Kitobni o'qish: «Кавказ под управлением князя М. С. Воронцова (1844–1854 гг.)»

© Лазарян С. С., 2022

© ООО «Проспект», 2022

Введение

Изучение политики Российской империи в Кавказском крае требует глубокого осмысления с исторической точки зрения, т. е. исходя из присущих историческому моменту обстоятельств и условий, избегая пристрастий и искажений современного видения. Это позволяет сохранить всю сложность бывшей реальности и не обеднять существовавшей социокультурной палитры разного рода упрощениями. Кроме того, данный подход способствует объективной оценке как позитивных, так и негативных моментов освоения Российским государством кавказского социально-культурного мира и географического пространства.

Существует яркое и образное сравнение истории, в котором она выступает не просто процессом, протекающим во времени, но мостом, который связывает прошлое с настоящим. В связи с этим хотелось бы, чтобы наши современники помнили и приняли достаточно простую, но не теряющую от этого своего значения мысль, что прошлое всегда с нами и в нас, повсюду и часто проявляется в многоголосии современной социально-политической или социально-культурной жизни.

Предметом исследования данной работы является комплекс проблем, связанных с особенностями развития политической истории Кавказского края в середине XIX столетия. Автор на примере краткого исторического фрагмента, уместившегося в рамки одного десятилетия (1844–1854 гг.), стремился представить картину неоднозначных и сложных явлений, в центре которых осуществлялась деятельность Кавказского наместника М. С. Воронцова, призванного переформатировать кавказский социокультурный мир таким образом, чтобы он хотел быть с Россией и увидел себя частью России.

Важным моментом является то обстоятельство, что М. С. Воронцов принадлежал к наиболее образованной группе российского истеблишмента, обладавшей широким политическим кругозором, неиссякаемой энергией и большим административным опытом в деле инкорпорации порубежной периферии и насыщении ее имперскими смыслами и ценностями.

Кавказское поприще князя М. С. Воронцова, ставшее вершиной его политико-административной практики, представляет в целом положительный пример долговременного служения делу и долгу. Автор старался показать разнородные перипетии деятельности князя-наместника во всем ее разнообразии, избегая мемориальной бронзы и панегириков.

Князь М. С. Воронцов был призван императором Николаем I исправить негативно развивавшуюся ситуацию, которая подрывала основы «русского дела» на Кавказе. К середине 40-х гг. XIX в. производившиеся российской администрацией преобразовательные действия потеряли динамичность, породив большое количество проблем, ставших препятствием для успешного решения задачи по «водворению» кавказской окраины в состав Российской империи и превращению кавказского фронтира в мирные и благоустроенные южные рубежи государства.

В северной части Кавказа российские власти утратили на время стратегическую инициативу, которую попытался вырвать у них из рук имам Шамиль, чей авторитет в горах достиг своего апогея. Основным условием, обеспечившим успех Шамилю, явилась его способность укрепить солидарность среди многих горских обществ Чечни и Дагестана, призывом их под знамена мюридизма и газавата.

В Петербурге выражали большое неудовольствие мероприятиям и мерам, которые реализовывали российские кавказские власти и которые, несмотря на значительные усилия и затраты, приносили весьма посредственный результат, по крайней мере, он был далек от ожидавшегося.

Немало беспокойства приносил Петербургу и Южный Кавказ, признанный быть витриной преобразований имперского характера и благотворного влияния имперского цивилизаторства.

Сменявшим друг друга главноуправляющим не удавалось достичь окончательной стабильности ни в одной сфере социального пространства в крае. Кавказский мир быстро адаптировался к российским усилиям, включив многовековые механизмы противоборства и сохранения основ своей социально-политической, духовно-нравственной и бытовой идентичности, и относился к русским не как к новаторам-преобразователям, а видел в них очередных врагов, непрошенных пришельцев, против которых кавказские племена применяли традиционные системы мобилизации.

Присутствие России в пространстве Кавказского края воспринималось большинством горцев как ухудшение общей ситуации в горских социумах, что делало кавказские старины – обычное традиционное существование – более привлекательными. Горцы держались своей патриархальности как средства сохранения их идентичности и прежнего «вольного» образа жизни.

Горская культура была по преимуществу культурой борьбы и для борьбы, присущая социумам родоплеменной стадии развития, стирая всякую границу между мирным и немирным каждодневным существованием. «Во всех странах света годы войны сменялись годами мира, но на Кавказе время войны вполне никогда не прекращалось. Если не было нападений извне, то для мирной части кавказского народонаселения постоянно продолжалась необходимость защищать свой край от нападений горцев, которых <…> никто не успевал еще покорить своей власти и не мог заставить отказаться от полудикой хищнической жизни, препятствовавшей развитию благосостояния в соседних с ними мирных частях края»¹.

Трудно сокрушаемый традиционный изоляционизм придавал горской культуре необходимую ей гомогенность, наделяя ее мощным конфликтным потенциалом, дающим способность противостоять любой другой гетерогенной и открытой культуре, в том числе и русской культуре.

Во многих местностях и областях жизни Кавказа России приходилось конкурировать с идеями и ценностями ислама, который пытался способствовать солидарности всех несогласных с российским присутствием в регионе.

Наличие мюридизма в качестве альтернативной русским идеологии и имамата в качестве политико-правовой альтернативы российской государственности сильно ослабило колонизаторские усилия России и многие десятилетия позволяло сопротивляться проникновению российского влияния в горскую среду.

Успех российской колонизации и модернизационного переформатирования кавказского мира зависел от того, как скоро ей удастся покончить с организованными структурами имамата и мобилизационными усилиями мюридизма в северо-восточной части Кавказского края.

Сложность кавказской задачи заключалась в том, что традиция постоянно побивала модернизацию, у которой долгое время не было возможности пустить крепкие корни в кавказской среде и обзавестись там надежными союзниками и проводниками.

Следует также подчеркнуть, что для исламской части Кавказа модернизация была крайне болезненной не только сама по себе, но и потому, что исходила от неприятеля, и всего хуже – от иноверцев.

Для противодействия традиционалистским твердыням необходимы были надежные и верные коммуникаторы – ретрансляторы новых ценностей и мотиваций. Без нахождения какой-либо культурно-нравственной и экзистенциальной универсальности, равно приемлемой обеими сторонами, нельзя было надеяться на успешное сосуществование альтернативных друг другу миров.

В связи с этим князь М. С. Воронцов оказался тем положительным примером, чья преобразовательная деятельность в крае, понимавшаяся им как миссия-модернизация, не только постепенно изменила общую обстановку в Кавказском крае в лучшую для Петербурга сторону, но заложила фундамент всем последующим победам «русского дела» на Кавказе.

В первую очередь полем усилий наместника стала Грузия, где было больше возможностей заниматься благоустройством и демонстрировать преимущества мирной жизни под покровительством могущественного царя Российской империи.

Понимая значение благоприятной репутации российской администрации, М. С. Воронцов перестраивает ее таким образом, чтобы привлечь к делу управления краем наиболее способных к тому людей, как русских, так и представителей кавказской «туземной» среды. Одновременно наместник очищал ряды военных и гражданских чиновников от людей малодостойных, жуликов или откровенных воров.

Деятельность князя М. С. Воронцова во все продолжение его пребывания в должности наместника была отдана, прежде всего, административным заботам, поскольку гражданское управление Кавказом оказалось наиболее трудным. Тифлис превратился в настоящий административный, торговый и культурный центр края. В целом князю-наместнику удалось развернуть вектор развития российской политики в сторону реального сближения с кавказскими народами, обаять их прелестями имперского способа существования и развить в них стремление приобретать имперскую идентичность.

В этом деле наместник мог опереться на особенность российской имперской структуры. Россия представляла собой тот тип имперского государства, в котором центр и периферии связывались друг с другом не столько процессом изъятия прибавочного продукта в пользу метрополии, сколько регулярным администрированием провинций со стороны имперского центра. Петербург не только не изымал ресурсы из своих периферий, но чаще всего инвестировал в них цивилизационные, инфраструктурные и логистические проекты, давая тем самым Кавказу новый жизненный импульс.

Российское государство в деле воздействия на горцев обладало значительной силой и разнообразием инструментальных возможностей. В России не существовало культурного абсолютизма, только доминирование (например, русский язык, традиции, православие). Россия представляла собой структуру поликультурного сообщества, в которой единство всех частей скреплялось абсолютностью самодержавной имперской власти, а не социально-культурным единообразием. Присутствовавшие внутри российского социального поля культуры инкорпорировались, а не ассимилировались. Это отодвигало проблему этнокультурной согласованности на второй план, выводя на авансцену значение государства. В этом состояла главная сила имперского проекта, которому трудно было противостоять или что-либо аналогичное противопоставить.

Немало потрудился князь М. С. Воронцов и на военном поприще, поскольку именно там обеспечивались условия для мирных гражданских преобразований и учреждений. Уроки Даргинской экспедиции стали отправной точкой к обновлению стратегии покорения Кавказа: от штурма и натиска перешли к поступательности и настойчивой осаде, создания на основных направлениях противостояния системы крепостных кордонов и открытия горных ущелий широкими просеками и устройством дорог.

Постепенно, но настойчиво всем, кто не принимал нововведений, показывались преимущества мирной и созидательной жизни, отнимая у явных противников средства и возможности вредить российской миссии-модернизации. Военные и административно-гражданские преобразования наместником направлялись таким образом, чтобы локализовать влияние имамата на кавказскую социальную среду, подготовив комплексными мерами его поражение.

Кроме того, князь М. С. Воронцов активно задействовал возможности дипломатии, которые позволяли ему разрешить большое количество спорных ситуаций невоенными средствами. Однако не стоит забывать о том, что дипломатия в руках наместника оставалась действенным орудием продолжения борьбы в военных условиях.

В результате усилий и опыта многих людей, которыми руководил наместник, в результате его собственного умения соединять вместе задачи империи и находившегося под его управлением края, российским властям удалось к началу 50-х гг. XIX в. выработать гибкие механизмы и определить приемлемые подходы в отношении с кавказскими этническими сообществами. Была создана система отношений, учитывавшая особенности кавказского социально-культурного пространства и кавказского менталитета. Креативный подход к делу, ум, управленческие способности позволили князю М. С. Воронцову стабилизировать общую обстановку в Кавказском крае, предопределив дальнейший ход событий в пользу реализации имперских целей.

Реализация государственной политики Российской империи в Кавказском крае во многом определялась не только волей высших имперских властей, но и теми людьми, которым поручалось ее непосредственное воплощение.

Петербург давал стратегический план-задание: «сливать» Кавказ и Россию в единое целое, расширять и укреплять пространство имперского мира, вплетая мир кавказских народов в систему русско-европейской цивилизации.

Воплотители монаршей воли – наместники – искали пути и способы исполнения порученной им задачи. Не у всех получалось в равной степени, но все в меру своих сил и способностей старались и не жалели своих трудов.

Заслуга князя Михаила Семеновича Воронцова состоит в том, что он был в когорте тех немногих успешных имперских администраторов, которым удалось заложить достаточно прочные основания по большинству направлений и сфер экономической и социально-культурной жизни Кавказа, позволивших приступить к развертыванию преобразованной деятельности в крае в более благоприятных условиях.

Князь М. С. Воронцов стремился убеждать горские и все другие народы Кавказа в том, что русский мир не только не враждебен их историческим перспективам, но с Россией они наилучшим образом способны будут самоопределиться в мире, предъявлявшем им новые вызовы. Его усилия были направлены на то, чтобы научить горские народы видеть в качестве своей родины не только горы и аулы, но всю Россию.

Князь М. С. Воронцов предлагал Кавказу обновление мотивации повседневной жизни при сохранении и поддержании устоявшихся социальных состояний, условия благополучного существования, опиравшегося на мирные и созидательные способы деятельности без перманентной вражды и противоборства.

Не все и не сразу откликались на его предложения. В воспоминаниях, рапортах, записках и письмах русских военных и гражданских лиц, в произведениях русских писателей XIX века рассыпано множество полярных свидетельств и оценок жителей Кавказского края. Не все горцы могли избавиться от вражды и нелюбви к русским, ворвавшимся в их замкнутый мир устоявшейся традиции. Не всегда у самого князя находилось достаточно аргументов и средств придерживаться избранной тактики, но его никогда не покидало терпеливое спокойствие и уверенность в том, что мирная и благоустроенная жизнь, в конце концов, сделается выбором жителей Кавказского края.

Князь М. С. Воронцов считал, что многие не соглашаются или противятся русским начинаниям не в силу какой-то изначальной несовместимости русского и кавказского миров, а только в силу незнания или непонимания сути предлагавшихся инноваций, в силу новизны предлагавшихся ценностей и жизненных устоев, а также малого по историческим меркам периода их взаимодействия.

В то же время опыт жизни говорил о сходности человеческой природы всех живущих под Солнцем. Необходима была активная работа и уверенность в том, что «покорение Кавказа должно быть скорее нравственное, чем военное»². В этом направлении сосредоточивалось большинство усилий князя-наместника.

Обращаясь к прошлому и определяя его актуальность, следует помнить простую истину, формулу которой дал известный российский историк В. О. Ключевский: «Прошлое надо изучать не потому, что оно уходит, а потому, что, уходя, оно оставляет свои последствия».

Сегодняшний день и политико-экономическая и социально-куль-турная ситуация, сложившаяся на Северном Кавказе, тому прямое продолжение и подтверждение, а потому опыт и способы прошлого нельзя придавать забвению или игнорировать.

В настоящее время, когда происходит обновление многих сторон и форм общественного существования в России, когда определяется сущность, направленность и перспективы российского социума в целом, когда многие политические, экономические и духовно-нравственные феномены переживают процесс институализации, получив возможность возрождения и свободного развития, возрастает роль историко-политических, историко-экономических и историко-культурных исследований.

Незнание особенностей кавказского региона, самонадеянность или чуждость используемых социально-политических технологий, применяемых без учета опыта и знания особенностей русско-кавказских отношений, развивающихся в условиях непреодоленной фронтирности, приводит к ошибочным решениям в современной административно-правовой практике, экономической и культурной политике, реализуемой на протяжении ряда десятилетий российским правительством в кавказском регионе.

Для выстраивания и конструирования жизнеспособных и созидательных отношений между различными цивилизационными традициями, конфессиями, социально-этническими группами в рамках многонародного современного государства, изучение прошлого опыта становится общественно значимым и своевременным.

В этой связи важнейшей стороной феноменов большого общественного значения становится личностный фактор, определяющий качественные способности, как всего исторически сложившегося социума, так и его элит, их умение определять приоритеты и направленность развивающихся процессов, избирать необходимые средства и инструментарий для достижения желаемых целей.

Князь Михаил Семенович Воронцов принадлежит к когорте администраторов Российского государства, давших пример в целом позитивного взаимодействия двух цивилизационных традиций – христианской и исламской в рамках многонародного государства. Его деятельность есть пример и опыт укрепления оснований имперской государственности, которая была инструментом не только сплочения, но и спасения, защиты многих народов, способом обретения исторической перспективы и национальной состоятельности.

После распада СССР и начала становления на месте распавшейся государственности новой социально-политической системы более тридцати лет продолжаются поиски модели государственной структуры, способной адекватно отвечать на вызовы современности и продолжать оставаться наследницей российской национальной традиции.

В этой связи возрождается интерес к понятию и практике империи, как формы, в рамках которой Россия самоосуществлялась как социально-политическая и социально-культурная общность многонародной системы российского мира в различных вариациях на протяжении почти трех последних столетий.

Одним из неизбывных процессов российского государствостроения – собирание земель – было изначальным способом устроения русского, а потом и российского миров. Потому российский мир не мог состояться ни в какой иной форме, кроме империи; не мог не сделаться «гигантской оболочкой, вмещающей в себя разнородные социально-экономические, политические и культурно-духовные элементы»³.

Более того, Российская империя на всех ее этапах существования представляла собой форму многонародного сосуществования – спасения перед лицом перманентно нараставших локальных, внутренних или глобальных угроз различного типа и генеза.

Новизна исследовательского взгляда на сложившуюся в ту пору реальность определяется комплексным подходом при рассмотрении деятельности Кавказского наместника князя М. С. Воронцова как представителя верховной власти Российской империи в Кавказском крае, которая получила форму культурно-цивилизаторской миссии. Автор обратил внимание на то, что действия князя-наместника носили часто новаторский характер и приобретали форму модернизационного переустройства кавказского мира, реализуясь и связываясь с параметрами имперского модернизационного проекта.

Князь М. С. Воронцов коренным образом изменил структуры повседневности и социального сознания многих представителей местных кавказских элит, особенно грузинских и армянских, отчасти горских. Меры и средства, применявшиеся князем-наместником, постепенно убеждали жителей Кавказского края в преимуществах пророссийской ориентации и способствовали не только военной, но и социокультурной победе над имаматом Шамиля в борьбе за умы народов Кавказа.

Поставив в центр своей преобразовательной деятельности смыслы и ценности созидательного характера, князь Воронцов подготовлял условия для преодоления социокультурных барьеров, существовавших между коренными жителями Кавказа и носителями социокультурных традиций империи, заложил основы для изживания фронтирной неопределенности в регионе.

Во главу угла данной книги поставлена преимущественно невоенная проблематика в противоположность тому, как то обычно происходит с работами, посвященными колонизационным усилиям Российской империи на Кавказе. Не избегая и не умаляя этой стороны существовавших отношений между империей и горскими народами северной части Кавказа, автор показал и старался доказать, что, начиная с середины 40-х годов XIX века, центральной задачей российских властей в интерпретации князя М. С. Воронцова была задача преобразовательная, мироустроительная, которая предлагала народам Кавказа занять подобающее им место в составе многонародного государства и обрести новые исторические перспективы своего развития.

Кроме того, автор отметил важную сущность и новизну политики, проводимой князем М. С. Воронцовым, которая была направлена на всемерное сбережение людей, как русских, так и кавказцев, при помощи развития сети рекреационных площадок и лечебно-профилактических мест, которые в изобилии предоставляли естественные условия Кавказского края, и которые в умелых руках не только помогали бороться с телесными недугами, но сделались мощным средством культурного обновленчества.

Новизна авторского подхода заключается также в трактовке проводившихся в Кавказском крае экономических преобразований, которые направлялись на пользу всех жителей, без различия их этносоциальной принадлежности, поскольку князь-наместник видел в том универсальный инструмент убеждения всех несогласных или сомневавшихся.

Многосложное явление – Кавказская война – представлено в книге не как столкновение цивилизационное или военно-политическое по преимуществу, но как коммуникационная реакция архаики на модернизацию, поводом в которой было не столько злоумыслие, а, скорее, предубеждение сторон, находившихся в условиях фронтира и не нашедших на то время адекватных форм приемлемого взаимодействия и понимания целей друг друга.

Князь М. С. Воронцов и многие люди его окружения понимали, что «многоликий, формировавшийся веками этнический и культурный мир Кавказа не способен в принципе стать абсолютно русским», но «его можно превратить в неотъемлемую часть Российской империи»⁴, хотя это потребует много времени и трудной работы.

В силу большой культурной дистанции величина культурного шока, который переживали обе стороны, была значительной, и не имела объективных возможностей для быстрого преодоления выявленных различий.

Реакцией на культурный шок в кавказских условиях одна сторона отвечала набегами, при помощи которых стремилась запугать противников, остановить их социально-культурное и хозяйственное присутствие в регионе, в то время как другая отвечала карательными экспедициями в горы, надеясь таким образом вынудить непримиримых к покорности.

Межкультурное взаимодействие Российской империи и этнических обществ Северного Кавказа весьма быстро приобрело острый и непримиримый характер, вылившись в эксцессы, которые более поздние исследователи стали квалифицировать как Кавказская война⁵.

Однако продолжительное инокультурное воздействие, которое приобретало характер систематического присутствия и социального фона в сферах идеологии, хозяйства и политико-правового устройства, постепенно подготовляло перемены в позициях горских обществ.

Они стали понимать силу инокультурности и невозможность привычными средствами из арсенала собственных этнических культур остановить вторжение инноваций, исходивших от чужаков. Не приобретя доверия к чужим культурным феноменам, им приходилось примиряться с их присутствием, что становилось началом позитивной аккультурации.

Глава 1
Теория, методы и историография

Изучение управленческого поприща и опыта графа, а затем князя М. С. Воронцова, связанные и сопровождавшиеся процессами трансформации кавказского мира в целом и кавказских обществ в частности, потребовало осмысления исторических фактов и процессов, дающих ключ к пониманию сущности, содержания и целеполагания его преобразовательных усилий.

Например, переносимые на почву Кавказа административно-правовые институты, секторы и типы экономики, развитие транспортной системы и инфраструктуры, системы светского образования и развитие в городах коммунального хозяйства знаменовали собой становление нового, привносимого Россией политического, экономического и социально-культурного образа экзистенционального бытия, тесно связанного со структурами имперской государственности.

В настоящее время существует достаточно широкий спектр подходов в определении термина «Империя». Автор данной работы принадлежит к тем, кто определяет империю как политическую систему, объединяющую под началом жесткой централизованной власти гетерогенные этнокультурные и административно-территориальные образования на основе отношений центр – провинция, центр – окраины⁶.

Для князя М. С. Воронцова, как одного из наиболее успешных творцов имперского конструктивизма, Кавказ был поприщем и ипостасью строительства российской государственности посредством собирания земель. Поскольку исторически так сложилось, что российский мир не мог состояться ни в какой иной форме, кроме империи – многонародного государства, вмещающего в себя «разнородные социально-экономические, политические и культурно-духовные элементы»⁷.

Империя, как самостоятельный тип государственности, обладает большим потенциалом выживаемости. Исторически продолжительность существования государств такого типа в среднем превышает продолжительность существования государств неимперского типа⁸.

Преимуществами империи является ряд факторов, которых лишены политические структуры иного типа. Например, в отличие от унитарного государства в состав империи входят провинции, населенные различными этносами, которые сохраняют в рамках имперского государства свое культурное своеобразие, в большинстве случаев свои обычаи и правовую систему или ее элементы, даже свою политическую элиту, включенную в состав имперской элиты.

Кроме того, сплачивающим стержнем имперской государственности, вокруг которого собираются провинции, выступает имперский этнос. Его роль чрезвычайна: с ним связаны два момента – продолжительность существования империи и ее распад. Имперское государство «распадается с обскурацией имперского этноса»⁹.

В то же время цементируют империю не только определенные отношения с провинциями, не только наличие стержневого имперского этноса, возглавляемого имперской элитой, которая в российском варианте формировалась из представителей всех народов, инкорпорировавшихся в мир России, но также сила и мощь, воплощающаяся в ее военно-силовых и административно-бюрократических структурах.

Необходимость быть сильным государством вынуждает все империи реализовываться на монархическом принципе правления или насыщать составные части своей структуры монархическими элементами.

Кавказ для князя М. С. Воронцова сделался площадкой имперского строительства, приращения силы и мощи имперской государственности силами и мощью кавказской ойкумены, которую, однако, еще только предстояло убедить принять участие в данном строительстве.

Князь М. С. Воронцов направлял большие усилия на включение населения кавказских провинций в состав большого имперского этноса, по крайней мере, старался привить им желание взаимного тяготения.

Для этого князь-наместник проводил в Кавказском крае имперскую политику, которая реализовывалась на уровне цивилизационных устоев. Князь М. С. Воронцов никогда не обижал «местных богов» и святынь, восстанавливал и возводил не только христианские храмы, но и мусульманские мечети, рядом с русскими светскими школами учреждал школы для детей грузин и армян, для детей мусульман.

Кроме того, насыщая край инфраструктурными объектами, основывая города или устраивая пароходства на Черном или Каспийском море, преобразовательная деятельность князя-наместника, оставаясь в рамках русско-европейской цивилизационной парадигмы, не предъявляла категорических требований изменения культурных оснований, существовавших в провинциях. Его задача состояла в том, чтобы распространение русско-европейских цивилизационных смыслов совпадало с имперской идеей общего блага для всех имперских жителей, каковыми, без сомнения, он считал большинство людей, проживавших во всех частях Кавказа.

Проблема, однако, состояла в том, что поскольку перемены, по большей части, реализовывались российскими военно-гражданскими администрациями, многочисленными колонистами, всеми другими акторами широкоформатного процесса вторжения обновленчества в традиционную кавказскую среду, даже безотносительно способов, это вызывало неоднозначную реакцию местных обществ.

Столкнувшись с силовой оппозицией, российские власти и все иные субъекты обновленчества вынуждены были учитывать в своих преобразовательных действиях устоявшийся в отдельных частях Кавказа миропорядок, создавая социально-культурные и политико-правовые институты, воплощавшие в себе синтез новации и традиции (приставства, военно-народные суды и т. д.).

Переносимые на традиционную почву Кавказа политико-право-вые, социально-экономические, идейно-культурные феномены и отношения имперского типа испытывали сопротивление со стороны традиционных структур и в то же время сами оказывали на них намного большее трансформирующее влияние. Эти отношения стали мощным стимулом роста государственнических имперских структур в пространстве кавказского мира.

На Кавказе на месте прежде почти монолитной в своих базовых основаниях экзистенциальной парадигмы стала формироваться многоукладная и многофакторная система переходного или пограничного характера, свойственная ситуации фронтира, в том смысле, в каком понимал данный термин Ф. Тернер и его последователи¹⁰.

Рядом с количественно преобладающим традиционным способом существования, быта, хозяйствования, социальными отношениями и определяющими жизненное пространство идеями постепенно стали появляться и проявляться элементы имперской российской государственности, различной по качеству и масштабам представленности.

Социально-культурный и хозяйственный синтез, коренившийся в самой невозможности быстрого и широкого преобразования прежних и традиционных форм существования и мировоззрения, сопровождался всякого рода эксцессами и противоборствами, особенно в северной части Кавказского края, вылившимися в широкоформатное противостояние горского мира российскому влиянию – Кавказскую войну.

Переходность форм с постепенно укоренявшейся тенденцией включения Кавказа в систему российского имперского развития сохранялась в течение долгого времени. Перелом наступил только с окончанием активных военных действий в крае и последовавших в 60–80-е гг. XIX столетия реформ, когда тенденция обновленчества приобрела устойчивый характер.

В новых условиях традиция, под влиянием российских властей и лояльными к ним кавказскими элитами, стала постепенно наполняться новым содержанием, не слишком при этом меняя форму своего существования. Именно к этому стремился князь М. С. Воронцов. В этом случае новация не приобретала негативной окраски и не несла угрозу традиции, а традиционалистски настроенное население, в таком случае, способно было принять новацию, по крайней мере, перестать активно ей противодействовать. Отсюда пролегал прямой путь к согласию на мирное сосуществование.

В силу того обстоятельства, что термин «Модернизация» (modernization) в классической социологии осмысливался как процесс обновления общества, под которым понимается переход от традиционного общества к современному, от аграрного – к индустриальному обществу, автор воспользовался возможностью, чтобы приложить постулаты этой теории к миру Кавказа и попытаться описать закономерности и принципы трансформации кавказских реалий 40–50-х гг. XIX в.

В то же время и в силу того, что термин «Модернизация» включает более широкий диапазон социальных процессов, чем индустриализация, в данном исследовании делалась ставка на специфичность модели общественного развития, которую предложили американские функционалистские социологи 50–60-х гг. XX века. С их точки зрения, решающим фактором модернизации является преодоление, а также замена традиционных ценностей, враждебных к социально-культурному изменению и экономическому росту¹¹.

Использующийся в данной книге термин «Модернизация» следует понимать как процесс обновления кавказского мира, связанный с переходом на русско-европейские стандарты жизнедеятельности или приближения к ним.

Большим напряжением материальных и человеческих ресурсов князю М. С. Воронцову в Кавказском крае удалось подготовить условия, с помощью которых были достигнуты значительные успехи в материальном переустройстве колонизуемых территорий. Главным стимулом к согласию и примирению с русскими было новое качество обстоятельств жизни, сопряженное с расширением сферы безопасности. Удалось также добиться относительного повышения жизненного уровня для разных групп пришлого и местного населения, чтобы перейти к формированию важнейших структурных элементов имперского общества.

В связи с этим термин «Модернизация» в настоящей работе имеет классический смысл, подразумевающий обновление, изменение чего-либо применительно к новым требованиям. Автор исходит из того, что модернизировать – означает делать современным (актуальным историческому моменту), изменять социум соответственно потребностям и вкусам исторической современности. И хотя ареал модерна нигде на Кавказе не был доминирующим ни в социально-культурном, ни в экономическом, ни в техническом аспектах, дух новизны, хозяйственная и социально-культурная практика, особенно в элитных слоях кавказских обществ, претерпевала заметные перемены и все более приобретала русско-европейские оттенки, если вести речь о периоде времени, которому посвящено данное исследование.

Само только, например, присутствие больших контингентов Русской армии, имевших на территории Кавказского края долговременные места пребывания – штаб-квартиры, само только присутствие русских, их быт становились стимулом к преобразовательной деятельности, и вызывалась потребность в адаптации к переменам.

Помимо прямого воздействия преобразовательных усилий российской стороны надо не забывать и о косвенном, опосредованном влиянии инноваций на те группы людей и те территории, которые оказывались наиболее непримиримыми противниками российского модерна. Как только сопредельные с ними территории и соседствующие общества получали хоть сколько-нибудь заметное преимущество в рамках внедрявшихся в их социально-культурное и экономическое пространство имперских стимулов, все иные и прежние механизмы существования начинали импортировать если не все, то отдельные элементы выявленного превосходства.

И только те, кто категорически и императивно не признавал российского модерна, постепенно вытеснялись на историческую обочину, либо вынуждены были прибегнуть к эмиграции (это случилось уже после М. С. Воронцова), не находя условий для сохранения традиции в бесповоротно изменявшемся привычном мире. Барьеры традиции оказались для этой части населения кавказских обществ непреодолимы. Время и обстоятельства, их ментальная ориентированность закрыли для них путь в модерн. Социопсихологические стереотипы, отсутствие достаточного времени, чрезвычайность обстоятельств войны или сложившийся исторически тип милитарного существования не оставляли им иного выбора. Данному обстоятельству много содействовало отсутствие во многих кавказских социумах достаточных по численности элитных групп, способных и желавших жить в системе парадигмы модерна, без привязки к характеру и принадлежности сил модернизации.

В то же время не стоит преувеличивать силу обновленчества, реализовавшегося в Кавказском крае в параметрах понятия «Модернизация» в 40–50-е гг. XIX столетия. Прежняя традиционалистская структура, не упраздненная и не подавленная настолько, чтобы перестать оставаться жизнеспособным механизмом ни в одной части Кавказа, не позволяла обновленчеству долгое время доминировать, незначительно сократив потенциал и силу прежней потенции, время от времени проявляясь в различных формах радикализма.

Кроме того, следует помнить, что общества, сумевшие сохранить наиболее архаизированные структуры, почти не восприимчивы к обольщениям материальных благ, так как экономическая составляющая здесь по своей природе малоактуальна, а потому применявшаяся система пропаганды модерна не срабатывала и оставалась чужой для мира устойчивой архаики. Модернизационные усилия князя М. С. Воронцова принесли плоды только в зоне относительного мира, там, где население успело прочувствовать и воочию увидеть позитивные результаты обновленчества, успело прикоснуться добровольно или невольно к феноменам мира модерна.

В силу того, что важным инструментом исторической науки после прецедентов, предложенных исследовательскому сообществу школой Анналов, сделалась междисциплинарность, на почве изучения Кавказа как части восточного историко-культурного ареала возникают многообразные исследовательские стратегии, объединенные единой идеологией научного анализа, базирующейся на принципах межкультурных коммуникаций.

В силу этого получение нового знания приобрело сложный и многогранный характер и открыло новые возможности проникновения, в сущности, исследуемых объектов путем привлечения взаимодополняющих исследовательских подходов, заимствованных у других научных дисциплин. Комплексность проблематики исследования обусловливала необходимость междисциплинарности, поскольку это дало возможность расширить инструментарий познания изучаемого объекта исторической реальности.

Следует добавить, что комплексность использования исследовательских подходов в определении сущностных сторон познаваемого объекта диктовалась потребностью выявления фундамента, существующей культурной, социально-психологической и иной специфики, которая выделяет Кавказ как особый культурно-исторический ареал и часть многонародного и поликультурного российского государства. Такой фундаментальной универсалией выступает переходивший из древности в современность традиционализм.

Ведя речь о традиционализме, автор имеет в виду прежде всего иерархию ценностей, которые опираются на авторитет истории, когда давность и постоянство определяют важность и ценность смыслосодержания в повседневном существовании каждого данного из кавказских народов.

Хотелось бы подчеркнуть, что позитивистские установки при взгляде на изучаемый объект и предмет исследований в большой степени позволили избежать политической и социальной ангажированности при получении результатов, в особенности тогда, когда всестороннему анализу были подвергнуты основные элементы системы Кавказского наместничества, воссозданного императором Николаем I в 1844 году.

Тщательному анализу подверглась деятельность наместнической администрации, формирование и принципы функционирования канцелярии наместника, ставшей штабом, генерировавшим и осуществлявшим всю номенклатуру идей и подходов по всему спектру социально-политической, экономической и культурной работы по преобразованию и модернизации Кавказского края, а также по вовлечению кавказского мира в систему ценностей и новых культурных смыслов имперского существования в Кавказском крае.

Сложность и многоаспектность содержания и характера управленческой деятельности князя Михаила Семеновича Воронцова в Кавказском крае, осуществлявшаяся с марта 1845 г. по октябрь 1854 г., а также сопровождавшие ее преобразования требуют привлечения самых разнородных по направленности и информативной насыщенности историографических источников.

Особую группу составили вопросы общетеоретического плана, позволяющие осмыслить и интерпретировать важные для данного исследования понятия и исторические факты, в том числе, например, понятия «Фронтир» и «Модернизация».

Немалый интерес представляют как отдельные работы¹², так и отдельные разделы указанных работ, которые используются автором для создания своих конструктов кавказской истории с точки зрения указанной проблематики. Прежде всего, речь идет о том, что состояние социального пространства Кавказского края под воздействием внутренних и внешних сил трансформировалось, охватывая почти все сферы социального бытия, реализуясь в форме столкновения традиции и инновации.

Ф. Тернер первым из исследователей отметил существование феномена фронтира, как пограничной территории, для которой характерно состояние неопределенности, возникающее при соприкосновении разных по своему социально-культурному и социально-историческому содержанию. Фронтир, с точки зрения Ф. Тернера, – это «территория, социальные и экономические условия которой определяются идущим на ней процессом освоения» <…> «точкой встречи дикости и цивилизации»¹³.

