Kitobni o'qish: «Хроники острова Ноубл. Изгои»

«Утверждать, что этот маленький островок хранит клад стоимостью более трёх миллионов фунтов, укрытый на жалком клочке суши среди кустарников и пальм…

– Вы в этом уверены? – спросил я.

– Так же, как в том, что курю сейчас трубку».

Ч. Нордхофф, Д. Н. Холл.

Волшебные земли южных морей

Часть 1. Изгои

Океан безбрежен. Он не имеет ни начала, ни конца. Берега – это удел континентов и островов, которые, едва поднявшись над поверхностью Океана, пытаются сохранить свою целостность, как и само своё существование, в пределах отведённого Океаном пространства.

Океан же живёт по иным законам.

Люди пытаются изучать их – выдвигают гипотезы, строят графики, пишут диссертации. Но лишь до той поры, пока это им позволяет Океан, который в одну ночь способен превратить все их, казалось бы, стройные и логичные теории в пустые и необоснованные домыслы…

Потому что Океан – это не просто толща воды на поверхности планеты, бесконечная водная гладь и непостижимая глубина пучин. Океан – это матрица мироздания, на которую, как на карту, нанесены континенты и острова… страны и города… люди и их судьбы…

Человечество не в силах постичь законы Океана.

Потому что не законы управляют Океаном – но Он управляет законами…

Пролог

Белые хлопья облаков тонут в глубине голубого неба. Они кажутся совершенно неподвижными, как кажется неподвижным океан, на поверхности которого не найти ориентира, способного привлечь взгляд… как кажется неподвижным само время, течение которого не ощущаешь в полной темноте. Как и сама наша планета, которая с огромной скоростью мчится в пространстве, кажется нам неподвижной, прочной, надёжной…

Но ни облака, ни океан, ни время никогда не остаются на месте. Им неведомо состояние покоя – то благостное ощущение безмятежности, неподвижности и умиротворения, к которому так стремится каждый из нас…

Так океан и время уносят кажущуюся неподвижной лодку в самый дальний уголок своих необъятных владений, подальше от проторённых караванных путей, от любопытных глаз и назойливого внимания… так ребёнок несёт любимую игрушку в укромное место, чтобы без помех, не боясь быть застигнутым врасплох, насладиться понятною лишь ему одному игрою…

Белые хлопья облаков на фоне синего неба отражаются в радужках широко открытых голубых глаз лежащего на дне лодки парня. Он, как и лодка, кажется неподвижным, лишь покоящаяся на скамье для гребцов голова изредка покачивается в такт набегающей лёгкой волне.

Мамин голос, растягивая слова, будто во сне, зовёт сына:

– Э-эдва-ард!.. до-мо-ой!.. обед стынет…

Тишина…

Вот опять:

– Э-эдва-ард!.. Ты компот будешь?..

И снова тихо…

– Иду-у, мама! – кричит он.

Нет, не он. Это кричит мальчик, которым он был лет двадцать назад… или, может, тридцать? Или целую вечность…

Время нельзя измерить, когда нет ориентиров…

Вначале он пытался вести счёт дням – вырезал перочинным ножом на борту лодки крестики. Сначала просто палочки, а когда их счёт дошёл до десяти, стал добавлять ещё палочку поперёк. Но потом бросил…

К чему это, если время всё равно бесконечно?

Или неподвижно?..

Измождённое, словно обтянутое чужой кожей, лицо парня покрыто короткой рыжей щетиной, которая кажется жёсткой, как щётка. Рот приоткрыт, губы потрескались от жажды. Спутанные, тонкие, как у всех блондинов, соломенного цвета волосы шевелит едва уловимый бриз.

В лодке валяется черпак и маленький анкерок¹ без пробки, дверцы рундуков² распахнуты, якорный канат с якорем на месте. На дне блестит немного воды, отчего одежда парня – простая, подпоясанная бечёвкой полотняная рубаха и светло-серые матросские штаны – намокла. Босые ноги и худые, как у скелета, руки палками торчат из широких штанин и рукавов, словно одежда велика ему на пару размеров.

Вдоль борта лодки лежит вынутое из уключины единственное весло.

А второе?

Наверное, он уронил его в воду, когда отбивался от акул. Но откуда здесь акулы, если, кроме океана и неба, да ещё шестивёсельной шлюпки без паруса – жалкой скорлупки в руках всесильного океана, которая стала его ковчегом, – в мире больше ничего нет?..

И ещё есть неподвижные белые облака…

И мамин голос:

– Э-эдва-ард!.. Ты идёшь?..

Опять тишина…

– Сколько нам ещё ждать?! – начинает сердиться мама.

– Мама, я не могу открыть дверь! – в отчаянье кричит мальчик. Он хватается за выскальзывающее из слабеющих рук бревно, которое неистово вращается, не позволяя ему найти точку опоры. – Я хочу пить! Помоги мне, мама!

Но в ответ слышен лишь спокойный голос отца:

– Эдвард! Мужчина должен уметь сам справляться со своими трудностями…

Глава 1
Эпидемия

Ранним летним утром над холмиком ещё свежей земли сидел крупный широкоплечий мужчина. Он опоздал всего на пару дней… Или на пару недель? А мог ли он вообще чем-то помочь?

Если бы знал, что такое случится, ещё весной забрал бы их с собой в охотничью заимку на Коротком ручье, и леший бы с ним с этим хозяйством. Кому это всё теперь нужно?..

Если бы знал…

Если бы знал, то вовсе бы не уезжал из Охотска с молодой женой в эту лесную деревушку, не отрывал бы её от зажиточных родителей. Послушал бы тестя, работал бы в порту или коптил рыбу на его заводе…

А работал бы? Бросил бы свой охотничий промысел, к которому пристрастился с малых лет?

Он был единственным сыном, к тому же младшим ребёнком, в семье потомственного казака – выходца из рода тех казаков, которые ещё в середине семнадцатого века под предводительством атамана Семена Шелковника отбили у местных кочевых племён эти земли и основали здесь зимовье, со временем выросшее в крепость Косой Острожек, а позже в посёлок Охотск.

Отец постоянно возился с сынишкой, брал на летние заимки и охотничьи зимовья, учил выслеживать зверя и ставить капканы, так что к двенадцати годам малец уже знал все повадки зверя, чувствовал его нутром, а к пятнадцати не уступал в охотничьем ремесле любому мужчине посёлка. Теперь же, к своим тридцати годам, он по праву считался лучшим в округе охотником на крупного зверя. За двенадцать лет промысла, что минули после смерти отца, он только живьём на заказ добыл десяток медведей и трёх тигров, за которыми специально ходил к устью Амура. А уж скольких подстрелил, разве упомнишь? Более мелкому зверю он и счёту не вёл…

Нет, всё он правильно сделал. Вот только не уберёг…

Да что он мог, если почти вся деревня, все девять дворов вымерли?..

А он остался. Даже попрощаться не успел… А успел бы – так, может, лежал бы рядом в этой же могилке… только холмик повыше был бы…

Что за глупости в голову лезут, неужто все уже думы передумал?

Почему глупости? Лежал бы себе спокойно, душа бы в небесах парила, зато не щемило бы так сердце… Ведь Настеньке и семи не было, только осенью бы исполнилось. Они с Анфисой её почти три года ждали. Желанный первенец…

Он не рыдал, не катался по земле, как это было накануне вечером, когда он узнал о случившемся. Он даже не всхлипывал. Просто крупные слёзы горошинами скатывались по бритым щекам и, срываясь с подбородка, тяжело ударялись о землю. Его душа прощалась с теми, кто был ему дорог… со всем, что у него в этой жизни было.

– Ты поел бы сходил. С вечера ведь сидишь.

Мужчина вздрогнул. Это дед Назар приковылял со своей клюкой, бесшумно ступая по мягкой земле деревенского кладбища, которое ещё два месяца назад было просто толокой у опушки.

– Не хочется что-то… Доктора приезжали?

– Приезжал из Охотска фелшар. Да чем он поможет? Эпидемие, говорит, – холера. По всему побережью люди мрут…

– А многие из деревни живы-то остались?

– Да куда там… Только Рытова эта зараза и не тронула. И Пелагея его жива, и дети – все трое. Да они всегда особняком держались, ты и сам знаешь… – дед пошамкал беззубым ртом. – А у Чемдаля только младшенькая померла, да пацан, Тыкулча, неделю как пропал.

– Как пропал?

– Ну, говорит, по ягоды пошёл да заблудился, видать. Спрашиваю, чего не ищешь-то? Говорит, искал уже, не нашёл. – Дед поскрёб растрескавшимися, грязными от земли ногтями огромный, во всю щёку шрам от ожога. – Только сдаётся мне, сам он пацана в лес свёл да там и порешил, видать.

– Да нешто такое возможно?!

– А когда у тебя их пятеро, то одним больше, одним меньше… Просто, видать, остальных уберечь хочет…

Мужчина представил, как, пытаясь уберечь себя и Анфису от заразы, он ведёт в лес свою Настеньку, как заряжает винтовку. Он вспомнил огромные синие глаза дочурки, представил, как она обнимает его своими ручонками за шею, по детской наивности уверенная, что папа сильнее всех, он всегда защитит, от всего убережёт…

Его передёрнуло, к горлу подступил солёный ком. Нет, уж лучше вместе в одной могилке…

Дед глубоко со стоном вздохнул:

– Прасковья своего Игната намедни схоронила, а теперь вот и сама слегла. Надо бы и ей могилку готовить…

– Так ты что же, сам в одиночку всех и хоронишь?

Неужели этот тщедушный, высохший, словно пучок травы, старик, больше похожий на огородное пугало с копной когда-то светло-рыжих, а теперь седых волос, с торчащими из рукавов изношенной рубахи руками-ветками и сучковатыми скрюченными пальцами, – неужели он в одиночку перетаскал на кладбище всех деревенских покойников, добрая половина которых чуть ли не втрое тяжелее него самого? Неужели сам вырыл все эти могилы? Представилось, как он, шамкая своим беззубым ртом, отпевает усопших…

Мужчина мотнул головой, отгоняя дурные мысли…

Бред какой-то.

– А кому же их хоронить-то? Все смерти боятся, да заразы брезгают, а оно видишь, как выходит? Кто её стережётся, к тому она с другого боку подбирается, а кто ждёт не дождётся, тому свой тощий зад показывает. Стерва костлявая.

