню тихую напевал. За это братья его не били, но и за своего не считали. «Эх ты, — говаривал Демьян, — сопля с крылом муравьиным!» А Степан добавлял: «Сиди, Захарка, с куклами. Мужское дело не для тебя».

И правда: Захарка дрова рубил плохо — топор вечно мимо летел. Корову доить боялся — она его один раз рогом под ребро толкнула, он с тех пор и подходить перестал. Зато он умел слышать. Такое, чего другие не слышали.

Вот сидят мужики вечером на завалинке, кряхтят, табак нюхают. Вдруг Захарка поднимает палец и говорит:

— Тише, тятя. Лес вздыхает.

Кузьма прислушается — ничего, ветер только гудит. А Захарка настаивает:

— Он не ветром, он сердцем. У него сегодня бок болит. Вон там, где старый дуб сломался.

— Бредни, — отмахивался отец. — Ступай спать, сказочник.

Но мать Федосья иногда глядела на младшего сына с тревогой. Она-то знала: в их роду когда-то была ведунья, Маремьяна-шептуха. Только та в болоте сгинула, потому что много на себя брала. Федосья по ночам шептала: «Господи, упаси парня от дара тяжёлого».

А дар — или не дар, а просто душа — в Захарке сидел. Он мог просидеть час у ручья и потом в точности рассказать, кто из водяных козявок с кем поссорился. Он видел, как крапива кланяется подорожнику, когда никто не смотрит. И он знал — чувствовал нутром — что Заповедный лес не просто место, а живое существо. Грозное, обидчивое и очень-очень старое.