Эту идею подхватили и продолжили осмысливать ряд других ученых, которые адаптировали ее к собственным научным конструктам¹⁴. Применительно к региону Северного Кавказа идею фронтира реализовывал американский исследователь Т. М. Барретт¹⁵.

Анализ работ авторов досоветского, советского и постсоветского периодов российской историографии, а также иностранных наблюдателей, большей частью англичан (хотя не только их), освещавших многие стороны военно-политической ситуации в обозначенный период, дает возможность с разной степенью детализации рассмотреть существо исследуемых вопросов. Оставаясь на враждебных позициях в отношении России по кавказскому вопросу, иностранные авторы тем не менее позволили оценить исследуемую историческую ситуацию более объективно и сдержанно. Отталкиваясь от их полемического задора, мы можем получить представления о действиях наместника, какими они виделись третьей стороне.

Специфика военно-политических процессов, разворачивавшихся в Кавказском крае в 30–50-е гг. XIX в., их направленность, драматизм и результативность освещена в работах З. Д. Авалова¹⁶, сборнике, составленном А. А. Каспари¹⁷, Д. И. Романовского¹⁸, Р. А. Фадеева¹⁹, Н. А. Смирнова²⁰, А. В. Фадеева²¹, в совместной работе М. М. Блиева, В. В. Дегоева²², а также в монографиях каждого из них в отдельности²³, Л. В. Выскочкова²⁴, Я. А. Гордина²⁵, А. А. Епифанцева²⁶, Д. Баддели²⁷, Э. Осли²⁸.

В то же время все работы перечисленных авторов не замыкаются на обозначенных аспектах и временны́х рамках, их содержательная составляющая гораздо шире указанных аспектов, потому автор использовал в данном случае только ту их часть, которая помогла ему исследовать военно-политическую ситуацию конца 30-х – середины 50-х гг. XIX века.

Содержательные моменты, связанные с пониманием роли и значения Даргинской экспедиции в горы тогда еще графа М. С. Воронцова летом 1845 г., освещены в работах целой группы авторов, отметивших важные черты исследуемого вопроса, подчеркивая неизбежность последовавших за ней перемен в общей стратегии покорения Кавказа²⁹.

Роль Кавказского наместника как главнокомандующего Отдельным Кавказским корпусом и организатора военно-политической стратегии нового образца, реализовывавшуюся после похода в Дарго, многочисленные перипетии военного быта и военных действий по всей протяженности всех кордонных линий были выявлены после изучения работ авторов досоветского периода, часто непосредственных свидетелей и участников описываемых событий³⁰.

Весьма ценными являются работы XIX в., освещающие ход событий Кавказской войны и быт горских обществ с противоположной стороны³¹, которые дополняются сведениями и интерпретацией происходившего в Кавказском крае в работах российских и зарубежных ученых более позднего времени³².

Профессиональный взгляд на развитие военной стороны дела содержится в исследованиях военных историков второй половины XIX века Н. Ф. Дубровина и Д. И. Романовского, перу которых принадлежат обобщающие труды, посвященные истории присоединения Кавказа к России. Авторы рефлексируют данное событие с имперских позиций³³.

Что касается освещения проблематики Восточной войны вообще и ее кавказского участка в частности, то существенную помощь в разработке данного аспекта оказали работы военных историков М. И. Богдановича³⁴, А. М. Зайончковского³⁵, а также работы группы историков, которые высветили данную проблематику, увязав ее с международными событиями исследуемого периода³⁶.

Дипломатия и разведка в руках М. С. Воронцова были весьма действенным средством борьбы за Кавказ. Приступая к освещению этой специфической стороны исследуемой проблемы, автор книги посчитал необходимым выявить сначала сущностную сторону дипломатии и разведки как специфического явления военно-политических действий, извлекая необходимый материал работ специалистов-дип-ломатов и разведчиков³⁷.

Особенности организации дипломатической службы и разведывательной деятельности, их проявления в условиях столкновения архаических обществ Кавказа, находившихся в культурном ареале восточной парадигмы, с имперским российским обществом, были выявлены, основываясь на работах Ф. А. Щербины³⁸, Н. А. Халфина и Е. Ф. Рассадиной³⁹, В. М. Муханова⁴⁰, Е. П. Кудрявцевой⁴¹, А. А. Евдокимовой⁴², фундаментальном труде коллектива историков РАН⁴³.

В этой связи также интересен был опыт англичан. Типическим образчиком, рисовавшим британский имперский подход в контактах с восточным миром, продемонстрировал У. С. Черчилль⁴⁴. Этот подход в адаптированном к кавказским условиям виде трансформировался в деятельности князя М. С. Воронцова, который до конца жизни оставался англоманом и извлекал уроки из британского опыта в пользу России.

Все перечисленные историографические источники, несмотря на их разноликость, представляют для данной работы несомненную ценность, так как содержат обширный фактологический материал, предоставивший автору возможность реализовать интерпретацию, соответствующую его цели.

Вторую проблемную группу составили вопросы, связанные с административно-территориальными и правовыми преобразованиями, произошедшими в Кавказском крае за годы наместничества М. С. Воронцова. Вектор и этапы развития российской административно-правовой системы в условиях кавказских реалий первой половины XIX века освещены в работах целого ряда исследователей, которые выделяли не только сами усилия российской административной машины по переформатированию кавказского социально-политического пространства на имперский лад, но отмечали успехи и неудачи, возникавшие на этом пути, противоречия, выявившиеся в ходе реализации поставленных задач, между военным и гражданским ведомствами⁴⁵.

Издержки и неудачи в становлении и функционировании имперского административно-правового механизма в Кавказском крае долгое время возникали из-за неоднозначности подходов, существовавших в правительственных кругах в отношении статуса Кавказа. Существо этих подходов и борьба идей и мнений вокруг них отражены в работах А. М. Зулькарнеева⁴⁶, Л. С. Гатаговой и Д. И. Исмаил-Заде⁴⁷, И. И. Якубовой⁴⁸, А. Ш. Мильмана⁴⁹, в коллективных трудах обобщающего характера⁵⁰ и в антологии идей русских политических мыслителей⁵¹.

Особую группу составляют работы, посвященные перипетиям сосуществования имперского законодательства Нового времени с бытовавшими на Кавказе обычно-правовыми нормами адатов и шариата, а также стремление российской стороны ослабить позиции шариата, покровительствуя адатам⁵².

Наконец, не лишены интереса работы зарубежных авторов, представивших западный взгляд на российскую административную систему вообще, на деятельность М. С. Воронцова на Кавказе в частности, выделяя в том числе и административно-правовую сторону его реформаторских усилий. Оставаясь на позициях, близких русофобии, данные авторы в то же время в целом дают лестную оценку князю М. С. Воронцову⁵³.

Важную роль в преобразовательной деятельности князя М. С. Воронцова в Кавказском крае играла его команда, которую он сформировал из людей разного возраста, управленческого опыта, этнического происхождения, по большей части из людей военных, составивших канцелярию наместника. Именно эта организованная группа лиц, будучи главным штабом, который разрабатывал меры и способы воздействия на военно-политические, административно-правовые и социально-культурные процессы, пытаясь направлять их в русло имперского развития, была ответственна за все удачи и провалы эпохи воронцовского правления.

К числу работ, объектом внимания которых, в той или иной мере, были проблемы организации и функционирования управленческого аппарата наместнической администрации, следует отнести труды А. И. Левшина, М. Ф. Федорова, В. А. Матвеева, В. А. Удовика совместно с В. О. Кациком, Д. И. Олейникова, с. Н. Гаврова⁵⁴.

Аспектам борьбы со злоупотреблениями в кавказской администрации и разбойничеством всех оттенков посвящены работы А. А. Фелькнера, А. Л. Зиссермана⁵⁵. Кроме того, большой пласт социально-культурного и этнографического материала, проливающего свет на социокультурные основы жизненной стратегии и повседневных традиционных форм существования горских народов, содержится в целом ряде работ ученых-кавказоведов и выдающихся российских литераторов⁵⁶. В большинстве своем они содержат богатый фактический материал, а кроме того, там встречаются оригинальные наблюдения, интересные идеи, позволившие по-новому трактовать известные и устоявшиеся факты.

Особняком в этом ряду стоят многотомный труд известного военного историка В. А. Потто⁵⁷ и двухтомный сборник, составленный из трудов российских историков и этнографов XIX века, переизданный в городе Нальчике, в составе которого наиболее интересными, с точки зрения исследуемой проблематики, являются работы П. Зубова⁵⁸, П. П. Короленко⁵⁹, К. Ф. Сталя⁶⁰.

Надо отметить, что весь корпус перечисленных выше работ дал интересную и полезную информацию, позволившую избежать односторонности в суждениях и оценках, особенно о процессах, носивших этнографический оттенок.

Третья проблемная группа вопросов связана с различными сторонами экономического развития Кавказа в исследуемый период. Следует подчеркнуть, что экономическая тематика в истории Кавказа достаточно хорошо исследована учеными разных поколений, и к настоящему времени накоплен обширный фонд работ, содержащий самый разнообразный материал, в котором хозяйственная жизнь кавказских народов и колонистов представлена во всем разнообразии и многоцветии. Заслуживают внимания, прежде всего, базовые работы общетеоретического характера⁶¹. Отталкиваясь от содержащихся в них положений и идей, можно проследить как общие и универсальные процессы, которым подчиняется хозяйственная жизнь, так и те частные проявления, которые касались экономического развития Кавказа в целом и в отдельных его регионах.

Среди работ, освещающих экономическую тематику, следует также выделить те, в которых сделана попытка комплексного подхода в изучении как общей политики России в Кавказском крае, направленной на хозяйственное развитие края, так и все сопутствовавшие тому социальные, культурные и иные факторы и обстоятельства⁶².

Исследуя вклад князя М. С. Воронцова в развитие различных сфер экономики Кавказского края, а также сопутствующей инфраструктуры, хотелось бы отметить литературу соответствующего профиля, характеризующую социально-экономическую жизнь в разных частях Южного и Северного Кавказа⁶³.

Значительный интерес представляют работы, анализирующие хозяйственное развитие сельского хозяйства, промышленности и торговли Грузии в течение первой половины XIX века⁶⁴, авторы которых подробно останавливаются на причинно-следственных связях активного экономического развития страны по мере утверждения там российских имперских порядков.

Социально-экономические преобразования в Восточной Армении представлены в работах М. А. Адонца, А. Белого (Бугаева), А. С. Симонян⁶⁵. Азербайджан отдельно не выделялся из Прикаспийского края, поскольку в первой половине XIX века как отдельный административный субъект не существовал.

Хозяйственное развитие Дагестана и Прикаспийского региона рассматривается в совокупности со становлением и развитием каспийского пароходства и портовой инфраструктуры, влиянием на них торговли, которая сделалась мощной стимулирующей силой для всего хозяйственного комплекса данной части Кавказа, что нашло отражение в работах И. В. Ровинского, Н. П. Гриценко, Е. Козубского, В. Г. Гаджиева⁶⁶.

Исследование экономических процессов и тенденций, которые развивались на территориях степного Предкавказья и Ставрополья, особенности, связанные с переселенческими слоями населения, казаками и их взаимодействием с местными народами, представлены в работах целой плеяды ученых-кавказоведов и коллективных трудах⁶⁷.

Перечисленные авторы убедительно показали, что к середине XIX века земледелие стало основной хозяйственной специализацией казаков и крестьян-переселенцев, хотя и все другие виды сельскохозяйственного производства имели место и развивались параллельно с земледелием.

Развитию социально-экономических отношений в Кабарде, Осетии и Чечне в связи с колонизационными процессами уделено немало внимания в работах У. Лаудаева, А. П. Берже, И. Х. Тхамоковой, коллективных трудах чеченских и осетинских исследователей новейшего времени⁶⁸.

Экономическая жизнь восточного побережья Черного моря отражена в работах А. В. Верещагина, А. П. Шевырева⁶⁹.

Значительное количество исследований посвящено развитию путей сообщения в Кавказском крае, которые виделись как важнейшие артерии, способствовавшие становлению не только собственно экономической жизни края, будучи не только фактором военно-стратегическим, но также условием продвижения российской имперской цивилизационной парадигмы⁷⁰.

Особо хотелось отметить литературу, посвященную исследованию собственно торговых отношений в Кавказском крае и связанного с ними целого набора факторов и последствий. Представленные авторы доказывают, что торговля в Кавказском крае для российского правительства виделась важнейшим средством, прежде всего, политического влияния, когда экономическая сторона играла роль дополнительную, второстепенную⁷¹.

Четвертая проблемная группа вопросов связана и освещает многочисленные аспекты социокультурных преобразований, которые происходили в Кавказском крае, результативность, формы и способы взаимодействия мира России с миром Кавказа. Наконец, важной стороной исследуемой проблематики становится общая оценка усилий, предпринятых российской стороной на Кавказе (в том числе князем М. С. Воронцовым). Перечисленная проблемная группа вопросов исследовалась давно. При этом внимание исследователей было часто сосредоточено не на всей совокупности исторических коррелятов, но каждый из них рассматривался в отдельности.

Историография социокультурной проблематики представлена большим количеством работ, освещающих аспекты колонизации и переселения в качестве фундамента, на котором стали строиться новые коммуникационные связи в Кавказском крае, связи новых этносоциальных элементов с элементами автохтонными⁷².

Социокультурные связи предполагают также погруженность в конфессиональную среду, которая во многом предопределяет комплиментарность или антипатию между этническими сообществами. Эта сторона социально-культурных взаимодействий широко представлена в работах многих авторов⁷³. Достижения на этом направлении исследований значительны и несомненны, однако остаются аспекты, редко попадающие в поле зрения ученых, например, трудовая этика и предпринимательская деятельность старообрядцев (молокан и духоборов) Кавказа, хотя в целом проблематика старообрядчества и его роли в процессах колонизации Кавказа достаточно репрезентативна⁷⁴.

Социальные связи, их структура, существовавшие внутренние механизмы социализации и социальной мобильности, основные ценности социумов, а также перемены, наступившие в социальной системе Кавказского края с проникновением туда смыслосодержания, принесенного Россией, рассмотрены и представлены в работах большого количества ученых-кавказоведов⁷⁵. В контексте социокультурных проблем следует выделить работы, освещающие процесс и особенности межкультурных коммуникаций, постепенно оформлявшихся в социальном пространстве Кавказского края⁷⁶.

Кроме того, социокультурные проблемы настолько обширны, многоплановы и динамичны, что ни одно направление исследований не способно их исчерпать. Потому, исследуя социальную сторону существования людей в ареале кавказского мироздания, никак нельзя уходить от инструментов (институтов), при помощи которых обеспечивается функционирование и сохранение самой оригинальной социальной структуры, ее традиционности, или прокладываются пути для ее кардинального переформатирования.

Это направление исследований представлено работами, освещающими проблемы становления светской образовательной системы на Кавказе и всего комплекса культурно-просветительских учреждений⁷⁷, благотворительности⁷⁸, лечебной и рекреационной среды для военных и гражданских структур⁷⁹, которые были впервые привнесены в мир Кавказа или вырваны из первобытного состояния и доведены до высокого уровня европейского общества Нового времени.

Пятую проблемную группу составили вопросы, в которых выявляется оценка деятельности князя М. С. Воронцова его современниками и потомками, а также представлены сюжеты того множества разноречий, которыми окружено его кавказское наследие. Так или иначе, данной тематики касались А. П. Берже⁸⁰, В. В. Дегоев⁸¹, А. Л. Зиссерман⁸², А. В. Тыркова-Вильямс⁸³, М. П. Щербинин⁸⁴, которые занимали разные позиции в развернувшейся полемике. Изучив их доводы, как и мнения многих других лиц, автор пришел к выводу, что любой видный общественный и государственный деятель имеет как своих приверженцев, так и хулителей. Чем значительнее фигура такого деятеля, чем значительнее результаты и последствия его трудов, тем более пристрастно они оцениваются современниками и в особенности потомками.

Что же касается личности князя М. С. Воронцова, то его вклад в обустройство Кавказского края бесспорен, как и бесспорна его работа по укреплению основ Российской империи, что, в первую очередь, было поставлено ему в вину теми, кто сомневался в праве имперских властей на преобразовательные усилия в Кавказском крае, или был изначально, по разным обстоятельствам, противником императорской России.

В силу того, что любая классификация условна, носит характер заданности, вытекающей из исследуемой проблематики, автор данной книги отдает себе отчет в том, что какие-то моменты могут быть недостаточно акцентированы, но им не ставилась задача создать полное и всестороннее описание параметров изученной литературы. В то же время предпринятый обзор способен показать широкую научно-исследовательскую основу, на базе которой была написана данная книга, а полученные выводы подтверждаются опытом многих поколений российских исследователей.

Глава 2
Военно-политическая ситуация

2.1. Кавказский край в 1840-х гг

К середине 40-х гг. XIX века в северной части Кавказа Россия вдруг утратила свое стратегическое преимущество, которого с большим напряжением сил удалось достичь за многие предшествующие годы. Влияние и авторитет имама Шамиля достигли в горах своего апогея не только на территориях непосредственно ему подчиненных, но и за их пределами⁸⁵. Сороковые годы даровали Шамилю крупные успехи, в результате которых он получил большое подкрепление и новые силы, объединив под своей властью вольные общества Дагестана и Чечни⁸⁶.

Полковник генерального штаба Д. И. Романовский, отмечая усиление солидарности среди горцев, в которой он видел одну из причин неудач российской стороны, писал, что «…опасность, грозившая независимости для всех обществ, сделалась очевидной, племенные раздоры должны были смолкнуть перед новым, общим чувством вражды к тем, кто покушался на вековую свободу кавказских племен. <…> А относительное к нам географическое положение кавказских горцев, которых в первое же время войны мы окружили со всех сторон, ускоряло распространение между ними убеждения в необходимости соединиться для совокупного отпора»⁸⁷.

Отдавая дань справедливости, бывший до 1843 г. командующим Отдельного Кавказского корпуса генерал Е. В. Головин писал в Петербург: «Можно сказать утвердительно, что мы еще не имели на Кавказе врага лютейшего и опаснейшего, как Шамиль. Стечением обстоятельств власть его получила характер духовно-военной, той самой, которою в начале исламизма меч Мухаммеда поколебал три части вселенной»⁸⁸.

«Искрой, брошенной в порох»⁸⁹ сделалось учение мюридизма, которое, благодаря энергии и способностям людей, возглавлявших его, «в короткое время успело соединить разнородные кавказские племена в один народ»⁹⁰.

Верно оценив главные свойства горцев, «их врожденную страсть к войне и высокоразвитое в них чувство справедливости»⁹¹, Шамиль на этих принципах и свойствах основал и всю систему своего управления в горах.

К этому примешивается растущая популярность «горного льва», как верного и бескомпромиссного воина ислама, в соседнем с южными российскими пределами исламском мире.

Несмотря на большие и быстрые успехи Шамиля, со стороны главного тифлисского начальства не только «не было принято никаких энергических мер, а напротив, исходящие оттуда распоряжения были крайне нерешительны»⁹². Следствием стала необходимость бросить Аварию, а общая ситуация была такова, что «едва не потеряли всего Прикаспийского края»⁹³.

Представители российской военно-бюрократической элиты были обескуражены неожиданным поворотом событий и считали неудачи начала 40-х гг. XIX века на Северном Кавказе большей частью стечением неблагоприятных обстоятельств, чем просчетами или недосмотром со стороны российских властей. Как минимум уже 10 лет существовали одобренные высшими властями планы, разработанные в штабах А. П. Ермолова, И. Ф. Паскевича или барона Г. А. Розена, направленные на покорение горских обществ⁹⁴.

Многим чиновным людям виделась в упорстве горцев «глупость неразумных туземцев». В частности, военный министр А. И. Чернышев в докладе на имя императора в 1844 г. писал: «Не имея понятия ни о пространстве, ни о могуществе России, эти дикари полагают, что войсками Кавказского корпуса ограничиваются все военные способы наши. Ободряясь временными успехами, они охотно внимают некоторым властолюбцам, которые поощряют их к упорному сопротивлению уверением, что по недостатку средств мы вскоре откажемся от всяких притязаний на утверждение владычества нашего в горах»⁹⁵. Военный министр считал, что отрезвляющим фактором для жителей гор станет появление в Чечне и Дагестане новых контингентов российских войск. Это окажет «глубокое влияние на умы горцев, которые поймут невозможность противиться России»⁹⁶.

Император Николай Павлович стал проявлять нетерпение. Он не понимал и не принимал объяснений кавказских и петербургских начальствующих лиц, искавших оправданий неблагоприятного для русских поворота событий в кавказских делах.

Ко всему он опасался осложнений, связанных с происками англичан, которые после известных событий со шхуной «Виксен»⁹⁷ искали повода для вмешательства в кавказские дела, чтобы поквитаться с Россией, а заодно и турки могли бы посчитать сложившуюся ситуацию подходящей для открытия интервенции в пределы Кавказа.

К этой мысли его подталкивала русофобская истерия, которая сделалась повседневным явлением в британской прессе, британском парламенте и британском обществе. Николай I считал, что такая истерия «может быть прелюдией к более воинственным шагам»⁹⁸.

В Петербурге в продолжение нескольких лет, с конца 30-х гг. царило недоумение, постепенно перерастающее в негодование, сопровождаемое чехардой назначений и смещений главноуправляющих Кавказским краем, которым, казалось, не видно будет конца.

Император Николай I лишился терпения настолько, что «двор пытается самостоятельно руководить военными операциями. Николай I по-прежнему уверен, что все дело в правильном применении сильной власти, и дает все новые неосуществимые поручения»⁹⁹.

По всему Кавказу, прежде всего в его северо-восточной части, стычки русских войск с горскими отрядами следуют одна за другой¹⁰⁰, и далеко не всегда российская сторона выходит из них победителем, во всяком случае, победы достаются более дорогой, чем прежде, ценой. Вся Чечня охвачена восстанием¹⁰¹.

Людские потери приобрели чрезвычайный характер. Если в XVIII – начале XIX вв. ежегодные боевые потери регулярных частей и казаков исчислялись десятками, то в 1830–1840-е гг. счет пошел на сотни, а затем и на тысячи человек¹⁰².

Существовавшая тогда практика дробить силы на малые отряды при наличии «инициативного противника» в 1840-е гг. в Дагестане обернулась катастрофой. Отряды имама напали на российские гарнизоны, зажатые со всех сторон в крепостях и отрезанные от основных сил армии. Несмотря на героизм и отчаянное сопротивление, многие из них не выдержали многодневной блокады и штурмов и прекратили свое существование, потеряв всех своих защитников, павших в борьбе с горцами. Стратегическая инициатива перешла в руки Шамиля, который к концу 1843 г. фактически овладел всем Дагестаном.

Мюриды захватили большинство горных перевалов и проходов, связывавших между собой Дагестан и Чечню, что позволяло им оперативно реагировать на передвижение русских войск и эффективно противоборствовать в их попытках проводить наступательные операции в горах.

В конце июля 1842 г. потерпела неудачу экспедиция генерала П. Х. Граббе в Ичкерию¹⁰³. Это событие в ряду других неудач сильно обеспокоило Николая I, так как всякая неудача российской стороны увеличивала силы ее противников, придавала новой славы имаму, увеличивала его влияние среди единоверцев и отодвигала окончательную победу в область неопределенности.

Под сильным впечатлением от произошедших неудач император выказал военному министру свое неудовольствие. Военное министерство, в свою очередь, уведомило командование Отдельного Кавказского корпуса о том, что «Его Императорское Величество высочайше повелеть соизволил наистрожайше предписать всем частным начальникам на Кавказе, дабы они отнюдь не предпринимали никаких экспедиций или поисков для наказания горцев, но, оставаясь в полной готовности, отразить всякие их против нас враждебные покушения, усугубили свои старания ко внутреннему устройству покорившихся племен и к склонению прочих следовать их примеру»¹⁰⁴.

На восточном побережье Черного моря, в лесах, покрывающих горы, свою войну против Российской империи развернули многочисленные черкесские племена. До 1837 г., примерно, в горах Северо-Западного Кавказа проходили народные собрания, на которых черкесы пытались определиться с тем, как реагировать на приближение границ Российской империи к их племенным территориям. Турецкие и британские эмиссары уже давно их склоняли к развертыванию тотальной войны против русских, но среди черкесов не было согласия. Многие с недоверием относились к турецким посулам, подозревая их в корыстном интересе, стремлении навязать им тяготы османского покровительства. Что касалось русских, то пока те оставались в открытом море, пытаясь ограничивать их контакты и торговлю с османской стороной или представителями других государств, недружественных России, то российские действия не казалась черкесам угрожающими.

Все изменилось после того, как российская сторона начала строительство вдоль побережья крепостей Черноморской кордонной линии¹⁰⁵. К этому российскую сторону подтолкнули не только нужды внутреннего характера, вызывавшиеся ходом взаимодействия с горцами, но и нужды внешнеполитические. «В это время из-за махинаций печально известного Давида Уркуарта и его эмиссаров Белла и Лонгсуорта англичане стали раздражать русских, подстрекая <…> племена черноморского побережья. Они вселяли в них ложные надежды на британскую интервенцию и снабжали оружием и снаряжением»¹⁰⁶.

Необходимо было показать европейским державам и, прежде всего, Британской короне, не признававшей установлений России в Восточно-черноморском побережье, что Западный Кавказ есть часть Российской империи. Тем самым прекратить настойчивые спекуляции британцев поднимать вопрос о существовании некоей «Свободной Черкесии», которой необходима помощь цивилизованных стран, только и способных защитить ее от притязаний «русского тирана»¹⁰⁷.

Вожди основных черкесских племен приняли решение о мобилизации своих сил для повсеместного противодействия русским. С февраля 1840 г. черкесы начинают скоординированное наступление на крепости Черноморской береговой линии. В этих событиях с черкесской стороны проявляет себя своей дерзостью и непримиримостью Хаджи Берзек. «Его удаль равна только его жестокости: когда он, наконец, захватывает форт Лазаревский, он обезглавливает всех его защитников»¹⁰⁸.

По этому поводу был рапорт генерала Н. Н. Раевского к генерал-адъютанту П. Х. Граббе, в котором он сообщал, что в укреплении Лазаревском находилось всего 30 человек под ружьем. Контр-адмирал Л. М. Серебряков, узнав об этом, немедленно отправил «все, чем мог располагать, т. е. 30 человек из Геленджикского гарнизона. <…> Сие подразделение погибло с Тенгинскою ротою, составлявшею гарнизон форта Лазарева»¹⁰⁹.

Вскорости были захвачены черкесами форты Головинский, Вельяминовский, Николаевский и покрывший себя героической славой рядового Архипа Осипова форт Михайловский¹¹⁰.

Несмотря на эти их успехи, черкесы действовали не так слаженно и единодушно, как чеченцы или дагестанцы, «потому что у них не было властителя, подобного Шамилю»¹¹¹. В то же время от них сильно доставалось казачьим поселениям, расположенным по Кубани. После неудачной экспедиции между Сочей и Адлером, которую произвела российская сторона и которая стоила ей больших напрасных потерь, закубанцы сделались «как будто еще предприимчивее»¹¹².

Перманентные волнения в кавказских горах кажутся Петербургу особенно опасными и необъяснимыми, «если учесть, что эта территория, как и вся восточная часть кавказского массива, уже прочно вошла в состав империи»¹¹³. Новые владения далеко простираются на юг, а горные области, занятые чеченцами, разнообразными народностями Дагестана, оказались далеко за спинами русской армии в виде неподконтрольных анклавов, угрожающих спокойствию и безопасности мирных обывателей, не позволяя имперским властям наладить правильное гражданское управление и развивать нормальную хозяйственную жизнь.

Все применявшиеся ранее средства приручения горцев и установления контроля над долинами и горными районами и, прежде всего, широко практикуемая покупка лояльности местной знати посредством титулов и пожизненной ренты или возведение в воинские чины русской армии с соответствующим денежным содержанием в обмен на согласие перейти в подданство русского царя¹¹⁴, девальвировались после укрепления в горах позиций мюридизма. Система покупки лояльности почти не работала среди так называемых «вольных обществ», поскольку там не было ни феодальных структур, ни знати. Эти общества жили в условиях родоплеменного эгалитаризма, в основании которого лежала система родовых кланов.

Сделалась малоэффективной из-за привыкания к ней со стороны горцев и система, которую неумолимо проводили сначала князь П. Д. Цицианов, а затем прославленный своей суровостью его последователь – генерал А. П. Ермолов. Они не искали союзников среди горцев, а только мерами жесткого принуждения требовали безусловного подданства российскому государю¹¹⁵.

Кроме того, сами карательные устрашительные акции, как отмечает современный исследователь В. В. Лапин, в большинстве случаев были безадресными, поскольку командование не имело средств для выявления действительных виновников нападений на русские крепости и селения, а потому «для острастки» разорялся подозрительный и часто действительно непричастный к делу аул¹¹⁶.

Найти лиц, причастных к разбоям в эгалитарных горских обществах, связанных круговой порукой, в реальности для российской стороны не представлялось возможным, поскольку никто никогда не выдавал свои соплеменников. Способ коллективной ответственности, который практиковали в качестве ответных мер, в большинстве случаев, если и приносил результаты, то временные, провоцируя новые эксцессы законами кровомщения, бытовавшими среди горцев¹¹⁷. По этой причине вопрос о действенности ответных экспедиций в горы в отместку набегов в русские пределы оставался незакрытой темой¹¹⁸.

В бытность свою командующим Кавказской линии генерал А. А. Вельяминов по этому поводу подчеркивал: «Опыт показывает, что чем более оказывается снисхождение, чем меньше видят они возмездия за свои грабежи, тем становятся предприимчивее. <…> Никогда снисходительность не почитают они следствием великодушия, но приписывают оную бессилию», а потому ответные экспедиции надо проводить быстро и в строжайшем секрете¹¹⁹. Кроме того, по мнению генерала, если лишить горцев возможности иметь множество лошадей, «если мы поставим их в такое положение, что с большим трудом будут они доставать лошадей, годных для хищнических своих предприятий, то отнимем у них одно из главнейших средств делать нападения с успехом»¹²⁰.

Малая эффективность карательных экспедиций в горы также обусловливалась тем, что «натуральное или полунатуральное хозяйство горцев, пастбищное скотоводство, земледелие с доминированием однолетних культур, отсутствие каких-либо капитальных сооружений (мельницы, ирригационной системы и т. п.) делали его малоуязвимым и способным к быстрой регенерации»¹²¹.

С другой стороны, карательные и превентивные экспедиции русских войск в горы были «неизбежным злом», поскольку являлись не только понятным языком для горцев, но и потому, что ни кордоны, ни массированные рейды, ни «генеральные сражения», ни сеть укреплений, формировавших «пространство войны», не приносили ожидаемых результатов¹²².

На кавказскую почву и в специфические условия Кавказа российскими военными был перенесен опыт многовекового противостояния со степными народами – кордонные линии с засеками и крепостями, которыми с незапамятных времен россияне оборонялись от набегов агрессивных кочевников. В кавказских условиях данная оборонительная система не смогла проявить своих лучших качеств в силу ряда причин: во-первых, здесь не было, как на обширных равнинах, большой нейтральной полосы, позволявшей вести разведку и иметь достаточно времени для обнаружения противника, приготовившегося к вторжению в русские пределы. С другой стороны, сам равнинный рельеф местности позволял преследовать обнаруженного противника; во-вторых, кочевники действовали большими конными группами, направление движения которых можно было заблаговременно предсказать, поскольку движение этих конных войск всегда сообразовывались с конфигурацией речной системы в равнинном регионе. В связи с этим обороняющиеся устраивали ловушки, западни и засады на направлениях, по которым противник миновать не мог.

В кавказских условиях ничего подобного быть не могло. Из-за горнолесного ландшафта противник всегда появлялся внезапно, мог действовать одновременно несколькими малыми группами, а его преследование прекращалось, как только он бросался в воды Терека или Кубани. Совершенно нельзя было предугадать направление его движения, если только лазутчики не предупреждали об этом заранее, но уже отступление противника снова делало его маршрут непредсказуемым.

Неожиданностью для российской стороны стало и то обстоятельство, что сами крепости, которые возводились на стратегически важных направлениях и пунктах, вместо сдерживающего действия сделались сильнейшим раздражителем для горских племен, «источником военной добычи, местом приложения сил воинственной молодежи»¹²³.

Следует согласиться с мнением все того же В. В. Лапина, который отмечает по этому поводу следующее: «Карательные акции правительственных войск оказывали на горцев действие, подобное действию ветра на огонь»¹²⁴.

К этому присовокуплялось еще одно обстоятельство, которое военными не афишировалось – гарнизоны крепостей часто оказывались в фактическом заточении, поскольку в продолжение суток ожидали нападения со стороны горцев, а для доставки продовольственных припасов или пополнения приходилось проводить настоящие военные операции, что мало походило на контроль над занимаемой территорией.

Нельзя сказать, что военное командование не понимало пороки кордонной системы, но было вынуждено обстоятельствами идти по этому пути. Во-первых, потому что существующие кордоны в какой-то степени сковывали свободу действий отрядов горцев, пытавшихся проникать на территории, подконтрольные российским властям, или при возвращении их из набега; во-вторых, кордонная линия хоть как-то маркировала границу ответственности военных властей и определяла российские пределы; в-третьих, российское кавказское начальство могло отчитаться перед Петербургом и продемонстрировать свой контроль над определенной территорией, «показать, что русский флаг развевается еще в одном районе Кавказа»¹²⁵; в-четвертых, крепости позволяли военным наверняка знать места их будущего столкновения с горскими отрядами.

Основным же пороком кордонной системы в условиях горной войны была ее неподвижность. Проворным горским отрядам могли эффективно противодействовать только такие же подвижные подразделения. Горная война – это война маневренная, в которой всегда имели успех те, кто превосходил своего противника в проворстве и движении. Любая статичная система заведомо была обречена на проигрыш. Необыкновенная маневренность горских отрядов позволяла им небольшими по численности силами противостоять превосходящим числом, но малоподвижным российским регулярным войскам, державшимся за кордонную систему и оборонительную в целом тактику.

Сами горцы, за прошедшие годы противостояния российским войскам, многому научились, и, «осознав все преимущества регулярной пехоты в открытом бою, чеченцы и дагестанцы стали уклоняться от лобового столкновения с ней, предпочитая гораздо более эффективные партизанские действия»¹²⁶. Так же стали действовать и черкесы, которые быстро учились и усваивали уроки, которые им давали российские войска.

Чтобы каким-либо образом оправдаться перед Петербургом за не приносящие перелома экспедиции, кавказское военное командование настаивало на том, что походы в горы не являются единственно средством достижения победы, но, прежде всего, они суть средства «убеждения горцев в тщетности их надежд на неприступность гор»¹²⁷.