Старик опять тяжело со стоном вздохнул. Со смертью у него были особые счёты. Он уже не помнил своих лет и давно пережил всех сверстников и даже детей с внуками. Его старшего сына задрал медведь, младший ушёл на китобойном судне, которое было затёрто во льдах, дочь умерла, рожая своего первенца. Сам он дважды тонул – раз на паводок, когда бешеный поток поднявшейся реки унёс его к самой Охотской губе. Другой раз зимой ушёл с санями под лёд и выплыл за версту, где буруны у порогов даже в самые лютые морозы удерживают незамерзающую полынью. А когда его уже успели оплакать, приковылял в деревню, заиндевелый, словно один большой комок льда.

С тех пор он шутил, мол, кому суждено сгореть, тот не утонет. Но жестокая судьба, словно приняв вызов, послала ему испытание огнём. Знойной летней ночью в его избу залетела шаровая молния. Его старуха и двое внуков сгорели заживо. Очевидцы говорили, что он голыми руками растаскивал пылающие брёвна, но спасти никого не смог…

Сказывали люди, что ещё в юности он выжил после встречи с медведем. Нашедшие его тунгусы отнесли истерзанное и уже почти окоченевшее тело в своё стойбище, где молодая шаманка смогла вернуть его к жизни и продержала в своём чуме до следующей весны. Поговаривали, что старик однажды обмолвился, будто приглянулся той шаманке, и она заговорила его от смерти. Но об этом знало очень немного народу, а верило и того меньше. Хотя после этого за всю долгую жизнь охотника ему ещё неоднократно доводилось встречаться и с тигром, и с медведями, и с волками, которыми полна приморская тайга. И всегда он уходил живым…

Вот ведь как оно бывает – одному и семи лет не отведено, а другой и счёт годам забыл.

Мужчина грузно поднялся на онемевшие от долгого сидения ноги, одним тяжёлым ударом вогнал поглубже в сырую землю крест с табличкой, на которой угольком корявыми буквами была выведена надпись: «Анфиса и Настасья Шиловы – 6 июля 1855 года»³. Затем молча постоял, понурив голову, широко перекрестился и повернулся к старику.

– Ты это… за могилкой-то приглядывай, – попросил он. Но, оглянувшись вокруг, понял, как глупо это прозвучало. Бывшая толока теперь сплошь была усеяна могилками. Здесь лежала вся их некогда дружная и весёлая деревня. Да и сколько ещё осталось жить старику, чтобы он мог присматривать за этим кладбищем людских надежд, планов и желаний?..

– И куда ты теперь, Гурий Тихонович? – спросил дед Назар с неподдельным сочувствием в голосе.

– Не знаю. В Охотск нужно. Тестю с тёщей сообщить…

– Там тоже эпидемие. Думаешь, живы они?

– Вот заодно и узнаю…

– Ну, прощай, старик, – Шилов забросил на плечо охотничью длинностволку, подхватил собранную ещё с вечера увесистую котомку и, подставив тёплому летнему дождю непокрытую голову, по уже успевшей утоптаться кладбищенской тропинке зашагал к вымершей деревне, через которую шла дорога на Охотск…

А вслед ему, кивая и шамкая беззубым ртом, глядел выцветшими слезящимися глазами древний, как сама приморская тайга, седой старик…

Глава 2
Сезон дождей

Когда на западном побережье Южной Америки наступает сезон ливней, обычно бурно кипящая портовая жизнь немного утихает. На якорных стоянках уютных бухт, печально поскрипывая снастями, уныло качаются суда. Паруса убраны, обводы корпусов размыты пеленою дождя, и с берега уже не отличить пузатого торгаша от гордого фрегата.

И хотя таверны припортовых городков в эту пору обычно переполнены, хозяева этих заведений тоже не особо любят межсезонье. Целыми днями в зале толчётся уйма народу, при этом с деньгами посетители расстаются неохотно, заказывают и пьют мало – экономят. То ли дело разгар сезона, когда матрос за одну ночь на берегу просаживает месячный заработок, а наутро злой, но удовлетворённый уже поднимается на борт своего судна, которое готовится с отливом выйти из бухты навстречу новым ветрам, новым портам, новой удаче. Сейчас же матросы судов, захваченных здесь непогодой, в основном играют в карты и кости, курят крепкий табак и рассказывают друг другу разные небылицы.

Одним словом – межсезонье…

В 1859 году сезон дождей в Перу затянулся. Близилось начало марта, на судах подходили к завершению ремонтные работы, у матросов заканчивались карманные деньги, а ливни всё не утихали. Лишь немногие смельчаки отваживались на короткие каботажные переходы в ожидании, что уже завтра ветер сменится, разгонит наконец обложные тучи и принесёт долгожданную осеннюю свежесть. А в остальном февраль 1859 года в столичном перуанском порту Кальяо ничем не отличался от многих других дождливых месяцев.

Таверна шумела множеством голосов – портовый люд и пришлые посетители из соседней Лимы говорили на разные темы. Кто-то строил планы, кто-то обсуждал сделки, кто-то вербовал команду:

– …а я ему говорю, почему это по двадцать песо за фунт?! Дороже восемнадцати я не возьму!..

– …да нет уже в Калифорнии золота. Лет уж пять, как всё вымыли…

– …ты меня не стращай, у меня за кормой чисто. Я тебе не фартук какой-нибудь – больше полудюжины ходок вокруг Чёртова Рога. По семь реалов за рейс салагам предлагать будешь…

– …и сколько можно тащить за собой якорь?⁴ Скоро уж тридцать лет почитай…

За каждым столом говорили о своём. В основном звучала испанская и английская речь, реже португальская и фламандская. За другими столами гремели игральные кости, где-то в густом табачном дыму визжали девицы, кто-то, уже изрядно приняв на борт крепкой виноградной водки, сипло пел нестареющие шанти⁵.

В общем, обычный дождливый вечер в портовой таверне…

***

За небольшим столом недалеко от стойки хозяина в углу зала коротали время за игрой в кости четверо угрюмых моряков. Ничем особым от остальной массы посетителей они не отличались – те же полотняные матросские куртки, такой же устойчивый загар на коже, на руках наколки в виде розы ветров и парящих над волнами альбатросов. В скупых фразах звучат те же морские словечки.

– Акулий потрох, снова пара. Совсем кости ложиться не хотят, – откинулся на спинку скамьи стройный смуглый испанец лет тридцати – тридцати пяти с утончёнными чертами лица.

По его манере держаться можно было с уверенностью сказать, что он в компании главный.

– Никак сам Дейви Джонс водит твоей рукой, Джеки, – обратился он к худому ирландцу с глубоко посаженными маленькими глазками, тонкими губами и копной светло-рыжих волос.

На что тот только поднял бровь и пожал плечами.

Джеку Киллорейну везло всегда, в том числе и в кости. При этом он, казалось, совсем не заботился о том, как их сложить или потрясти перед броском. Бросал широко и небрежно, от чего кости рассыпались по столу, то и дело скатываясь на пол. Но у него иногда выпадали выигрышные комбинации даже без них.

– Опять у тебя фул⁶, – раздосадованно проворчал самый крупный из четверых – грузный здоровяк с большим одутловатым лицом, мясистыми губами и бритым черепом.

Артур Браун, судя по произношению – американец, всегда очень тщательно готовился к броску, чем несказанно раздражал партнёров по игре. Но, по понятным причинам, возражать ему никто не решался. Он всегда аккуратно складывал кости в стаканчик, сначала определённое количество раз тряс его левой рукой, затем правой, при этом что-то тихо приговаривая. И только потом аккуратно переворачивал стаканчик и сдвигал его, как он утверждал, на восток. В это время своими толстыми, как колбаски, пальцами он потирал серебряную монетку, висевшую среди множества других амулетов на шее в холщовом мешочке на верёвочке из конского волоса. При этом и монетка, и мешочек имели свою особую историю. Трудно сказать, насколько помогали ему в игре эти манипуляции, и помогали ли вообще, но он никогда не огорчался из-за результата, стоически переносил неудачи и сдержанно принимал выигрыш. Он был уверен, что его удача от него никуда не денется.

Четвёртым игроком был невысокий черноволосый юноша с большими карими глазами и смазливым личиком. Звали его Люк Гарретт. Играл он азартно, броски делал всегда по-разному, экспериментировал. Выигрыши и неудачи переживал эмоционально.

Везло ли ему? Наверное, больше да, чем нет. Но он был ещё в том возрасте, в котором везёт всем.

– Всё. Последний круг, – неспешно произнёс испанец и ровным спокойным движением уверенного в своей удаче человека бросил кости.

Он никогда не суетился. Точнее – если был трезв, то не суетился никогда. Поэтому всегда следил за количеством выпитого. Он считал, что на долю каждого отмерено определённое количество удачи. Её можно растянуть надолго, разменивая по мелочам, как, например, за игрой в карты или кости, а можно израсходовать за раз, сорвав поистине огромный куш, которого хватит до конца жизни. Поэтому он не особо любил азартные игры и никогда не расстраивался проигрышу, считая, что таким образом бережёт свою удачу для более значительного случая.

И, нужно признать, удача его не подводила…

Когда игра закончилась и моряки заказали выпивку, к их столику приковыляло на слабеющих от уже выпитого спиртного ногах жалкое подобие священника. Ни у кого тогда и мысли не возникло, какой ценной находкой он для них может оказаться. Ни у кого, кроме Диего Альвареса.

– Не откажите кружечку эля смиренному служителю Господа, почтенные сеньоры, – прошепелявил нетвёрдым голосом вновь прибывший, в котором ничего, кроме выцветшей сутаны, не указывало на то, что он священник: ни манеры, ни речь, ни одутловатое испитое лицо. Он весь промок, видно, из одного питейного заведения его уже попросили, и он под проливным дождём перебрался в другое, не желая так бездарно заканчивать этот многообещающий вечер.

Браун поднялся было со скамьи, намереваясь за шиворот выволочь непрошеного гостя из таверны, но Альварес остановил его и указал попрошайке на свободный табурет. Альтруистом он не был – просто так ему подсказала его удача.

В жизни иногда случаются чёрные полосы. Главное, чтобы они не затянулись надолго, иначе человек начинает терять хватку и уверенность в себе, перестаёт доверять своей удаче.

***

Если бы не удача Диего Альвареса, щедро приправленная его изворотливостью и умом, то все его подельники давно бы уже побирались по городским трущобам или болтались на фонарях по всему тихоокеанскому побережью. Впрочем, многим из них и эти хвалёные качества Альвареса не помогли, когда в очередной шторм его старый трёхмачтовый люггер, не сумев удержаться против ветра, напоролся на риф и пошёл ко дну южнее Барранки. Идеальная была посудина для пиратского разбоя – вместительная, быстроходная, лёгкая в управлении. А сколько раз она выручала, когда приходилось в крутой бейдевинд⁷ уходить от погони или скрываться от патруля в мелководных лагунах. Но время и штормы сделали своё дело. Да и, в конце концов, когда-то это должно было случиться…

Но Альварес спасся. Да ещё троих подельников прихватил. И только болван вроде Артура Брауна станет утверждать, что им просто повезло благодаря его дурацким амулетам. Альварес множество раз прокручивал в голове всевозможные варианты спасения на случай неудачи во время грабежа или встречи с военным патрулём. И на случай, если придётся спешно покинуть судно, у него тоже всё было заранее продумано – от съестных припасов и питьевой воды до сундучка с испанскими пиастрами и перуанскими реалами, который всегда стоял в нужном месте, готовый при первой необходимости последовать за хозяином.