Сложилась ситуация, при которой трудно было понять, удавалось ли назначенным генералам и администраторам убедить Петербург в том, что укрепление позиций российского государства на Кавказе потребует разнородных способов реализации обозначенных им задач для различных по своей экзистенциональной сущности этнических и конфессиональных групп, населяющих Кавказский край¹²⁸. Не было ясно, насколько Петербург и российское общество были подготовлены к тому, что российские усилия могут столкнуться с самоотверженной непримиримостью враждебного России этнического и социального пространства.

Российским военным приходилось сражаться в таких условиях, которые определялись военной теорией как серьезное препятствие даже для простого передвижения войск. В то же время в самой российской политической элите, причастной к принятию решений по военно-стратегическим вопросам, не существовало цельности и единства воли в отношении к участию империи в «умиротворении» непокорных горцев.

Многие умы российского дворянского общества были очарованы образами Кавказа, который пришел в российскую действительность со страниц книг А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, А. А. Бестужева-Марлинского, В. И. Немировича-Данченко, Л. Н. Толстого. Им помогали волновать и смущать Россию неясными, но поэтическими картинами восточных сказок многие другие, менее известные писатели и мемуаристы, наполнявшие страницы российских журналов и светские салоны своими свидетельствами, поражавшими публику романтикой и экзотическими персонажами далекой страны.

По свидетельству современников 40-х гг., «для офицеров гвардии и других молодых людей стало обычаем принимать участие в войне против кавказских народностей и добывать себе лавры, вплоть до Георгиевского креста. Все дамы <…> были от них в восторге и считали их героями»¹²⁹. Кавказ был в то время своеобразной Меккой (более виртуальной, чем реальной) для экзальтированных молодых людей из дворян, жаждавших бурных страстей, подвигов и необычайных переживаний и одобрявших начавшееся движение России на Восток. В то же время мало кто понимал или осознавал саму необходимость и всю ответственность и последствия этого шага.

Лишь немногие из тех, кого не впечатляла романтика Востока, и кто подходил к делу прагматически, видя, в первую очередь, во всем политические и государственные выгоды и смыслы, были «люди двенадцатого года», среди которых первую скрипку играл П. И. Пестель. Принадлежа к кругам российской элиты, имевшей определенные виды на пути развития российского общества, и будучи офицером Российской армии, он не просто знал, но и высказывал общее для этих людей мнение по «кавказскому вопросу»¹³⁰.

Позиция П. И. Пестеля парадоксальным образом для политического оппозиционера совпадала с мнением императора в том, что горные районы Кавказа по стратегическим соображениям должны находиться в составе России. Народы, населяющие Кавказ, он подразделял на «мирные» и «буйные» племена, предлагая радикальное решение трудностей колонизации и умиротворения края. П. И. Пестель сетовал на то, что «все опыты, сделанные для превращения горских народов в мирные спокойные соседи, ясно и неоспоримо уже доказали невозможность достигнуть сию цель. Сии народы не пропускают малейшего случая для нанесения России всевозможного вреда, и одно только то средство для их усмирения, чтобы их покорить, покуда же не будет сие в полной мере исполнено, нельзя ожидать их тишины, ни безопасности»¹³¹. Потому лучшим выходом будет все «буйные» и несговорчивые племена «силою переселить внутрь России, разбив их малыми количествами по всем русским волостям»¹³².

Генералы Кавказ «завоевывали», «усмиряли» или «водворяли в состав империи». Из этого была ясна задача, но не было начертано плана, чертежа всех действий.

Сложившемуся положению вещей не способствовало и то обстоятельство, что в России присутствовала традиция публичной артикуляции монаршей воли, которая подавалась в виде высочайшего обязательства ежечасно действовать в «произведении всего, что только к пользе и благополучию всего отечества служить может»¹³³, как то было, например, у Елизаветы Петровны, или как то прозвучало в Манифесте императора Николая Павловича в день его коронации: «<…> Мы не имеем, не можем иметь других желаний, как видеть Отечество Наше на самой высшей степени счастья и славы, Провидением ему предопределенной»¹³⁴.

Такая обобщенно-обязательственная форма смысла монаршего правления и монарших целей мало, однако, могла прояснить конкретных путей их реализации в конкретных условиях Кавказского края. Потому в умах военных начальников поселялась неясность, усугублявшаяся разноголосицей в определении целей в борьбе за Кавказ, доносившейся в разное время из Петербурга.

Так, М. Н. Катков говорил, что завоевание Кавказа «выпрямляет» историческую судьбу России, а не просто решает некие военно-стратегические и религиозные благотворительные задачи. Оно дает России вернуться к своим корням, восстановить органическое существование страны и народа, искаженное Петром I¹³⁵.

Известный военный деятель и непосредственный участник Кавказской войны Р. А. Фадеев считал, что «Кавказ, независимый от нас, создал бы для России нескончаемый ряд утрат и опасностей. Кавказская армия держит в своих руках ключ от Востока; это до того известно нашим недоброжелателям, что <…> нельзя было открыть английской брошюры, чтобы не найти в ней толков о средстве очистить Закавказье от русских. Но если отношения к востоку составляют вопрос первой важности для других, то для России они осуществляют историческую необходимость, уклониться от которой не в ее власти»¹³⁶.

Углубляя свою мысль и указывая на обширность и важность российского присутствия в Кавказском крае, Р. А. Фадеев подчеркивал: «Во всяком случае, Россия не может допустить, чтобы без ее участия устроилась судьба целой части света, с которой она слита почти безраздельно, с которой она живет, можно сказать, под одной кровлей. <…> Но действительная связь России с Азией, узел их – на Кавказе. <…> Для России кавказский перешеек вместе и мост, переброшенный с русского берега в сердце азиатского материка, и стена, которою заставлена средняя Азия от враждебного влияния, и передовое укрепление, защищающее оба моря: Черное и Каспийское. Занятие этого края было первою государственною необходимостью»¹³⁷.

О цели правящего императорского дома в кавказском вопросе можно было только предполагать, анализируя те задачи, которые императоры ставили перед главнокомандующими Отдельным Кавказским корпусом, хотя и это не всегда позволяло успевать за переменами монарших настроений.

Например, император Николай I в письме к И. Ф. Паскевичу, написанном вскоре после Адрианопольского мира, говорил: «Кончив, таким образом, одно славное дело, предстоит вам другое, в моих глазах столь же славное, а в рассуждении прямых польз гораздо важнее, – усмирение навсегда горских народов или истребление непокорных. Дело сие не требует немедленного приближения, но решительного и зрелого исполнения <…>»¹³⁸. Но уже вступавшему в 1842 г. в должность главкома на Кавказе генералу А. И. Нейдгардту император сообщал: «Не хочу никаких завоеваний, и мысль об оных считаю преступною. Хочу упрочения нашего владычества краем, где признаю его покуда крайне шатким и неверным»¹³⁹.

Вопрос оставался за малым – найти способ, как осуществить высказанное императором повеление. Над этим размышляли не только в Отдельном Кавказском корпусе, но и Военное министерство пересылало на Кавказ разнообразные планы, которые исходили от разных известных и знатных особ, близких императорскому двору.

Некоторые горячие головы предлагали рвать горы порохом, а против «хищников» растягивать проволочные сети по берегам Терека и Кубани.

Что касалось до мирных способов усмирения непокорных горцев, то предлагали усмирять их торговлею, «водворением между ними роскоши, пьянства – и, наконец, музыкой, посредством заведения у горцев музыкальных школ»¹⁴⁰.

Не оставался в стороне и сам император, которому кто-то подсказал меру, якобы обещавшую принести много пользы. Предлагалось черкешенок, отбиваемых у турок российскими военными судами, «вместо обычного размена на русских пленных выдавать замуж за солдат, и этим путем породнить и сблизить черкесов с русскими. Мусульманский закон ведь строго запрещает проливать кровь родного человека: значит, кровопролитие прекратится, и черкесская вражда перейдет в родственное расположение к русскому человеку»¹⁴¹.

Кроме таких экстравагантностей выдвигались проекты, не лишенные реальной пользы. Так, генерал А. А. Вельяминов «склонялся к сбережению сил», предлагал продвигаться в горы медленно, от деревни к деревне. «Нужно убедиться в верности покоренных, прежде чем углубляться в неизвестность»¹⁴². Он полагал единственным средством «достигнуть прочного спокойствия и совершенной безопасности покорить и обезоружить горцев. Постоянное занятие неприятельских земель укреплениями и казачьим населением будет мало-помалу утеснять горцев в средствах к набегам и со временем может довести до совершенного покорения сих народов. Но для достижения сей цели означенным способом потребно около 30-ти лет времени, даже при средствах значительных»¹⁴³.

О задачах покорения непосредственно восточного побережья Черного моря А. А. Вельяминов писал: «Опыт показал, что военные суда наши, крейсирующие около восточных берегов Черного моря, не могут с желаемым успехом ловить турецкие купеческие лодки, приходящие для торга с горцами, коим доставляют жизненные потребности и другого рода товары, а от них берут пленных, которых потом продают в разных местах Турецкой империи с большою выгодою»¹⁴⁴.

И далее продолжал: «Лодки сии ходят большей частью около берегов и имеют верное пристанище в устьях рек, впадающих в Черное море. Наши суда по величине не могут так близко держаться берега, а вход в устья рек совершенно для них невозможен. Единственное средство решительно возбранять доступ сим лодкам к черкесам состоит в том, чтобы построить укрепления при устьях рек, впадающих в Черное море, между Кубанью и Рионом»¹⁴⁵.

Князь Бекович-Черкасский, имевший этнические корни в адыгской среде, считал, что наилучшим выходом было бы только применение оружия, которое может заставить кавказские народы сдаться, в частности тех, кто живет за Кубанью и известны своей дерзостью и антипатией к России.

Однако одних «блистательных» побед будет недостаточно. Он призывал организовать для закубанцев жесткую экономическую блокаду, так как «занятие войсками всех тех пунктов, кои заключают в себе главные способы существования закубанских народов», подтолкнут последних к покорности¹⁴⁶.

Император склонился к последней рекомендации. Военный министр граф А. И. Чернышев, разъясняя тогдашнюю позицию императора, заявлял: «Предначертанный Г. И. план общего усмирения Кавказских племен, основанный на той главной мысли, что оно возможно только посредством постепенного овладения всеми, или большею частью способов, какие теперь имеют горцы к своему существованию, дабы, стеснить их чрез то в общественном и частном их быте до возможной степени, вынудить их к безусловной покорности воле правительства. Единственным средством к достижению этой двоякой цели признана, как то иначе и быть не могло, сила оружия»¹⁴⁷.

При этом подчеркивалось, что «всякая мысль об экспедициях и частных воинских поисках» неприемлемы, так как «опыты предшествовавших лет положительно доказали, что подобные действия, бесполезно раздражая горцев, не могут иметь ни малейшего влияния на их усмирение, по маловажности и ничтожности наносимого им вреда, который в полудиком состоянии горских племен слишком удобно и легко вознаграждается»¹⁴⁸.

Но уже в упомянутой записке генералу А. И. Нейдгарту император собственноручно писал, что необходимо покорение враждебного нам населения Кавказа, «но это покорение следует исполнить не одним оружием, напротив того, действовать осторожно, неторопливо и так, чтоб куда достигнем, оттоль не возвращаться, не став твердой ногой»¹⁴⁹.

Прежние усилия и план страдали оперативной бесплодностью, проявлявшейся в том, что достигавшиеся ценой серьезных жертв и издержек тактические успехи «не приводили к коренным изменениям общей обстановки на театре войны, не обеспечивали стратегического выигрыша. Война, не знавшая крупных сражений и состоявшая из длинной серии расчлененных во времени и пространстве действий мелких подвижных отрядов <…> такая война не обещала скорой победы. Она принимала форму упорной и затяжной борьбы на истощение»¹⁵⁰.

Само наличие большого количества проектов и записок, наводнивших имперскую канцелярию и другие, причастные к кавказским делам государственные ведомства, было следствием отсутствия у властей ясной и выверенной программы действий, направленной на обеспечение желаемого результата. Правительство шло за событиями, а не направляло их. Решение той или иной задачи изменяло ситуацию и определяло поле деятельности, на котором часто прибегали к экспромту.

С другой стороны, нельзя было априори создать выверенный чертеж действий, поскольку все столкнулись с тем, чего никогда точно не знали – условиями и особенностями Кавказа. По этой причине Кавказ сделался для всех учителем. Он давал уроки тем, кто воевал, тем, кто управлял, тем, кто там поселялся и жил, а также и в том числе – императору. Углубление понимания и опыт в продолжение многих лет постепенно могли определить необходимые задачи и средства их решения, а вместе с ними и общие очертания целей.

После пережитых российской стороной цепи военных неудач 1842–1843 гг. все большее число, и в первую очередь военных начальников, стало участвовать в поисках более конструктивной политики на Кавказе.

К середине 40-х гг. XIX в. императору Николаю I стала очевидной правота барона Ф. Ф. Торнау, который еще в 1839 г. во время их встречи в Аничковом дворце, отвечая на его настоятельную просьбу оценить перспективы победного завершения кавказских дел для России, заметил, что ни «в три года, да и в тридцать лет с горцами не совладают»¹⁵¹.

Несмотря на тогдашнее несогласие со своим офицером разведки, император уже через три года был вынужден признать, что в столкновении двух военных тактик, двух разных армий – российской, действующей по европейским военным правилам, и горской, непредсказуемой и ведущей партизанскую войну, Россия имела мало шансов на скорую военную победу и надо было изыскивать новые приемы военных действий¹⁵².

Император Николай постепенно стал осознавать особенный характер Кавказской войны, «то необыкновенное соединение всякого рода материальных и нравственных препятствий, о которое в продолжение полувека сокрушались усилия могущественной империи. Упорство сопротивления превзошло все ожидания»¹⁵³.

Кроме того, «русские встретили на Кавказе соединение всех препятствий в людях и в природе, какие только можно представить, точно Кавказ был нарочно устроен на северном рубеже Азии, чтобы навеки оградить эту часть света <…> Покорение кавказских гор, как восточных, так и западных, требовало великого таланта, необычайной энергии со стороны руководителей, и не только мужества и опытности, но еще безграничного самопожертвования со стороны войск»¹⁵⁴.

Николай I колебался. Он не желал отменять уже принятые к исполнению свои решения, что неминуемо отразилось бы как на авторитете его самого, так и вообще имперской власти как таковой, чего допустить при здравом уме было немыслимо. В этой связи император считал, что «необходимы только постоянство и твердая решимость в их исполнении, и тогда почти безошибочно можно определить годами время, когда Черкесия будет покорена»¹⁵⁵.

Но поиск велся, как и прежде, в сфере организации управления войсками и территорией, а также в сфере кадровой политики. Надо же было искать в существе философии проблемы, чтобы потом создавать новые способы на новых основаниях. Не меняя общей философии проникновения на Кавказ, но постоянно меняя людей, шли по кругу к прежним неудовлетворительным результатам.

Не была сформулирована в высших сферах имперского руководства и та цена, которую там готовы были заплатить за Кавказ. Не продумали еще и всех способов и средств – ближайших и отдаленных, – которые будут необходимы для всесторонне успешной колонизации вновь приобретаемого края.

В этой связи потому и существовали, и конкурировали между собой множество проектов и предложений, как дельных, так и фантасмагорических, активно призывавших петербургские власти стать на свою сторону¹⁵⁶.

Между Петербургом (Кавказским Комитетом) и главнокомандующими Отдельным Кавказским корпусом, одновременно бывшими представителями высшей российской власти в Грузии, часто возникали противоречия из-за выбора мер и способов к «покорению Кавказа», что также может служить подтверждением наличия импровизации и спонтанности в разработке стратегии и тактики «русского дела»¹⁵⁷.

Кавказская цитадель оказалась намного прочнее, нежели это виделось из Петербурга: не удалось скорым приступом разбить ни ее духа, ни ее традиционной социальной структуры. Там же, где Кавказ оставался вне русского элемента или этот элемент был малочисленным, там русское влияние было минимальным или вообще трудно было заметить его присутствие. Условия Кавказа оказались непоколебимы, а значит, сохраняли свои сущность и веру, препятствуя российским успехам, и потребовали переменить стратегию: от штурма перейти к осаде.

От способности разработчиков политической стратегии, от их политического воображения и способности к всесторонней оценке обстоятельств и рисков, с которыми столкнется или может столкнуться работа по достижению основных целей, в немалой степени зависела полнота и последовательность осуществляемой стратегии, и ее конечный успех.

По тому, как российские власти структурировали пространство Кавказа, как вплетали его в состав империи, как вводили и отменяли те или иные формы управления отдельными административными единицами и регионом в целом, как расширяли или урезали объем автономии в их деятельности – можно было видеть подтверждение недостаточной подготовленности имперских институтов и властей к взятой на себя миссии.

Такие метания вели к неуспеху того или иного подхода, вынуждая все время создавать и пробовать эффективность очередного проекта в процессе военного противостояния и колонизации, обрекая все предыдущие проекты на столкновения с новыми, способствуя появлению в исполнителях государственной воли неуверенности, а в делах – хаоса.

Положение усугубляли многочисленные ошибки российских военных властей, по указаниям которых войска, как свидетельствовал Ф. Ф. Торнау, «беспрестанно занимали места без всякой необходимости, строили укрепления, неприспособленные ни к местности, ни к роду войны, помещали в них гарнизоны слишком слабые, для того чтобы держать в страхе жителей, раздробляли таким образом свои силы, войска подвергали без всякой пользы болезням и всевозможным лишениям, а горцам доставляли этими фальшивыми мерами только случай обкрадывать и убивать русских солдат»¹⁵⁸.

В то же время объективности ради стоит отметить, что в конечном счете Петербург преодолел сопротивление среды, и будущее доказало его способность находить решения сложным задачам.

Военные действия постоянно производились только на северной стороне Кавказа, а в южной, где непосредственным начальником был корпусной командир, они возникали только случайно и не имели особенной важности. «Там была задача более мирная, но не менее трудная: сплотить разные народности Закавказского края, слить их в одну массу под управлением, которое бы не противоречило ни общему строю империи, ни вековым обычаям и историческим преданиям каждого племени. Сверх того, нужно было охранять границу от полудиких, но коварных и изменчивых соседей, персиян и турок»¹⁵⁹.

Кроме того, после победоносных для России войн с персами и османами ситуация имела характер напряженного ожидания при относительной стабильности существовавших границ.

Южный Кавказ виделся из Петербурга в качестве важного геополитического региона, форпоста российского влияния на Ближний и Средний Восток, но с позиций внутриимперских он не выдвигался не далее, как аграрно-сырьевой окраины российской промышленности и торговли.

Выражавший проправительственную точку зрения, проводивший ревизию в Закавказье в 1837 г. сенатор П. В. Ган, как и ранее фельдмаршал И. Ф. Паскевич, считал, что Закавказье должно поставлять для российских фабрик шелк, хлопчатую бумагу и другие грубые материалы, получая взамен фабричные изделия из российских фабрик. Заведение же фабрик и мануфактур не окажет выгоды для данного края, и только будет вредить промышленности и торговле России¹⁶⁰.

В то же время большие проблемы российской короне в Закавказье приносили сепаратистские выступления бывших правителей азербайджанских ханств и представителей бывшей грузинской правящей династии, инспирировавших выступление ряда княжеских фамилий, стремившихся вернуть престол в Грузии Багратидам.

Был раскрыт целый ряд заговоров, в которых участвовали представители именно тех слоев, на которых делалась ставка в деле содействия укреплению российской власти в регионе.

Раздосадованный этим император писал в Польшу И. Ф. Паскевичу: «В Тифлисе у нас пошли большие пакости, но, благодаря Богу, вовремя все открылось. Был заговор фамилии Арбелианов и Эристовых и некоторых других из дворян – перерезать господина Розена и всех русских и Грузию сделать независимою. <…> Все почти схвачены, и делается следствие. <…> Зачинщик всего дела царевич Окропир, живущий в Москве, женившийся на графине Кутайсовой и которому полтора года назад позволил съездить в Грузию; и он этим воспользовался для начатия заговора»¹⁶¹.

Фундаментальную причину, питавшую грузинский сепаратизм, который никогда так и не был преодолен окончательно, а только ослаблен, следовало искать в составлявшей существо философии отношений грузинской элиты к России. О своеобразном характере этой элиты ярко высказался современный исследователь А. А. Епифанцев¹⁶².

Грузинская элита долгие годы добивалась российского покровительства не из какого-то особенного мистического благорасположения к единоверной стране. Надо сказать, что и православной страной Грузия была своеобразной. По свидетельству З. Д. Авалова, грузины «сами они, при всем их православии, были пропитаны насквозь той самой культурой, с которой желали порвать, т. е. персидской»¹⁶³.

Грузия выбрала Россию в покровители не из любви или особенной симпатии, а потому, что «от держав Запада Грузию отделял сплошной барьер мусульманства»¹⁶⁴.

Грузинская элита, просившая о покровительстве, одновременно желала сохранить право свободы действий и самостоятельности, что само по себе настораживало и поселяло среди российских администраторов подозрительность.

Попав под протекторат Российской империи, «грузины – народ, состоявший из дворян, духовенства и крестьян – всех одинаково порабощенных всяческой рутиной – так привык к формам и явлениям жизни, не изменявшимися веками, этот консервативный народ не мог предвидеть какая коренная и всесторонняя ломка его ожидает. Поэтому не удивительно, что грузины почувствовали себя на первых порах очень жутко, когда очутились лицом к лицу с государственностью иного масштаба и иного пошиба, чем привычные для них. Народ во всех отношениях иррегулярный, они не могли сразу сжиться со строгостями такого полицейского государства, каким была Россия»¹⁶⁵.

В то же время «впервые за несколько столетий все грузинские княжества оказываются в составе одного государства. Но территориальный вопрос на этом не останавливается: начинает сбываться многовековая грузинская мечта – собирание земель. Российское государство понемногу собирает старые грузинские земли, утерянные картвелами за несколько столетий до того, – Месхетию, Саингило, Джавахетию, Аджарию и др. и вводит их в состав грузинских губерний. <…> Во чреве России начинает вызревать то, чего раньше в истории никогда не существовало, – единая грузинская нация»¹⁶⁶.

Картину социально-политической нестабильности дополняли выступления крестьянских масс, недовольных усилением крепостничества в регионе Южного Кавказа и потерей части свобод, которыми они пользовались до установления российской власти. В 1837 г. произошли аграрные беспорядки в Кубинском уезде, в 1837–1838 гг. восставали армяне-переселенцы из Османской империи, которых разместили вокруг озера Севан.

С весны и до осени 1841 г. волновались крестьяне Гурии из-за введения денежной формы налогообложения, злоупотреблений местных помещиков и лихоимствующих чиновников, не только из русских, но и грузин на русской службе (известный образчик тому – дело князя Дадиани).

Не меньше проблем возникало из-за неудовлетворительной системы административного управления в Закавказье. Злоупотребления в российской кавказской администрации только усугубляли дело. После посещения Грузии в 1837 г. император жаловался своему доверенному другу А. Х. Бенкендорфу на то, что «в администрации разные закоренелые беспорядки, превосходящие всякое вероятие»¹⁶⁷.

В поисках выхода к середине 40-х гг. в правление Николая I в Закавказье были проведены две административные реформы. Начиная с 1840 г. главные и наиболее важные вопросы управления в Закавказском крае рассматривались в межведомственном Кавказском комитете, сначала во главе с военным министром графом А. И. Чернышевым, а потом с генералом А. Ф. Орловым.

В конце концов было принято решение распространить общеимперское законодательство и имперские порядки на подконтрольные России территории Южного Кавказа. Это вызвало острое недовольство местного населения, причем как крестьян, так и дворян. Но уже к 1842 г. реформа была признана неудовлетворительной. Император все более убеждался в необходимости искать кризис-менеджера, способного в относительно короткое время выправить ситуацию в Кавказском крае.

После не приносивших успеха рокировок среди руководства кавказской администрации, после пережитых неудовольствий и досады от неумения всеобъемлюще понять и сносно исполнить высшую волю по скорейшему водворению Кавказа в состав империи, Николай I решил вернуться к проверенной опытом форме руководства проблемными территориями – наместничеству (генерал-губернаторству). В структуре наместничества «опытный военачальник и администратор, имея в своих руках военную и гражданскую власть, обеспечил бы победоносное завершение войны и спокойствие на всех присоединенных и завоеванных территориях Кавказа»¹⁶⁸.

Сложность управления и обременительность руководства Кавказом вынудили императора вспомнить опыт его предшественников, использовавших эту особенную административную форму, показавшую свою эффективность. 29 ноября 1844 года на Кавказ с чрезвычайными полномочиями наместника было предложено стать графу М. С. Воронцову, который получил личное послание императора¹⁶⁹.

Подводя итоги вышесказанному, необходимо остановиться на нескольких моментах, проясняющих общее состояние дел на Кавказе к середине 40-х гг. Следует констатировать, что российское военное командование вместе с главным военным ведомством упустили стратегическую инициативу Имамату. Влияние и авторитет имама Шамиля в горах достиг своего апогея. Период с 1842 по 1845 гг. ознаменовался крупными успехами мюридов, каких у них не было ни до, ни после указанного времени. Имам Шамиль перешел в наступление, в результате которого российская сторона утратила контроль почти над всем Дагестаном, а также вынуждена была перейти к обороне в районе Северо-Западного Кавказа после того, как черкесские общества решили открыть свою войну против русских. Основным условием, обеспечившим успех Шамилю, явилась способность имама укрепить солидарность среди многих горских обществ, призвав их под знамена мюридизма и газавата.

Европейские державы, прежде всего Британия, вместе с Оттоманской Портой расширяли проблемное поле для России, провоцировали черкесов вести против нее войну. Британская политическая элита поднимала вопрос о существовании некоей «свободной Черкесии», которой необходима была помощь цивилизованной Европы, способной защитить черкесов от притязаний «русского тирана».

Император Николай проявлял обеспокоенность. В Петербурге царило неудовольствие из-за того, что перманентные в горах волнения и поражения русских войск не получали должного и вразумительного объяснения. Все прежние меры силового и все средства иного воздействия на горские общества вдруг потеряли свою действенность. Появилась настоятельная потребность обобщить опыт всей военно-гражданской деятельности, внести коррективы в средства, чтобы найти верные способы и стратегию борьбы с наступающим мюридизмом и его воинствующими приверженцами. Кризисная ситуация вдруг выявила, что высшие политические круги и высшее военное командование не имели единых подходов в отношении реализации «русского дела» в Кавказском крае. Показателем данного положения были многочисленные проекты, планы и записки, исходившие от частных лиц или уполномоченных чинов, которые направлялись в военные штабы и высшие государственные канцелярии Петербурга.

Немало тревог принес Петербургу и Южный Кавказ, сохранявший в означенный период относительную видимость стабильности. Подспудная политическая борьба там не прекращалась. Из-за того, что политические элиты, просившие ранее Петербург о покровительстве, выказали желание сохранить не только свой социально-политический статус неизменным, но под протекторатом России желали восстановить свой политический суверенитет, российские власти не могли быть вполне уверенными в их лояльности и вынуждены были предпринимать предупредительные меры по закреплению своих позиций в регионе. В то же время Кавказ давал уроки всем, в том числе императору Николаю, который умел учиться вместе со всеми причастными к кавказским делам ответственными персонами. В конечном итоге обратились к проверенной временем системе руководства проблемными территориями – наместничеству.

2.2. Даргинская экспедиция

Назначение наместником графа М. С. Воронцова совсем не означало, что император потерял решимость лично руководить из столицы ходом событий в Кавказском крае. Николай I по-прежнему считал, что война против горцев слишком затянулась. Император, хотя и был разочарован результатами 1844 г., «не видел причины менять свое мнение относительно того, что должно быть сделано с теми средствами, которые он отдал в распоряжение своих генералов на Кавказе»¹⁷⁰.

Он решительно был настроен покончить с этой проблемой в самые короткие сроки, а потому в приказе, адресованном графу М. С. Воронцову, потребовал: «Разбить буде можно, скопища Шамиля. Проникнуть в центр его владычества. В нем утвердиться»¹⁷¹.

По мнению А. М. Дондукова-Корсакова, в Петербурге ошибались, и «Государь, при всей своей прозорливости и высоких дарованиях, имел тоже слабость думать, что раз окинув своим орлиным взором страну или какое-либо дело, он проникал во все подробности оного и лучшим был судьей при решении обсуждаемых вопросов: при характере Николая Павловича трудна была борьба с его убеждениями»¹⁷².

Надежды разрешить кавказский вопрос одним ударом не оставляли Николая I с самого начала его вступления на престол¹⁷³.

И хотя армия уже прежде не раз рассеивала горские «скопища», брала штурмом, казалось бы, неприступные твердыни, желанного умиротворения в крае не наступало. Как свидетельствовал очевидец, «центры восстания менялись, войска наши, исполнив с огромными потерями предписанные программы, возвращались обратно с большим уроном, преследуемые неприятелем. Бежавшие, при наступлении наших войск, жители вновь возвращались на прежние места под власть того же Шамиля, которую он умел поддерживать возбуждением религиозного фанатизма и строгими наказаниями, а наши кратковременные движения вовнутрь страны никак не могли поколебать впечатления подобного действия имама»¹⁷⁴.

Между тем мюриды все более усиливали свою мощь, и каждая победа над ними давалась труднее предыдущей. Приходилось вести планомерную осаду их позиций в соответствии со всеми требованиями военной науки¹⁷⁵. Тем не менее отказаться от заманчивой идеи – быстро и решительно преломить ситуацию в свою пользу – официальный Петербург не хотел.

К решительным действиям подталкивали чувствительные и дорогостоящие неудачи 1840-го, 1841-го и 1842-го годов, которые «разразились катастрофой 1843 года в Дагестане»¹⁷⁶. Все эти события, как и «нелепая военная прогулка 1844 года <…> в глазах туземцев <…> являлись победами Шамиля»¹⁷⁷, что достаточно болезненно переживалось в кавказских войсках, ожидавших исправления сложившихся последствий¹⁷⁸.

Отвечая в какой-то мере таким ожиданиям, в 1845 г. император решил предпринять сильную экспедицию, которая бы устрашила и потрясла горы.

План экспедиции в сердце родины горцев – Дарго, бывшем резиденцией имама Шамиля, был составлен в Петербурге в начале 1844 г. и в готовом виде вручен М. С. Воронцову для исполнения.

С этой точки зрения начало деятельности нового корпусного командира и наместника ничем не отличалось от того, как начинали свою деятельность на Кавказе ближайшие его предместники – генералы Е. А. Головин и А. И. Нейдгардт. По мнению М. М. Блиева, «как и раньше, сценарий действий против Шамиля был предложен самим императором»¹⁷⁹. М. С. Воронцову оставили право только уточнить детали и сроки начала похода в горы.

Императорский план предусматривал «…произвести наступательные движения в горы, для чего войска, собранные у Воздвиженской крепости, т. е. Чеченский отряд, двинуть к Маиортупу и в соединении у этого аула с войсками, имеющими прибыть с Кумыкской плоскости через Куринское укрепление, оба отряда сии направить в Дарго (столицу Шамиля), которое разорив, следовать в Андию; войскам же Дагестанского отряда в то же время произвести наступательное движение от Чиркея, через Салатау и Гумбет в Андию же. Сосредоточенные таким образом в Андии Чеченский, Кумыкский и Дагестанский отряды должны оставаться там такое время, какое нужно будет по соображению обстоятельств на месте, причем для вящего обеспечения Андии построить временное укрепление для 6-ти батальонного гарнизона»¹⁸⁰.

Чуть позже, после совещания в Петербурге по планируемым военным действиям на Кавказе в 1845 г., куда для этого вызывался начальник штаба Кавказских войск генерал-лейтенант В. О. Гурко, сделано было изменение, согласно которому «войска Чеченского отряда, расположенные у Воздвиженского, у Кумыкского укрепления Амир-Аджи-Юрта, сосредоточить в Маиортупе; оттуда двинуть их во Внезапную и Салатау, где на Бортунайских высотах соединяясь с Дагестанским отрядом, через Гумбет, занять Андию. В Андии устроить укрепление для 6-ти батальонов пехоты и, снабдив гарнизон провиантом на всю зиму, Чеченскому отряду следовать в Ичкерию, взять и разорить Дарго – жилище Шамиля, и выйти через укрепление Герзель-аул на линию; остальное затем время года употребить войска Чеченского отряда для окончательных построек по Воздвиженскому укреплению»¹⁸¹.

Наместник (при незнании настоящего положения дел) хотел бы отложить экспедицию до его личного и подробного ознакомления и проникновения в существо предписанной ему задачи, но желание императора Николая I унять Шамиля и присутствие большого количества войск на Кавказе в 1845 году решили вопрос в пользу начала немедленных действий.

В Петербурге никак не хотели понять того, что время многочисленных экспедиций прошло, и опыт прошлого доказал их несостоятельность и пагубность. Подобные экспедиции делались и прежде, но не приносили никакой существенной выгоды, а «отступление (сопряженное обыкновенно со значительными потерями нашими) возвышало дух горцев и значение самого Шамиля»¹⁸².

Большинство кавказских военных начальников было против плана экспедиции вообще, или в том виде, в котором он был предписан. Опытные кавказские вояки (среди них были наиболее авторитетные генералы – Р. К. Фрейтаг и М. З. Аргутинский-Долгоруков, И. М. Лабынцев) предрекали экспедиции полную неудачу¹⁸³.

Н. И. Дельвиг считал, что «экспедиции такого рода имели даже вредное влияние на край, возвышая нравственный дух горцев, видевших, что большие массы войск, испытанной храбрости, хорошо вооруженных, отлично снабженных всем необходимым, одерживавшие так часто славные победы в Европе, почти ничего не могут сделать против их беспорядочных скопищ»¹⁸⁴.