Альварес заранее выбрал для себя тех, кто окажется с ним в единственной четырёхместной шлюпке, если люггер вдруг получит пробоину или его придётся пустить на дно самому. Увы, всем остальным членам пиратской шайки суждено было пойти ко дну – это тоже была часть его плана. Во-первых, потому, что покойник никому не сможет сболтнуть ни о самом Альваресе, ни о многочисленных пиратских налётах его банды, а во-вторых – содержимое сундучка легче делить на четыре части, чем на дюжину.

В одиночку серьёзных дел не провернёшь, а сколачивать новую банду рискованно и займёт много времени, да и доверять он привык только проверенным людям. Именно поэтому в его лодке оказались: Артур Браун – во-первых, потому, что дурак и не станет строить козни против своего капитана, а во-вторых, потому, что силён, как бык, и в случае заварушки будет стоять насмерть хоть против роты солдат. Худой ирландец Джек Киллорейн – потому что молча делает своё дело. Такого хоть на куски режь – никогда не выдаст, а это в их ремесле дорогого стоит, да и с ножом управляться умеет и, когда нужно, не стесняется пустить его в ход. И самый молодой из команды люггера – Люк Гарретт. Ну, скажем, просто жалко стало парня, совсем ещё мальчишка. Но так ли это? Себе Диего Альварес не врал никогда. Он выбрал Люка потому, что тот просто боготворил своего капитана и по первому его слову готов был хоть за борт сигануть не раздумывая. Да и насчёт всяких придумок – отмычек и прочей механики – голова у него соображала что надо.

Сезон дождей Альварес решил переждать в большом портовом городе Кальяо, что в нескольких милях западнее столицы Перу Лимы. В таких местах легче затеряться среди постоянно меняющейся толпы матросов с проходящих через столичный порт судов. Кроме того, здесь, среди множества сплетен, могла подвернуться и полезная информация.

***

Представившись отцом Маттео, подвыпивший гость, шатаясь, плюхнулся на предложенный табурет. Он был весьма словоохотлив и оказался неплохим рассказчиком, знающим множество морских историй и баек, которые в его исполнении, с тонко вплетёнными выражениями из высокого церковного слога, приобретали особую пикантность. Моряки слушали, перебивая рассказчика взрывами хохота, и не забывали следить, чтобы его кружка всегда оставалась полной…

Шёл второй месяц, как они остались без люггера, который был для них и домом, и средством существования, а тратиться на приобретение нового судна Альварес не спешил. Всё чаще стал раздаваться ропот, что они слишком долго крутятся здесь вокруг буя⁸. Но, во-первых, не так-то легко было подыскать судно, которое бы годилось для пиратского промысла, а во-вторых – Альвареса почему-то не оставляла уверенность, что рано или поздно им подвернётся удобный случай завладеть какой-то посудиной безвозмездно…

Тем временем пиратская казна скудела, а пополнять её им было неоткуда. Они не были ни ночными грабителями, ни мелкими воришками, они были пиратами – обычными морскими разбойниками без флага и родины. Их ремесло – это умение управляться с парусами и ловко владеть абордажным клинком. А для капитана пиратского судна это ещё и искусная морская погоня, и ловкий манёвр при заходе на абордаж.

Хотя времена отважных корсаров Френсиса Дрейка и Генри Моргана давно миновали, как и отошли в прошлое пиратские похождения Эдварда Тича и Бартоломью Робертса; хотя давно иссякли испанские караваны с полными трюмами награбленного в индейских храмах золота и серебра и Перу обрело независимость, пиратский промысел никуда не исчез, по-прежнему оставаясь профессией отпетых головорезов и бесшабашных джентльменов удачи. Конечно, по сравнению с временами расцвета пиратской вольницы их добыча была не в пример скромнее, но наиболее везучим разбойникам удавалось вполне сносно содержать и судно, и команду и даже кое-что скопить ко времени, когда придёт срок окончательно бросить якорь.

К середине девятнадцатого века тактика пиратских налётов во многом изменилась. Редки стали пушечные дуэли, потому что торговые суда для увеличения дедвейта⁹ перестали оснащать пушками, а атаковать военные корабли смысла не было, так как содержимое их трюмов не представляло никакой ценности. Кроме того, за потопление такого корабля на пирата устроили бы охоту военные флоты всего побережья. Так что любая встреча с военным патрулём грозила пиратам неминуемой бедой, если их посудина была недостаточно быстроходной. Поэтому многие пиратские суда вообще не несли пушек, разве что по паре фальконетов¹⁰ на носу для предупредительных выстрелов да на корме на случай, если попадутся слишком настойчивые преследователи. И хоть абордаж по-прежнему оставался самым действенным средством склонить жертву к диалогу, абордажный бой тоже практически себя изжил. Жертвой пиратов мог стать любой торговый транспорт, рискнувший выйти в открытое море без эскорта или конвоя, но трюмы этих судов уже не хранили тех баснословных сокровищ, которые бы стоили человеческих жизней. Некоторые торговцы, правда, иногда нанимали вооружённых охранников, которые пытались оказывать сопротивление, но как только самый отважный из них отправлялся с перерезанным горлом за борт, остальные сразу становились намного сговорчивее.

И всё же самым важным для атамана талантом по-прежнему оставалось умение правильно выбрать цель. Выбрать такую жертву, которая, будучи настигнута, не станет оказывать сопротивление и заплатит достойный выкуп. Именно заплатит выкуп, а не отдаст груз, с перепродажей которого придётся потом возиться, или сдаст судно, которое арестуют в первом же порту. Но для того, чтобы убедить владельца товара заплатить выкуп, капитану пиратов приходилось пускать в ход все свои дипломатические способности. Он должен был тонко соблюдать грань между насилием и убеждением, чтобы припёртая в угол жертва не отчаялась, ибо отчаявшийся человек способен на многие неожиданные даже для себя самого поступки. И этим искусством выбора цели и соблюдения баланса между насилием и убеждением Альварес владел в совершенстве. Кроме того, он умел ждать. Ждать верного шанса. И такой шанс ему наконец-таки подвернулся…

***

Когда щедрое угощение окончательно развязало священнику язык, он, активно жестикулируя и то и дело макая широкие рукава своей поношенной сутаны в расплывшиеся по столу лужицы эля, рассказал, что примерно с год назад по идейным – как он выразился – соображениям оставил службу в церкви небольшого прибрежного городка, где верой и правдой прослужил почти двадцать лет. Рассказал, что, узнав о его намерении, отец настоятель не предложил ему даже ржавого сентаво¹¹ и чуть ли не босиком вышвырнул на улицу, что ему пришлось скитаться по свету и терпеть лишения, перебиваясь работой судового капеллана. От жалости к себе бедняга даже прослезился. Затем, вытребовав с каждого клятву, что они будут хранить услышанное в строжайшем секрете, он раскрыл своим новым знакомым страшную тайну…

В этот дождливый вечер отец Маттео поведал им много интересного, даже не подозревая, что тем самым подписывает себе смертный приговор…

Когда Альварес решил, что больше ничего путного от этого попа они не услышат, он сделал Гарретту знак принести бутылку крепкой виноградной водки. Священнику хватило пары глотков, чтобы его окончательно развезло, и он засобирался домой. Молчавший весь вечер Киллорейн вызвался проводить бедолагу.

Когда он неожиданно скоро вернулся, задремавший было Браун, подняв от стола большую бритую голову, удивлённо пробормотал:

– А где поп?

Альварес сразу всё понял. Он и сам подумывал, что хорошо бы заткнуть рот этому болтуну. И Киллорейн, конечно, всё сделал правильно, но почему он это сделал без его команды?

– Его не найдут? – спросил испанец. В голосе прозвучало чуть больше раздражения, чем следовало бы.

На что Киллорейн лишь молча покачал своей лохматой рыжей головой.

– Но зачем? – шёпотом спросил Люк, широко раскрыв большие карие глаза.

– Всё, что нужно, мы уже знаем, – пояснил Альварес, – а остальным этого знать незачем.

Всю ночь они обсуждали дальнейший план действий, а наутро снялись с насиженного места и отправились на юг…

Глава 3
Подвалы церкви Писко

Дождливым вечером 1859 года, в разгар сезона ливней, у входа в церковь небольшого городка на побережье Перу из мокрой мглы вынырнула фигура в плаще с надвинутым на лицо капюшоном. Тяжело дыша, словно запыхавшись от быстрой ходьбы или долгого бега, человек громко постучал в дверь.

За дверью долгое время не было слышно никакого движения, и начавший уже замерзать, насквозь промокший человек постучал настойчивее.

Наконец внутри раздался гулко отражённый сводами звук шаркающих шагов, и по ту сторону двери завозились с засовом. Слабый свет церковных свечей, пролившись сквозь проём приоткрытой двери, упал на лицо незнакомца, оно было исполнено невинности и смирения. Пытаясь отдышаться, дрожащим голосом ночной гость умоляюще произнёс:

– Пожалуйста… пожалуйста, мне срочно нужно поговорить с отцом настоятелем.

– Но время уже позднее, – елейным тоном начал крепкий служитель, – и отец настоятель отдыхает. А если вы хотите пригласить священника для последнего причастия…

– Прошу вас. Дело не терпит отлагательств. Я от самого порта бежал под проливным дождём в надежде успеть засветло…

Хотя вернувшийся из изгнания Рамон Кастилья¹² уже начал наводить в стране порядок и в Перу стало гораздо спокойнее, в портовых городах иногда ещё объявлялись шайки вооружённых головорезов, кочующих по всему побережью обеих Америк. В порт Писко заходят разные корабли – поди знай, кого сюда может занести нелёгкая. К тому же у служителей этой провинциальной церкви были очень веские основания, мягко говоря, с опаской относиться к ночным посетителям.

Видя, что служитель колеблется, гость добавил в голосе мольбы:

– Прошу вас, падре. Боюсь, что завтра уже может быть поздно…

Внезапный разряд молнии на мгновение осветил незнакомца, и отцу Игнасио вдруг показалось, что из-под капюшона на него смотрит не смиренное лицо просителя, а маска смерти с хищным оскалом. Он решил проявить упорство:

– Если вам будет угодно, я могу передать отцу настоятелю вашу просьбу, или что у вас там…

– Боюсь, что принесённое мною известие не для посторонних ушей. Нам всем грозит большая опасность… – и после короткой паузы незнакомец добавил: – Всем истинным католикам.

Отец Игнасио молча пожевал губами, оценивая ночного гостя, и решил, что у этого жилистого смуглого парня, кем бы он ни был, нет шансов в одиночку справиться с облачёнными в сутаны крепкими ребятами. Он впустил просителя и, надёжно заперев засов, повёл его к исповедальне. Визитёр шёл, молча понурив голову, не особо интересуясь скромным убранством церкви, хотя здесь он был впервые. По крайней мере, отец Игнасио за годы своей службы ни разу не видел его среди прихожан.

Наконец священник пригласил гостя занять место в кабинке исповедальни и оставил дожидаться отца настоятеля.

Оставил в одиночестве?! Ну, это вряд ли. Из скрытых пологом ниш за кабинкой внимательно наблюдали две пары глаз. В любом случае посетитель не предпринимал никаких действий, которые бы могли его как-то скомпрометировать. Тянулись долгие минуты ожидания…

Наконец дверца соседней кабинки скрипнула, и туда вошёл невысокий седой старик с живыми чёрными глазками.

Отец Эусебио уже готовился вознести молитву и отойти ко сну, но известие отца Игнасио о ночном госте, который имеет какую-то очень важную информацию и требует встречи с отцом настоятелем, его серьёзно взволновало, и, вновь облачившись в сутану, он поднялся в зал.

Удивился ли он столь позднему визиту? Скорее нет.

Если быть откровенным, то почти все те сорок с лишним лет, которые он провёл в должности настоятеля этой церкви, он ждал и боялся, что вот-вот может произойти нечто подобное. Он получил это место, когда город ещё носил название Писко, что на языке кечуа, на котором говорят местные племена индейцев, означает «птичка». Его назвали по имени бывшего индейского поселения, расположенного в одноимённой долине. Потом, в 1832 году, в честь независимости Перу поселение переименовали в Вилья-де-ла-Индепенденсия¹³, а порт – в Пуэрто-де-Индепенденсия. Но на морских картах оставались старые названия, и эти звучные имена приживались с трудом, поэтому как заезжие моряки, так и местные жители продолжали называть и город, и порт старым именем Писко. А ведь скоро тридцать лет, как их переименовали…

– Приветствую тебя, сын мой. Можешь звать меня отцом Эусебио. Я настоятель этой церкви, – представился священник. – Как называть тебя и что за спешное дело явилось причиной столь позднего визита?

Скрипучий голос отца Эусебио звучал спокойно и уверенно, он ничем не выдал своего волнения.

– Приветствую вас, святой отец. Моё имя Мигель, Мигель Кабрера. Я бедный моряк, служу простым матросом на торговом барке «Алисия», который встал на кренгование¹⁴ в порту Кальяо, – начал свой рассказ посетитель. – Не знаю, на счастье вашей церкви или на мою беду, но Господу нашему было угодно сделать меня невольным свидетелем разговора шайки бандитов в одной из портовых таверн Кальяо. Они замышляли ужасное преступление. Как истинный католик и верный сын церкви, я не мог оставаться безучастным и, едва представилась возможность, тут же занял денег и сел на ближайшее судно до Писко, чтобы скорее сообщить вам о готовящейся беде.

Отец Эусебио не подал виду, что ему давно известно, какого рода преступление против его церкви могли замышлять бандиты. Нужно было сначала выяснить, что это за человек и как много ему стало известно.

– Но позволь, сын мой. Как наша скромная церковь может помешать этим разбойникам совершить преступление? Разве что вознести молитву, дабы Господь навёл их заблудшие души на путь истинный и…

– Так ведь эти бандиты, падре, – взволнованно перебил его посетитель, – планировали ограбить именно вашу церковь. Они так и говорили – церковь Писко.

– Хм, а не проще ли было, вместо того чтобы сломя голову мчаться в другой город, просто сообщить об этом в префектуру Кальяо? – продолжал гнуть свою линию отец Эусебио.

– Простите мою слабость, падре, но дело в том, что неделю назад мне уже довелось побывать в префектуре, – сконфузился моряк. – Повздорили в таверне с французами, и нас потащили в участок. Ещё и оштрафовали. Кроме того, там, среди бандитов, был священник, его называли отцом Маттео. Я решил, что моё слово против слова священника для префекта никогда не возьмёт верх. А бандиты потом запросто со мной разделаются. Думаю, они и без того заподозрили, что я их подслушивал…

Отец Эусебио хранил молчание. Привыкший выслушивать долгие исповеди, он прекрасно умел заставить человека разговориться и высказать всё, в чём бедняга, может, и себе-то иногда боялся признаться…

– И ещё, – продолжил после неловкой паузы посетитель, – тот священник рассказывал о вашем соборе такие… неправдоподобные вещи. Повтори я их, префект скорее посадил бы в каталажку меня самого, чем поверил таким небылицам. Да я и сам, признаться, засомневался, в здравом ли уме тот священник, когда он стал расписывать сокровища, которые якобы хранятся в подвалах вашей церкви…

***

Отец Эусебио молчал. Иногда ему и самому казалась каким-то недоразумением вся его долгая жизнь, которая была посвящена хранению того, что ему не принадлежало – чужих тайн, чужих грехов, чужих сокровищ…

Он вспомнил долгую, почти двухчасовую беседу, которой его, тогда ещё совсем молодого викария¹⁵ из Аякучо, удостоил сам Архиепископ Лимы и Примас¹⁶ Перу Бартоломе Мария де лас Эрас Наварро¹⁷ во время своего знаменитого вояжа по стране в 1818 году. Если бы он только мог себе представить, к чему были все те дотошные расспросы Архиепископа…

Не секрет, что в первые годы конкисты¹⁸ католические монахи – доминиканцы, францисканцы, а позднее и августинцы, – создавая миссионерские приходы и церкви, зачастую строили их на фундаменте или в стенах местных языческих храмов. При этом всё копившееся веками великолепие культурного наследия древней цивилизации инков, обычно сосредоточенное в этих храмах, автоматически переходило в собственность новой церкви. Да и позже, когда во второй половине шестнадцатого века в Перу, как и во всех испанских колониях Южной Америки, свирепствовала инквизиция, её казна пополнялась в том числе и за счёт преследования богатых купцов – иудеев и протестантов, чья собственность по решению судов конфисковалась в пользу церкви. Разумеется, ко времени, о котором идёт повествование, большая часть этих поистине несметных сокровищ уже покинула континент в трюмах тех самых знаменитых золотых и серебряных галеонов, которые караванами шли в Испанию в разгар конкисты. И хотя щедрость этих обласканных языческими богами земель по-прежнему не знала границ, провинциальная церковь захолустного городка Писко своими сказочными сокровищами была обязана несколько другим обстоятельствам.

Ослабление власти Испании, которая завязла в войне с Наполеоном, спровоцировало начало освободительного движения в её южноамериканских колониях. Уже тогда не скрывавший своих роялистских взглядов Архиепископ Бартоломе лас Эрас испугался за судьбу огромных богатств, скопившихся в приходских храмах за годы разграбления страны. И после того как утвердившие независимость Аргентины войска генерала Хосе Сан-Мартина¹⁹ в апреле 1818 года переправились через Анды и разбили армию роялистов, обеспечив независимость Чили, Примас начинает действовать. Он решает под предлогом защиты церковного имущества от разграбления собрать сокровища из всех епархий Перу в одном ничем не примечательном месте, откуда их было бы удобно потом тайно переправить в Испанию. И этим местом Архиепископ избрал скромную церковь лежащего у побережья городка Писко.

Когда спустя всего пару месяцев после визита Архиепископа в Аякучо вчерашнего викария пригласили в Лиму и сам Бартоломе де лас Эрас Наварро рукоположил его во пресвитеры, отец Эусебио ещё ни о чём не догадывался. А когда ему практически сразу же предоставили освободившееся после скоропостижной кончины предшественника место отца настоятеля церкви одного припортового городка, он крепко призадумался. Но обратной дороги для него уже не было – спустя всего несколько дней ему доставили написанное собственноручно Архиепископом послание с пометкой: «Строго конфиденциально, вручить лично в руки». Письмо содержало описание сути происходящего, подробные инструкции на все случаи, какие только можно было предусмотреть, и приписку – «по прочтении сжечь»…

Из письма недвузначно явствовало, что даже собор епископов не был посвящён в детали.

Вся кампания по сбору и отправке ценностей осуществлялась в условиях строжайшей секретности, лишь немногие доверенные примасу лица знали, куда именно свозятся сокровища. Нужно ли говорить, что не все местные епископы смиренно согласились с таким поворотом дел, полагая, что архиепархия просто решила их обобрать? Они и сами были не прочь, используя смутные времена, реквизировать часть церковной казны в свою пользу. Предписание выполнялось вяло, со множеством проволочек, некоторые епархии под различными предлогами его откровенно саботировали. Тем временем политическая обстановка в стране накалялась. Чтоб вывезти в Испанию хотя бы те сокровища, которые уже удалось собрать, нужен был надёжный эскорт, которого крайне ослабленная на тот момент Испания была не в состоянии предоставить, а отправлять столь ценный многотонный груз на свой страх и риск Бартоломе лас Эрас не решался. И когда в 1820 году Хосе Сан-Мартин высадился в Кальяо и взял Лиму, Архиепископ понял, что опоздал…

Он занял позицию невмешательства и не сотрудничал с новой властью, но вся руководимая им церковь продолжала пособничать роялистам, предоставляя им убежище. В 1821 году Бартоломе лас Эрас был изгнан новым правительством из Перу и бежал в Мадрид, где спустя два года и умер.

А сокровища остались…

За более чем сорок лет своей бессменной службы настоятелем церкви Писко отец Эусебио не отправил в архиепархию ни единого отчёта, который содержал бы хоть намёк на сокровища. Таковы были инструкции, изложенные в том первом письме. Но было и ещё одно письмо – второе и последнее, написанное Архиепископом перед самым его отъездом в Испанию. Тот же почерк, те же пометки о секретности, то же указание по прочтении сжечь. В нём Бартоломе лас Эрас назвал имя доверенного ему человека, которому было поручено сопровождать ценный груз в Испанию, когда прибудет судно. Это был один из тех людей, которые в своё время организовывали доставку сокровищ со всей страны в церковь Писко, поэтому отцу Эусебио он был хорошо знаком…

***

– Как, сын мой, ты говоришь, разбойники называли того священника? – нарушил наконец молчание отец Эусебио.