Князь М. З. Аргутинский-Долгоруков, командир Самурского отряда, еще в августе 1844 г. подавал записку вышестоящему начальству, в которой высказывал свои опасения относительно хода и результатов планируемой экспедиции. Он писал: «Войска, двинувшись вперед, будут иметь более или менее жаркие дела с неприятелем, что, однако ж, не помешает им <…> идти вперед. Неприятель, по мере движения нашего вперед, будет отступать в глубь страны, <…> терпя урон в бою, но, не расстраиваясь совершенно. Дальность отступления неприятеля будет зависеть от дальности движения наших войск, и неприятель, без сомнения, пользуясь местностью и большею движимостью, всегда имеет возможность предохранить себя от наших решительных ударов <…> Движение наше в глубь страны будет зависеть от запасов продовольствия, которые будем иметь с собою, но во всяком случае должно будет прекращено <…> в виду более или менее сильного неприятеля, который при возвращении нашем, не упустит случая преследовать войска наши, чему также будет много способствовать большая его движимость. <…> Таким образом, край, в который мы сделаем вторжение, будет опять оставлен нами. Кроме некоторого разорения, которому подвергнутся жители, средства неприятеля, заключающиеся в его вооруженных силах, останутся без большого изменения. <…> Наступательное движение наше в Аварию, Гумбет и Андию и возвращение оттуда без всяких, по вероятности решительных результатов, не может произвести выгодного для нас впечатления, как в жителях занятого ныне неприятелем края, так и во всех жителях Дагестана, ныне нам покорных»¹⁸⁵.

Писал к графу Воронцову в период его подготовки к Даргинской экспедиции и генерал Р. К. Фрейтаг: «На марше Вы столкнетесь в лесу с такими трудностями и таким сопротивлением, какого, вероятно, не ожидаете. Я не буду пытаться доказать, что эта операция практически невыполнима. Напротив, я уверен, что Вы прорветесь на равнину, но потери будут огромны. Вы увидите, что чеченцы умеют драться, когда это необходимо. <…> Какими бы успешными ни были Ваши маневры, они не окажут серьезного влияния на покорение Чечни <…>»¹⁸⁶.

При главкоме А. И. Нейдгардте, и как то было всегда, никто не решался перечить воле императора. Не произошло этого и при наместнике графе М. С. Воронцове, который не мог начинать своего поприща на Кавказе ссорою с императором, тем более этого не было в его правилах. Кроме того, опыт показал, что «редко когда возражения их возражения против того или другого неправильного действия были принимаемы в уважение»¹⁸⁷.

После приезда в Тифлис наместник оставался там только месяц, так как Петербург торопил. Для Петербурга в кавказском вопросе «военные действия представляли главный интерес»¹⁸⁸.

Приготовления к экспедиции поражали воображение старожилов, бывших тогда на Кавказской линии. Никогда в сборах не принимало участия такого числа отдельных отрядов, назначенных для одновременных и согласованных действий на противоположных пунктах и направлениях театра войны с горцами. Как свидетельствовал К. К. Бенкендорф: «Никогда еще отряды эти не имели такой численности, особенно же главный отряд, при котором должен был находиться сам главнокомандующий – это целая армия»¹⁸⁹.

Главная квартира войск и местопребывания М. С. Воронцова располагалась в станице Червленной, где «не было ни одного почти дома, который не был занят приезжим постояльцем; все кипело жизнью, все вполне наслаждалось новизною впечатлений и ощущений.

Громадные средства приезжих тратились в станице, все обзаводились лошадьми, оружием, азиатскими костюмами и с беспечностью молодости тратили свои силы и деньги в ожидании скорого выступления…»¹⁹⁰.

Граф М. С. Воронцов объехал Линию, попутно обсуждая запланированную экспедицию с линейными командирами разных рангов, сообразуясь с предстоящими ему действиями. Но после встречи с генералом Р. К. Фрейтагом и князем М. З. Аргутинским он начал терять уверенность в успехе похода в горы.

Своими сомнениями он поделился с военным министром А. И. Чернышевым, которому писал в мае 1845 г.: «Если бы даже полученное мною приказание действовать в этом году наступательно, прежде, чем вновь приняться за устройство передовой Чеченской линии, было противно моему мнению, как не согласны с ним здешние генералы, то я все же исполнил бы его с тем же рвением, но я откровенно говорю здесь всем, что это также и мое мнение, что неблагоразумно избегать встречи с Шамилем и возможности нанести ему вред, что устроит наши дела лучше всего. Если Богу неугодно будет благословить нас успехом, мы все-таки сделаем наш долг, не будем виноваты и обратимся к методической системе»¹⁹¹.

М. С. Воронцов, не желая открыто противоречить высочайшей воле, старался мягко предупредить Петербург о том, что столичные идеи и упования не находят отклика в кавказской армии. Несмотря на это, он, верный слову и долгу, выполнит все предначертанное ему, в этом не должно сомневаться, даже вопреки царящему вокруг несогласию: он с государем. Но, если все же не будет успеха, который в воле Бога, то после исполнения высочайшей воли он перейдет к иным действиям, сообразным местным кавказским условиям.

Сомнения, однако, не проходили и продолжали угнетать М. С. Воронцова по мере приближения сроков выступления в горы. Тяжесть ответственности перед императором и теми безмерными ожиданиями, которые были связаны так же с ним, М. С. Воронцовым лично, с его репутацией и прежней славой, тяжелым грузом давили ему на плечи.

Незадолго до начала экспедиции наместник снова обращается с посланием к военному министру, а через него, естественно, к Николаю I: «Повергните меня к стопам Его Величества, я не смею надеяться на большой успех нашего предприятия, но сделаю, разумеется, все, что будет от меня зависеть, чтобы выполнить Его желание и оправдать Его доверенность»¹⁹².

Граф М. С. Воронцов приступил к реализации назначенной ему задачи с внесения сомнения в стан противника. По его указанию уполномоченные им военные чины вступили в отношения с крымским муфтием Эскер Сеид Халил эфенди и его помощниками для того, чтобы убедить их действовать в пользу российской стороны и склонять горцев и стоящих над ними мюридов «расположиться к России»¹⁹³.

Одновременно, по указанию наместника, стали предприниматься усилия по привлечению на российскую сторону наиболее видных наибов Шамиля. Как отмечает М. М. Блиев, «Петербургу, судя по всему, была известна “несклеенность” имамата по его наибской “линии”, и потому возможность усугубить разрыв между главой государства и его “автономными” образованиями представлялась очень привлекательной»¹⁹⁴.

М. С. Воронцову стало известно, что «среди наибов самой значимой для Шамиля и в то же время наиболее неустойчивой личностью является Даниель-бек»¹⁹⁵. Важность этой фигуры для российского командования определялась не только его влиянием в горах, сколько авантюрностью его характера и непомерно развитым честолюбием. Это позволяло надеяться, что при определенных предложениях, способных стать выше существовавших обстоятельств, этот человек мог бы резко поменять основания своей судьбы.

По мнению наместника, переход Даниель-бека на сторону российского командования был бы весьма важной для Шамиля и мюридизма потерей¹⁹⁶. Как свидетельствуют документы, представители графа М. С. Воронцова искали путей к установлению связей и с другими наибами – Хаджи-Муратом, Кибит-Магомой, Джемалом Чиркеевским¹⁹⁷.

Тайные сношения российской стороны с наибами Шамиля, однако, не удалось сохранить в секрете, и имам узнал о них. Его реакция была быстрой: чтобы перевесить силу предложений, которые могли сделать русские, имам выложил свои самые важные козыри – он предоставил права чеченским наибам Дубе, Саадуле и Атабаю делать в своих вилайетах «все то, что целесообразно и полезно для веры, не воздерживаясь и не ожидая»¹⁹⁸. Пойдя на такой шаг, имам пытался пресечь намечавшийся в имамате сепаратизм и пророссийские настроения, появившиеся в отдельных горских обществах.

Наместник также обращался с воззваниями к жителям Дагестана, которые представляли для имама не меньшую опасность, чем сношения представителей наместника с наибами. За долгие годы противостояния люди устали от напряжения и нестабильности и могли поверить предложениям русских.

Лазутчики приносили в горные селения воззвания графа М. С. Воронцова, в которых было немало привлекательного для горцев. Наместник писал: «Е.И.В., удостоив меня Высочайшим доверием, соизволил облечь меня полною властью и повелеть мне водворить мир в стране вашей, восстановить порядок и спокойствие, возвратить всем племенам Кавказским тишину и безопасность, которые одне могут обеспечить счастие и благоденствие края.

Многолетний опыт показал вам, что не с оружием в руках и не беспрестанными враждебными действиями вы можете снискать сии благоденствия. Напротив того, упорствуя в дерзком сопротивлении, вы подвергаете опасностям ваши семейства, вы нарушаете благосостояние вашей страны, которую вовлекаете в неизбежные бедствия войны; вы принуждаете правительство употреблять против вас меры строгости, кои будут для вас гибельны.

Жители Дагестана! Подумайте о затруднительном положении, до коего довели вас честолюбие и коварные наущения некоторых людей, употребляющих во зло ваше доверие и вводящих вас в заблуждения. <…> Для меня было бы гораздо утешительнее, чтобы вы, вняв гласу рассудка, доставили мне случай привести в точное исполнение благодетельные предначертания Г. И. Единственная цель их состоит в том, чтобы прекратить претерпеваемые вами бедствия и даровать вам блага, коих вы можете желать. Имейте полное ко мне доверие и знайте, что все, что бы ни обещал я вам от имени Г.И., будет свято соблюдено и исполнено»¹⁹⁹.

Только жесткими репрессивными мерами имаму удалось не допустить гибельного для него воздействия воззваний наместника. Шамиль предписал своим доверенным людям выселить из сел Хунзаха сто пятьдесят дворов сторонников нечестивых <…> в местах, где есть наибы²⁰⁰.

Наместник также обращался и к русским перебежчикам, поселившимся на территориях имамата. Им обещано было прощение в случае добровольного возвращения из «бегов»²⁰¹. Зная, насколько Шамиль дорожил этой группой населявших имамат людей, часть которых служила среди личной охраны имама, а также участвовала в производстве орудий, холодного и огнестрельного оружия для войск имама, граф Воронцов надеялся посеять несогласие в данной среде и ослабить общие силы Шамиля.

С точки зрения М. М. Блиева, наместник «верно угадывал наиболее уязвимые стороны политической жизни имамата и пытался ими воспользоваться. Сказывался его опыт политической и административной деятельности. Продолжи он “политическую борьбу” с Шамилем, но без военных акций, сыграй он в оборону, но не так, как это приказал император в 1843 г., и время, так же как и наибы имама, сработало бы на наместника»²⁰².

Шамиль быстро распознал в графе Воронцове опаснейшего противника и действовал безжалостно по отношению колеблющимся в своем стане. По свидетельству К. К. Бенкендорфа, «палачи его не переставали отсекать головы <…> и к этим отсеченным головам привязывались надписи: “Такая же судьба ожидает всякого мусульманина, который заговорит о мире с русскими” <…> Меры эти достигали своей цели: перед мечом и секирой исчезла всякая оппозиция, и мы не только что лишились всех своих партизан, но уже не находили и лазутчиков»²⁰³.

В то же время Шамиль знал, что он не сможет даже серьезно напугать русских, и у него нет реального шанса разбить столь крупные силы русской армии, направляющейся в горы. Но он так же знал и то, на что указывал князь Аргутинский: русские смогут пройти в горы, но не смогут там закрепиться. Шамиль надеялся на своего главного союзника – кавказскую природу. Природно-климатические условия и тяжелейшие условия ландшафта, как и ожидалось, во все продолжение экспедиции русских испытывали на прочность их человеческие качества.

Отдельный Кавказский корпус уже при генерале А. И. Нейдгардте стал усиливаться новыми войсками. Общая численность кавказских войск к 1844 году достигла 107 914 человек (по списочному составу), при 900 орудиях (из них на Северном Кавказе – 359) и 36 378 казаков²⁰⁴.

По указанию из Петербурга туда был направлен еще и 5-й пехотный корпус генерала А. Н. Лидерса, и стрелковый батальон, но ни войска этого корпуса, ни сам генерал, ни его штаб не были знакомы с условиями ведения войны на Кавказе. Таким же было большое число генералов, присланных в тот отряд, составивших большею частью лишь бремя для войск²⁰⁵.

В связи с этим наместник был обязан подчиниться и не назначать в экспедицию наиболее опытных, внушавших доверие кавказским войскам командиров. Кроме того, желая сделать приятное многим влиятельным особам при дворе, граф М. С. Воронцов не хотел противиться приезду из Петербурга для участия в экспедиции значительного числа именитой молодежи, привлеченной его громким именем, которому благоволил император.

Среди искателей воинской славы было много аристократов, и людей влиятельных, их родственников – князь Ф. И. Паскевич, сын фельдмаршала, граф А. С. Строганов, князь А. Голицын, князь Эмилий Витгенштейн, барон Николаи, князь А. И. Гагарин, князь М. А. Дондуков-Корсаков, князь с. И. Васильчиков, князь Яшвиль, граф Чапский, барон Врангель, князь М. Лобанов-Ростовский, князь Трубецкой, С. М. Воронцов, сын главнокомандующего и многие другие.

Аристократ М. С. Воронцов не упускал случая проявить сословную солидарность и оказать услугу представителям аристократических фамилий, помочь им сделать карьеру и тем самым расположить к себе мнение света и придворных кругов, косвенным образом укрепляя свои позиции в обществе, а в отдаленном намерении, на всякий случай, получая себе защитников перед императором. Наконец он следовал традиции и предпринимал то, чему сам был участник в молодости при князе П. Д. Цицианове.

Будучи свидетелем и участником происходящего, Н. П. Беклемишев писал: «Громкая слава и высокое положение графа М.С., заманчивость блестящих подвигов и самый характер Кавказской войны всех увлекали. К числу многих представителей самого цвета русского дворянства, собравшихся под знамена графа М.С., присоединился принц Александр Гессен-Дармстатский»²⁰⁶.

Им всем казалось, что прежняя европейская слава графа М. С. Воронцова, победителя Наполеона в битве при Краоне, превратит их поход в горы, если не в занимательное приключение, то, во всяком случае, обеспечит наградами и славой, укрепит их положение, по возвращении, при дворе они предстанут героями.

Желание нравиться Петербургу и недостаточное знание истинной сути Кавказа привели М. С. Воронцова к непростительным ошибкам при организации сборов к походу в горы. Так, при нем была составлена многочисленная свита из разного рода людей, военных и гражданских, привлеченными разными видами своему будущему. К ним присовокуплен был штаб самого главнокомандующего с походной канцелярией. Одновременно М. С. Воронцов сохранил свиту и штаб своего предшественника генерала А. И. Нейдгардта, вероятно рассчитывая получать от этих людей дельные советы при определенных обстоятельствах, буде в них потребность. Еще ему хотелось своим вниманием к ним загладить негативное впечатление, произведенное отставкой их начальника и свою косвенную к ней причастность.

Все это скопление людей в соединении еще со штабом, адъютантами и ординарцами генерала А. Н. Лидерса, «составляло весьма значительную, небывалую на Кавказе по размерам группу лиц штабов и свиты, требовавшую значительное число вьючных лошадей, что увеличивало обоз, затрудняло его продовольствие и усложняло его прикрытие, в ущерб подвижности, проходимости и боеспособности отряда»²⁰⁷.

Непростительным было соединение кавказских батальонов с полками 5-го пехотного корпуса, частями различных казачьих полков и кавказскими милициями, что, нарушая постоянную организацию частей, повело к полной разнородности состава отряда. Все это не только свидетельствовало о явном просчете главного командования, но и «подало повод острословам к шутливому наименованию отряда – “армией Ксеркса”»²⁰⁸. В этой шутке, запущенной в ход острыми на язык кавказскими старожилами, заключался и саркастический намек на исход ксерксова воинства в войне с греками.

М. С. Воронцов полагал, как то мыслилось и в Петербурге, что многочисленность отряда также должна была внушить горцам мысль о всемогуществе российского императора, воочию продемонстрировать его силу, который, если того потребуют обстоятельства, может заполонить горы и леса Кавказа своим воинством, не оставляя шансов непокорным.

В Петербурге до самозабвения увлеклись идеей захвата резиденции имама, чтобы окончательно сломить Кавказ и заставить его покориться. В основе такого расчета лежала мысль, может быть, правильная по отношению к Европе, но совершенно ложная для Кавказа – захватом столицы противника разом решить исход противостояния²⁰⁹.

Не понимая условий и нравов Кавказа, в Петербурге преувеличивали значение роли резиденции Шамиля. Как свидетельствовал опытный кавказец К. К. Бенкендорф: «В этой стране не существует такого центрального пункта, занятие которого решило бы ее завоевание. Кавказские племена лишь в весьма ничтожной степени находятся в зависимости друг от друга и в политическом, и в материальном отношении. В настоящее время их связывает только власть Шамиля, и его авторитет господствует только там, где он находится лично, не привязываясь, однако, к одному месту более чем к другому»²¹⁰.

Однако, приняв на себя обязательства перед императором выполнить его наказ и предпринять все запланированные меры повредить Шамилю, М. С. Воронцов, даже поняв к концу мая 1845 г. всю неподъемность возложенной на себя ноши, не разрешил себе открыто об этом сказать Николаю I, поскольку ожидания победы и славы, прежде всего для государя, продолжали витать при дворе и в светских салонах. М. С. Воронцов решил довериться Божьей воле и непременно исполнить свой долг: вдруг вывезет!

Вся экспедиция в горы была составлена из нескольких последовательных или одновременных операций и этапов, охватывая территории Чечни и Дагестана. По мнению М. М. Блиева: «Даргинская экспедиция предполагала не только наступление на резиденцию имама, но и имела более широкий фронт действий, направленных на ликвидацию имамата как государственности Шамиля»²¹¹.

Для отвлечения внимания горцев от действий главных сил часть войск была выдвинута по следующим направлениям: Самурский отряд под командованием генерал-майора князя М. З. Аргутинского проводил операцию против неприятельских сил Южного и Центрального Дагестана, прикрывая южный фланг главного отряда; Лезгинский отряд, под командою генерал-лейтенанта Г. Е. Шварца, наблюдал за лезгинскими обществами, находясь в постоянном контакте с Самурским отрядом. Владикавказский комендант генерал-майор Нестеров наблюдал за горскими обществами на северо-западе от главных сил. Наконец, начальник Левого фланга Кавказской линии генерал-майор Р. К. Фрейтаг, «соображаясь с обстоятельствами», должен был отвлекать чеченцев от района действия войск главного отряда²¹².

В походе на Дарго было определено участвовать Чеченскому отряду под командованием генерал-майора А. Н. Лидерса и Дагестанскому отряду под командованием генерал-лейтенанта князя В. О. Бебутова. Официальной датой начала похода на Дарго считается 31 мая, а завершающей – 20 июля 1845 г.

Перед началом выступления в горы, после общего молебна, граф М. С. Воронцов здоровался со всеми войсками, и все отвечали радостными кликами. Поход в горы начался легко и весело и почти без столкновений с горцами. Петербургская молодежь предавалась веселости и самым блистательным надеждам. По свидетельству Э. С. Андреевского, бывшего среди них: «Князь Барятинский, князь Паскевич, флигель-адъютант Бенкендорф, князь Витгенштейн и многие другие вели жизнь беззаботную, собирались часто и веселились, как в столице. <…> Щербинин и Николай были весьма веселы; <…> Веселость характера первого из них разливалась на и других. После обеда он всегда находил средства забавить гостей какою-нибудь фарсою и, между прочим, танцевал несколько раз лезгинку с графом Гейденом и бароном Минквицем, которая надолго остается в памяти каждого. Нельзя себе представить что-нибудь более комическое»²¹³.

Однако на марше все шли в большом порядке и продвигались быстро. Торопливость была такой, «к которой здесь не привыкли и которая при прежних движениях, особливо в последние годы, считалась невозможною»²¹⁴. М. С. Воронцов по образцам европейской войны старался поскорее выйти на оперативный простор и опередить противника, заняв выгодные позиции. Но Кавказ не допускал торопливости, и понятия оперативного простора здесь не существовало. В конечном счете, торопливость, которой был привержен тогда М. С. Воронцов, невольно усугубила и без того неудачный проект экспедиции.

Первый лагерь разбили у разоренного аула Чир-Юрт. Авангард переправился вброд через Сулак и, заняв противоположный берег, служил прикрытием для саперов, которые устроили мост для переправы орудий и других тяжестей.

В первой половине 1 июня прибыли в Мятлинскую долину. Разбив лагерь и устроившись по обыкновению походной жизни, члены свиты графа Воронцова провели остальную часть дня, как и прежде, «довольно весело, навещали знакомых и обошли все почти сады вдоль по течению реки. До тех пор мы еще не слышали неприятельских выстрелов. <…> Наш поход был не что иное, как прелестная прогулка, оживленная толпою веселых и радушных лиц, из которых мало кто подумывал о предстоящей опасности. Несколько выстрелов в арьергард переранили четырех человек, но почти никто на это не обращал внимания»²¹⁵.

После соединения 3 июня Чеченского и Дагестанского отрядов граф М. С. Воронцов начал лично распоряжаться в качестве главнокомандующего, а до тех пор все распоряжения делались через генерала А. Н. Лидерса, хотя и от имени графа.

Войска по обыкновению, вышедшему из кавказского опыта ведения горной войны, а также из разумной предусмотрительности генерала А. А. Вельяминова, выстраивались длинным четырехугольником, фасы которого составляли авангард и арьергард и два боковых прикрытия.

«Такою живою крепостью отряд и двигался: авангард и арьергард по ущелью или долине, а боковые прикрытия – по горам, и на таком расстоянии, чтобы пули горцев не могли бить в колонну, где были остальные войска и обоз» со штабами, адъютантами и многолюдной свитой главных командиров, а чтобы удерживать боковые прикрытия на своих местах и чтобы цепи стрелков не разрывались в закрытой или пересеченной местности, их часто окликали сигнальными рожками²¹⁶.

При таком построении движение отряда не могло быть слишком быстрым или маневренным (хотя М. С. Воронцов постоянно поторапливал войска), что давало подвижному неприятелю полную возможность сосредоточивать свои силы в местах, наиболее удобных для обороны. При совершенном знании местности горцы всегда могли предполагать цель и направления российских войск. Однако все их преимущества ослаблялись важным обстоятельством, о котором знала русская сторона – противники ее были обыкновенно слабо обеспечены продовольствием, а потому тяготились медлительностью движения войск. Если же получали повсюду хороший отпор, то скоро падали духом.

Самая трудная роль доставалась арьергарду, а относительно легкая – авангарду. В боковых прикрытиях все зависело от свойств местности. Войска в боковых прикрытиях сильно утомлялись от беспрестанных спусков и подъемов, при которых надо было выбивать неприятеля из засад и завалов, которые горцы делали наперед, зная из условий местности, что прикрытия не минуют этого места. Если случалось, что отряд слишком растягивался, тогда боковые прикрытия усиливались войсками из главной колонны.

Батальоны и роты прикрывали главный отряд с обеих сторон боевыми линиями, которые, в свою очередь, прикрывались боевыми цепями с взводами. Первоначально в звеньях цепей использовалось по 2 человека стрелков, обязанных взаимной поддержкой, но опыт скоро показал, что в кавказских условиях этой численности звеньев было недостаточно – они были очень уязвимы. Поэтому по указанию генерала Р. К. Фрейтага, «лучшего знатока этого дела»²¹⁷, было установлено иметь звенья в составе взвода численностью в 20–30 человек, под командой офицера или унтер-офицера с придачей ему горниста-сигнальщика. Звено такой численности обладало уже достаточной силой сопротивления. Эти взводы не должны были только терять друг друга из вида, внимательно выбирать при расположении на предназначенной им местности пункты, имевшие тактическое значение и согласовывать свои действия при передвижении. В движении батальоны и роты, составлявшие боковые цепи прикрытия, как раз и были разделены на группы – взводы, продвигавшиеся или в шахматном порядке, или в затылок друг дружке.

Шамиль, понимая, что для открытого противостояния он не имеет сил, уступал весь атакованный русским отрядом край, разоряя и выжигая селения в надежде вредить русским во время их возвращения в свои крепости. Такой системы ведения войны со стороны горцев в штабе главных сил экспедиционного корпуса не предусмотрели, и она сделалась для главнокомандующего досадной неприятностью, которая стала путать карты военному начальству.

В отряде графа М. С. Воронцова действовали правила, характерные для всей имперской системы: мнения нижестоящих командиров с большим трудом доводились до главного начальства или не доводились вовсе из опасения перечить мнению главнокомандующего.

С другой стороны, возможно, граф М. С. Воронцов был бы не против того, чтобы выслушать доводы опытных людей, но не делал этого, поскольку был связан обязательствами перед императором.

Представляется, что именно эта строгая приверженность графа М. С. Воронцова букве императорского плана действий не позволяла маневрировать и избирать ход действий, наиболее приемлемый в реалиях образующихся обстоятельств. Тем паче невозможно было подвергнуть критическим замечаниям действия главнокомандующего на глазах его свиты, состоявшей из 40 человек, и без которой его трудно было видеть.

По этой причине опытные кавказские командиры не сумели предупредить графа М. С. Воронцова о причудах и превратностях природно-климатических условий горной страны. Потому с 6 по 13 июня русские столкнулись с неприятелем, гораздо опаснее многих Шамилей вместе взятых.

Потоки дождя, которые продолжались по нескольку часов или даже целые сутки проникали не только под одежду, но и в палатки, которые стояли в лужах. Многих участников похода неприятное ощущение холода и нервное содрогание лишало сна, что усиливало общую усталость.

Ужасная стужа, мороз и снег в летние месяцы атаковали русский отряд. Лошади и рогатый скот бродили с места на место и старались кое-как из-под снега добыть себе несколько щепоток корма. Многие из них, особенно черводарские лошади (черводары – нанятые для экспедиции проводники из туземцев с месячной оплатой с лошадью и вьюком), бродившие без всякого присмотра, обрывались с круч и разбивались насмерть²¹⁸.

Особенно пострадал от холодов и снега отряд генерала Д. В. Пассека, сначала удачно атаковавший горцев и выбивший их с горы Анчимеер, которую защищало около 3000 мюридов, а затем своевольным изменением операционного плана поспешно занявший гору Зунумеер. Там он оказался практически в изоляции.

Несмотря на «блистательное Анчимеерское дело и на удачные после него перестрелки»²¹⁹, окончательный результат оказался неожиданным. После занятия исполинской горы, покрытой снегами, на которой лошади пропадали с голоду, а люди стояли без дров и без воды, несколько сот человек оказалось с обмороженными ногами, а более половины лошадей, на которых возили провиант, пропали²²⁰.

Среди представителей кавказской армии не было согласия по поводу данных действий генерала Д. В. Пассека. Его обвиняли в чрезмерном честолюбии и безрассудстве, которые привели к тому, что он не только поморозил людей, но оторвал авангард от главных сил, подвергая его опасности быть разбитым до подхода главных сил, хотя предпринимавшиеся горцами против него атаки и были отбиты штыками.

Его однокурсник по Военной академии Н. И. Дельвиг извинял своего друга, так как «отличительной чертой Д. В. Пассека было то, что он не мог идти наравне с другими, а непременно хотел быть впереди»²²¹.

В европейской войне, по мнению К. К. Бенкендорфа, Д. В. Пассек обратил бы на себя внимание и прославил бы русскую армию, но на Кавказе он был именно тем военачальником, каким там не следовало быть. На Кавказе ничем нельзя рисковать и никогда нельзя было рассчитывать «на авось». Здесь, при всяком предприятии, надо было быть уверенным в силе удара: всякое действие должно было быть спокойно и осторожно взвешено, так как в этом крае десять успехов не могли окупить последствий одной ничтожной неудачи²²².

Наконец в действиях Д. В. Пасека не было целесообразности, поскольку прежде занятая позиция на горе Анчимеер уже обеспечивала защиту от горцев, занимавших Мичикал и прямую дорогу в Андию. Потому действия Д. В. Пасека оценивались как тактический просчет и следствие неумеренных амбиций быть первым в войсках²²³.

В силу того, что о прошлом приходится узнавать у живших в нем современников-мемуаристов, следует подчеркнуть, что оценка событий прошлого во многом находится в зависимости от глаз мемуариста, а его пристрастия и антипатии уводят далеко от бывших реалий. Но остается неоспоримым то, что русским дорого обошлась победа Д. В. Пассека.

Как бы то ни было, но первая неделя экспедиции вдохновляла. Захват горы Анчимеер и поспешное отступление противника укрепляли надежды на дальнейшие победы. Начало действий графа Воронцова, «к которому и без того войска имели неограниченную доверенность, было увенчано самым блистательным успехом. <…> Граф поехал по лагерю, здоровался с солдатами и с видимым удовольствием принимал их поздравления»²²⁴.

В свою очередь, взятие Анчимеера произвело в горах потрясающее впечатление. Следствием стало оставление горскими отрядами Мичикальского ущелья. Горцы собрались в значительных силах только уже в Андии.

7 июня снова выпал снег. В лагере все терпели холода, но все были все еще веселы: «весьма часто виднелись меж туманов карикатурные движения плясунов, покрытых грязью с ног до головы. Офицеры нагревали палатки спиртом, пили жженку, бушевали и играли в карты, а потом шли в секреты, на караул, в цепи, на работу. <…> Более всех страдала молодая знать, привыкшая к столичной неге и роскоши, но никто не умел так шумно и казарменно проводить свою лагерную жизнь. Бесконечные рассказы и отрывистый хохот, песни и жженка, завтраки, обеды и ужины, карты и даже одна дуэль, которая, впрочем, к счастью, кончилась после первого выстрела»²²⁵.

13 июня приступили ко второй фазе похода – готовились атаковать неприятельские завалы, устроенные им перед входом в ущелье, и занятие Андии. Шамиль продолжал тактику выжженной земли. Он обманом заставил жителей андийских селений покинуть свои жилища, а потом мюриды все их подожгли. Перед позициями русского отряда появились горские всадники. Они то скакали вперед по направлению к русскому отряду, то вдруг бросались обратно. Скоро стало ясно: они не имели намерения противоборствовать русским, они только хотели отвлечь их внимание от бегства жителей андийских аулов, которые с женами и детьми и со всем имуществом уходили, чтобы скрыться в ущельях и лесистых оврагах.

Это сильно подорвало расчеты графа М. С. Воронцова, который надеялся, что с взятием Андийских ворот, андийцы придут с покорностью, а потом их примеру последуют соседние племена. Таким надеждам сильно способствовали несколько знатных андийцев, которые находились в азиатской свите графа М. С. Воронцова. Все они заверяли русских «в ненависти их соотечественников к Шамилю и в преданности к России»²²⁶.

Сражение с горцами произошло 14 июня. Двумя колоннами войска главного отряда русских двинулись по направлению к селениям Гогатль и Анди. У Шамиля было под рукой около 6000 горских бойцов и выгодная позиция для обстрела с высот всего низменного пространства. Сражение длилось в течение всего дня. Горцы отступили. Войска к вечеру расположились лагерем между селениями Анди и Гогатль, вынужденные приостановить дальнейшее свое движение, так как продовольствие было на исходе.

В Петербурге ликовали: задача захвата Андии была решена. Император, вне себя от радости писал графу М. С. Воронцову: «Господь даровал вам и вашим войскам заслуженный успех и еще раз показал, что ничто не может остановить русских, – когда твердой рукой в его помощь они идут туда, куда посылает их царь <…> я не могу сказать с уверенностью, каковы будут последствия этого успеха, но не сомневаюсь, что он будет долговременным и разрушит доселе незыблемую веру во власть Шамиля»²²⁷.

До сих пор экспедиция проходила успешно, хотя Шамиль не был разбит, но он не давал такой возможности. В ожидании прибытия транспортов войска оставались в течение четырех суток без хлеба, получая только немного водки и мяса, и разделяли один сухарь на десятерых²²⁸. По мнению К. К. Бенкендорфа, «снабжение было совершенно расстроено быстротой марша и продолжительным ненастьем», которого не предусмотрели²²⁹.

Не было возможности пополнения запасов за счет местных ресурсов, так как Шамиль разграбил или уничтожил все местные припасы. Даже трава была выжжена, и лошадям было еще хуже, чем людям.

Снабжение войск продовольствием есть одно из важных условий их успешных действий в походе. Главнокомандующий только среди гор понял: чем дальше войска будут углубляться в горные пределы противника, тем сложнее будет обходиться доставка им провианта и следовало бы предусмотреть несколько вариантов такой доставки.

Горная война была грозным учителем. М. С. Воронцов отметил этот урок: «Если мы когда-нибудь пожелаем прочно утвердиться в Андии, то не со стороны Чиркея и Внезапной можем мы получать наше продовольствие; это почти невозможно летом и совершенно невозможно с осени до весны. Если обстоятельства заставят нас снова быть обладателями этой страны, то надо начать занятием и укреплением Маиортупа, как левой оконечности передовой Чеченской линии, потом прорубить в два ружейных выстрела просеку по дороге от Маиортупа к Дарго, устроить хороший форт для 4 или 5 батальонов в Дарго, а оттуда до Анди прогулка»²³⁰.

В сложившихся условиях дело снабжения войск уже нельзя было оставлять за черводарами, которых, к тому же, по причине плохой одежды и обуви, около дюжины умерло²³¹.

По приказу М. С. Воронцова организацию бесперебойной доставки продовольствия, фуража и военных припасов к местам дислокации действующих отрядов было поручено опытным людям – генералу В. О. Бебутову и шамхалу Тарковскому, который выделил для соответствующего транспорта 500 подвод²³².

В ожидании транспортов с припасами 20 и 21 июня специальный отряд от главного войска под командою самого главнокомандующего делал вылазку против Шамиля выдвижением на перевал Речел, отделявший Андию от Ичкерии.

Эта операция должна была решить несколько задач: 1) дать понять противнику, что перевес сил остается на стороне русских войск, т. е. продемонстрировать свою мощь; 2) отвлечь внимание противника от транспортов с продовольствием, которые направлялись к андийскому лагерю; 3) привлечь на свою сторону тех местных жителей, которые бы захотели получить покровительство от русских; 4) внести исправления в топографические карты, которые, как обнаружилось, были далеки от точности²³³.

Хорошо проявила себя в делах грузинская милиция под командою испытанного храбреца князя Л. И. Меликова. Как свидетельствовал К. К. Бенкендорф: «Грузинские милиционеры резко от нас отличались: превосходные пешеходы, почти все поголовно горные жители, они превосходили наших солдат в умении лазить по горам. <…> Грузины вообще отличались поразительной храбростью, переходящей зачастую пределы благоразумия»²³⁴. В дальнейшем отдельные подразделения от главного отряда участвовали в локальных стычках с горцами, которые совершали вылазки и обстреливали лагерь.

Дождавшись подхода большого обоза с припасами, главный отряд, преодолев все трудности пути, 6 июля достиг конечной цели похода – Дарго. После упорного боя авангард под командою генерала К. Я. Белявского спустился к пылающему аулу и занял его. Вместе с авангардом расположился у Дарго биваком главнокомандующий, прибывший вместе с кавалерией. Остальные войска продолжали спуск в течение всей ночи. Таким образом, М. С. Воронцов в точности исполнил начертания императорского плана. Столица Шамиля была взята, и пока все шло хорошо.