– Они звали его отцом Маттео, падре, – отозвался моряк.

Отец Маттео…

Именно это имя указал в своём последнем письме Архиепископ Бартоломе. Первые годы после его отъезда фанатично преданный испанской короне отец Маттео мотался по всей стране, активно помогая роялистам и не забывая поддерживать связь с отцом Эусебио. А после того как в конце 1824 года вице-король Перу Хосе де ла Серна10 подписал капитуляцию, отец Маттео несколько лет скрывался от новой власти, слоняясь по разным монастырям, где, будучи натурой активной и деятельной, в конце концов от безделья и безысходности пристрастился к спиртному.

Спустя годы, когда распри забылись, а страсти улеглись, он вернулся в Писко, но к тому времени уже даже самому упрямому фанатику было ясно, что судна из Испании ждать бессмысленно. Долгое время ещё прожил отец Маттео в церкви города Писко, шокируя своими высказываниями и поведением отца Эусебио и всех служителей, пока, наконец, не сбежал, прихватив кое-что из хранилища. Отец Эусебио никогда не жалел для своего соратника средств, но, прекрасно понимая, чем для его церкви может закончиться это бегство, он сразу послал по его следу своих людей. Тогда его не нашли, хотя и в Кальяо искали тоже. Скорее всего, он ушёл на каком-то судне капелланом, а теперь – когда поиздержался – всплыл.

Вот когда воистину пожалеешь об упразднении инквизиции…

– И что он им рассказывал о сокровищах?

– Ну, он много чего рассказывал, я всего не запомнил, да и не расслышал. Говорил, семь сундуков с золотыми слитками, семь больших золотых подсвечников, один сундук с дублонами, другой ещё с чем-то…

Отец Эусебио внимал молча.

Да, эти сведения моряк мог услышать только из уст самого отца Маттео. Слухи не могли с такой точностью воспроизвести содержание реестра сокровищ, который был скрыт от глаз непосвящённых и хранился там же, в подвалах. Отец Эусебио помнил его наизусть – тысячу сто сорок три золотых слитка в семи сундуках, сундук золотых испанских дублонов²⁰ – двести пятьдесят тысяч монет, семь больших, инкрустированных драгоценными камнями золотых подсвечников, тридцать восемь бриллиантовых колье. Полный сундук мелких ювелирных украшений, множество перстней, браслетов и распятий, усыпанных рубинами, бриллиантами и сапфирами, и ещё шесть мешков необработанных драгоценных камней²¹…

То, что тайна подвалов церкви Писко перестала быть тайной, – уже само по себе несло угрозу как для храма в целом, так и для каждого его служителя в отдельности. Отец Эусебио был уверен, что не пройдёт и месяца, как слухи о хранившихся здесь сокровищах станут известны чуть ли не каждому оборванцу в Перу, а возможно, и за его пределами. Интересно, как скоро они достигнут ушей Архиепископа и поверит ли он сразу? И что сумеет (а главное – успеет) предпринять? Не будет ли церковь Писко к тому времени уже пылать, опустошённая бандой дерзких грабителей? Или они предпочтут подкоп?

Может, этому матросу удалось услышать что-то конкретное об их планах?

– О чём они ещё говорили? – тихо спросил священник.

– Они собирались уже на этой неделе выступать на юг по дороге на Чинчу. Даже не уверен, насколько мне удалось их опередить. Я больше суток прождал попутного судна.

– Много их было?

– Я видел только четверых – все отъявленные головорезы и хорошо вооружены. Но в банде наверняка гораздо больше народу.

– Я тебя услышал, сын мой, – устало произнёс отец Эусебио. – В какую сумму ты оцениваешь свою помощь нашей церкви?

– Если бы вы смогли компенсировать мне дорогу из Кальяо и обратно, – заговорил моряк неуверенно, словно сомневаясь, стоит ли просить денег, – и оплатили проживание в таверне, я был бы безмерно благодарен. На большее я и не рассчитываю, ибо не ради выгоды, а только для спасения благополучия церкви нашей отправился в это рискованное предприятие…

– Хорошо, – перебил его отец Эусебио, – приходи завтра после утренней мессы, получишь свои деньги.

Многословно поблагодарив отца настоятеля и ещё раз заверив его в своей преданности церкви и готовности беззаветно служить Господу, посетитель поспешил из храма. Как только тяжёлая кованая дверь плотно закрылась за его спиной и он окунулся в проливной дождь, в церковной стене беззвучно отворилась боковая калитка, из которой выскользнула тёмная фигура в балахоне и, метнувшись вслед недавнему гостю, растворилась в холодной мгле ненастной ночи…

Сделав ещё несколько распоряжений, отец Эусебио отправился к себе, но беспокойные мысли и сонмы видений, одно страшнее другого, сопровождаемые громовыми раскатами и вспышками молний, так и не позволили ему уснуть этой ночью…

Глава 4
Торжество морали

На заседании комитета по этике выдающийся учёный-физиолог Моро, к тому времени уже хорошо известный в научных кругах своими нашумевшими работами о поразительных аномалиях развития организма, явившихся результатом переливания крови, вынужден был молча выслушивать гневные обличительные речи в свой адрес и в адрес вивисекции²² в целом. Отражённые гулкими сводами просторной университетской аудитории слова звучали подобно низвергающемуся с небес приговору страшного суда.

– …мало того, что подобные бесчеловечные эксперименты подпадают под статьи Закона о жестоком обращении с животными²³, они посягают на сами основы веры в божественное происхождение духа человеческого…

Красноречие ректора было поистине впечатляющим, а эмоциональность его выступления перехлёстывала через край. Эту бы энергию да на благое дело. Но Моро не держал на него обиды. Из-за того скандального случая, который то ли в результате рокового стечения обстоятельств, то ли по чьему-то злому умыслу произошёл в экспериментальной лаборатории Моро и очень быстро приобрёл огласку, ректора могли не сегодня завтра лишить места или отправить на пенсию. И судя по тому, как живо этот скандал был подхвачен и раздут периодической прессой, которая постоянно подогревала интерес общественности к этой теме, всё к этому и шло. Особенно после выхода в свет брошюры с красноречивым, напечатанным кровавыми буквами на коричневой обложке названием – «Ужасы Моро»²⁴. Неудивительно, что с хвалебных речей в отношении экспериментов Моро ректор так быстро переключился на обструкцию его работ. Без сомнения, ему недвузначно указали на недопустимость поощрения подобной практики в стенах национального университета, а тем более – использования королевских грантов на финансирование проектов, от которых у истинных католиков стынет в жилах кровь.

Прямоугольное, с крупными чертами и волевым подбородком лицо Моро оставалось спокойным. Он прекрасно понимал, что после всего случившегося работать ему уже не дадут, поэтому был готов стоически перенести любые беды, грозившие обрушиться на его голову. Жёсткая складка у уголков рта придавала его лицу выражение отважной решимости.

В суровые времена инквизиции его бы наверняка сожгли на костре, но в нынешний просвещённый век нравы моралистов и радетелей за чистоту человеческих помыслов стали куда мягче, поэтому его просто лишили кафедры, лаборатории, ассистентов и оборудования. Иными словами, у него отобрали всё – даже лабораторные журналы. Но никто не мог лишить его знаний и огромного опыта, накопленного за годы кропотливого труда на грани самоотречения. А ещё у него осталось несколько толстых, густо исписанных мелким неразборчивым почерком тетрадей, которые заключали в себе весь смысл его работ и открытий последних пятнадцати лет…

После того как в 1840 году Британское Королевское общество по предотвращению жестокого обращения с животными обрело покровительство королевы Виктории, объектами его пристального внимания стали практически все лаборатории, занимавшиеся медицинскими исследованиями. Так называемые патрули общества частенько наведывались и к Моро, но до последнего времени ему как-то удавалось сохранять с ними если не дружеские, то, по крайней мере, нейтральные отношения. До тех пор, пока не произошёл этот беспрецедентный по своей нелепости случай, роковым образом перевернувший вверх дном всю его жизнь и, похоже, поставивший крест на его дальнейшей карьере учёного-физиолога.

С полмесяца тому из вольеров экспериментальной лаборатории Моро сбежал экземпляр, на который учёный делал большую ставку. Собака с ободранной шкурой и множеством повреждений, носивших явно хирургический характер, бегала по университетскому городку и, доводя до обморока его обитателей, на сносном английском просила у прохожих пить. Во всём этом происшествии наиболее загадочным для Моро представлялся лишь один момент – почему так скоро закончилось действие эфира? Животное должно было оставаться в бессознательном состоянии ещё как минимум пару часов. Он имел все основания полагать, что инцидент этот произошёл – а возможно, даже был преднамеренно организован – не без участия кого-то из его ассистентов или персонала лаборатории, но прямых доказательств у него не было, а проводить дознание ему уже никто не позволит. Возможно, этот акт стал реакцией его завистников на публикацию статьи, в которой он описывал методику сращивания нервных волокон при пересадке и вживлении реципиенту суставных элементов, взятых от чужеродного донора…

– …и возмущённая общественность, которую я имею честь здесь представлять, категорическим образом не желает больше мириться с подобными проявлениями бессмысленной жестокости, которая неловко пытается прикрываться высокими целями и интересами развития экспериментальной медицины. Британское учёное сообщество, руководствуясь положениями этики и морали, должно решительно осудить эту варварскую практику и безжалостно искоренить любые попытки дальнейшего использования животных в качестве материала для бесчеловечных опытов. Я уполномочен заявить, что наши требования не ограничиваются тем, чтобы опорочивший честь медицинской науки доктор Моро был лишён всех присвоенных ему званий, а также всех пожалованных наград и регалий, мы намерены ходатайствовать перед правительством о том, чтобы оно предприняло шаги для немедленной высылки этого псевдоучёного из страны…

Представитель Британского Королевского общества ещё долго и страстно зачитывал подготовленную речь, горячо убеждая собрание в недопустимости и порочности, в необходимости бороться и искоренять. Его визгливый, с истерическими нотками, раздражающий голос чудовищно контрастировал с жестокостью заключённого в произносимых словах смысла.

Моро прекрасно понимал, что зажатое в рамках закостенелой морали общество на данном этапе просто не смогло бы принять всего того, что он уже почти готов был ему предложить. Но высылка из страны не оставляла учёному возможности закончить свои работы, чтоб хотя бы оправдаться перед этим обществом, примириться с ним, открыв для науки наименее шокирующие и наиболее полезные результаты своих экспериментов. Ханжеское пуританское общество цинично отвергало все его идеи скопом, даже не попытавшись разобраться в деталях. Оно не желало принимать ничего из того, что он мог и хотел дать миру: ни раннего диагностирования патологий у новорождённых, ни замены больных или изношенных органов, ни методов ускоренной регенерации повреждённых тканей…

Что ж, они могут отлучить его от науки, лишить званий и регалий, закрыть перед ним двери всех лабораторий и даже выслать из страны, но им не отобрать у него идею. Бросить исследования сейчас было равносильно тому, как повернуть назад, уже почти доплыв до противоположного берега. Ему не хватило совсем немного времени. Может быть, несколько месяцев, от силы полгода-год – и мир бы взорвался, потонул в эйфории от осознания открывшихся перед человечеством безграничных возможностей.

Да что там регенерация?! Бессмертие человеческого организма с полным сохранением личности! Вот что он мог бы подарить миру…

Не имея семьи, ему не было необходимости заботиться о том, чтобы не причинить неудобств своим близким, а обеспечить себя самого он – состоятельный человек, привыкший к аскетичному образу жизни, – сумеет всегда.

И в этот переломный для себя момент учёный принял твёрдое и бесповоротное решение. Он уже точно знал, что будет делать дальше…

Таким образом, за свои бесчеловечные опыты над животными доктор Моро был отлучён от медицины и изгнан из страны. Может быть, он и заслуживал такого наказания, но, отвернувшись от него и отмахнувшись от его гения, мировая наука потеряла гораздо больше, чем приобрела мировая мораль…

***

В конце марта 1864 года большой трёхпалубный фрегат Британского Королевского флота снялся с якорей на рейде английского порта Портсмут. Облокотившись на перила фальшборта и задумчиво глядя, как в дымке утреннего тумана медленно тают портовые огни, на палубе полуюта²⁵ стоял широкоплечий седой мужчина в дорогом походном костюме. Лицо его было спокойно и решительно, крупные челюсти плотно сжаты. Матросы за его спиной уже подняли бизань²⁶ и, подгоняемые строгими окриками бледного тощего боцмана, принялись за грот²⁷. Казавшееся вначале неповоротливым судно ожило и стало уверенно набирать ход.

Мужчина продолжал всматриваться в туман, словно пытаясь разглядеть в нём что-то важное, значимое, что-то видимое и понятное лишь ему одному. В устремлённом на берег взгляде его чёрных глаз, как и в самой позе, и в движениях, читалась уверенность человека, твёрдо знающего, что он делает и чего хочет добиться. И лишь подойдя совсем близко, сторонний наблюдатель мог заметить, что от свежего, бьющего в лицо мужчины бриза на его глазах выступили слёзы.

Судно направлялось к западному побережью Америки с особым экспедиционным заданием Королевского географического общества. Его верхние палубы были оборудованы пассажирскими каютами, что позволяло попутно брать на борт переселенцев. Отчаявшиеся люди со всей Европы, вооружённые лишь слухами и поддерживаемые призрачными надеждами, устремлялись на другой конец земли к своим несбыточным мечтам. Среди них был и доктор Моро. Но, в отличие от остальных пассажиров фрегата, особых иллюзий по отношению к конечному пункту своего путешествия – отдалённому необитаемому островку на бескрайних просторах Тихого океана – учёный не питал…

Положив таким образом все блага цивилизации на алтарь чистой науки, Моро даже не был уверен, что результаты его будущих исследований смогут когда-либо попасть в руки учёных…

Глава 5
Дары щедрой долины

Холодное хмурое утро застало отца Эусебио за молитвой. Слабый свет поднимавшегося из-за гор солнца пробился наконец сквозь плотную завесу туч и засерел в щелях закрытых ставен. Затрещала, догорая, и погасла свеча. Священник уже минут пятнадцать молча стоял на коленях в своей комнате, положив руку на аналой²⁸. Склонив седую голову, он наблюдал, как рядом с выцветшей циновкой снуёт меж половиц большой рыжий таракан. Давно были прочитаны все молитвы, заданы все вопросы, однако ни одного ответа получено не было. Впрочем, за долгие годы жизни отец настоятель привык к тому, что на все заданные Господу вопросы ответ приходилось искать самому.

После бегства Архиепископа Бартоломе лас Эраса время шло своим чередом, ситуация в стране менялась, и, когда стало ясно, что возврата Перу под испанскую корону уже не будет, отец Эусебио задумался о том, как же поступить с сокровищами дальше. На этот случай покойный Архиепископ никаких указаний не оставил. Многие свидетели бурных событий к тому времени уже отошли в лучший мир, и посоветоваться отцу Эусебио было просто не с кем. Бесконечные ночи размышлений привели его к выводу, что Архиепископ Бартоломе не оставил информации о сокровищах никому из своего окружения. Ни одной живой душе в архиепархии не доверил он этой тайны. Иначе как объяснить столь долгое их бездействие?

Не зная истинных политических предпочтений новой церковной верхушки и опасаясь обвинений в пособничестве роялистам, отец Эусебио не стал тогда писать письмо новому Архиепископу. Он решил отправиться в Лиму и прояснить ситуацию при личной встрече, но оба его прошения об аудиенции были отклонены. Это и не удивительно, ведь его приход был мал и незначителен. И за все эти годы ни один архиепископ не удостоил своим визитом церковь Писко, а их к нынешнему времени сменилось уже четверо.

И вот теперь, когда ему действительно понадобилась помощь архиепархии, как, скажите на милость, он после почти сорока лет молчания объявит, что в подвалах его церкви хранятся такие сокровища? Что может служить ему оправданием? Для сторонников независимости мотив его молчания будет определён однозначно – недоверие к существующим властям и сговор с роялистами.

Но и бездействовать было глупо – не отдавать же церковь с её сокровищами и людьми, которые столько лет служили ему верой и правдой, на разграбление и поругание бандитам. Любое его действие или бездействие лишь ухудшало положение.

В то утро старик почти пожалел, что дожил до этого момента. Сколько ему оставалось? Ещё бы каких-нибудь лет пять-десять, и Господь избавил бы его от необходимости искать выход из этой дурацкой ситуации. В последнее время всё настойчивее стал напоминать о себе возраст, и, готовя дух к переходу в лучший мир, отец Эусебио иногда с улыбкой представлял изумление своего преемника, когда тот узнает, каким неожиданным бременем наделила его коварная судьба. Гореть бы этому отцу Маттео в аду вместе с его длинным языком…

Солнце поднялось выше и, отыскав в сплошной пелене облаков брешь, просочилось в долину. Протиснувшись сквозь узкую щель ставней, в комнату прыгнул и замер на выскобленных досках пола солнечный зайчик. Опустив голову, отец Эусебио наблюдал, как неуловимо для человеческого глаза движется он в направлении резной подставки аналоя. Так незаметно истекает отведённое человеку в этом суетном мире время – глядишь, а ты уже на пороге в мир иной, и твой земной путь не отмечен ничем. Обернёшься, а за спиною лишь ворох незавершённых дел, несбыточных прожектов да куча неисправленных ошибок и незамоленных грехов…

В абсолютной тишине, казалось, было слышно, как шуршит лапками вконец осмелевший рыжий таракан, который, подбежав к светлому пятну, зашевелил усиками, будто пробуя лучик солнца на ощупь. А в нём, подчиняясь непостижимой для человеческого разума гармонии, роились пылинки, смешиваясь и разлетаясь, исчезая в сером пространстве неосвещённой комнаты и снова попадая в полоску света, словно человеческие судьбы, вырванные из серости будней волею Провидения…

Постояв ещё некоторое время в раздумьях перед аналоем, отец Эусебио, не выходя к утренней трапезе, сел писать письмо в Лиму…

Раздался едва слышный стук в дверь, почти шорох. Это служители принесли отцу настоятелю завтрак. Так бывало всегда, когда он слишком долго не выходил в общий зал. Вошедший монах бесшумно поставил на маленький прикроватный столик поднос и, сделав шаг в сторону, растворился в серых тенях, висевших в тёмном углу комнаты.

Когда отец Эусебио после короткой молитвы приступил к трапезе, монах тихо, почти шёпотом, начал рассказ о том, что ему удалось узнать этой ночью. Говорил он не поднимая головы, монотонно и без выражения, словно, ни к кому не обращаясь, читал молитву. Это был брат Немезий, невысокий, худощавый, с бесцветными волосами и серым неприметным лицом без выражения, такого чрезвычайно трудно выделить в толпе или запомнить, даже столкнувшись нос к носу.

Он подтвердил, что в таверне порта Писко действительно остановился испанский матрос по имени Мигель Кабрера, который, вернувшись туда вчера ночью, заказал солонины с элем и, ни с кем посторонним не разговаривая, отправился в свою комнату, которую снимает один. Ещё монах рассказал, что в порт матрос пришёл вчера под вечер пассажиром на борту небольшой шхуны «Птица Боцмана», которая и сейчас стоит на рейде, захваченная непогодой. Матросы с неё также подтвердили, что барк «Алисия» действительно зашёл в доки Кальяо. Всё это позволяло сделать вывод, что вчерашний ночной гость был именно тем, за кого себя выдавал.

Старик доверял брату Немезию. Его, худого, покрытого язвами и струпьями, вшивого пацанёнка на грани голодного обморока, отец Эусебио отыскал среди городской беспризорной детворы лет двадцать назад. Тогда он больше напоминал неприметного паршивого котёнка, дрожащего от холода и страха, чем мальчишку десяти лет. Отец настоятель лично определил его в монастырь францисканцев, а когда парень подрос, дал ему место служки в своей церкви – иногда может быть полезно иметь под рукой такого безотказного и неприхотливого исполнителя, которому можно поручить самое сложное задание, не опасаясь, что оно будет провалено или исполнитель каким-либо образом себя выдаст.

***

Когда утренняя месса подошла к концу и прихожане потянулись к причастию, отец Эусебио заметил вчерашнего ночного гостя, который стоял у колонны в ожидании своей очереди причаститься. По виду он был явно чем-то обеспокоен и постоянно озирался, словно пытаясь отыскать кого-то в толпе.

Отец настоятель оставил отца Игнасио продолжать причастие и пригласил парня в пресвитерий²⁹, подальше от посторонних глаз и ушей. Там матрос взволнованно рассказал, что утром по пути в церковь заметил в городской толпе одного из бандитов, которых он видел в таверне Кальяо. Времени на раздумья у отца Эусебио не оставалось, тщательно продуманный за минувшую ночь план рушился, нужно было срочно принимать новые меры.