Отступая, Шамиль умышленно поджег Дарго, чтобы не отдавать его в руки русских, а затем всю ночь и утро следующего дня обстреливал с гор позиции своего противника. Больше всего ядер долетало в лагерь русских войск от селения Белгатой.

Чтобы прекратить обстрел, главнокомандующий сформировал отдельный отряд под командою генерала И. М. Лабынцева, который сделал вылазку и выгнал горцев из Белгатоя и Цонтери, но как только он начал обратное движение, горцы бросились на солдат в шашки, но были остановлены картечным огнем и штыками.

Скоро снова ухудшилась погода: лил дождь со снегом, и опять начались проблемы с продовольствием. Чтобы не замерзнуть, «солдаты рыли ямы, в которых теснились по три человека: одна шинель служила матрацем, две другие – одеялом»²³⁵.

Оставаться в Дарго не было смысла, но и уйти до прихода транспортов с продовольствием и другими припасами было нельзя. В то же время стало известно, что часть обозов по дороге к Дарго были отбиты неприятелем или потеряны в ущельях. Бывшая резиденция имама превращалась в ловушку для войск. Среди солдат начались болезни от холода, недоедания, умирали от голода лошади, заканчивались боеприпасы. Стало так же ясно, что ожидавшийся транспорт с продовольствием не сможет пройти через лес без окончательной его потери. Главнокомандующим было принято решение разделить главные силы на два отряда. Один под командованием генерала Ф. К. Клюки фон Клюгенау отправить навстречу транспорту с припасами, чтобы ускорить доставку продовольствия в лагерь. 10–11 июля случилась так называемая «сухарная экспедиция», которая ознаменовалась большими потерями среди солдат и гибелью генералов Д. В. Пассека и В. М. Викторова и доставлением малого количества продовольствия.

Генерал Д. В. Пассек возглавлял авангард отряда Клюгенау. Это стало большой ошибкой, так как привело, в конечном счете, к катастрофе. Д. В. Пассек, всегда следовавший известной заповеди А. В. Суворова «голова никогда не ждет хвост», оторвался от центра колонны, и враги не замедлили этим воспользоваться и вклинились в образовавшуюся пустоту, расстреливая войска со всех сторон²³⁶.

Бой продолжался весь день, и только на закате остатки колонны при помощи арьергарда вырвались на свободное пространство. Катастрофа случилась на следующий день, когда войскам надо было проделать тот же путь в обратном направлении. Генерал Ф. К. Клюки фон Клюгенау чудом остался в живых. Под ним было убито несколько лошадей, «он растерял всю свою свиту, а вместе с ней и свою репутацию. <…> За два дня потери составили: убитыми – кроме двух генералов, 554 человека, ранеными – 770 человек»²³⁷. «Сухарная экспедиция» произвела тяжелое впечатление на войска.

Не получившему продовольствия и подкрепления отряду во главе с графом М. С. Воронцовым ничего не оставалось, как начать приготовление к переходу в Герзель – аул. Возвращение отряда через дремучие Ичкерийские леса сопровождалось необычайными трудностями, связанными с беспрестанными атаками шамилевских бойцов, отсутствием провианта у русских, отягощенных большим обозом с ранеными. Непримиримые горцы всячески осложняли жизнь отряду Воронцова: «Шамиль портил воду в родниках, отступая, завалив родник трупами лошадей»²³⁸.

Войска вынуждены были пройти 5 верст самого трудного леса и с таким географическим местоположением, что «цепи ни справа, ни слева иметь было невозможно почти на всем протяжении»²³⁹.

Русским пришлось штурмовать 23 завала, устроенными горцами на единственной дороге. Завалы были взяты один за другим, но боковые выстрелы горцев на многих пунктах следования сильно вредили войскам. Личным мужеством и разделяя труды и лишения войск, М. С. Воронцов сумел сохранить в них порядок и бодрость духа. Адъютантам приходилось, чуть ли не силой, выводить командующего из-под огня неприятеля. Только М. С. Воронцов смог справиться с задачей командования в столь критические минуты. Он проявил удивительную выдержку, что много способствовало спасению отряда²⁴⁰.

Русские совершили 8-дневный переход из Дарго к Герзель-аулу в беспрестанных столкновениях с горцами. Арьергардом, составленным из солдат Кабардинского полка, командовал генерал И. М. Лабынцев, и его твердость и хладнокровие определили относительно малый урон этой части русского отряда. По мнению англичанина Дж. Баддели: «Лучшие армии мира вряд ли могли пройти через все эти испытания и сохранить мужество»²⁴¹.

Генерал Р. К. Фрейтаг, предвидя возможность такого исхода Даргинской экспедиции, разместил войска между крепостью Грозной и Герзель-аулом. Он выступил без промедления навстречу отряду М. С. Воронцова, как только посланцы графа принесли ему просьбу о помощи, прорвал окружение шамилевских войск, и, встретившись, оба русских отряда вышли на безопасную территорию. Заслуга в этом случае генерала Р. К. Фрейтага была велика. Запоздай он хотя бы на сутки, может быть, последовало совершенное истребление отряда, изнуренного голодом и отягощенного большим количеством раненых²⁴². Шамиль, померявшись силами с генералом Р. К. Фрейтагом, отошел, злясь на своих наибов за то, что они позволили русским уйти.

Оценивая исход экспедиции, М. С. Воронцов писал А. П. Ермолову: «Конечно, результатов больших нет и без какого-либо особого случая быть не могло, но мы повиновались воле Государя и общему мнению в России, и не показаться сего года в горах было бы стыдно»²⁴³.

А. П. Ермолов в ответ передавал М. С. Воронцову мнения бывших кавказских генералов, живших после отставки в Москве, на Даргинский поход. В Москве считали, что лучше было не ходить в горы, нежели главнокомандующему поставить себя в положение быть преследуемому и окруженному. Неудачное предприятие должно непременно возвысить славу Шамиля и даст ему большую власть.

Если требовалось неотлагательное разрушение деревушки Дарго, лучше было поручить то кому-нибудь из генералов, чтобы оставался бы страх перед приходом самого главного начальника, который поправит, «буде бы что не хорошо было сделано»²⁴⁴.

Многие считали, что М. С. Воронцов проявил недопустимое безрассудство, если пять адъютантов вокруг него были подвержены опасности, а ему самому пришлось вынимать саблю в собственную защиту²⁴⁵.

Сам А. П. Ермолов оценивал результаты Даргинской экспедиции, хотя и сдержанно, но в пользу М. С. Воронцова. Он писал своему другу: «Твое значение, твоя известность служат тебе ограждением и недосягаемостью. Между тем слишком ощутительно, что ты исполнителем был предначертанной цели. <…> Для тебя хуже, если, по недостатку доверенности, скрыл от меня, что взятие Дарго требовалось настоятельно и безусловно»²⁴⁶.

М. С. Воронцов в ответ на критику о недопустимой для главнокомандующего неосторожности писал А. П. Ермолову: «Я не искал лично лишений опасности; это бы было не свойственно ни летам моим, ни месту мною занимаемому, хотя я не мог не чувствовать, что офицеру и солдату приятно и ободрительно, когда главный начальник не слишком далеко от них находится. Братское, так сказать, отношение во время огня между начальником и войском, особливо таким, как полки Кавказские, не может не иметь хорошего действия. В Ичкерийском лесу, и именно оттого более, что неприятель был не сзади, а впереди и по бокам, это само от себя сделалось, и я могу это приписать своему счастью»²⁴⁷.

Обвинения М. С. Воронцову со стороны его явных или тайных недоброжелателей не подтверждаются уже тем, что его популярность в войсках на Кавказе никогда не умалялась до конца его службы в крае. Никто не мог умалить его личной храбрости. Очевидцы похода сообщали, например, что «когда неприятель несколько раз окружал русских, и все командование вместе с Воронцовым и едва не попало в плен, потеряв много людей, пробыв целый день под градом пуль, русские возвращались в главную квартиру. По дороге ежеминутно свистали пули рассыпавшегося в кустарнике неприятеля. Все, насторожившись, переглядывались и осматривались, один только Воронцов спокойно ехал на своей измученной лошади. А ему в то время минуло за 70 лет, в тот день он, как и все, ничего не ел, не слезал с лошади и все время находился в самом опасном месте»²⁴⁸.

Даргинская экспедиция вышла за рамки обычных событий, а слухи о ней всколыхнули российскую общественность. Всплеск общественного внимания был вызван огромными потерями в войсках: из 12-тысячного отряда около трети было убито и ранено.

Несмотря на то что Даргинская экспедиция не достигла всех предписываемых ей целей и стоила больших потерь, император Николай I был благодарен М. С. Воронцову за то, что тот старался его план реализовать, а затем, после неудачи, не запятнал его имени, приняв всю ответственность на себя. Отсюда высокая оценка действий М. С. Воронцова – княжеский титул за Даргинскую экспедицию.

В то же время официальный Петербург должен был выйти из положения, не роняя престижа. В результате российское общество получило официальное объяснение: несмотря на тяжелые условия и опасности, перенесенные войсками, наконец дано понять горцам, что русские войска способны проникнуть на территорию, считавшуюся до сих пор недоступной²⁴⁹.

Эти выводы, по мнению официального Петербурга, должны были положить конец нежелательным толкам и пересудам, однако они не удовлетворили общество, и интерес к Даргинской экспедиции сохранялся на протяжении еще многих последующих лет.

Почему так много шума было поднято вокруг Даргинской экспедиции в российском обществе и, прежде всего, в Москве и Петербурге? Почему столь острой была реакция на неудачу? Разве не было неудач прежде? Разве неудачи прежних лет, например, 1842–1843 гг., были менее чувствительными, а потери в людях или материальной части лишь немногим уступали тем, что были в 1845 г.?

Дело, как кажется, заключалось в том, что к 1845 г. совпало несколько составляющих одновременно:

– во-первых, поход в горы был связан с назначением на Кавказ известного своими успехами на прежних поприщах графа М. С. Воронцова, призванного кардинально улучшить положение дел на Кавказе. К 1844 г. многие чувствовали, что «наше дело было проиграно, и мы стыдились своего бессилия. Все желали, надеялись и с нетерпением ожидали события, которое изменило бы это печальное настроение умов»²⁵⁰.

Этим событием сначала стал приезд на Кавказ наместником М. С. Воронцова, который в данном случае выступал в роли «спасителя», что уже само по себе рождает пристрастное внимание как доброжелательной, так и злорадной публики;

– во-вторых, широкомасштабные приготовления и большие материальные затраты порождали завышенные ожидания непременного успеха и перелома ситуации однозначно в пользу имперских целей в регионе;

– в-третьих, что являлось самым главным, экспедицию инициировал, вдохновлял и курировал император, чья заинтересованность проявлялась настолько ярко, как того никогда не было ранее.

Вокруг итогов экспедиции так же развернулась борьба мнений и эмоций, что, в частности, вылилось в споры по численности войск, участвовавших в походе, или понесенных сторонами потерях; о степени успеха или предрешенности негативного финала²⁵¹.

Даргинскую экспедицию рассматривали как трагедию, предрешенную обстоятельствами, или как фиаско Петербурга и графа М. С. Воронцова лично. Многие видели в ней катастрофу. За всем этим стояла досада и разочарование одних и злорадное торжество других²⁵².

Следует признать, что Даргинская экспедиция 1845 г. явилась серьезной военной неудачей российских войск. Веселой прогулки в горы не получилось. Но видеть в ней катастрофу или только негативные результаты было бы чрезмерным преувеличением. Не удался конкретный план действий, далекий от реальностей кавказских условий, и тот только в последней фазе его реализации, но последствий позитивных приобретено было так же предостаточно. Странным кажется данное отношение к важному событию Кавказской войны, ставшему ее поворотным моментом, своеобразной точкой отсчета новой эры в кавказских делах.

Ход и последствия экспедиции привели к коренному пересмотру стратегии и тактики командования Кавказской армии в борьбе с «немирными» горцами, став суровой школой, в которой получили свои уроки все.

Разбирая эти уроки даргинского похода, Р. А. Фадеев указывал: «Частная цель экспедиции была достигнута, но вместе с тем оказалось, что подобный успех не ведет ни к чему. Нравственного потрясения подобное занятие не производило, потому что неприятель знал, что чем дальше мы зайдем, тем скорее должны будем воротиться. Материальных результатов тоже не могло быть, потому что нашему отряду принадлежало только место, на котором он стоял. Пройденное пространство смыкалось за нами враждебным поясом. <…> Углубившись в горы, мы не могли оставаться в занятых пунктах, так как неприятель стоял на наших сообщениях; самая страна не представляла никаких средств для продовольствия войск, а посылать за провиантом отдельные колонны, в виду горцев, стороживших каждый наш шаг, значило по большей части посылать их на гибель <…> Вторжения в горы, даже с многочисленным войском, постоянно оказывались бесплодною военною прогулкой, стоившею каждый раз нескольких тысяч жертв»²⁵³.

М. С. Воронцов в ходе экспедиции убедился, что «не горы Дагестана, а обладание плоскостью Чечни служит ключом к водворению спокойствия и нашей власти в восточной части Кавказа; что до совершенного занятия Чечни всякое движение в Нагорный Дагестан будет существенно вредно и опасно для нас, как влекущее за собой убыль в людях, нерешительность действий экспедиционного корпуса и увеличение нравственных сил неприятеля»²⁵⁴.

Чечню же можно покорить, только прорубив широкие просеки в ичкерийских лесах, чтобы иметь возможность открытого пути во все ее части.

Каждая из различных местностей Кавказа имеет свою, только ей присущую природу, свойства, тип, которые требуют и особых способов ведения войны. «На Кавказе, прежде чем действовать, надо изучать ту или иную местность – местодействия»²⁵⁵.

Неразбериха со снабжением войск – это вина штабов, следствие поверхностной мысли и игнорирования реалий горной войны. К штабной работе нельзя допускать тех, кто не проходил школы Кавказа.

Не допускала горная война и нервной торопливости, неосмотрительности, отсутствия маневра и обусловленной обстоятельствами и природой края подвижности.

На Кавказе все специализируется: как свойства и качества войск, так и офицеров, что является необходимым по причине различия природы и свойств разных местностей края и условий войны. Не понимая этого, граф М. С. Воронцов понапрасну изнурял войска, посылая апшеронцев и навагинцев драться в лесах, тогда как они были мастерами горного маневра, а специалистов по лесным маневрам – солдат Куринского и Кабардинского полков изнурял в горах. Попадая в непривычные условия, солдаты, несмотря на свои старания и храбрость, быстро уставали, а их действия теряли необходимую эффективность²⁵⁶.

Немалую выгоду получила российская сторона от тех процессов, которые были рождены Даргинской экспедицией в Имамате. Несмотря на успех, которого добился Шамиль на боле брани, его так же постигли как немалые людские и материальные потери, так и еще большие потери политического характера.

Гибель нескольких особо доверенных имаму наибов, таких как Суаиб – наиб Большой Чечни, Мухаммад-мулла – наиб Мичиковский, Мааш – наиб Шубутовский, Саад-Уллу – наиб Малой Чечни привела к политической нестабильности в управлении Имаматом и ослабляла позиции самого имама в чеченских обществах. В боях погибли также и дагестанские наибы – Лабазан Андийский, Шахмандар Технуцальский, Хаджи-бек Салатовский²⁵⁷. Можно констатировать, что имам лишился большой части наиболее мотивированных идеей мюридизма пассионариев, носителей и реализаторов этой самой идеи.

Каждое такое сражение сокращало абсолютную численность наиболее активных и знаковых фигур Имамата, критически истощало силы и возможности мюридизма.

Кроме того, произошло общее ослабление централизации, к которой так стремился имам. Шамиль своими руками отнимал у себя власть, предоставляя наибам неограниченные полномочия в своих вилайетах. Усиление жестокости и репрессий по отношению горского населения накануне начала Даргинского похода русских увеличило число несогласных и личных кровников имама, ждавших своего часа и случая, чтобы совершить долг мщения.

По существу, Даргинский поход по своим последствиям в горах был сродни с социально-политическим переворотом, поколебав социально-политические основания горской государственности.

Этот поход и для русских явился завершающим аккордом в затянувшемся поиске приемлемого политического курса, который предпринимало правительство на протяжении последних десятилетий в регионе. Цена этого опыта была велика, но иных рецептов решения проблемы тогда не нашли.

Император с воодушевлением благодарил М. С. Воронцова за его усилия и преданность и высоко оценил действия войск и наместника, несмотря на все известные результаты Даргинской экспедиции. Следует думать, Николай I считал себя обязанным перед Кавказским наместником, потому что М. С. Воронцов взял на себя всю ответственность и отвел от имени императора все порицания. Это во многом объясняет ту степень доверия и благодарности, которую М. С. Воронцов получил от монарха, уверившегося окончательно в правильности своего выбора. Без всех этих факторов еще долго не наступило бы перемен в кавказских делах.

После Даргинской экспедиции было принято решение отказаться от масштабных наступательных действий в северной части Кавказа. Ставка была сделана на медленное и поступательное преобразующее продвижение в горы, сооружение постоянных укреплений, постройку дорог, мостов и другой инфраструктуры, а также вырубку лесов.

Таким образом, Даргинская экспедиция сыграла важную роль в определении приоритетов и стратегии по умиротворению Кавказа.

В Петербурге, где до самозабвения увлекались идеей захвата резиденции Шамиля, что должно было повести к прекращению горского сопротивления и гибели мюридизма, увидели всю ошибочность ее, поскольку данная трактовка выросла из недостаточного знания условий Кавказа и нравов его обитателей. Петербург был озадачен тем обстоятельством, при котором несмотря на то, что цели экспедиции были достигнуты, не было получено ожидавшихся результатов.

Наконец, М. С. Воронцов своим хладнокровием и распорядительностью в сложных условиях отступления обескровленных войск сумел сохранить в них порядок и даже бодрость духа, что способствовало спасению остатков отряда.

2.3. Военные действия на Кавказской линии

Поняв ошибочность прежней стратегии и доверяя гораздо больше князю М. С. Воронцову, Николай I избавил его от мелочной опеки и дополнительных обязывающих инструкций, предоставив ему полную свободу действий и обещая отказаться от практики руководства военными операциями из центра, но за ситуацией на Кавказе продолжал внимательно следить.

После встречи в Севастополе летом 1845 г. император согласился с М. С. Воронцовым, что необходимо не просто отказаться от обанкротившейся стратегии «штурма» в покорении Кавказа, но перейти к более эффективному варианту, ростки и пробы которого уже прежде были в арсенале прошлых лет, но по разным причинам не приобрели приоритетного значения. Князь имел в виду использовать «осадную» стратегию методического и постепенного завоевания. «Отказавшись от каких-либо иных обещаний, кроме как посвятить всего себя предстоящей долгой и тяжелой работе, Воронцов оставил царю единственный выбор – запастись терпением»²⁵⁸.

И, хотя в ближайшие годы после Даргинского похода, заметного перелома в ходе Кавказской войны не произошло, однако наместник строго придерживался избранной им линии. Сначала без больших трудов перевел войну в «позиционное» русло²⁵⁹ и, не отвлекаясь на организацию больших экспедиций, принялся методически осаждать имамат с трех сторон, отделив Северо-Восточный Кавказ от Северо-Западного территориями, прочно контролируемыми российскими властями.

В глубины Дагестана русские стали проникать без особенной торопливости, но зато это было движение безвозвратное. На правом фланге Кавказской линии наместник возводил новые кордонные линии и расширял их районы. Помня уроки прошлого, М. С. Воронцов повел наступление на имамат с территории Чечни.

Российская сторона очищала местность, рубила просеки, разбрасывала дороги по стратегически важным направлениям, одним словом, стремилась «раскрывать неприятельскую страну так, чтобы впоследствии можно было проходить ее без больших усилий»²⁶⁰. Горцы, лишавшиеся таким образом своих естественных прикрытий, должны были либо покоряться, либо уходить все дальше в горы, что они и делали.

Наместник довольно скоро, однако, понял, что даже при достижении отдельных и частных целей нельзя было коренным образом переломить ситуацию в свою пользу, так как нельзя было «расчистить все ущелья, занять все аулы такой обширной страны – это превосходило средства самой многочисленной армии и требовало веков для своего исполнения»²⁶¹.

В данном случае следует согласиться с мнением М. М. Блиева, что для российской стороны имело значение не только определение принципов ведения войны с Шамилем, но и установление главного направления силового давления на имамат²⁶². Вопрос был чисто стратегический и состоял в том, «чтобы, не раздробляя сил и не рассыпаясь в достижении частных целей, <…> уметь отыскать самые чувствительные для неприятеля места и бить в них массой»²⁶³.

Для того чтобы приступить к покорению гор, надо было заранее продумать и взвесить все свои шаги в их строгой последовательности. М. С. Воронцов это также хорошо помнил со времени все в той же злополучной экспедиции в Дарго. В горах и лесах дороги прокладывались медленно и с громадными усилиями и затратами (материальными и людскими), потому «ошибочный выбор направления одного только отряда стоил бы года потерянного времени и многих напрасных жертв»²⁶⁴. Чтобы не ошибаться, надо было предвидеть ход событий на несколько лет вперед. Именно в этой связи верное стратегическое направление было не только главным, но «исключительным условием успеха»²⁶⁵ для русских.

Таким направлением стала Чечня, так как для М. С. Воронцова (это приходится повторять от раза к разу) уже во время Даргинской экспедиции слишком очевидной стала большая зависимость имамата от Чечни. Школа и уроки Дарго прочно отпечатались в памяти наместника.

В соединении с той внутренней и нравственной ответственностью перед императором и российским обществом, которую он приобрел, добившись беспрецедентной свободы действий, осуществление данной стратегии требовало не только большого таланта и сосредоточенности, но неиссякаемой энергии, предпочтения эффектным, но малополезным тактическим победам, проведения длительной и каждодневной работы по созданию предпосылок для полного покорения Кавказа в будущем.

По приказу наместника стали возводиться на всех территориях, граничивших с немирными горцами, крепости, прокладываться дороги и рубиться просеки в дремучих лесах, чтобы иметь возможность свободного доступа в районы военной активности горцев и их блокады.

Разъясняя действия М. С. Воронцова, Р. А. Фадеев впоследствии писал: «Имея дело с неприятелем, силы которого состояли не в армии, а в самом населении <…> мы должны были заставить его постоянно быть под оружием, чтоб отнять у страны работников, а стало быть, и средства к довольствию и возможность постоянно содержать сильные сборы пред нашими аванпостами. <…> Постоянно оттесняемые нашим наступлением, не имея времени работать в поле, теряя каждый месяц часть своих пашен и пастбищ, выгоняемые зимой на мороз с семействами, горцы стали видеть в войне уже не удалую потеху, а бедствие»²⁶⁶.

Добиваясь своими действиями понимания среди горцев, что их положение день ото дня будет становиться только хуже, русские надеялись, в конце концов, сломить их сопротивление.

Вместо разовых экспедиций предшествовавшего периода времени с конца 1845 г. началось общее, непрерывное наступление на позиции горцев, «отчего вдруг явно выказалось преимущество постоянной армии» перед военной организацией горцев, которые не могли выдерживать слишком продолжительных походов, потому что должны были «сами содержать себя полевою работою»²⁶⁷.

При этом покорение кавказских гор, как восточных, так и западных, по мнению Р. А. Фадеева, требовали не только «необычайной энергии со стороны руководителей, и не только мужества, и опытности, но еще безграничного самопожертвования со стороны войск»²⁶⁸.

Горские общества, воинственные, сильные именно отсутствием всякой централизации, которых «потому невозможно было сокрушить одним ударом, а приходилось покорять человека за человеком». Люди эти «мужеством равнялись европейцам, а превосходство регулярной армии оказывалось часто бесплодным в дикой местности, где нельзя было действовать сомкнутым строем. <…> Кавказ <…> был в военном отношении открытием особого рода», а сложные местные природные условия «сбивали с толку самых опытных военных людей»²⁶⁹.

Природные и климатические условия Кавказа были одним из главных «противников» русской армии в Кавказском крае, а также одной из существенных причин поддержания продолжительности войны в регионе. Природа Кавказа была «противником» русских, всецело стояла на стороне горцев. То, что «русским приходилось преодолевать и разрушать, для горца служило защитой и прикрытием»²⁷⁰.

Природные условия Кавказа ставили перед русской армией новые и неожиданные задачи, которых прежде почти не возникало вовсе. Русское командование столкнулось с необходимостью раздробления сил из-за невозможности или чрезвычайных трудностей использования больших воинских контингентов в условиях горнолесной местности.

Армия в лесу становилась «слепой» из-за незнания местности и отсутствия надежных карт, а также неумения ориентироваться и действовать в лесных чащобах. Горцы вынуждали каждого солдата на единоборство, к которому тот был плохо подготовлен и технически, и психологически. В горнолесной местности регулярная армия теряла свое преимущество над иррегулярными неприятельскими отрядами²⁷¹.

В гористой и покрытой лесами местности война усложнялась и требовала большого искусства от каждого солдата и офицера. В лесу мало пользы было и от пушек. Бой там раздроблялся на массу индивидуальных стычек, в которых горцы, виртуозно владевшие холодным оружием, получали заметное преимущество.

Движение войск по горнолесной местности на Северном Кавказе изматывало войска, потому что во многих случаях солдатам приходилось все необходимое нести на себе. Дорог, пригодных для колесного транспорта, почти не было, а там, где они существовали, из-за неровности рельефа на каждом подъеме или спуске солдатам приходилось втаскивать или удерживать на руках обозную фуру или пушку, чтобы они, раскатившись, не покалечили лошадей и не свалились в пропасть²⁷².

В Кавказской войне леса, таким образом, становились одним из неудобнейших и опаснейших препятствий для русских войск. Неприятель, хорошо знавший свои леса, выросший в них, умел стойко обороняться и наносить ощутимый урон войскам, вынужденным действовать в горных лесах обстоятельствами войны.

Из всех горских народов, по словам М. О. Ольшевского, участника тех событий, «чеченцы были наиболее искушенными защитниками своих лесов»²⁷³.

Много солдат пало во время знаменитого сражения на речке Валерик в 1840 года в прибрежных зарослях, «куда по излишней горячности влезли атакующие полки»²⁷⁴.

В дебрях, у селения Шали чеченцы устроили кровавую баню отряду генерала Галафеева в 1841 г. Огромные потери понес и отряд генерала П. Х. Граббе в Ичкерийском лесу в 1842 г. В истории завоевания Кавказа лесные бои с чеченцами по важности уступали лишь горным боям с дагестанскими племенами. Они даже обошлись России дороже и привели к значительно более тяжелым последствиям²⁷⁵.

Перечисленные события и трудности ведения военных действий в условиях горно-лесистой местности только подчеркивали и подтверждали то мнение, что лесной бой принадлежал к числу труднейших и опаснейших операций на войне, а картина боя в вековом чеченском лесу представлялась просто ужасающей.

По мнению А. Юрова, «здесь управление войсками невозможно, и начальству оставалась одна надежда на беззаветную доблесть и боевую сметку солдата. Неприятель был невидим, а между тем, каждое дерево, каждый куст грозили смертью. Едва разорвется цепь или часть ослабеет от убыли, как точно из земли вырастали сотни шашек и кинжалов, и чеченцы, с потрясающим даже привычные натуры гиком, бросались вперед. Хороший отпор – и все снова исчезает, только пули градом сыпятся в наши ряды, но горе, если солдаты терялись или падали духом: ни один из них не выносил своих костей из лесной трущобы»²⁷⁶.

Подобного рода события помогли М. С. Воронцову выработать более целесообразный план войны, при котором уже не могло быть таких страшных жертв, как прежде, а также найти действенное противоядие упорству горцев, стремившихся превратить свои леса в неприступные крепости. Краткая формула этой новой борьбы была такова: Кавказ нужно покорять не одним штыком, но и топором²⁷⁷.

М. С. Воронцов был уверен, что непроходимость путей сообщения составляла одну из главных преград для покорения края. Кроме того, горцы, чтобы снизить негативный эффект от уничтожения русскими их хлебных полей, стали располагать свои поля на небольших участках, расчищенных в глубине лесов, перейдя от культивирования пшеницы или проса к возделыванию кукурузы. Кукуруза давала с небольших участков очень высокие урожаи и обеспечивала людей необходимым продуктом, а скот – прокормом. В результате сводилась на нет возможность принуждения чеченцев к покорности с помощью голода²⁷⁸.

Еще одним неприятным результатом для русских властей стал уход горского населения с открытых пространств в леса в ответ на опустошительные экспедиции войск. В глубине лесов или за их труднопроходимой стеной обустраивались новые чеченские хутора, становившиеся базами для всех непокорных и непримиримых противников русских. Этого не предусмотрели, несмотря на опыт прежних сношений с горцами, или не сумели предотвратить такой ход событий из-за нераспорядительности. Хотя для самих горцев данное положение вещей не стало панацеей и имело скорее отложенный эффект, затягивая, но не предотвращая негативную для них развязку.

Для того чтобы отнять у горцев «все их способы к спасению и сопротивлению, необходимо было открыть их лесные твердыни», а потому, «признавая, что вернейшее средство к постепенному покорению всей Чечни есть проложение путей, дабы доставить возможность отрядам нашим двигаться во всякое время и по всем направлениям, после военных действий 1845 г. приступлено было зимою с 1845 на 1846 г. к рубке лесов и расширении просек»²⁷⁹. Экспедиции предпринимались в Чечню осенью и зимою, «когда лист спадет с дерева», а в Дагестан, «где рано падает снег и движение становится невозможным – летом»²⁸⁰.

Реализация этой системы позволяла наместнику медленно, но верно «отрывать от имамата части Чечни»²⁸¹. В данное время борьба шла еще за чеченскую плоскость, и дело ограничивалось отдельными участками.

Войска начали планомерную рубку просек, которые позволяли проникать вглубь неприятельской территории. Просеки прорубали для прохода войск шириной в 400–600 метров, достаточной для того, чтобы неприятель не мог причинить им вреда своим ружейным огнем. Войска передвигались посередине такой просеки, что уберегало их от внезапных нападений со стороны горцев, могли эффективно использовать артиллерию и действовать сомкнутым строем, т. е. пользоваться преимуществами открытой местности, которых они лишались в лесах.

Князь М. С. Воронцов поставил это средство борьбы с непокорными горцами на систематическую основу с 1846 г., сначала в Малой, а потом в Большой Чечне. Каждая масштабная операция в лесных районах сопровождалась устройством просек, как в Европе штурм крепости предварялся рытьем осадных траншей²⁸². Наиболее важные просеки приходилось регулярно прочищать, поскольку за 5–6 лет они снова зарастали густым кустарником.

В декабре 1845 г. назначены были рубить просеки два отряда. Первый – под командою генерала Р. К. Фрейтага, состоявший из 10 батальонов и 14 орудий, имевший назначение рубить просеку в Гойтинском лесу; второй – под командою генерала П. П. Нестерова, состоявший из 8 батальонов, 1 рабочей роты, 10 сотен кавалерии, 8 орудий и осетинской и назрановской милиции²⁸³.

Таким образом, рубка просек была не простой работой, а разновидностью войсковой операции. Российская сторона такими действиями имела целью «лишить Шамиля опоры в чеченских обществах»²⁸⁴.

Российские войска с помощью просек «систематически оказывали вооруженное давление на местное население, вынуждая его переселяться к Тереку и Сунже»²⁸⁵. За сравнительно короткое время удалось «покорить» «до 3 тысяч семейств», многие из которых были поселены рядом с российскими укреплениями – Воздвиженским, Грозной, Назрановским, Нестеровским²⁸⁶.

Неприятель не оставался спокойным зрителем вреда, наносимого ему русскими. Большой отряд во главе с Яхъя-Хаджи, одним из лучших наибов Шамиля, окружил лагерь, в котором располагались русские войска. Командиру Навагинского пехотного полка барону И. А. Вревскому на возвратном пути с Фартранги пришлось выдержать отчаянное нападение неприятеля, но все его натиски были войсками удачно отражены. Не меньше пришлось потрудиться и барону П. П. Меллеру-Закомельскому, стоявшему во главе колонны, возвращавшейся с подъемными лошадьми в отряд из крепости Воздвиженской. Однако и тут все усилия Яхъя-Хаджи были тщетны, и даже отчаянная храбрость чеченцев не смогла поколебать стойкости солдат²⁸⁷.

И хотя, по мнению Н. И. Покровского, чеченские столкновения, по сравнению с дагестанскими, кажутся мелкими и имеющими второстепенный характер, «на самом деле именно здесь решаются судьбы имамата»²⁸⁸. Шамиль не мог не понимать опасности, происходившей от действий русских. Князь Воронцов постепенными мерами стремился «разрушить его влияние и оторвать от него чеченцев, без которых он ничего не будет значить»²⁸⁹.

М. С. Воронцов не был первопроходцем в деле рубки просек, но кровавый опыт его предшественников и общий опыт горной войны указал необходимость такого рода действий. При войне в горной местности никогда нельзя заходить в ущелья, предварительно не овладев господствующими высотами. Это помогало избежать засад, на которые были горазды чеченцы, угрожая истребить войска, опрометчиво вошедшие в горнолесные чащобы.

Печальным примером для князя Воронцова служила уже поминавшаяся экспедиция генерала П. Х. Граббе 1842 г.²⁹⁰ и его же собственная Даргинская экспедиция 1845 г., когда русские войска понесли весьма чувствительные потери, а горцы воодушевились результативностью своих действий в лесах.

Безжалостный противник преподал уроки, которые князь Воронцов хорошо усвоил. Чтобы проходить через леса с меньшими потерями и иметь возможность проникать в их глубины, необходимость указала средство – прорубать просеки в лесных чащобах.

Ранее князя Воронцова так поступали генералы А. П. Ермолов и А. А. Вельяминов при первоначальном покорении Чечни. Однако прежде, при Ермолове и Вельяминове, рубка лесов производилась только в тех местах, где встречалось со стороны неприятеля особенное сопротивление. Так рубили лес в Ханкале, возле Герменчука, Гельдигена и Маиортупа, «потому что в тех местах встречались с неприятелем, собиравшимся в большом числе, и что, по густоте леса, нельзя было пройти через него. Притом вырубался орешник и кустарник на расстоянии ружейного выстрела. Рубки такого рода были непродолжительны и производились, по мере движения наших войск, летом и зимою»²⁹¹.