Священник распорядился выдать осведомителю обещанную сумму и попросил его наведаться в церковь ближе к вечеру. После чего вернулся в свою комнату, вызвал посыльного монаха и приказал ему немедленно седлать коня. Затем дописал письмо, скрепил его сургучной печатью и, вручив гонцу, велел незамедлительно доставить в архиепархию Лимы.

И не успел ещё гонец скрыться в узком лабиринте мокрых городских улочек, как из боковой калитки церковной ограды выскользнула серая фигура с надвинутым на лицо капюшоном и, никем незамеченная, засеменила по дороге в порт…

***

Долина Писко – один из самых благодатных уголков на всём тихоокеанском побережье Перу. Здешний мягкий климат позволял местным племенам индейцев, которые также называли себя писко, ещё задолго до испанской колонизации выращивать на этих землях щедрые урожаи батата и маиса, томатов и фасоли. И сейчас уже трудно поверить, что именно здешние места являются родиной этих, любимых теперь во всём мире продуктов. Ещё местные индейцы делали маисовую настойку, которую хранили в больших керамических кувшинах урпу. А когда испанцы привезли сюда виноградные лозы, эта долина по праву завоевала славу одной из лучших винодельческих провинций континента. Индейцы писко были трудолюбивым, изобретательным народом, они придумали, как из чистого вина путём простой дистилляции готовить крепкую виноградную водку. Слава об этом напитке, который производился из винограда сорта мускат, разлетелась далеко за пределы континента, где он был по достоинству оценён и стал известен под тем же названием писко³⁰. Чилийские виноделы пытались перенять технологию, но свою водку они держали в деревянных бочках, да ещё разбавляли её водой, от чего напиток терял свой неповторимый шарм.

Многие церковные земли в те времена были отведены под виноградники, а в монастырях устраивались винокурни, поэтому неудивительно, что в сезон подвалы и тех, и других были до отказа заполнены кувшинами и бутылками напитка, который по сей день считается гордостью страны и визитной карточкой провинции…

Ранним утром длинная вереница разномастных, набитых соломой подвод неспешно двинулась от церковной площади. Из размокшей под ночным дождём соломы торчали лишь короткие, запечатанные расплавленным свинцом горлышки бутылок да круглые бока больших индейских кувшинов. Покрытые тонким налётом пыли, тяжёлые, почти непрозрачные бутылки из толстого тёмно-зелёного стекла были уложены в громадные, плетёные из лозы корзины, между которыми разместились пузатые, расписанные традиционным индейским орнаментом кувшины с маленькими ручками по бокам. Но почти в каждой подводе при желании можно было без труда разглядеть наспех прикрытые мокрой соломой крышки больших церковных сундуков.

Всю ночь монахи, служители церкви и нанятые для погрузки прихожане таскали из подвалов тяжёлые корзины и кувшины объёмом в две винные арробы³¹, поднимали их на выстроенные вдоль церковной стены телеги и плотно перекладывали соломой. Едва начало светать, привели лошадей, и не успел ещё багровый диск солнца полностью подняться над горами, как череда запряжённых четвёрками подвод с волшебными дарами долины Писко двинулась на север, в длинный, стопятидесятимильный путь до самой столицы.

Стоило каравану в сопровождении полудюжины крепких монахов и четверых вооружённых нарезными мушкетами стражников, которых городской пристав специально отрядил по просьбе отца Эусебио, цокая подковами, звякая бутылками и стуча деревянными колёсами по влажной каменистой дороге, выйти из города и раствориться в пелене припустившего дождя, как за высокими стенами церковной ограды вновь началось движение. И когда отяжелевшее от влаги солнце уже завязло в мутном болоте клубившихся на горизонте облаков, другой караван, протискиваясь широкими повозками через распахнутые ворота, покидал церковный двор.

Дюжина тяжеловозных подвод с высокими крепкими бортами – такие обычно использовались в рудниках или каменоломнях, – натужно скрипя колёсами, двинулась по полого спускавшейся к морю дороге в сторону порта Писко. Там на рейде в ожидании загрузки стояла небольшая двухмачтовая шхуна «Птица Боцмана», которой, если верить городским сплетням, повезло заполучить фрахт от церкви на доставку перуанской водки до самого Сан-Франциско. В основном подводы были нагружены уже знакомыми нам, уложенными в четыре ряда в высоту пузатыми кувшинами, но кое-где между ними в больших плетёных корзинах позвякивали бутылки…

***

Отцу Эусебио предстояла ещё одна беспокойная ночь. С самого начала понимая, насколько рискованным был его план, он решил лично сопровождать караван в порт. Судя по тому, как натужно ступали запряжённые парами лошади, груз для них был явно тяжеловат. Дорога до порта была чуть длиннее пары миль, но часть её лежала через сельву. Отец Эусебио знал, что если ему не удалось обмануть бандитов, то нападения следовало ожидать именно здесь. И тогда уж лучше он погибнет в кровавой стычке, чем навлечёт на свою голову позор, который ему не смыть потом до конца жизни.

Первое, что он сделал позапрошлой ночью, сразу же после того, как проводил неожиданного гостя, – распорядился срочно доставить из монастыря в церковь пятьсот кувшинов, которые обычно использовались для хранения вина и водки писко. И ещё до рассвета в церковный двор зашла дюжина широких подвод, нагруженных горами укрытых мокрой дерюгой кувшинов. Чтобы поклажа не развалилась, кувшины были стянуты пропущенной через их ручки и привязанной к бортам телег бечевой, которая тоже намокла и прослабла, но службу свою сослужила исправно. А вот насквозь пропитанная водой дерюга просто разлезлась на куски и жутко воняла, так что повторно её использовать не было никакой возможности.

В огороженном глухой каменной стеной просторном церковном дворе сразу стало тесно. Лошадей выпрягали, чтобы увести в городскую конюшню, повозки разгружали, кувшины спускали в подвалы. Привыкшие к послушанию церковные служки и монахи безропотно выполняли тяжёлую работу. Каждый чётко знал свою задачу. Но тогда ещё отец Эусебио не думал, что ему придётся отправлять второй караван.

Когда во время утренней мессы он узнал, что соглядатаи бандитов уже в городе, он не на шутку встревожился. Работа в подвалах церкви к тому времени уже кипела вовсю. Служители раскладывали золотые слитки по кувшинам. Отец Эусебио невольно возблагодарил Господа за то, что до прихода испанцев индейцы не знали колеса и изготавливали свои кувшины не на гончарном круге, а наращивая глиняные ленты или полосы одну над другой. Поэтому их традиционные кувшины имели широкие – около трёх дюймов в диаметре – горла, через которые мастер просовывал руку, чтобы выровнять внутреннюю поверхность ещё не обожжённого глиняного сосуда. Через такое горло можно было просунуть внутрь брусок шириной в два с половиной дюйма³². Именно такой размер имели золотые слитки, весившие примерно двадцать пять фунтов³³.

В каждый кувшин клали по три слитка, не более, иначе он становился слишком тяжёл и мог расколоться во время перевозки, да и ручки могли попросту не выдержать и оборваться. Дублоны, драгоценные камни и ювелирные украшения рассыпали по кувшинам поменьше, так, чтоб их мог поднять один человек. Свинца в долине Писко всегда было в избытке, поэтому широкие горла кувшинов запечатывали свинцовыми пробками. Для этого пробку, которая имела форму приплюснутого цилиндрика с косыми краями, загоняли в горло кувшина, а затем нагревали его по ободу. Края пробки оплавлялись, и она плотно закупоривала горловину. Таким же способом в то время запечатывали и кувшины с водкой, и бутылки с вином.

Завёрнутые в мешковину распятья и браслеты укладывали на дно больших плетёных корзин, в которые сверху клали бутылки. А высокие подсвечники пришлось сложить в большой сундук, в котором ранее хранились дублоны.

Продвигавшаяся такими темпами работа позволила бы уже к середине вчерашнего дня начать загрузку подвод. Но полученное после утренней мессы известие заставило отца Эусебио на ходу перекраивать планы.

Он задумал эти приготовления, когда планировал отправить сокровища посуху, замаскировав их под караван со спиртным. И хотя общий вес груза вместе с запечатанными свинцом кувшинами составлял более двадцати тонн³⁴, для дюжины тяжеловозных подвод, запряжённых четвёрками лошадей, этот вес был вполне по силам, даже учитывая такой дальний переход.

Подобные караваны, доставлявшие в столицу продукты, в том числе и водку, были нередки, и повстречайся такая вереница подвод бандитам, направлявшимся в Писко той же дорогой, она бы вряд ли вызвала у них особые подозрения. И уж точно они не стали бы раскрывать себя, нападая на повозки с кувшинами. Они бы охотились на охраняемый караван с сундуками.

Но выпускать даже очень хорошо замаскированный под доставку спиртного караван из церковных ворот сейчас, когда за стенами его поджидают бандиты и их приспешники, означало просто отдать сокровища прямо им в лапы.

И тогда отец настоятель решает пустить бандитов по ложному следу, дать им то, чего они ждут – хорошо охраняемый караван с плохо замаскированными сундуками. Чтобы убедить бандитов, что караван с золотом готов выступить, он отправляет в Лиму гонца. И хотя вручённое ему послание адресовалось новому Архиепископу Перу, рукоположённому в сан лишь пару месяцев тому, написано оно было скорее для бандитов, которые, как надеялся отец Эусебио, не преминут перехватить посыльного. Но на случай, если письмо всё же попадёт к адресату, содержание его вполне соответствовало уведомлению об отправке каравана с водкой.

Текст письма гласил:

«Ваше Преосвященство, высокопреподобный Хосе Себастьян Гойенече Барреда³⁵, искренне благожелаю Вам доброго здравия и долгих лет мудрого правления и покорнейше прошу принять в дар щедрые плоды благолепной долины Писко, в которую промыслом Божиим помещён наш скромный приход.

Смиренно уповая на Вашу лояльность к негоциации³⁶, пребываю в уверенности, что хранимый более сорока лет в подвалах церкви Писко Божественный скарб сиих воистину многообильных земель, собранный и облагороженный монашеской братией и благочестивыми мирянами, послужит благому делу прибавления казны Святой нашей Церкви.

Уверяя Вас в совершеннейшем своём бескорыстии, отправляю дюжину подвод с провожатыми, отряжёнными доставить сей дар в собор Лимы. Дабы уберечь Церковный скарб от разграбления на опасных дорогах через сельву и во избежание искушения алчущих лёгкой наживы неразумных созданий Божиих, покорнейше прошу выслать навстречу каравану вооружённый эскорт, аще³⁷ на то буде Ваше всеблагое соизволение.

Испрашивая святых Ваших молитв о благословении Божии, имею благодать пребывать душевно преданный Вам Преподобный Отец Эмиль Эусебио Хорхе Фернандес, настоятель прихода Писко.

Писано 03.11.1859 года».

Если бандиты перехватят посыльного, то они, скорее всего, уйдут из города, чтобы организовать засаду на каком-нибудь покрытом сельвой участке дороги. Если нет, то дождутся выхода каравана и будут тайно следовать за ним, пока не выберут удобное для атаки место. В Лиму письмо прибудет завтра вечером или послезавтра утром, и если в архиепархии соизволят, то вышлют навстречу каравану эскорт. Останется надеяться, что эскорт успеет соединиться с караваном раньше, чем бандиты решатся его атаковать.

Для осуществления своего нового плана отец Эусебио спешно собирает по городу ещё дюжину разномастных подвод. Времени не оставалось совсем, поэтому сгодилось всё, что удалось найти. Повозки грузили прямо на площади перед церковью, не заводя их во двор, где за высокими глухими стенами уже стояли широкие подводы, подготовленные для перевозки золота. Из молельного зала двор виден не был, поэтому отец Эусебио надеялся, что бандиты не разгадают его задумки.

На повозки погрузили все кувшины с водкой и вином, какие только смогли найти в подвалах церкви, а кроме них в каждую поставили по паре сундуков, в которых ранее хранились слитки. Кувшины с напитком плотно переложили пучками соломы, а крышки сундуков едва прикрыли мокрыми лоскутами дерюги, чтоб при желании их мог заметить каждый любопытствующий. Картина в итоге получилась довольно правдоподобная.

Закончили погрузку далеко за полночь, а уже на рассвете, вознеся молитву и благословив людей на дорогу, отец Эусебио отправил караван в Лиму. И хоть караван сопровождали крепкие монахи, а в сундуках вместо золота были бутылки с водкой, во время нападения могли пострадать ни в чём неповинные люди, поэтому отец Эусебио не пожалел кругленькой суммы, чтобы городской пристав, не задавая лишних вопросов, согласился отрядить в Лиму четверых вооружённых мушкетами стражников.

Со всеми прихожанами, нанятыми в помощь церковным служкам, рассчитались и удалили их со двора. А спустя всего пару часов, отведённых отцом настоятелем для короткого отдыха, началась подготовка к загрузке второго каравана, который должен был доставить золото в порт. Люди едва держались на ногах, но бандиты просто не оставили отцу Эусебио времени. Если они решатся атаковать ушедший в Лиму караван ещё на подходах к Чинча-Альте, то, обнаружив подвох, уже этой ночью могут вернуться в город.

***

Хотя размерами порт Писко никогда не мог соперничать с Кальяо или Пайтой, в те времена он всё же был достаточно популярен. Через него из Перу вывозили селитру, гуано и ртуть, а ещё раньше – серебро. В разгар сезона тяжелогружёные баркасы до позднего вечера сновали между портовыми пакгаузами и стоявшими на рейде многочисленными судами. Но в порту Писко, лишённом природной гавани, никогда не было ремонтных доков или эллингов³⁸, поэтому в межсезонье жизнь здесь в прямом смысле замирала. Суда предпочитали пережидать ненастья в больших, защищённых от ветра портах, где и ремонт можно было затеять, и людям было где отдохнуть и развлечься, и команду с началом нового сезона легче пополнить.

Тем дешевле здесь было нанять баркас с грузчиками, готовыми заработать в межсезонье хоть какую-то копейку. Если, конечно, удавалось отыскать хотя бы кого-то из них в трезвом состоянии…

Стоя под хлипким, едва укрывавшим от дождя навесом, отец Эусебио наблюдал за тем, как в тусклом свете факелов монахи таскают тяжёлые кувшины на единственный нанятый им грузовой баркас. Священник намеренно дал указание брату Немезию сослаться на бедность церковной казны и предложить портовым грузчикам заведомо низкую цену, чтоб те не согласились на ночную загрузку и у него были все основания обойтись лишь силами церковных служек, монахов да немногочисленной команды небольшой шхуны. Пьяные грузчики могли по неосторожности расколоть какой-то кувшин и случайно увидеть то, чего им видеть совершенно не полагалось.

Вглядываясь покрасневшими от усталости и недосыпания глазами в ночной мрак, отец Эусебио следил за загрузкой шхуны, огни которой едва виднелись в моросящей ночной мгле. Эта часть его плана была не менее рискованной. Для того чтобы доставить на судно всё содержимое подвод, баркасу понадобится сделать четыре или пять ходок. Но, если пойдёт дождь или поднимется зыбь, загружаемый вес придётся уменьшить, иначе баркас может зачерпнуть бортами воды. А если хлынет ливень или разыграется шторм, то работы придётся остановить вовсе, и тогда они грозят затянуться на неопределённый срок. Даже если загрузка пройдёт благополучно, то по пути в Кальяо шхуну может настигнуть один из ураганов, которые нередки здесь в это время года. Но этот вариант был едва ли не единственный, который бандиты оставили отцу Эусебио. Ему вообще очень повезло, что шхуна не успела уйти на юг, в бухту Паракас³⁹, и капитан согласился отправиться в этот рейс, несмотря на непогоду.

Меж тем погрузка продолжалась. Погода благоволила старику. Лёгкий дождь, переходящий в морось, и слабый ночной бриз⁴⁰ – наверное, лучшее, чего можно было ожидать в сезон дождей. Может быть, это Господь прислушался к его молитвам и сжалился над своим преданным слугой?

Немногочисленная команда шхуны помогала церковным служкам и монахам, которые буквально валились с ног, работая практически без отдыха уже вторые сутки. Ведь сколь ни велика была их вера, а человеческие возможности не безграничны.

Маленькие ручки индейских кувшинов специально расположены так низко, чтобы кувшин удобно было носить на спине с помощью продетой через них и обмотанной вокруг горлышка верёвки. Но сейчас усталые люди с трудом могли тащить один кувшин вдвоём. Большинство из них работали в накидках с капюшонами, чтобы не мокла одежда и моросящий дождь, собираясь тонкими струйками, не забирался за шиворот. И лишь толстый добродушный здоровяк, вероятно, матрос со шхуны, оставаясь в полотняной куртке – то ли не нашёл накидки по размеру, то ли ему и без того было жарко от работы, – был в состоянии тащить тяжеленный кувшин в одиночку. Его крупная бритая голова блестела в свете факелов, а широкий шейный платок насквозь промок не то от моросящего дождя, не то от пота.

Гружёный баркас уходил, а к выложенному из досок настилу, служившему загрузочной площадкой, подгоняли очередную подводу, из которой выгружали кувшины, тащили их на деревянный пирс и аккуратно укладывали в два ряда. Только после этого у людей появлялась возможность отдохнуть – всего с полчаса, пока баркас вернётся за следующей ходкой. Кто-то забирался в пустую телегу и, свернувшись калачиком на влажной соломе, засыпал, закутавшись в промокший плащ. Другие собирались под навесом и, привалившись к каменной стене, к которой был пристроен навес, дремали, не обращая внимания на капающий сквозь дырявую крышу дождь. Но неутомимый отец Игнасио, руководивший загрузкой на берегу, внимательно следил за тем, чтобы каждый из них оставался в его поле зрения. Он специально снял со шхуны половину матросов, чтоб на судне не создавалось их численного преимущества. Но люди были слишком измотаны, чтобы что-то затевать. Стоило баркасу снова причалить к пирсу, как они поднимались и, словно зомби, шли выполнять тяжёлую работу, которой, казалось, не будет конца.

Был здесь и Мигель Кабрера. Парень работал, словно и не было двух бессонных ночей, во время которых он помогал монахам сначала раскладывать по кувшинам слитки, затем грузить караван с вином. Опасаясь огласки, отец Эусебио избегал привлекать к этим работам посторонних, а матрос, который волею судьбы уже и так оказался вовлечён в их тайну, в условиях, когда каждая пара рук была на счету, оказался очень кстати. Тем более что он вовсе не прочь был подзаработать.

Баркас в очередной раз поднял парус и, забрав на борт всех работавших на берегу матросов, направился на выгрузку. Это была последняя ходка. С нею ушёл и Мигель Кабрера, который попросился дойти со шхуной до порта Кальяо, где в доке стоял его барк.

На судне их ждали отец Луисио, следивший за выгрузкой и размещением кувшинов в трюмах, и брат Немезий, который всю ночь курсировал с баркасом, а теперь остался на шхуне ожидать последнюю ходку, которую сопровождал отец Игнасио. Назад баркас отведут на вёслах четверо монахов, а двое священников и брат Немезий пойдут на шхуне в Кальяо. Там отец Игнасио явится в архиепархию Лимы, доложит о доставке сокровищ и, проследив за их выгрузкой, сдаст драгоценности по описи.

При этом и матросы, и сам капитан были уверены, что грузят водку, которую им предстоит доставить в порт Сан-Франциско. Предусмотрительный капитан, учитывая продолжительность рейса и погодные условия, даже усилил свою команду тремя матросами, которых нанял тут же, в таверне порта Писко. Отец Эусебио решил, что лучше переплатить людям за дальний переход, чем открывать карты раньше времени. А в нужный момент, когда сокровища окажутся вне досягаемости бандитов, отец Игнасио вручит капитану письмо с личной печатью отца Эусебио. В нём и будет указан верный порт назначения…

Две телеги, разгруженные последними, выбрались из песчаной колеи на накатанную портовую дорогу. Одна из них отвезёт людей в город, другая дождётся баркас, чтобы забрать монахов.

Небо стало сереть, дождь прекратился. Отец Эусебио постоял ещё немного, наблюдая за тем, как в прозрачной утренней дымке одиноко проявился изящный силуэт гафельной⁴¹ шхуны, как двумя белыми полотнищами взметнулись вверх трисели⁴² и захлопали на ветру, словно крылья собирающейся взлететь птицы. Матросы быстро поставили их на ветер, и подгоняемое свежим утренним бризом судно, не дожидаясь отлива, плавно заскользило в океан.

«Точно птица боцмана», – подумал отец Эусебио. Затем он вознёс молитвы и, взобравшись при помощи служек на лошадь, отправился в церковь. Только теперь старик понял, насколько устал. Если бы прямо сейчас на него из кустов выскочили разбойники, он бы, наверное, даже глазом не повёл в их сторону. Утешала мысль, что он сделал всё, что было в его силах, и больше от него уже ничего не зависело. Всё, что ему теперь оставалась, – непрестанно молиться за судьбу людей, сокровищ, шхуны и за свою собственную. Ведь даже если судно благополучно прибудет в Лиму, архиепархия может отнестись к отцу Эусебио не настолько лояльно, как он рассчитывает.