Совсем иначе производилась рубка лесов при князе М. С. Воронцове. Просеки прокладывались не для прохода только войск в определенный момент, или для известного случая, а служили постоянным и надежным сообщением. По этой причине уже нельзя было прокладывать просеку как-нибудь, а нужно было срубать деревья до основания. Ширина просеки также была иной – в две-три версты, чтобы обеспечить безопасность проходящим по ней колоннам не только от ружейного, но и от артиллерийского огня со стороны неприятеля²⁹².

Опытность кавказских офицеров подсказала князю М. С. Воронцову, что рубка просек должна производиться не иначе как зимой. Неприятель зимой «по своей ветхой одежде и обуви», при отсутствии подножного корма и при недостатке продовольствия не мог оставаться долгое время в сборе и препятствовать силой рубщикам леса.

Зимой безлиственный лес не позволял неприятелю неожиданно и скрытно подбираться к войскам, быстро обнаруживался и был менее опасен «нам нечаянными нападениями». Наконец, «лес скорее рубился и уничтожался рубщиками именно зимой, необходимый для костров, особенно при больших морозах»²⁹³.

Войска обычно приступали к рубке просек после предварительной рекогносцировки. Войска выступали за два часа до рассвета с тем, чтобы в темноте не только дойти до места намечаемой просеки, но и беспрепятственно занять ту часть леса, которую, в продолжения дня, можно было вырубить. Для ускорения работ отряд рубщиков располагали при начале вырубки внутри леса. Рубщики прорубали просеку в избранном направлении от центра к окраинам лесного массива, работая под прикрытием вооруженных команд, которые отражали неприятеля, стремившегося не допустить порубки леса.

На таких основаниях производились рубки просек в Гойтинском и Гехинском лесах, а также в Шалинском лесу. Просеки прорубались в стратегически важных направлениях, соединялись в систему коммуникаций, позволявших войскам быстро достигать тех мест, присутствие войск в которых было необходимо.

Таким образом, рубка просек была опасным и тяжелым делом, сопровождавшимся жаркими перестрелками и атаками конных отрядов неприятеля на российские войска, располагавшиеся в лесах. Обе стороны несли большие потери в людях. Особенно опасным был момент выхода войск и команд рубщиков из леса. При выходе колонны из леса неприятель преследовал ее с особенным ожесточением и даже «покушался броситься в шашки», но картечь русских пушек останавливала его²⁹⁴.

Опыт противодействия русским отрядам привел к тому, что для эффективности отражения покушений на рубку просек горцы стали стараться занимать леса ранее подхода к ним рубщиков и открывать огонь по русским командам, находившимся на открытых местах, скрываясь за деревьями. Сделав залп из ружей, они бросались со своими длинными кинжалами и шашками на «урусов», но отбрасывались назад штыками. Эти атаки после ружейных залпов повторялись несколько раз, и только стойкость и не меньшая решимость русских войск, приносивших большую потерю нападавшим горцам, заставляла, в конечном счете, их отступать.

Потому, как уже отмечалось ранее, новая стратегия наместника представляла гораздо больше опасности имамату, чем все прежние широкомасштабные экспедиции. Она как нельзя лучше была понята Шамилем и «вызвала его на самые энергические против нас действия»²⁹⁵.

В 1846 г. Шамиль начал тайную подготовку большой операции против русских²⁹⁶. Во второй половине апреля в Шали и Шубуте по его приказу собирались большие силы горцев²⁹⁷. В то же время российское командование, хотя и получило сведения об этом сборе, не имело точного представления о направлении, по которому намеревался нанести удар Шамиль. М. Гаммер считал, что имаму удалось ввести в заблуждение князя М. С. Воронцова и М. З. Аргутинского, которые были убеждены, что «главной целью Шамиля станет Акуша в Центральном Дагестане»²⁹⁸. В результате, почти неожиданно для русских, Шамилю удалось продвинуться далеко на запад.

В 1846 г. имам, пройдя Осетию, вторгся в Кабарду с целью поднять ее против русских. И хотя такой поход представлял для имама немалый риск, он решился на него, так как раззадоренные «феноменальными успехами Шамиля, некоторые из вождей феодальной Кабарды выразили желание принять его на своей территории»²⁹⁹.

Гаджи-Али указывал, что к имаму приезжали с письмами из Кабарды около 10 человек, «прося, чтобы он пришел туда с войском»³⁰⁰. Кроме того, к имаму в Чечню посылали своих людей и закубанцы после проведенного совещания, собранного эфендиями Али Кугихакановым и Хаджи-Умаром. Они отправили в Чечню муллу Идриса Тлоупова с письмом к Шамилю, «прося его, чтобы он с сильною партиею пришел в Кабарду», обещая ему свою поддержку и военную помощь³⁰¹.

Риск для имама состоял в том, что, «покидая привычную горную местность, где мюриды диктовали неприятелю свои условия, имам лишался многих преимуществ и становился крайне уязвимым»³⁰². При складывании неблагоприятных обстоятельств он мог рассчитывать только на «проворство лошадей и, разумеется, на Аллаха»³⁰³.

Пускаясь в данное предприятие, имам поставил на карту не только свою судьбу, но также судьбу имамата и мюридизма. Шамиль хорошо понимал, что «попади он в руки к русским, итогом экспедиции мог бы стать крах всего, что создавалось им в течение многих лет и являлось смыслом его жизни»³⁰⁴. Такое рискованное предприятие могло диктоваться только крайней политической необходимостью.

Имам собрал громадные силы – 20 тысяч хорошо вооруженных конных воинов, составивших армию вторжения, и стремительно ворвался на неприятельские территории, бросив вызов року и русским. Шамиль предпринял это «по-своему грандиозное военно-политическое предприятие»³⁰⁵, побуждаемый неблагоприятными со стороны действий русских войск обстоятельствами и стремлением отодвинуть границы Имамата далеко на запад, «чтобы в перспективе присоединить и Черкесию, где активно действовали его эмиссары»³⁰⁶.

По мнению некоторых исследователей, аппетиты Шамиля выросли настолько, что «со своего горного трона он надеялся властвовать над всеми народами Кавказа, как пророк и независимый государь»³⁰⁷. Это хорошо понимали и современники имама. После неудачи русских в 1845 г. его притязания выросли до «панкавказских» масштабов³⁰⁸.

В подтверждение данной идеи В. В. Дегоев приводит слова одного из наибов Шамиля, который, давая характеристику действий своего патрона, писал: «Цель его состоит в том, чтобы поработить все разноязычные племена, населяющие пространство от владений Шамхала до Анапы, над которыми он хочет сделаться султаном и эмиром»³⁰⁹.

Однако скоро выяснилось, что «глобальные» планы Шамиля не имели под собой больших оснований из-за несоответствия целям военного потенциала, которым на то время обладал имамат. Кроме того, «как раз в Кабарде данных для восстания против царизма в этот момент было очень мало. <…> Кабардинские князья договорились с самодержавием, получили от него, что могли выторговать, и больше всего теперь боялись “народных волнений”»³¹⁰.

Шамиль обратился к кабардинским владельцам, приглашая их принять участие в «истреблении кяфиров и прочих им помогающих лиц переменчивых»³¹¹. Переправившись через Терек вблизи от Минаретского брода, имам приобрел позицию, «с которой он мог наблюдать за всей Кабардинской равниной»³¹².

Эта позиция была его целью, потому что, используя ее как «стратегическую базу своей операции», Шамиль «мог командовать в Кабарде, в соседней Осетии и воздействовать на сообщение между Северным Кавказом и Грузией»³¹³.

Скоро, по приказу имама, из Малой Кабарды мюриды стали выселять в имамат местное население. Одновременно мюриды ограбили и сожгли богатый аул князя Бековича и все остальные аулы, располагавшиеся вдоль реки Курпы³¹⁴.

Этого нападения никто не ожидал, напротив, от Шамиля ждали «освобождения от повинностей и российского административного режима»³¹⁵ но, «когда увидели, что их грабят и жгут и что пятьсот арб, нагруженных их имуществом и семействами, под прикрытием тысячи человек при двух орудиях, под начальством Саибдулы, направлены в Чечню <…> они убедились, что ошибались в своих ожиданиях»³¹⁶.

На сторону имама перешла небольшая группа кабардинских князей – М.-М. Анзоров, М. Кожохов, М. Тахтарев, М. Куденетов и эфенди Гаджи Берцов, которые тем не менее не могли обеспечить имаму широкую поддержку в Малой Кабарде³¹⁷.

Наиб Магомет-Мирза Анзоров взялся собрать партию в 1000 доброконных, чтобы в конце августа 1846 г. сделать набег на Сунжу или в Кабарду. Он там намеревался действовать против русских совместно с главными силами имама Шамиля, но из-за предупредительных мер русских не преуспел³¹⁸.

Не преупели сторонники имама и в Большой Кабарде, где «за исключением нескольких князей и немногих неблагонамеренных лиц все народонаселение <…> скрылось в горы и леса»³¹⁹.

Князь Воронцов был весьма обрадован таким поворотом событий, чем не замедлил поделиться в своем письме к А. П. Ермолову. Князь писал: «Войска его (Шамиля. – С.Л.), собранные из всех частей Дагестана (между пленными есть аварцы и унцукульцы), в последние дни совершенно голодали. Кабардинцы не могли или не хотели давать ему хлеба и с большим принуждением только делились рогатым скотом…»³²⁰

М. М. Блиев полагает, что «холодное» отношение к имаму большинства кабардинских владетелей можно объяснить упреждающими действиями князя Воронцова³²¹, который, как и прежде в таких случаях, обратился с воззванием к кабардинским князьям, предлагая им выбор: «Ваша собственная польза, все ваши выгоды должны быть указателями, что вам теперь делать. Выбирайте <…> с одной стороны, богатые земли, покойная жизнь и торговые отношения под защитою и управлением русских, с другой – беспрепятственная война и разорение, потеря земель и способов богатства для вас и детей ваших. Войска наши со всех сторон стекаются, я сам прибыл на место действия, для защиты невинных и наказания забывших долг присяги и совести. Шамиль постарается уйти, а вы останетесь несчастными жертвами безрассудного его покушения»³²². Данное воззвание, по меньшей мере, многих заставило задуматься и не торопиться примыкать к имаму, не испытывая в то же время теплых чувств к российской стороне.

Можно также согласиться с М. М. Блиевым, что немаловажным в отношениях между кабардинскими владельцами и Шамилем было то обстоятельство, о котором не говорилось, но которое подразумевалось – «под знаменем борьбы с русскими Шамиль фактически предлагал кабардинской знати свое собственное верховенство»³²³, что для них было неприемлемо.

Шамиль, оказавшись вдобавок в непривычной для себя ландшафтной обстановке и испытывая трудности со снабжением войск, «он пожалел о своем приходе»³²⁴.

Преследуемый русскими войсками, не имея успеха в Кабарде, поскольку кабардинцы отказались ему подчиняться, имам должен был бежать в горы, пограбив мирные аулы. При отступлении мюридами всего было разграблено не менее 60 кабардинских аулов и 20 казачьих станиц³²⁵. Все это показало российскому командованию, что Шамиль способен на действия гораздо опаснее, чем те, которые ими предполагались с его стороны.

В экстренном порядке генералы Р. К. Фрейтаг и П. П. Нестеров с одобрения своих действий наместником, весьма обеспокоенным предприятием Шамиля, блокировали своими войсками Сунженскую линию и особенно те участки, по которым, как предполагалось, горцы будут прорываться обратно. Однако Шамиль сумел избежать встречи с войсками и быстро ушел в горы, преодолев более 150 верст менее чем за двое суток.

В журнале военных действий Назрановского отряда отмечалось, что «это необыкновенно быстрое движение можно объяснить только тем, что у Шамиля было столько же конных, сколько пеших, и что они поочередно садились на лошадей»³²⁶.

Предприняли попытку побега в Чечню и те из немногих кабардинцев, которые по разным причинам приветствовали вторжение шамилевских отрядов. Среди них был кабардинский уздень прапорщик Козуков, который со своим семейством и товарищами попытался проскользнуть мимо российских постов, но был замечен жителями Эльхотовского аула и атакован ими. После непродолжительного сопротивления Козуков был убит, хотя дорого заплатил за свою жизнь. Погибли и многие из его товарищей и все семейство³²⁷.

Думается, что несмотря на то, что этот набег на Кабарду и не привел к тем целям, которые ставил Шамиль, успешное его возвращение в горы можно расценить все же, как чувствительный удар по реноме наместника и его новой стратегии. В то же время сам князь-наместник не только не был особенно разочарован полученным результатом, но события, связанные с вторжением Шамиля в Кабарду, помогли выявить слабые места в предпринимаемых российской стороной мерах. В целом наместник был доволен стойкостью и действиями войск и горских милиций (тагаурцев, дигорцев и др.), повлиявших на конечный положительный исход дела и вынужденную поспешную ретирату имама в горы. По его указанию были составлены списки отличившихся при изгнании Шамиля из Кабарды военнослужащих и милиционеров «из азиятцев», которые были утверждены императором³²⁸. При награждении милиционеров не обошлось без казусов, поскольку, например, было выявлено, что в числе дигорцев был награжден 100 рублями серебром прапорщик Соза Кантемиров, один из дигорских старшин, который ездил к Шамилю и доставлял ему продовольствие во время пребывания того в Кабарде³²⁹.

Успехи русских нарастали постепенно, но неуклонно и поступательно, пока в горах продолжали встречать имама Шамиля как триумфатора, который завершил свою кампанию 1846 г. взятием и разграблением Цудахара³³⁰. М. Гаммер, давая оценку рейду Шамиля в Кабарду, считал, что «кампания Шамиля была хорошо спланирована, и, не будь Фрейтага, он бы крепко насолил русским. Как и в предыдущих кампаниях, он настолько успешно использовал обманные движения и ложные слухи, что даже когда вступил в Кабарду, русские военачальники, включая Воронцова, посчитали это его отвлекающим маневром»³³¹. Эта оценка, однако, все же является целиком плодом размышлений М. Гаммера, а потому с нею можно не соглашаться, поскольку все тот же генерал Р. К. Фрейтаг всегда находил действенные ответы на любые каверзы Шамиля и не попадался на его обманы.

Всеми силами Шамиль пытался противодействовать российским властям и в Дагестане. Он отнял в 1846 г. у русских важный в стратегическом плане аул Куташи, но по приказу наместника генерал В. О. Бебутов «успел вернуть эту позицию из рук горцев»³³².

Генерал, хорошо зная расположение и планы Шамиля, атаковал и наголову разбил горцев, «захватив при этом их единственную пушку и даже личное снаряжение Шамиля – его кинжал и бурку»³³³.

Эта неудача, как и неудавшаяся попытка расширить границы имамата на запад, не отняла энергии имама бороться за выживание. Он предпринял атаку на акушинские аулы, стремясь овладеть ими, что открывало возможность имамату выхода к Каспийскому морю.

Характеризуя ситуацию в регионе, князь В. О. Бебутов доносил в рапорте наместнику: «С разорением сел. Цудахар и Хаджалмахи открыт мюридам свободный вход в Акушу. Жители этого общества, как опытом доказано, не могут или, вернее, не хотят сопротивляться Шамилю»³³⁴.

Используя это обстоятельство в октябре 1846 г. наиб Мусса Балаканский занял селение Аймяки, а Шамиль выдвинулся к селению Лаваши, чтобы отвлечь российские войска и дать возможность наибу «занять верхние деревни Мехтулинского ханства и по прибытии к нему на подкрепление свежих партий воспользоваться отсутствием русских для возмущения Шамхальского владения»³³⁵.

Дальнейшие успехи имама были прерваны действиями князя В. О. Бебутова, который 13 октября выбил наиба Муссу Балаканского из Аймяков, а затем атаковал Акушу, где находился имам, нанес ему поражение и вынудил к отступлению из Акуши. Мюриды вынуждены были искать убежища по разным направлениям. Это для них представляло нелегкую задачу, так как местное население стало оказывать им сопротивление.

По словам князя В. О. Бебутова, когда «одна партия следовала к дер. Куппы, жители этой деревни, извещенные о победе русских, не только не решились принять к себе беглецов-мюридов, но стали преследовать их и отбили всех пленных цудахарских и ходжалмахинских жителей, равно как и скот, уводимый мюридами»³³⁶.

Российская сторона предприняла все усилия по уменьшению последствий дерзких рейдов имама Шамиля. В 1846 г. генерал В. М. Козловский разбил наиба Гайтемира на реке Ярык-су, а князь М. С. Воронцов выдвигался к Фортанге, «где имел перестрелку с чеченцами»³³⁷.

Несмотря на большую активность Шамиля в Дагестане, наместник продолжал настойчиво укреплять российские позиции в Чечне, продвигаясь в ее глубины. Успешными были действия русских войск и во Владикавказском округе, где отличились навагинцы и тенгинцы, действия которых, кроме военных результатов, приводили к добровольному выселению на территории, находившиеся под контролем русских, 19 семейств бумутовцев³³⁸.

Кроме военного давления, князь М. С. Воронцов ни на один день не прекращал попыток воздействовать на горцев «политическими» мерами, заигрывая и обольщая аульскую верхушку. Уже в 1846 г. стали появляться отдельные факты перехода на российскую сторону некоторых влиятельных людей среди горцев. В очередном письме-отчете к А. П. Ермолову князь писал: «Недавно еще приходил к нам, к цепи около Фортанги, один известный эфенди, часто употребляемый Шамилем, говоря, что он и некоторые другие из самых почетных лиц в горах и из числа духовных намереваются, если в этом году Шамиль не будет иметь успехов против нас, не только не отклониться, но провозгласить везде, что недостоин владеть народом»³³⁹.

В начале следующего года стало продолжением борьбы за инициативу. Чечня занимала важное стратегическое положение. Российское командование считало Чечню одновременно бастионом и ахиллесовой пятой имамата. Она прикрывала, по мнению М. Гаммера, «мягкое подбрюшье» Дагестана, поэтому лишить имама такой опоры означало бы больше, чем наполовину обеспечить победу над ним³⁴⁰.

Зимой 1847 г. были назначены два отряда, во главе одного из них стоял генерал Р. К. Фрейтаг, которому поручалось разорить Алдинские хутора, располагавшиеся между реками Гойтою и Рошнею. Там поселилась в лесах большая часть чеченских семейств, живших прежде под владычеством русских на Сунже и Тереке. Место, избранное ими, давало им возможность делать неожиданно и большими силами набеги на Сунжу и нападать на колонны войск, шедших из крепости Грозной в крепость Воздвиженскую.

В Алдинских хуторах насчитывалось до 3000 дворов. Чтобы не претерпеть больших потерь, генерал Р. К. Фрейтаг напал на алдинцев неожиданно и в 9 дней все хутора совершенно разорил, захватив много пленных и добычи. Одновременно с этим была прорублена просека вниз по Урус-Мартану до Сунжи³⁴¹.

Несмотря на сопротивление «Шамилевых полчищ, простиравшихся, по сведениям лазутчиков, до 10 тысяч пеших и конных, и всю изобретательность Шамиля и его наибов вредить нам, несмотря на большие наши потери и огромный труд, – просека продвигалась вперед»³⁴².

Со второй половины ноября 1847 г. систематическая рубка леса в Чечне производилась под начальством князя А. И. Барятинского, при котором «каждый раз убыль в колонне доходила до 60–100 человек, потому что чеченцы дрались с остервенением и дорого уступали каждую пядь земли»³⁴³.

По свидетельству В. А. Полторацкого, когда чеченцы атаковали в лесу русские батальоны, это случалось всегда неожиданно. Передвижение в лесу требовало беспрерывно-напряженного внимания, что очень утомляло солдат. Минутная рассеянность солдат помогала неприятелю, и «всегда коварные чеченцы мастерски пользовались выгодными для них обстоятельствами, чтобы нанести нам существенный вред. Чеченцы подползали незаметно к нашим цепям и, увидев оплошность солдат, бросались на свои жертвы и беспощадно рубили и кололи несчастных зевак»³⁴⁴.

Самая серьезная стычка, по воспоминаниям того же В. А. Полторацкого, произошла 24 ноября, «когда барон Вревский с колонною, ему порученною, вздумал открытою силою, среди белого дня, бросив рубку леса, направиться прямо в лоб на батареи, сооруженные неприятелем для бомбардирования нашего лагеря. <…> В полчаса времени, не завладев ни одним неприятельским банником, Вревский вынес на носилках убитыми и ранеными более 300 человек, нисколько, при этом, не деморализовав неприятеля. <…> Не дешево досталась нам так же новая позиция в неприступном ауле Голен-Гойта»³⁴⁵.

После этого дела барон Вревский с двумя батальонами Навагинского, двумя батальонами Тенгинского и одним батальоном Грузинского Гренадерского полков «приступил к истреблению» аула Саиб-дулы, расположенного в верховьях реки Урус-Мартан. Колонна приступом взяла аул, «все в нем истребила и сожгла до основания»³⁴⁶.

Но отважный джигит, наиб Саиб-дула, не так легко продал гяурам свою резиденцию. Ускользнув сам из рук победителей, он заставил «на руках вынести много убитых и раненых, а в довершение, при отступлении, ударив в шашки на арьергардные навагинские роты, принудил их в страшной панике дрогнуть. <…> В этот день всей убыли было до 400 человек, одних офицеров 16. Причину этой крупной потери объясняют необычайной и неуместной медлительностью барона Ипполита Александровича Вревского»³⁴⁷.

У князя Барятинского «тоже была слабость понапрасну маневрировать под выстрелами, что <…> было, по меньшей мере, непростительно, но князь несколько раз <…> высказывал мнение, что если в деле мало убитых и раненых, то в высших сферах в Петербурге подобного дела не признают за действительно существовавшее»³⁴⁸.

К сожалению, это было традиционным взглядом петербургских офицеров-аристократов, который совпадал с существовавшими тогда подходами к кавказским делам при дворе.

В то же время новая стратегия наместника, с одной стороны, была рассчитана на то, чтобы «дать возможность всем, кто того пожелает, спокойно переселяться с гор на нашу территорию»³⁴⁹, но лишить пашен и пастбищ на равнине непокорных, «принуждая их покориться»³⁵⁰.

Иначе говоря, тактику «выжженной земли», столь успешно применявшуюся Шамилем в 1845 г., русские повернули против него самого.

Театр войны постепенно суживался, но до победы над Шамилем было еще далеко, тем более что не все и не всегда наступательные действия с российской стороны приносили желаемый ею результат. Трехлетие 1847–1849 гг. для Дагестана «явилось периодом ярко выраженной борьбы за укрепленные пункты, <…> в которой наступающей стороной являлись преимущественно русские войска»³⁵¹.

Наместник планировал овладеть андаланскими аулами, что позволило бы выйти к непосредственному соприкосновению с Аварией, прорваться в горы. Российским командованием на 1847 г. было запланировано взятие трех укрепленных пунктов Шамиля – Гергебиля, Ириба и Салты. Но попытка овладеть аулом Гергебиль окончилась неудачей. Князь Воронцов «пустил на этот аул, бывший “бельмом в глазу” у русских»³⁵² два сильных отряда – князя Бебутова и князя Аргутинского-Долгорукого.

Несмотря на чудеса храбрости русских солдат, аул не был взят, так как оказался укрепленным по всем правилам европейской фортификации. Горцы также умели извлекать опыт из противостояния с русскими. Потому отряды вынуждены были отойти, потеряв при штурме до 600 человек убитыми и ранеными. Кроме отчаянной стойкости защитников аула успеху русских препятствовало появление холеры, «напугавшей наместника более чем все скопища Шимиля»³⁵³.

Шамиль же предпринял энергичные ответные меры и начал укреплять аулы Зубут, Ирганай, Гергебиль, которые являлись опорными пунктами не только для обороны подконтрольной ему территории, но и для организации атак на Акушу, Мехтулинское ханство или Тарковское шамхальство³⁵⁴. Важную роль в создании всех этих укреплений сыграл египетский военный инженер Хаджи-Юсуф, участвовавший и в организации постоянной армии Шамиля³⁵⁵.

Характеризуя ситуацию, сложившуюся в имамате к началу 1847 г., можно отметить, что Шамиль, предполагая скорое наступление со стороны российских властей, объявил народу, «лично и через посредство наибов», «что в текущем году он не намерен предпринять собственно в Дагестане никаких наступательных действий, но что будет вести войну оборонительную и защищаться до последних сил»³⁵⁶.

По мнению М. М. Блиева, такое политическое заявление имама было рассчитано на то, чтобы «взвалить вину за будущие военные невзгоды на российские власти»³⁵⁷. Данные действия имама определялись его беспокойством, поскольку население имамата устало от бесконечной войны и выражало свое недовольство. Это неизбежно могло привести к деморализации части общества, понесшей наибольшие потери за годы противостояния. Объявляя же об обороне, он надеялся найти повсеместную поддержку в народе.

Что касалось до его истинных намерений, то его планы не были оборонительными. Он стремился сохранить прочные позиции в Чечне и расширять территорию имамата в Дагестане. Путем занятия Акуши и продвижения в сторону Мехтулинского ханства, а также укрепления своих позиций в стратегически важных селениях Гергебиль и Салты, Шамиль стремился овладеть Южным Дагестаном, а затем выйти к Каспийскому морю. Имам реально оценивал положение, постепенно складывавшееся в имамате. «Он угадывал наступавший политический кризис и пытался преодолеть его за счет милитаризации и военных успехов»³⁵⁸.

Князь Воронцов, как опытный политик, тоже догадывался о ситуации в имамате, которую стремился побороть всеми силами Шамиль. Вопрос ставился о продолжительности существования имамата и всего движения сопротивления российским действиям в Северо-Восточном Кавказе. Потому наместник предпринимал активное наступление на позиции Шамиля.

Удачным для российской стороны был поход на Салты – один из ключевых аулов на юге Дагестана в стратегиях обоих политиков³⁵⁹. Салты находились на реке Кара-койсу и сторожили выход из горных теснин в долину реки Самура. Шамиль, прекрасно понимая важное значение аула, послал туда отряды горцев, собранные из разных обществ Дагестана, и самых преданных и стойких мюридов во главе с наибом Кибит-Магомой, которому было поручено руководить обороной аула.

В свою очередь, проведя необходимые сборы, в которых учитывался недавний опыт неудачной осады Гергебиля, князь Воронцов сам стал во главе Самурского отряда и выступил в горы 25 июля 1847 года. Силы русских насчитывали 8 батальонов пехоты, 2 роты стрелков, роты саперов, 1500 конной и пешей милиции при 16 полевых и осадных орудиях и особых ракетных командах³⁶⁰.

26 июля 1847 г. князь Воронцов приступил к осаде Салтов. Военно-инженерные работы производились под руководством инженер-полковника Кесслера. Блокада и осада Салтов продолжалась 50 дней. Аул удалось взять только после кровопролитного сражения 14 сентября³⁶¹.

Само сражение за Салты описывать нет необходимости, поскольку о нем существует достаточно обширная историография³⁶², но остановиться на некоторых моментах следует.

В письме к военному министру М. С. Воронцов, радуясь победе, отмечал, в то же время, действия противостоявшего русским гарнизона Салтов. Князь указал на его храбрость и упорство, с которым тот, кто защищал Салты, не только отчаянно дрался, но и «с искусством, достойным европейского гарнизона, исправлял немедленно все повреждения, причиненные артиллерией, устраивал внутренние укрепленные линии и воспрепятствовал даже минным работам нашим через смелые свои контр-мины»³⁶³.

Упорству обороняющихся способствовало и то, что некоторые из первых наибов Шамиля: Хаджи-Мурат, Дебир Каратагский, Мусса Балаканский – вышли из Салтов, чтобы действовать против осаждавших их войск снаружи³⁶⁴.

В. И. Немирович-Данченко также отмечал боевые качества лезгин, находившихся среди защитников аула Салты. Он писал: «Лезгины талантливы и стойки. Они мастера укрепляться. Завалы их всегда так рассчитаны, что с какой бы стороны не подойти к ним, они встретят вас перекрестным огнем. <…> Чеченец нарубит деревья и спрячется за ними. Лезгин пересыплет их землей и каменьями и создаст истинную твердыню. <…> Лезгины били из ружей на выбор и метко. Даром пуль они терять не любили. <…> Против артиллерии они роют канавы с покатыми навесами, засыпанными землей, где они в полной безопасности от ядер и гранат. Крытые сводами подземные канавы их идут в несколько ярусов»³⁶⁵.

Мелкие пули, которыми стреляли горцы с близких дистанций, поражали солдат, причиняя им сильные увечья, раздробляя кости. Поэтому у военных врачей было много работы. Как свидетельствовал выдающийся русский врач Н. И. Пирогов, присутствовавший при взятии Салтов, а затем Гергебиля: «Врачи в действующих отрядах всегда готовы под неприятельскими выстрелами подавать пособие раненым; <…> были случаи, что один врач должен был перевязать при ночном нападении до 200 раненых»³⁶⁶.

Далее известный врач подчеркивал: «Пули, которые они (лезгины. – С.Л.) употребляют, обыкновенно вылиты из меди <…> и всегда, по крайней мере, вдвое меньше наших. Выстрелы их винтовок можно отличать от наших по их особенному свисту или жужжанию³⁶⁷.

Под Салтами было несколько примеров, доказывающих, как метко стреляют лезгины. «Один молодой артиллерийский офицер (Г. Энгельгардт) был ранен в левый глаз пулею, попавшею в звездочку (отверстие в деревянном щите, прикрывавшем пушку) в то самое мгновение, когда он наводил орудие, приложив глаз к этому отверстию. Сила, с которою действует лезгинская пуля, чрезвычайна.

Щиты, устроенные перед осадными пушками для защиты артиллеристов, из досок, толщиною в 3–4 поперечных пальца, подбитые тремя слоями войлока, были нередко пробиваемы пулями <…> с такою силою, что производили значительные ранения стоявших за щитами»³⁶⁸.

Не менее опасным был и рукопашный бой. Здесь опять возьмем в свидетели Н. И. Пирогова: «Шашки лезгин <…> несколько более загнуты и без эфеса. Удары шашками производятся со всего размаха с большою ловкостью. Раны от этих ударов ужасны: они изумляют своей длиною и глубиною. Еще глубже проникают лезгинские кинжалы, которыми действуют так же, как шашками»³⁶⁹.

Штурм Салтов завершился именно рукопашным боем, который продолжался семь часов. Войска заняли большую часть аула, а затем с утра следующего дня окончательно вытеснили упрямых горцев из остальной его части. Салты пали, но его штурм и взятие стоили российской стороне огромных потерь – до 1200 человек убитыми, ранеными и контуженными, в том числе были убиты около 100 офицеров³⁷⁰.

Для князя М. С. Воронцова это была важная победа в реализации его новой стратегии. Подчеркивая ее значение, он писал в Петербург: «При долголетнем опыте мне редко случалось видеть неприятеля более упорного и стойкого, как гарнизон укрепления Салты, который составлен был из лучших и храбрейших людей Дагестана. Упрямые сопротивления этого гарнизона превосходят все, что в европейской войне может быть известным»³⁷¹.

Последствия падения Салтов сильно подорвали во многих горских обществах доверие к имаму, на глазах которого произошло истребление храброго гарнизона. Другим практическим следствием стало обеспечение спокойствия правого берега Казикумыкского-койсу и замирение Цудахара, связывавшего Северный и Южный Дагестан, хотя мюриды и пытались пробиться через Лезгинскую линию и подтолкнуть к мятежам население Джаро-Белокан. Небольшой русский отряд воспрепятствовал этому, нанеся поражение горским отрядам у селения Чардахлы³⁷².

Продолжая гнуть свою линию, князь Воронцов в 1848 г. снова пришел с войсками в Дагестан и возобновил осаду Гергебиля. Наместник знал о растущих внутренних неурядицах в имамате, верно оценивая значение успешных действий в Салтах, намеревался упрочить свои позиции. Он собирался открыть кампанию летом, так как учитывал, что «из-за военных действий горцы не могли обрабатывать свои поля и надлежаще следить за скотом и испытывали продовольственные трудности»³⁷³, и «голодом можно будет заменить штыки»³⁷⁴. Это должно было повлиять на их способность к сопротивлению.

В июне неприступный аул был взят. Шамиль, понимая для своего будущего значение битвы за Гергебиль, поручил его защиту самым отчаянным мюридам. Из аула были заранее вывезены семьи и имущество горцев, остались только те, кто решил умереть. Д. Баддели, характеризуя позицию горцев, отмечал: «Гергебиль был отлично защищен – и самой природой, и людьми. Возвышаясь в виде амфитеатра на уступе скал у входа в ущелье Аймяки, он был неприступен с северо-запада. С других сторон он был защищен укрепленными каменными саклями, которые поднимались вверх, образуя цитадель. Гергебиль был обнесен стеной толщиной 1,5 метра и высотой 4 метра. <…> По бокам стояли две башни, каждая с небольшим орудием³⁷⁵. <…> Но горцы после 23 дневной осады, не дожидаясь решительного штурма аула, “покинули свое неприступное гнездо”»³⁷⁶.

В 1848 г. продолжилась рубка лесов в Малой Чечне. Она совершалась снова отрядом под начальством генерала Р. К. Фрейтага, а генерал Ильинский вырубал леса в Галашевском ущелье, что повело к покорению карабулаков и галашевцев.

Князь Воронцов более двух месяцев провел в укреплении Воздвиженском. Он воевал не только вооруженной рукой, но и словом, посулами и убеждениями склонял горцев к переходу под покровительство российских властей. Ему удалось наладить контакты со старшинами различных чеченских обществ. Результат не заставил себя ждать. Часть чеченцев приняла покровительство российских властей.

Довольный таким поворотом событий и отмечая невозможность со стороны Шамиля помешать таким контактам, наместник сообщал князю А. И. Чернышеву в Петербург: «Несмотря на принимаемые сим последним (Шамилем. – С.Л.) меры к воспрепятствованию чеченцам вступать с нами в сношения, таковые продолжались беспрепятственно, во все время пребывания моего в Воздвиженской; и к нам переселились многие семейства, в том числе некоторые весьма влиятельные люди, как, например, Маза, дядя наиба Дубы, пример коих сильно действует и на прочих чеченцев, жаждущих, можно сказать, вообще избавиться от ига Шамиля»³⁷⁷.

Постоянно помня о роли Чечни для существования имамата, князь Воронцов стремился перенести и сконцентрировать направление главного военного давления на имамат именно в Чечню, поскольку понял, что у Шамиля не было там надежной военной поддержки, и что, в свою очередь, давало шансы на успех российской стороне.

Шамиль это тоже знал и из опасений потерять Чечню, бывшую житницей имамата и крепостью его западных границ, совершил отвлекающий маневр, открыв в 1848 г. военные действия в Самурском округе. Он также надеялся получить массовую поддержку местного населения против «урусов». Но, вопреки предположению, Шамиль вместе со своими наибами Хаджи-Муратом и Даниель-беком встретили упорное сопротивление со стороны местных беков.

Чтобы поправить свою пошатнувшуюся в горах репутацию, а также для того, чтобы отнять инициативу у князя Воронцова, Шамиль атаковал русскую крепость у селения Ахты, в которой находилось 500 человек солдат под командою полковника Рота. Под знаменем Шамиля «сошлось чуть ли не все способное к войне мужское население подчинявшихся имаму горных обществ»³⁷⁸, но гарнизон выстоял, и осада была снята подходом отряда князя М. З. Аргутинского.

Несмотря на эти неудачи, имаму все же удалось в 1848 г. отвлечь князя Воронцова от Чечни и сковать основные силы «урусов» в Дагестане. В то же время, как отмечает М. М. Блиев, Шамиль и его окружение сознавали значение военных перемен, происшедших на Северном Кавказе. Поражение в Салтах, разрушение Гергебиля, неудача в Самурском округе и продвижение войск «урусов» в Малой Чечне «оказались не просто военным эпизодом, а этапами краха самого имамата»³⁷⁹.

Подводя итог событиям 1848 г., князь М. С. Воронцов писал в Петербург: «Наконец в текущем 1848 г. Шамиль не мог ни в чем мешать ни взятию Гергебиля князем Аргутинским, ни действиям Чеченского отряда, под личным моим начальством, <…> ни во время смелого нападения Шамиля на Самурский округ – совершенно уничтоженного геройскою защитою укрепления Ахты и победою князя Аргутинского у селения Мискинджи»³⁸⁰.

В 1849 г. князь М. С. Воронцов продолжил наступление на позиции имамата в Дагестане. В «предположениях о действиях <…> полагалось утвердиться на правом берегу Кара-койсу занятием или уничтожением тех Андаланских аулов, которые служат сборными пунктами неприятелю»³⁸¹. Российская сторона стремилась разрушить опорные пункты Шамилевской обороны. Имам же сконцентрировал большие партии мюридов вокруг селений Чох, Салты, Ириб. Эти позиции позволяли имаму действовать не только оборонительно, но и наступательно в направлениях, на которых у русских не было преимущества. Шамиль даже совершил «диверсию» против Темир-Хан-Шуры.

Руководство военными операциями против горцев российское командование поручило князю М. З. Аргутинскому-Долгорукому, возглавившему Дагестанский отряд. Он отбросил отряды мюридов от Темир-Хан-Шуры и устремился к селению Чох, на окрестных высотах которого Шамиль собрал до 10 тысяч ополченцев³⁸².

Осада и сражение за аул Чох продолжались почти два месяца. Местность, окружавшая аул Чох, была «перерезана в высшей степени и представляла для наступающего отряда величайшие затруд-нения»³⁸³.

Защитники аула подвергались мощной артиллерийской бомбардировке. Большая часть каменных стен и башен были разрушены и превращены в груду камней. Дальнейшие действия по захвату аула не имели смысла, так как главная цель князя Аргутинского состояла не в захвате Чоха, а в его разрушении. По этой причине генерал посчитал, что «поскольку занятие оного и окрестных высот не доставило бы нам существенной пользы»³⁸⁴, в ночь с 22 на 23 августа 1849 г. снял осаду и начал отвод войск за Кара-койсу.

С рассветом горские отряды стали преследовать войска, пользуясь прикрытием густого тумана, бросались на колонны батальонов в шашки, которые вынуждены были отбиваться штыками, отбрасывая несколько раз напиравшего неприятеля.

События вокруг Чоха несколько поправили дела Шамиля, укрепив его позиции в горных обществах, расположенных поблизости Лезгинской линии. Скоро в подтверждение этого Хаджи-Мурат проник в Джаро-Белоканский округ, ограбил несколько аулов, истребил тех, кто оказал сопротивление, взял богатую добычу и пленных. В это же время Даниель-бек совершил набег на Самурский округ³⁸⁵.

Обе противостоявшие стороны балансировали между успехами в одном месте и неудачами в другом. Оборонительные операции поддерживались наступательными рейдами. В то же время «имаму и его наибам все реже удавались крупные предприятия с широкими военно-политическими целями и ощутимыми экономическими результатами»³⁸⁶. Война с «урусами» приводила к большим людским и материальным потерям и постепенно, но все явственнее истощала силы имамата.

Для российской стороны дагестанские события 1849 г. стали «достаточно убедительными доводами, чтобы понять бессмысленность, а главное – бесперспективность усилий пробиться в имамат через скальные ущелья»³⁸⁷. Кроме того, помимо трудностей местности вновь стала актуальной проблема продовольственного снабжения войск, фуражного обеспечения лошадей и рогатого скота. Потому князь Воронцов предпринял все усилия, чтобы развернуть ход главных событий в сторону Чечни, «находя, что там его ждут более заметные успехи»³⁸⁸.

В начале 1850 г. наконец удалось переместить в Чечню центр военных операций, где М. С. Воронцов был особенно настойчив в применении своей новой системы. По правому берегу реки Ассы вырубались леса, чтобы открыть доступ в уже упоминавшееся Галашевское ущелье, в котором постоянно собирались отряды Шамиля, и из которого делались набеги на Кабарду, Сунжескую линию и Военно-Грузинскую дорогу.

Русские вытесняли Шамиля с плодородной Чеченской равнины на юг и вплотную подбирались к предгорьям Кавказского хребта. В 1850 г. просеки рубил генерал П. П. Нестеров. С января по март 1851 г. вырубались просеки в Большой Чечне отрядом генерала В. М. Козловского, которому пришлось отбивать яростные атаки самого Шамиля. Это был решительный и наступательный шаг со стороны русских, и поэтому имам Шамиль стремился всячески мешать своему неприятелю. Он приказал горцам перекапывать просеки огромными рвами и охранять их постоянными караулами. В начале 1851 г. Шамиль перебросил в Чечню большие контингенты мюридов, чтобы нанесением удара по Сунженской линии остановить продвижение русских. Этого, однако, имаму сделать не удалось³⁸⁹.

Благодаря прорубленным просекам к 1852 г. русские отряды уже могли без особых усилий и препятствий продвигаться по Большой Чечне, отсекая и прижимая приверженцев имама к горной части Дагестана. Были заняты ключевые позиции мюридов – селения Автуры, Гельдыген, Майортуп. Эти походы стоили русским немалых потерь и трудов, но были оправданы тем, что они привели к отходу от Шамиля значительной массы чеченцев³⁹⁰.

Для окончательного утверждения на Чеченской равнине русскими планировалось выбить Шамиля из района Мичика. Имам, понимая все значение Предгорной Чечни для своего будущего и будущего всего мюридизма, собрал большие силы – 8,5 тысяч конных воинов и до 12 тысяч пеших³⁹¹. Главные его силы составляли чеченцы и тавлинцы.

Острота ситуации привела к тому, что «впервые в истории Кавказской войны имам изменил своим правилам, подвергнув столь значительные силы риску генерального сражения»³⁹².

Предгорная Чечня представляла для имамата слишком большую ценность – служила житницей и рекрутской базой мюридизма. Шамиль потерпел поражение от войска князя А. И. Барятинского в феврале 1853 г. и оттеснен к подножию Черных гор. Имама не преследовали, так как в горно-лесистой местности это было неблагоразумно и бесцельно. К тому же Шамиль был унижен поражением, выражаясь по-персидски, «наелся грязи»³⁹³.

В Дагестане русские прочно закрепились на Лезгинской линии и в приморских районах. Теперь Воронцов держал Шамиля «словно в железной клетке»³⁹⁴.

За период времени с 1846 по 1853 гг. сфера действий имама и границы его государства существенно сузились. В начале 1853 г. князь М. С. Воронцов рассчитывал полностью овладеть Чечней, и только начавшаяся война с Турцией помешала осуществиться этому плану, заставив наместника приостановить развернувшиеся в Большой и Малой Чечне разнообразные работы.

Тем не менее «новая система» М. С. Воронцова вынуждала имама Шамиля больше заботиться об обороне и забыть «о северо-кавказском гегемонизме и политико-идеологической экспансии за пределы имамата»³⁹⁵.

В то же время в продолжение всего периода пребывания М. С. Воронцова на посту главнокомандующего Кавказским корпусом, на правом фланге Кавказской линии российская сторона не предпринимала таких масштабных действий, которые велись в северо-восточной части Кавказа. На правом фланге не было укрепленных аулов, подобных аулам Гергебиль, Салты или Чох, штурм которых выливался в кровопролитные сражения. Здесь не было и экспедиций, подобных Даргинскому походу 1845 г.

Российские власти не могли отвлекать своих сил и внимания от Северо-Восточного Кавказа и проводить масштабное наступление на позиции черкесов до окончательного решения в свою пользу противостояния с Имаматом.

До прибытия князя М. С. Воронцова на Кавказ Петербург интересовался Закубаньем больше «в коммуникационном аспекте»³⁹⁶ и имел об этом крае самые поверхностные представления. Российские власти после Адрионопольского договора получили возможность принимать меры и усилия по трем основным направлениям: 1) противостояли набегам горцев; 2) осуществляли блокаду Черноморского побережья при помощи крейсерства, чтобы предотвратить турецкую контрабанду; 3) стремились склонить горцев к мирным переговорам о вхождении ими в подданство Е.И.В.

Однако после экспедиции, совершенной И. Ф. Паскевичем в земли шапсугов, стало ясно, что «одного Адрионопольского мира будет недостаточно, чтобы считать Северо-Западный Кавказ достоянием России»³⁹⁷.

Открывшиеся там военные действия столь осложнили положение дел на правом фланге Кавказской линии, что командующий барон Г. В. Розен вынужден был сообщить в Петербург о том, что он не имеет «возможности восстановить скоро спокойствие»³⁹⁸.

По приблизительным подсчетам российской стороны, «все ветви народа Адиге, взятые совокупно, могут выставить около 50 т. вооруженных…»³⁹⁹ удальцов, а потому следовало незамедлительно принять меры по защите Кавказской линии, «дабы предотвратить оную от самых гибельных последствий»⁴⁰⁰.

Далее барон Г. В. Розен отмечал, что раз «мы переменили образ действий наших и атаковали их (горцев. – С.Л.) во многих пунктах, сие заставило их понять настоящие наши намерения и со своей стороны вооружиться почти повсеместно»⁴⁰¹.

Барон Г. В. Розен призывал Петербург к осторожности, поскольку из-за недостатка военных сил, «атакуя на многих пунктах, мы не могли удерживать всех занимаемых мест, а временные экспедиции только раздражили и ожесточили против нас горцев⁴⁰². <…> На все нужны постепенность и время – мы у подошвы гор, входить же в оные силою бесполезно и опасно»⁴⁰³.

Император Николай в ответ на тревожные сообщения, поступавшие с Северо-Западного Кавказа, внес поправки в план действий российских властей в данном регионе. Высочайшей волей предписывалось «не оставлять неиспытанным никакое средство для склонения горцев к покорности на пути мирных убеждений и в таком только случае прибегать к силе оружия, если все другие меры останутся тщетными»⁴⁰⁴.

Но реальная действительность была такова, что данное предписание нельзя было выполнить, так как черкесы в большинстве своем «постоянно отвергали всякого рода мирные предложения и, дабы самих себя оградить от всякой возможности склоняться на них, постановили между собой предавать смерти, кто доставит к ним прокламацию или воззвание Российского начальства»⁴⁰⁵.

Потому, несмотря на большие затраты и разносторонние усилия, к которым прибегало российское командование, ни одну из вышеозначенных задач не удалось решить в полном объеме и в связи с поставленными целями. К началу 40-х гг. XIX в. «российская политика на Северо-Западном Кавказе оказалась в тупиковом состоянии»⁴⁰⁶.

Долгое время события и процессы, протекавшие на Северо-Западном Кавказе, имели вид пожара в торфянике: огонь на поверхность вырывался лишь спорадически, но он никогда не прекращался в глубине. К началу же 1840 г. со стороны горных черкесов произошло не просто возмущение, а переход к войне с Россией. Подталкиваемые турецкими, европейскими и шамилевскими агентами, горцы начали образовывать союзы племен для общих действий против русских.

На недоумения со стороны Петербурга командующий Кавказской кордонной линией генерал П. Х. Граббе представил объяснения, отметив, что массовое участие горцев в войне против русских «отчасти это следствие положения, в которое поставлены горцы; успехи нашего оружия на левом фланге Линии и утверждение нашей власти на равнине, первый приступ к учреждению Лабинской линии, занятие восточного берега Черного моря и прекращение постоянных торговых сношений туземцев с турками и иностранными купцами до крайности стеснили неприятеля, лишили его многих главных потребностей жизни и довели до того, что он должен был или немедленно покориться, или употребить последние отчаянные усилия и все свои силы, чтобы вытеснить русских из своих земель»⁴⁰⁷.

Среди убыхов, шапсугов, натухайцев и абадзехов начались военные сборы, которые дали им совместное ополчение, насчитывавшее от 35 до 40 тысяч воинов⁴⁰⁸. Русские генералы отмечали, что «скопище сие приняло некоторый вид порядка и устройства. Каждое племя с особенным значком составляет отдельную дружину <…> предводимые отважнейшими и храбрейшими, которым все повинуются»⁴⁰⁹.

Российское командование принимало все доступные ему меры к тому, чтобы воспрепятствовать процессам единения и союзничества черкесов, зная из опыта борьбы с мюридизмом на восточном Кавказе, какую цену приходится платить, если позволить данной тенденции развиваться бесконтрольно.

В то же время, если анализировать распоряжения, исходившие из Петербурга на Кавказ, император Николай как будто даже возрадовался и в предложенной горцами войне увидел возможность относительно скорого военного решения черкесской проблемы⁴¹⁰.

Движениям горцев русские противопоставляли демонстрационные движения войск по территориям различных черкесских обществ, пытаясь таким образом запугать, вразумить и убедить горцев не участвовать в открытой войне против России.

Среди первых в данном деле оказался контр-адмирал Л. М. Серебряков, который производил успешные рейды против натухайцев в 1-м отделении Черноморской береговой линии. Эти его действия имели полезные для русских последствия.

После движений Л. М. Серебрякова по ущельям Циокиой, Дерзуа и Суа натухайские старшины стали прибывать в Новороссийск и просить контр-адмирала прекратить движения по всем местам, кроме дорог, проложенных войсками для сообщений, и возобновили несколько раз уже начинавшиеся переговоры о намерении «жить с русскими в совершенном согласии»⁴¹¹.

Л. М. Серебряков видел пользу от рейдов по землям натухайцев в том, что они необходимы «для постепенного приучения народа к покорности и удаления из среды его людей злонамеренных»⁴¹².

Он требовал от натухайских старшин обещания, что народ не будет препятствовать движениям войск, изгонит «хищников», откажется поддерживать связи с шапсугами и другими «неприязненными племенами, будет доставлять сведения о намерениях их и выдавать наших пленных и беглых»⁴¹³. При соблюдении этих условий натухайцам нечего будет опасаться рейдов русской армии по их землям.

Эти условия были неприемлемыми для натухайцев, к тому же старшины не имели реальной возможности их реализовать без ущерба для своего авторитета в своем народе. Однако вынуждены были соглашаться, хотя бы на словах, уступая настоятельности контр-адмирала Серебрякова, поскольку прежний опыт показал, что «в зимнее время, когда большие запасы продовольствия и фуража собраны в жилищах горцев, наказать их весьма просто и легко разорением аулов, лишив их в суровое время года пропитания и пристанища»⁴¹⁴.

В конце октября 1846 г. по указанию главнокомандующего Л. М. Серебряков собрал отряд при форте Раевском и выступил по дороге к укреплению Гостогаю, ведущей через перевал Муземель. Не доходя до перевала, отряд повернул в ущелье Псикяг.

Горцы не оставались спокойными зрителями этого движения русского отряда. Встревоженные неожиданным приходом войск, жители ущелий, «чувствовавшие за собою вину прежних хищничеств, вплоть до Псебепса, спешили выбираться из своих домов и уводили стариков, женщин и детей с имуществом в горы»⁴¹⁵.

Проходя ущелье Куматыр, Л. М. Серебряков послал предупредить горцев, что «если встречен будет неприятельски, то истребит все их жилища»⁴¹⁶. Как только отряд начал спускаться в ущелье, как горцы, собиравшиеся с разных сторон, вступили в перестрелку. Контр-адмирал Серебряков, исполняя свою угрозу, приказал по пути жечь все жилища, «коих истреблено было до 200»⁴¹⁷.

Последствием этого движения «остались вражда и смятение в народе, в котором благоразумнейшие восстали против зачинщиков перестрелок и хищников»⁴¹⁸.

Во 2-м отделении Черноморской береговой линии горцы тревожили гарнизоны русских укреплений. 28 ноября 1846 г. горцы числом до 6000 человек атаковали форт Головинский, но отступили, «понеся большую потерю от картечного и ружейного огня»⁴¹⁹.

Кавказский наместник князь М. С. Воронцов, получив известие о нападении горцев на форт, приказал отправить пароход «для доставления подкрепления гарнизону Головинского, подания ему в чем нужно помощи и перевозки раненых в госпитали»⁴²⁰.

В 3-м отделении Черноморской береговой линии форт Навагинский был также в тревожном положении. Горцы заводили перестрелки с командами, высылаемыми из укрепления для пастьбы скота. И на границе с Абхазией были беспорядки.

После штурма форта Головинского большая часть горцев, бывших в сборе, удалилась в ущелье Вардане, и в числе до 3 тысяч человек составила там совещание. Там решено было послать за подкреплением к шапсугам и абадзехам. Потом планировалось продолжить нападения на русские укрепления. По всем дорогам горцами были расставлены пикеты для перехвата лазутчиков⁴²¹.

Противостояние войск и отрядов горских ополченцев разливалось по всему Северо-Западному Кавказу. За рейдами и набегами с одной стороны следовали набеги и атаки фортов с другой. Никто не хотел уступать. Каждая сторона стремилась навязать свою волю другой, пребывая в полной уверенности в правоте своего дела.

К этому движению примкнули и некоторые бжедугские князья, ранее присягавшие в верности России: Тархан Батоков, Джаналим Гаджимук, Инжар Камкериок, уорки с подчиненными им черкесами их аулов. Они заключили с шапсугами условие, писанное муллой Бехтером Хамышевским, о том, что «они вовсе не желают быть приверженными России и о всех политических делах с горцами, какие только могут быть известны хамышевцам, они будут доводить до сведения шапсугов, а также пропускать их свободно через свои владения до Кубанской границы для грабежей в русских владениях…»⁴²².

Черкесские территории также сделались поприщем конкуренции воззваний, писем, посланий, которые обрушились на черкесов заинтересованными в том сторонами. Российская сторона и противные ей стороны стремились развернуть черкесов по противоположным направлениям.

Российские власти, чтобы не потерять, хотя и шаткого, доверия в среде мирных горцев, предпринимали шаги по их защите от нападений на них абадзехов и шапсугов, «покушавшихся на разорение их»⁴²³. Это произвело сильное впечатление на тех, кто недавно присоединился к враждебным русским шапсугам и бжедугам. Они стали искать поводов к восстановлению своего прежнего положения и объясняли свои поступки более страхом перед разорением от немирных горцев, нежели поисками выгод.

Противная русским сторона также не теряла времени. Для придания выступлениям черкесов массовости и сплоченности «мухаммеданское духовенство и агенты употребляют также все усилия для распространения возмущения. <…> Муллы разъезжают по всем закубанским селениям и, ссылаясь на какой-то отысканный ими стих Алкорана, предвещают, что 40-й год должен быть годом торжества мусульман и погибели неверных»⁴²⁴.

Возвратившийся из Египта убыхский мулла Декумук-хаджи доставил всем почетнейшим среди черкесов лицам грамоту, якобы присланную египетским пашой Ибрагимом, в которой черкесов призывал не покоряться и стараться разрушать выстроенные против них укрепления. Повсеместно рассылались воззвания с обещаниями, что египетский паша и некоторые иностранные державы отправят армии на помощь горцам. Эти слухи и воззвания сильно воспламеняли умы в горах⁴²⁵.

Ситуация никак не выправлялась в лучшую сторону для российских властей. Имам Шамиль присылал в Черкесию своих представителей, желая привязать к своему делу в восточной части Северного Кавказа и часть западную.

Среди черкесов с 1842 по 1844 г. Хаджи-Мухаммед вел пропаганду от имени имама – «великого борца и святого»⁴²⁶. Он обещал черкесам помощь в борьбе против русских, если они примут ислам, будут следовать его заповедям и указаниям.

Хаджи-Мухаммед прилагал много усилий, убеждал людей, строил мечети, назначал имамов среди черкесов и призывал их активно включиться в джихад против русских. При помощи шариата и мюридизма Хаджи-Мухаммед сумел добиться относительно прочного порядка внутри черкесских обществ, согласившихся с его доводами, а энергию и стихию их междоусобных разбоев старался направить за пределы Черкесии, указуя посредством проповеди джихада объекты приложения сил и увязывая набеговую практику с антирусской идеей.

Когда деятельность посланца Шамиля стала давать первые положительные результаты, он неожиданно умер в 1844 г. В народе ходили слухи, что он был отравлен агентами Порты.

Новым посланцем от Шамиля стал Сулейман-эфенди, который был более настойчив и терпелив, чем его предшественник. Он поселился среди абадзехов и начал с большим энтузиазмом распространять ислам, отправлять правосудие и претворять в жизнь заповеди Корана. Не щадя сил, он призывал людей к священной войне и наказывал тех, кто пытался вести переговоры или заключать соглашения с русскими⁴²⁷.

Как и другие представители мусульманского духовенства, он издавал фетвы об обязанности каждого правоверного сражаться с гяурами, разъясняя неофитам, что приход неверных на земли черкесов превращает их «страну ислама» в «страну войны»⁴²⁸.

Однако для того, чтобы двигать массами народа, возбуждая их к войне против неверных, мало было знания одного Корана: надо много уменья и силы характера, знания условий и особенностей общества, в котором приходилось действовать. Именно во всем этом был недостаток у нового посланца Шамиля, и он скоро потерпел неудачу и кончил тем, что, перессорившись со многими влиятельными лицами за Кубанью, перешел на сторону русских⁴²⁹.

Несмотря на расширявшиеся масштабы силового противостояния, князь М. С. Воронцов не отказывался применять невоенные меры влияния на горцев. После разразившегося в черкесских горах голода весной – летом 1845 года российское командование стало предоставлять продовольственную помощь в обмен на прекращение набегов и согласие начать переговоры о переходе в подданство России. Эти усилия продолжались до начала 1846 г.

Однако такая политика русских не была в должной мере оценена горными черкесами. В январе 1846 г. абадзехи заключили условие, по которому «обязались быть покорными, но, несмотря на страшный голод, поставивший их в необходимость покупать хлеб <…> в русских станицах, мелкие партии постоянно тревожили Лабинскую линию в течение зимы, а весной и летом эти партии выросли до 300 человек. В июле делали набеги в числе даже 700 человек»⁴³⁰. В этих партиях участвовали постоянно не только ближайшие родственники, но и родные сыновья старшин, заключивших с русскими мирный договор.

Такое поведение черкесов приводило в недоумение русское командование. Генерал П. П. Ковалевский писал по этому поводу: «Никто не хочет или не может понять великодушного снисхождения Русского правительства, которое с твердым терпением доказывает им выгоды, могущие произойти от мирной жизни. Напротив, все действия русских, как бы благодетельными ни были, здешние народы понимают совершенно в обратном смысле. Спасение абадзехов зимою с 1845 на 1846 год от страшного голода великодушием русских они приписали какой-то боязни, происходящей от недостатка военных сил»⁴³¹.

Такое развитие ситуации заставило М. С. Воронцова, не оставляя мирные средства, приступить одновременно к мерам силового устрашения. Он писал по этому поводу в Петербург: «Нельзя позволить им (абадзехам. – С.Л.) думать, что мы оставляем всегда без наказания тех, которые явно нападают на наши границы и просят содействия и помощи от Шамиля.

По этим соображениям счел я необходимым принять некоторые меры осторожности для обеспечения правого фланга Кавказской линии, и в особенности разрешить начальнику оного, генерал-майору Ковалевскому производить набеги на непокорные аулы. Полагаю, что решительные и настойчивые действия сего генерала для действительного и строгого наказания неприятеля, избегая, сколько можно, разорения жителей, сохранивших приязненные с нами отношения, но, не ограничиваясь относительно враждующих одними угрозами, или появлением отряда в их землях, заставят закубанцев скоро отказаться от своих замыслов и раскаяться в своей дерзости»⁴³².

Кроме того, наместник снабдил генерала Н. С. Завадовского надлежащим руководством, каким образом, по его мнению, должно было действовать в складывавшихся обстоятельствах. По приказу М. С. Воронцова были усилены казачьими резервами Кубанская и Лабинская линии, а на зиму «все войска на оных будут расположены таким образом, чтобы могли в самое короткое время собираться на выгоднейших пунктах для внезапных и скрытых вторжений во враждебные аулы»⁴³³.

Своими мерами российское командование добилось того, что всеобщей войны черкесов против русских не случилось, хотя и в 1847 г. не прекратились их собрания, обсуждавшие вопрос об отношениях к России, как не прекратились их набеги на русские пределы.

Более того, военно-политическая гибкость русских, их избирательные «строгости» и «ласкания» способствовали тому, что народные собрания стали склоняться к возможности установления мира с ними. Большая часть общинников, уорков и старшин получали бы поддержку от российских властей, подрывавшую главные условия социального лидерства узденей в черкесских общинах: «прекратились бы набеги, а вместе с ними перестал бы существовать основной источник дохода; призрачными становились бы притязания узденей на общинников, которых российское командование стало бы защищать от социального притеснения»⁴³⁴.

Тогда возвратившийся из Мекки Канамат Тлаходуко, бесленеевский уроженец, желая повернуть течение событий в противоположное русло, стал проповедовать войну против русских, собирал партии горцев и имел несколько раз схватки с русскими военными колоннами, чем поколебал покорность некоторых народов⁴³⁵.

В ответ на действия исламских эмиссаров в Тифлисе (по настоянию М. С. Воронцова) решено было дать понять горцам, какие последствия могут наступить в случае их присоединения к непокорным, а также для того, чтобы остудить горячие головы.

По приказу военного командования с Черноморской кордонной линии было осуществлено три демонстрационных набега к абадзехам – 4 ноября 1847 г. и 14 декабря 1847 г., а также 10 февраля 1848 г. В результате войска «пожгли их сено и хлеба, набрали до 50 душ в плен и значительную баранту»⁴³⁶.

Не менее деструктивной в отношении развития ситуации в Черкесии была секретная переписка Шамиля с закубанцами. Письма и воззвания имама немало волновали черкесов, возбуждали их ненависть к русским.

В 1847 г. партии горцев начали жечь сено, поджигать посты, чего раньше они никогда не делали. Беспощадно убивали русских лазутчиков. По наущению того же Канамата Тлаходуко «умертвили до 60 покорных нам ногайцев за то, они по подряду перевозили нам провиант в укрепления»⁴³⁷. Постепенно Черкесия стала приобретать сходство с развороченным ульем, когда разозленные пчелы набрасывались и жалили первого встречного на их пути.

Больших успехов в деле распространения ислама среди черкесов достиг последний эмиссар Шамиля Мухаммед Амин, «задавшийся целью основать в Закубанском крае из разных горских племен федеративное государство»⁴³⁸.

Воодушевленные «пламенными» речами этого проповедника, часть черкесских обществ, ему подчинились и «изъявляли согласие по его требованию начать войну с русскими»⁴³⁹. Многие, однако, медлили с выражением признания новому вождю, ожидая реакции со стороны русских. К числу кунктаторов относились и бжедуги.

Мухаммед Амин изначально сделал ставку на абадзехов, которые, под воздействием его проповедей, изгнали своих князей и дворян, потому что «мюридизм, проповедовавший общее равенство, приходился по душе этим племенам»⁴⁴⁰.

Стремясь развить свою инициативу, противники русских летом 1848 г. на большом народном собрании в Адагуме попытались склонить всех черкесов принять новые правила жизни. Это было важное событие в политической жизни черкесов, которое могло радикально изменить ход событий, поскольку главной целью собрания было достижение политического единства черкесских племен, по существу речь шла о создании Черкесского государства. Организаторы собрания собирались «устроить из Черкесских племен, населяющих край от Кубани и Лабы до Черного моря, в одно связанное целое и поставить народ в такое положение к нам, в каком находится одна независимая держава к другой»⁴⁴¹.

Наблюдая с настороженностью ход собрания в Адагуме, русское командование одновременно отмечало, что «положение дел наших с горцами приняло, против всякого ожидания, более благоприятный для нас оборот. <…> Главным предметом совещаний его были не враждебные против нас замыслы, а, совершенно напротив, собрание, действуя в миролюбивом духе, изыскивало меры к установлению извне мирных и торговых сношений с нами, с сохранением торговой независимости, а внутри порядка, благоустройства и согласия»⁴⁴².

Для достижения выдвинутых предположений черкесам необходимо было устранить все поводы к внутренним раздорам. «Действуя в этом духе, собрание предположило пригласить все племена к соединению в одно целое, <…> заключить с нами мирный и торговый союз, воспретив народонаселению торговлю только теми предметами, которые могут быть нам полезны в военном отношении, а именно строевым лесом, камнем, оружием и лошадьми. Обуздать частное своеволие строгими запретами действовать против нас партиями хищников. <…> Для примирения с дворянством повелено оставить за ними прежние преимущества, но требовать от него выставки муртезеков (ополчения. – С.Л.)»⁴⁴³.

Поставленного результата не добились и не преодолели внутренних раздоров, как между отдельными племенами, так и между отдельными сословиями. Дворянство, не доверяя намерениям народного собрания, «употребило свое влияние для склонения прибрежного народонаселения отказаться от общего союза»⁴⁴⁴.

М. С. Воронцов, «дальше всех военных заглядывавший в то будущее, которое сулили перспективы адагумских решений», увидел в этом собрании и «много такого, что повторяло сходные события на Северо-Восточном Кавказе, приведшие к созданию имамата»⁴⁴⁵.

Ответной реакцией М. С. Воронцова на адагумское собрание была прокламация старшинам натухайского и шапсугского народов, которой он пытался повлиять на их действия и предостеречь черкесов от нежелательного для русских результата.

Князь М. С. Воронцов напоминал старшинам о проводимой им политике, в которой предлагалась им перспектива: «В многолетний опыт пребывания русских в вашем крае, народ, особенно старшины-руководители народа, должны убедиться, что правительство наше не имеет намерения угнетать натухайцев и шапсугов, что оно оказывает уважение и всякое покровительство вашей вере и только желает, чтобы вы жили спокойно и счастливо, готово даже всеми средствами содействовать вашему благоденствию и, невзирая на частые враждебные действия, до сего времени оставляло вас в покое»⁴⁴⁶.

В то же время князь-наместник жестко предупреждал, что такое положение вещей не может продолжаться после того, «когда среди ваших обществ предпринимается учреждение для угнетения ваших братий, единственно за доброе их к нам расположение, когда вы хотите силою принудить их принять муртезеков, учреждение которых угрожает ниспровергнуть существовавший доселе порядок в ваших обществах. Мы не можем допустить вас к таким действиям, мы не должны оставить без защиты людей, которые находят пользу свою в сношениях с нами. <…> если вы будете продолжать действовать как начали против людей, в дружбе с нами живших, то мы вынуждены будем прибегнуть к оружию, истреблять ваши аулы, хлеба и, может быть, построить среди вашей земли крепости, сделать русские поселения и таким образом лишить вас богатых и лучших мест, на коих жили ваши предки»⁴⁴⁷.

Наместник опасался становления института муртезеков, «могущего переродиться в мюридизм <…> в особенности, если между этими племенами явится человек властолюбивый и предприимчивый, который вознамерится приобрести владычество наподобие учрежденного Шамилем в Дагестане, будет уметь пользоваться постоянным ополчением для насильственного подчинения себе разнородных черкесских племен»⁴⁴⁸.

Получив сведения о том, что натухайцы и шапсуги проигнорировали его обращение, наместник постановил, что войскам следует начать кратковременные движения отрядов, не в виде набегов, но в виде подвижных колонн. Действия этих колонн должны быть «руководимы благоразумием и строгою справедливостью. Кара Русского правительства должна настигнуть только действительных приверженцев учреждения муртезеков»⁴⁴⁹.

Главное столкновение между приверженцами черкесских традиций и теми, кто принял ислам, чтобы, по словам Амина, «смыть позор, павший на черкесский народ»⁴⁵⁰, произошло в сентябре 1848 г. на народном сходе, на берегу реки Пшад. Мухаммед Амин предложил упразднить все привилегии князей и дворян, освободить народ и дать каждому возможность жить свободно.

После такого заявления князья и дворяне обнажили свои шашки, полные решимости отстаивать свои права. Но Мухаммед Амин заранее хорошо продумал сценарий возможного развития событий, опередил князей и ответил на силу силой. Многие представители знати были истреблены, а те, кому удалось уцелеть, вынуждены были искать спасения в русских пределах.

В то же время Мухаммеду Амину приходилось преодолевать немало препятствий в своей деятельности. Для проповеди шариата у него не было достаточного количества мулл и кадиев, а для объединения всех закубанских народов следовало, прежде всего, уничтожить «мирных» горцев, которые жили вблизи передовых линий и имели право покупать и обменивать необходимые для них вещи и припасы в меновых дворах. Мухаммед Амин хотел оторвать «мирных» горцев от России, но неожиданно встретил сильную оппозицию не только среди них, но, что более было непредвиденно, среди «непокорных» горцев.

Причина такого противодействия заключалась в том, что «непокорные» горцы получали от «мирных» «предметы, им необходимые, и которых нельзя достать в горах»⁴⁵¹, а потому требования Мухаммед Амина для них были неприемлемы.

Посланец имама попытался применить ту же тактику, которая дала столь превосходный результат среди абадзехов и у бжедугов. Он замышлял «истребить высший класс бжедугского народа»⁴⁵², чтобы потом было легче привлечь на свою сторону простых черкесов.

Угрозы Мухаммеда Амина были сильными, а обещания заманчивыми. Но бжедугские князья не поддались ни угрозам, ни посулам – их защищали русские войска. Тогда он обвинил князей в противной Богу дружбе с гяурами. Ввиду этого убеждал людей не подчиняться своим владельцам, «отстать от русских, подчиниться его власти»⁴⁵³.

Такой тактический прием все же отчасти принес свои плоды. Часть бжедугов отказались подчиняться своим владельцам и стали принимать сторону Мухаммеда Амина. Князья, поняв всю опасность для них ситуации, попытались выторговать для себя наилучшие условия, оказывая, в свою очередь, давление на эмиссара Шамиля обращениями к командующему Черноморской линией генералу Г. А. Рашпилю. Окончив свою игру, многие бжедугские владельцы, усыпив бдительность командования Черноморской линии, передали под власть шамилевского наиба 38 аулов и дали ему присягу.

Из всего бжедугского народа остались верными России около 800 душ обоего пола, которые, по их просьбе, были переселены под защиту российских войск⁴⁵⁴.

Возбужденные же проповедями духовенства, многие племена оставили «свои привольные земли и бежали за реку Белую в горы»⁴⁵⁵. Оставленные ими земли были заняты русскими поселенцами, построившими там свои укрепления и станицы. С 1849 по 1850 г. до 25 тысяч черкесов обоего пола бежало в горы к абадзехам⁴⁵⁶.

Следует, однако, отметить, что хотя за Кубанью мюридизм и не смог, благодаря отсутствию там глубокой религиозности среди черкесских племен, пустить обширные корни, как то случилось в землях лезгин или чеченцев, но все же Магомеду Амину удалось постепенно уничтожить черкесское дворянство, «на могилах которого он вводил свое управление на тех же основаниях, как и Шамиль, номинально признаваемый им своим главой»⁴⁵⁷.

Уничтожение родовой знати и установление выборного начала увеличивали партию Мухаммеда Амина среди низших сословий горского общества в Черкесии. Своим приверженцам Мухаммед Амин не переставал внушать необходимость «дружной борьбы против русских, обнадеживая помощью не только Турции, с которой находился благодаря плохой охране нашего побережья в частых сношениях, но и западных держав»⁴⁵⁸.

Стремясь помешать Мухаммеду Амину в его усилиях по превращению Северо-Западного Кавказа в оплот антирусского противостояния, по указанию наместника генерал Евдокимов в течение 1852 г. провел ряд успешных экспедиций в верховьях рек Ходзь, Губс и других залабинских территориях, но окончательного перелома в пользу российской стороны достичь не удалось.

Хитромудрый наиб, чьим единственным военным талантом было умение уклоняться от рискованных военных столкновений с русскими войсками, сумел избежать разгрома.

С началом Восточной войны настоятельной задачей для российских властей сделалось прекращение волнений в Черкесии, а между тем «на береговой линии свободных для наступательных действий войск, не считая слабых, разбросанных по укреплениям и фортам Черноморского побережья частей, не было»⁴⁵⁹.

Император Николай с особым вниманием следил за событиями в этом районе Кавказа, так как «бездействие наше или переход к пассивной обороне неминуемо должны были бы возвысить дух горцев»⁴⁶⁰.

По его мнению, «надо было их отвлекать, не дать им собраться в больших силах на каком-нибудь одном пункте, особенно в тылу действующего корпуса»⁴⁶¹.

Российские кавказские власти, в продолжение 40–50-х гг. XIX в. вынужденные уделять много внимания в первую очередь восточной части Северного Кавказа и вести изнурительное противостояние с Имаматом, тем не менее спокойно, настойчиво и постепенно утверждали свое присутствие между Кубанью, Лабою и Белою.

Оценивая общую ситуацию на тот период, К. Ф. Сталь отмечал, что «волнения черкесов, их партии и скопища делали нам много затруднений в наших намерениях, но никогда не могли помешать нам в наших намерениях»⁴⁶².

Несмотря на все существовавшие препятствия и трудности «каждый год строится одна или две станицы или укрепление. Край между Кубанью и Лабою наполняется нашим населением, и черкесы ежегодно теряют навсегда какую-нибудь часть своих привольных и плодоносных земель. Линии наши что раз, то ближе опоясывают горы»⁴⁶³.

С 1845 по 1853 гг. продолжались «прежде начатые предприятия по занятию пространства между кр. Анапой и устьем р. Кубани, и по устройству Лабинской линии. Кроме того, в 1852 г. начато устройство линии по р. Белой постройкой укр. Белореченского»⁴⁶⁴.

Неудачными были в целом для черкесов «предпринятые ими покушения на Сенгелеевскую станицу, на укрепление Ольгинское. Претерпенные ими в этих делах поражения послужили им строгим уроком: другие их замыслы были предупреждены благовременно принятыми мерами и сообразным расположением войск»⁴⁶⁵.

По приказу М. С. Воронцова «для удобного во всякое время сообщения»⁴⁶⁶ через реки Кубань, Лабу и другие были построены постоянные мосты, что было во всех отношениях весьма удобно и полезно для российской стороны.

В начале 50-х гг. XIX в. после многих лет кровопролитной и затратной войны в северной части Кавказа наметился явный стратегический перелом в пользу России. Имамат Шамиля переживал агонию, и можно было надеяться на скорое его падение и завершение противостояния в горах. После ощутительного поражения, которое потерпел имам Шамиль от князя А. И. Барятинского в сражении при Мичике⁴⁶⁷, положение имама казалось безнадежным. Но начавшаяся в октябре 1853 г. Восточная война стала спасением для Имамата. Возвратившись в свою резиденцию в Ичкерии, имам Шамиль объявил в горах, что «турецкий султан призывает всех мусульман Кавказа к священной войне с Россией»⁴⁶⁸.

Таким образом, обратившись к деятельности М. С. Воронцова после окончания Даргинской экспедиции, следует отметить, что в деле покорения Кавказа произошла смена вех: от стратегии «штурма» был совершен переход к стратегии «осады».

Теперь в глубины кавказского географического пространства русские стали проникать без особой торопливости, но уже безвозвратно. Более того, российская сторона совершала попутно переформатирование сущностных основ местности, рубила просеки, разбрасывала дороги, раскрывала и подготавливала неприятельскую страну своему всестороннему влиянию, сокрушая при этом устои Имамата.

Наместник все ближе подбирался и отыскивал наиболее уязвимые и чувствительные места в структуре своего политического конкурента, наносил по ним, хотя и одиночные, но выверенные и разящие удары. Вместо разовых экспедиций в горы с конца 1845 г. началось общее и непрерывное наступление на позиции непокорных горцев.

Заслуга наместника в реализации новых подходов к покорению Кавказа состояла не только в том, что он пришел к пониманию особенностей кавказских условий и особенностей характеров его обитателей, но в том, что он нашел способы к их преодолению.

Поскольку долгое время изощренные способы и средства разбивались о почти неприступные для того времени природно-климатические условия и социально-культурные реалии Кавказа, которые в военном отношении сбивали с толку самых прославленных и опытных генералов уже в силу того, что каждый камень, каждое дерево или куст там были помощниками горцев, но оставались непримиримыми противниками русских.

Природная среда Кавказа, получившая форму естественной крепости, поставила перед российской армией и ее командованием новые и неожиданные задачи, которых они не знали прежде в координатах европейского географического пространства.

Ум, опыт и уроки неудач помогли М. С. Воронцову выработать целесообразный план войны, при котором уже не было таких громадных жертв, как прежде, и одновременно находились средства противодействовать упорству горцев.

Выбрав Чечню в качестве главного пункта в стратегии покорения, Кавказский наместник стал угрожать самому существованию имамата. Это хорошо понял имам Шамиль, который всеми доступными ему мерами пытался вредить и противоборствовать М. С. Воронцову.

Основные события Кавказской войны во второй половине 40-х годов XIX века разворачивались вокруг борьбы за стратегически важные пункты на границах Дагестана и Чечни. Переход их под контроль российской стороны сильно подорвал доверие к имаму в горской среде, что одновременно способствовало росту внутренних неурядиц в имамате.

Противостояние на правом фланге Кавказской линии никогда не достигало масштабов противостояния на ее левом фланге, поскольку российская сторона все свои силы направляла на борьбу с имаматом, а против черкесов большей частью придерживались стратегии сдерживания, прибегая к дипломатии «кнута и пряника».

Окончательный крах Имамата был отложен из-за начавшейся в 1853 г. Восточной войны. Внимание князя М. С. Воронцова было теперь сосредоточено не столько на продолжении усилий по разгрому горского государства на Северном Кавказе, сколько на сосредоточении и поиску сил по защите южных закавказских границ империи.

Однако не сбылись и надежды врагов России использовать Имамат для нанесения удара в спину российской армии, расположенной на Кавказе. Все усилия турецких и европейских эмиссаров не смогли заставить имама Шамиля действовать в их пользу, не видя в том пользы для себя.

Неопределенность политической ситуации и промедление со стороны Петербурга, державшего в неведении кавказские власти, имели немало негативных последствий для Южного Кавказа. Местные власти, не имея достаточных средств, не сумели вовремя и надежно прикрыть пограничные районы. Им пришлось спешно втягиваться в войну, не завершив всех подготовительных мер.

В то же время, несмотря на весь драматизм ситуации, князю М. С. Воронцову удалось предотвратить развитие событий по однозначно негативному пути. Он успел, в конце концов, так распорядиться имевшимися скудными ресурсами и войсками, чтобы русскими были одержаны победы под Ахалцихом и при Башкадыкляре. Это вынудило турок отказаться от наступательной стратегии, уступив России стратегическую инициативу.

Надо также отметить, что успехам и перелому настроений в Закавказье сильно содействовала морская экспедиция адмирала П. С. Нахимова и погром, который он учинил туркам в Синопе, хотя одновременно эти победы русского оружия усилили антироссийские действия со стороны ряда стран Европы. Англия и Франция использовали неудачи турок в Закавказье и Синопскую катастрофу, или «резню», в европейской интерпретации, для вмешательства в ход событий и объявления войны России под предлогом спасения «бедных турок».

С началом Восточной войны сильно ухудшилось здоровье князя М. С. Воронцова, который был вынужден просить императора об отставке. Император Николай Павлович не мог поверить в то, что надежный князь Воронцов может сойти с дистанции, уговаривал того потерпеть и надеяться на волю Бога. Получив, однако, повторную просьбу престарелого наместника об отставке, император примирился с реальностью и отпустил князя М. С. Воронцова лечиться.

2.4. Дипломатия и разведка

М. С. Воронцов родился и вырос в семье дипломата графа с. Р. Воронцова, российского посланника на Британских островах. Михаил Семенович не только жил в обстановке дипломатической повседневности, но по прихоти отца с малых лет посильно участвовал в дипломатической жизни российского посольства, являясь техническим помощником своего отца, постепенно посвящавшего своего сына в тонкости дипломатического мастерства.

Дипломатом и первым министром иностранных дел Российской империи был его дядя А. Р. Воронцов. С детских лет М. С. Воронцов хорошо знал, что в дипломатии слово – верное и к месту – преобразовывалось в необходимое или большое дело. В этой связи слово в дипломатии аналогично действию и неразделимо с ним. Как действия, направленные к ясной цели, так слова дипломата должны обладать классической формой простоты и ясности, которая умеет принимать единственно подходящее к обстоятельствам значение.

Исторический опыт взаимоотношений между людьми показал, что при возникновении спорных ситуаций и попыток их урегулирования, основанных на принципе: кто сильней, тот и прав – как правило, приводило не к разрешению и исчерпанию спорных оснований, а к ожесточению и новым, более глубоким конфликтам⁴⁶⁹.

Дипломатия как таковая представляет собой деятельность, даже искусство ведения переговоров и заключения соглашений, направленных на поиск способов избегать в отношениях между народами применения силы⁴⁷⁰.

В то же время дипломатия в условиях военного конфликта оставалась одной из важнейших составляющих общей стратегии борьбы конфликтующих сторон. В условиях войны на Кавказе дипломатия также играла роль средства достижения военных целей или целей политических и представляла иной способ борьбы с неприятелем.

Следует отметить, что направление и даже самый дух действий на Кавказе развивался под сильным влиянием императора Николая. Он не только следил за военными операциями и другими политическими событиями, нередко «дело доходило до конкретных указаний по поводу отдельных боев, сражений и решений»⁴⁷¹.

В 1842 г. император Николай сформулировал новую концепцию политики на Кавказе, предписывая главным кавказским начальникам, чтобы их «внимание и деятельность должны были устремлены к обезопасению границ от всяких враждебных покушений и к постепенному усмирению горных племен»⁴⁷².

Свой новый подход император подкреплял ссылками на то, что «опыт предшествующих лет указывает необходимость системы действий, не подчиненной гибельным случайностям и основанной не на одной силе оружия, но также на употреблении политических средств для укрощения распространившегося в горах возмущения»⁴⁷³.

По мнению императора Николая: «Сообразуясь с местной ситуацией должно действовать к расторжению союза непокорных горцев особыми мерами, примененными к местным отношениям каждого племени и личным качествам частных их начальников»⁴⁷⁴.

Следовало склонять пользующихся наибольшим влиянием старшин, властителей и духовных лиц к изъявлению покорности России, что «может вести к успехам, стяжание коих на ином пути было бы подвержено сомнению, или сопряжено с борьбою продолжи-тельною»⁴⁷⁵.

Основываясь на мнении императора, а также на опыте «кавказских колониальных деятелей»⁴⁷⁶, военный министр граф А. И. Чернышев в 1842 г. в секретной директиве к корпусному командиру генералу Е. А. Головину подверг критике систему действий российских властей на Кавказе, которая, «основываясь исключительно на употреблении силы оружия, оставила совершенно неиспытанными средства политические»⁴⁷⁷.

Искусное применение последних средств могло бы значительно облегчить России достижение ее целей на Кавказе. М. С. Воронцов один из немногих высших кавказских начальников в продолжение всей Кавказской войны был наиболее расположен и подготовлен к проведению в жизнь такого рода системы.

Будучи в определенной степени выучеником Британии и ее подходам, в том числе в распространении британской системы владычества на иноплеменные и заморские территории, Воронцов знал, как англичане умели утвердить свое владычество, например в Индии, политическими средствами. Эти «английские» средства, применяемые в Индии, с такою же пользою могли быть применены и на Кавказе⁴⁷⁸.

Здесь можно было бы выделить несколько видов политико-дипломатических действий, которые диктовались условиями конкретной обстановки, общими обстоятельствами и задачами момента, которые М. С. Воронцов стремился реализовать к вящей удовлетворенности со стороны императора.

В этом направлении наместником использовались: 1) обращения и воззвания к разным группам горского населения с определенными целями текущего момента или с предложением перспективы.

Способом доставки в ту или иную этническую среду в данном случае выступали: 1) лазутчики и их доверенные лица; 2) открытые встречи и переговоры со старшинами горских обществ; 3) переговоры с отдельными влиятельными лицами горских народов в крепостях; 4) тайные встречи с лицами, желавшими скрывать свои контакты с русскими или просившими об определенных условиях; 5) контакты с группами влияния; 6) «ласкания»; 7) контакты-демонстрации; 8) письма-увещевания; 9) тайные операции и др.

Все контакты с представителями горских обществ проходили предварительный мониторинг – собирались сведения об их статусных возможностях в горской среде, назначались знающие реалии кавказской жизни лица, наиболее подготовленные и в то же время приемлемые горской стороне для проведения переговоров, т. е. формировалась делегация.

Проводились предварительные совещания при князе М. С. Воронцове, на которых обсуждался вопрос, кто будет возглавлять в каждом конкретном случае переговорный процесс, ставились общие и конкретные цели контактов, заслушивались предложения, давались поручения отдельным членам, назначенным в делегацию.

Иногда это носило приватный характер, когда князь Воронцов давал наставления или оговаривал какой-то вопрос с главой своей делегации. В качестве главных переговорщиков с российской стороны могли быть старшие командиры кордонных линий, имевшие по согласованию с наместником необходимые для этого полномочия.

Выезжая на встречи или принимая горских представителей на своей территории, наместник всегда имел при себе чиновников со знанием языков и культуры тех народов, с представителями которых завязывались контакты, либо это были доверенные князю представители кавказских этносов.

Князь М. С. Воронцов с самого начала своего пребывания в Кавказском крае не сидел сиднем в Тифлисе. Он систематически совершал поездки по вверенному ему краю, оперативно разрешая самые разные задачи, в том числе не только не избегал, но искал прямых контактов с представителями горских обществ.

Уже весной 1845 г. раскаявшиеся представители «вероломных отступников» из среды бжедугского племени встречались с наместником М. С. Воронцовым во Владикавказе. Они просили прощения и заявляли «впредь быть искренне верноподданными России и неизменно преданными русскому государю»⁴⁷⁹. Граф Воронцов ласково принял горских депутатов и обещал неизменное покровительство всем горцам, признающим над собой власть русского государя.

В марте 1845 г. генерал-адъютант Воронцов распространяет в горах воззвание, направленное к русским солдатам, бежавшим в горы, обещая им, что те из них, кто добровольно «явятся из бегов, всемилостивейшее прощаются и поступят по-прежнему без всякого наказания или какого-либо взыскания на службу»⁴⁸⁰.

Главнокомандующий надеялся, что беглые русские солдаты поспешат воспользоваться доброй волей императора, «не захотят оставаться дольше в нищете и среди иноверцев»⁴⁸¹. Данным воззванием М. С. Воронцов хотел продемонстрировать добрую волю российских властей, создать прецедент на будущее и, наконец, лишить противную сторону людей, могущих укрепить ее силы.

В марте того же года наместник встречался с крымским муфтием Кади Эскером, изъявившим намерение «содействовать праведному нашему делу в горах Кавказских увещаниями племен именем самой веры магометанской»⁴⁸².

М. С. Воронцов предоставил Кади Эскеру и четырех его помощников – двух духовных улемов и двух мурз – нужными бумагами к генералу Завадовскому, а также письмами к другим военным начальникам.

Он, рекомендуя им всем войти в «сношения» с Кади Эскером, снабдить его всеми имеющимися у них сведениями и познакомить с надежными лазутчиками, чтобы он мог начать устанавливать связи с горцами.

Император одобрил отправку Кади Эскера на Кавказ «для противодействия вредному учению Шамиля благонамеренными увещеваниями, почерпнутыми из самой веры магометанской»⁴⁸³.

Получив известия от лазутчиков, что Саид Араканский – известный ученый и богослов, учитель Гази-Магомеда – выступил против вооруженной борьбы горцев с русскими, доказывая, что сначала Гази-Магомед, а потом Шамиль неверно истолковывали тарикат и шариат, наместник приказал войти с ним в контакт и всячески, что будет в силах, содействовать данному богослову⁴⁸⁴.

Начиная подготовку к Даргинской операции, М. С. Воронцов обращался к императору с просьбой разрешить ему «войти в секретные сношения с бывшим Елисуйским султаном, и обещанием всемилостивейшего прощения вывести его из теперешнего его положения и тем уменьшить неприятельские против нас силы»⁴⁸⁵.

Даниэль-бек был знаковой фигурой в имамате, так как «по рождению своему, по храбрости и по предприимчивому характеру»⁴⁸⁶ пользовался большим доверием в горах, особенно имея сильное влияние на различные горские общества Южного Дагестана.

М. С. Воронцов поручил генералу В. О. Бебутову вступить в сношения с наибом Шамиля и передать ему условия перехода его на сторону русских. Воронцов осторожно относился к обещаниям Даниэль-бека, зная по опыту небольшую цену восточным клятвам. Но надо было попробовать, так как если тот «точно имеет это намерение и согласится на предложенные ему условия, то переход его к нам и оставление им Шамиля не может не иметь для нас самых благоприятных влияний и последствий <…> для Шамиля и для мюридизма, в теперешних обстоятельствах, весьма важная потеря»⁴⁸⁷.

С мнением наместника вполне был согласен император Николай, одобрявший действия с целью отделить от Шамиля главных его приверженцев. Он также считал, что «успех начатых с Даниель-беком сношений, хотя подвержен сомнению, но мог бы принести существенную пользу»⁴⁸⁸.

Несмотря на то что усилия по отторжению от Шамиля Даниель-бека не увенчались в то время его отступничеством, действия последнего оставались под известным контролем главнокомандующего. Когда лезгины в 1847 г., жившие на правом фланге Лезгинской линии, «взволновались» при появлении на их территориях бывшего елисуйского султана, каждый его поступок незамедлительно становился известным российской стороне.

Находившийся в их рядах мулла Али был «весьма полезен <…> доставлением верных сведений о предприятиях неприятеля и много содействовал к усмирению жителей»⁴⁸⁹.

Поощряя и отмечая полезную для русских деятельность названного муллы, М. С. Воронцов просил начальника военно-походной канцелярии генерала В. Ф. Адлерберга «исходатайствовать высочайшее утверждение сделанному назначению – награде золотой медалью с надписью “за усердие” для ношения на шее на Аннинской ленте Мулле Али»⁴⁹⁰.

Большой интерес у наместника вызывала Чечня, где в 50-е гг. происходили главные военно-политические события в ходе Кавказской войны. Его целью было не только изучение обстановки и настроений среди горских жителей посредством совершения поездок в их край, но также политическое воздействие на них, которого наместник никогда не оставлял прежде.

Идея поездок состояла в том, чтобы в преддверии перенесения решающих действий на территорию Чечни с целью пресечения ее связей с Дагестаном подтолкнуть чеченцев к выбору в пользу России⁴⁹¹. Князь Воронцов представлял им отличную от шамилевской перспективу жизни, без экзекуции, погрома или карательной экспедиции, которая «можно сказать, существовала в Чечне постоянно. <…> Почти не было той деревни, которая не видала бы у себя экзекуции хоть один раз»⁴⁹² со стороны Шамиля.

В Чечне не только надолго запомнили, но никогда с тех пор не забывали погрома, устроенного имамом в селении Цонтери и соседних с ним хуторах Гурдали, который был наказанием для строптивых чеченцев, причастных к убийству шамилевского наиба Шуаиб-муллы.

По приказу имама прибывший вместе с ним отряд тавлинцев стал истреблять жителей Цонтери. Те в ответ стали защищаться и дрались отчаянно, но не смогли спастись. В селении погибли все сто семейств, составлявших численность людей, населявших аул. Такому же погрому подверглись жители Гурдали⁴⁹³.

В 1852 г. в Чечне М. С. Воронцов встречался с чеченской депутацией и вел мирные беседы, «оказывал внимание, ласкал, поощрял, интересовался» условиями существования чеченцев, все время, указывая им на выгоды принятия русских условий⁴⁹⁴. Это имело определенный результат. Вскоре после отъезда наместника из Чечни российскими властями отмечалось чрезвычайное увеличение «мирных» чеченских аулов⁴⁹⁵.

Отчасти пренебрегая опасностью, а может быть, для демонстрации силы, М. С. Воронцов совершил поездку в Чечню, словно посещал свои владения. Особенно чеченцев впечатлило то, что наместник переправлялся на противоположный, не контролируемый русскими, берег реки Басса без сопровождения войск, когда «фактически въехал в пределы имамата»⁴⁹⁶.

Чеченские мюриды по достоинству оценили поступок наместника, и в продолжение всего его пребывания в Чечне «не звякнул ни один горский выстрел – хотя неприятель был вблизи»⁴⁹⁷.

Такой поворот дела снова спровоцировал Шамиля на немедленный ответ – суровое наказание для отступников, прежде всего грозненских аулов и их скот. Военно-карательная операция задумана была как стремительная атака на приспешников «гяуров», с отвлекающим от главной цели маневром.

Нападением отдельного отряда на Алхан-юрт он хотел открыть себе путь к грозненским аулам. Но имам не учел перемен, которые уже состоялись в его государстве, как пишет М. М. Блиев, «где общество расчленялось на два основных лагеря – сторонников мюридов и сторонников русских», и потерпел неудачу.

Русские не только узнали от чеченцев о планах Шамиля, но сами приготовили ему ловушку, оставив на пастбищах грозненских аулов скот, которому предназначалась роль наживки. Поэтому «неудача имаму была обеспечена: он не только потерпел поражение, но и потерял более 300 воинов»⁴⁹⁸. Удар по авторитету имама был значительный и дал русским новых явных или тайных приверженцев.

При ведении дел с посланцами от горских обществ необходимо было учитывать их традиционные представления, а также их психологическое состояние и культуру ведения переговоров. Наместником и его дипломатической канцелярией определялась стратегия ведения таких сношений, хотя в этой работе, следует признать, бывали сбои, ошибочные подходы, так как опыт подталкивал к недоверию, а европоцентризм толкал к высокомерию и недооценке менталитета и способностей горцев.

Если стороны договаривались о взаимоприемлемом результате, то следовало обсуждать также условия реализации договоренностей и формы их соблюдения, что могло бы послужить показателем или индикатором взаимных обязательств, а также доказательством искренности сторон.

Особенностью переговорного процесса был как его формат, так и форма – традиционно устная, без подписания каких-либо бумаг (это в ту пору находилось за пределами культурных традиций горских обществ, которые не понимали и не принимали такого рода действий).

В контактах с горцами переговоры выполняли разнородную функциональную направленность: регулирующую, информирующую, пропагандирующую. Заранее мог быть известен предмет переговоров.

Значимой стороной процесса была проблема силы или слабости позиций сторон, согласившихся или просивших об установлении контакта. Важнейшей составляющей силы позиции на переговорах был предварительный всесторонний анализ существа проблемы, мотивированность сторон, риски и влияние личностных качеств на силу позиции.

Особым типом дипломатии М. С. Воронцова была так называемая превентивная дипломатия. Каждая военная экспедиция при нем предварялась обращениями или воззваниями к тем горским народам и обществам, в отношении которых готовилась военная акция. Наместник предлагал им невоенное решение проблемы и выдвигал условия. В своих подходах при контактах с горцами наместник никогда не пренебрегал тезисом Демосфена: «Оружие дипломата – слова и благоприятные возможности»⁴⁹⁹. Этот подход он опробовал перед началом все той же Даргинской экспедиции. Наместник обращался с воззванием к жителям Дагестана.

Чтобы придать больше веса своему посланию, М. С. Воронцов довел до сведения горцев то обстоятельство, что он уполномочен связаться с ними самим императором, который «соизволил облечь меня полною властью и повелеть мне водворить мир в стране вашей, восстановить порядок и спокойствие, возвратить всем племенам Кавказским тишину и безопасность, которые одне могут обеспечить счастье и благоденствие края»⁵⁰⁰.

Наместник доказывал, что единственная цель российского императора состоит в желании им счастливой и правильной жизни, но ни в чем другом, так как Российский император – всемилостивейший мироносец.

Затем он указал горцам на пагубность их заблуждения, когда, упорствуя в дерзком сопротивлении и беспрестанной враждебностью, они сами подвергают опасностям свои семьи и разрушают благосостояние своей страны, «которую вовлекаете в неизбежные бедствия войны»⁵⁰¹.

Далее М. С. Воронцов давал возможность жителям Дагестана выйти из сложного положения, переложив всю ответственность за сложную ситуацию на некоторых людей, кто своими честолюбивыми и коварными наущениями «употребляют во зло ваше доверие и вводящих вас в заблуждения»⁵⁰².

Здесь наместник метил в имама и мюридов, пытаясь вбить клин несогласия между народом и предводителями горских обществ. Сюжетная канва дипломатической игры требовала, чтобы никто не сомневался в характере намерений российской стороны. Наместник прибегнул к угрозам, обещая горцам: «Если же вы отвратите слух ваш от спасительных слов <…> то, будучи обязан сражаться с вами, я призову на вас гнев Божий за пролитую кровь»⁵⁰³.

И, исходя из правил риторики, тут же следовал примиренческий пассаж: «Но для меня было бы гораздо утешительнее, чтобы вы, вняв гласу рассудка, доставили мне случай привести в точное исполнение благодетельные предначертания Государя Императора. Единственная цель их состоит в том, чтобы прекратить претерпеваемые вами бедствия и даровать вам блага, коих вы можете пожелать»⁵⁰⁴.

Несмотря на то что такого рода воззвания не приносили скорых положительных результатов, они были весьма тонким и, в конечном счете, действенным средством влияния, поскольку сообщали горцам о намерениях русского царя по поводу их будущего. Это могло настроить умы в нужном для российской стороны направлении, во всяком случае, оставляло в головах горцев определенный след.

Князь М. С. Воронцов никогда не забывал усвоенный им в доме своего отца, а затем и дяди-канцлера доктринальный тезис дипломатии – хорошо подготовился, наполовину победил. Кроме того, в его дипломатическом арсенале были средства, которые укладывались в формулу, позднее провозглашенную Авраамом Линкольном: «Каплей меда поймаешь больше мух, чем галлоном желчи»⁵⁰⁵. Именно этот подход, широко применявшийся М. С. Воронцовым, в том числе и в повседневной практике межличностных отношений, часто ставился ему в вину оппонентами, обвинявшими князя в неискренности.

Князь Воронцов часто совсем не смущался в выборе средств достижения цели, если они вели к выгоде руководимого им дела. Здесь годились общеизвестные в истории и практике мировой дипломатии принципы ведения переговоров per fas et nefas (всеми правдами и неправдами). Ловкость его доходила до совершенства. Тем более что на Востоке этот прием оставался краеугольным камнем дипломатии любого уровня. Имея дело с людьми Востока, князь Воронцов мог надеяться на успех, только используя понятный контрагентам дипломатический язык и меры.

В качестве дипломатического средства использовалась скрытая пропаганда, обещания, лесть, игра на тщеславии и соперничестве, посулы благ и чинов, подкупы жадных до материальных благ людей, склонение к переходу на службу к русским⁵⁰⁶.

Действенность этих средств доказывалась не только жизненной многоопытностью самого князя, но и рекомендациями перебежчиков и агентов, чье ментальное мироощущение было сходным с теми, кто оставался в горах⁵⁰⁷.

Князь Воронцов достаточно быстро понял и старался приспособить это знание к пользе дела и целей российских властей. Когда можно было купить мир – он его покупал; когда можно было купить союзников – он их тоже покупал. В дипломатических действиях этические принципы не должны останавливать достижение целей. Кроме того, опыт показал, что на Востоке «золото может быть сильнее оружия»⁵⁰⁸.

В данном последнем случае наместник опирался на мнение императора Николая, который не осуждал и не противился использованию системы подкупов⁵⁰⁹, предоставив в распоряжение кавказских начальников для данных целей экстраординарные суммы.

Эти суммы играли значительную роль, находились в распоряжении главнокомандующего и отдельных военных начальников. Деньги из этих сумм расходовались на лазутчиков, на угощение горцев, на подарки, на выдачу вознаграждения за поимку дезертиров и на содержание аманатов⁵¹⁰.

М. С. Воронцов уже в 1845 г. не жалел «денежных средств для ослабления как материальных, так и моральных сил главного нашего неприятеля»⁵¹¹. Политика подкупов в течение всего пребывания М. С. Воронцова в качестве кавказского наместника сыграла свою роль: ей поддавались многие неустойчивые сподвижники Шамиля, особенно в последние годы существования имамата.

Наместник был наиболее последовательным проводником рекомендованного лично императором Николаем метода подкупа «новой» горской знати. Щедрые русские денежные подарки приносили все более заметные плоды, постепенно углубляя раскол в руководящей верхушке имамата, «быстро сужая круг людей, способных устоять перед соблазном»⁵¹².

Достаточно сложным для освещения остается вопрос о тайных операциях, которые, по всей вероятности, должны были присутствовать в военно-дипломатическом арсенале наместника, поскольку они всегда присутствуют во время ведения любых войн и силовых противостояний.

Пока не удалось отыскать документов, в которых прослеживалась бы воля наместника, ясно обозначавшая его приверженность к физическому уничтожению руками определенных лиц из горских народов, наиболее непримиримых к русским вождей горского сопротивления.

Впрочем, существуют отдельные сообщения о так называемых «инициативниках», которые якобы по своей воле пытались физически устранить с политической арены, например, Мухаммеда Амина. От контр-адмирала Л. М. Серебрякова в 1851 г. к наместнику отправлялся рапорт о задержании некоего чеченца, пробывшего 18 лет в Турции, по имени Зекерья Абдулла.

Со слов задержанного было выяснено, что он, «узнав о событиях у Закубанских Черкес, решился оказать услугу Русскому правительству, в надежде получить достойное вознаграждение, и для того выдал себя за наиба с намерением действовать таким образом, чтобы уронить во мнении народа и даже погубить Мухаммеда Амина»⁵¹³ – отравить его. Не сумев войти в доверенность к эмиссару Шамиля и испугавшись разоблачения, мнимый наиб добровольно передал себя в руки властей Черноморской береговой линии.

Подозрение в зломыслии Воронцова существует, однако, среди части современных кавказоведов, уверенных в том, что тайные операции не могли не инспирироваться наместником.

В качестве разоблачителя коварства Воронцова выступает известный исследователь М. М. Блиев, который обвиняет его в убийстве Хаджи Мурата. В качестве доказательства он приводит свидетельство Абдар-Рахмана ар-Рафи, напечатавшего в своей книге два письма Воронцова к военному министру А. И. Чернышеву и товарищу министра В. А. Долгорукому⁵¹⁴.

М. М. Блиев цитирует отдельные места упомянутых писем. Например, то, где наместник писал В. А. Долгорукому, о том, что «с тех пор, как Хаджи-Мурат покинул Шамиля и перешел к нам, ничто не могло быть более счастливым и выгодным для нас, как его смерть при окружающих ее обстоятельствах. <…> Смерть Хаджи-Мурата для нас есть счастье, если бы даже его последние намерения были другие»⁵¹⁵.

В своем мнении М. М. Блиев еще более утверждается, когда приводит отрывок письма М. С. Воронцова к военному министру, отправленного после гибели Хаджи-Мурата от рук карабахских и нухинских милиционеров. Наместник обещал военному министру А. И. Чернышеву представить список лиц, «заслуживших награду за отличное поведение в этом важном деле»⁵¹⁶.

В своей претензии в адрес наместника М. М. Блиев, между тем, опирается на собственную трактовку происшедшего, выявляя свое нерасположение к этому историческому персонажу. Для предъявления столь серьезных обвинений неопровержимых фактов нет. Как кажется странным то, что упомянутые ранее письма не приводятся полностью, а раздерганы на цитаты, вырванные из контекста.

Понимая и чувствуя это, М. М. Блиев оговаривается, что «стоит воздержаться от категорических выводов; слишком много еще неизвестного, в том числе относительно переписки Воронцова по поводу Хаджи-Мурата»⁵¹⁷.

Но тут же, не имея сил побороть неприязнь к Воронцову и отказаться от собственной гипотезы, прибегает к мнению давнего недоброжелателя Воронцова генерала Г. И. Филипсона, считавшего, что тот «если <…> не был генералом иезуитского ордена, то мог бы быть им»⁵¹⁸, намекая на скрытые качества наместника.

Предположения не могут быть доказательством, а неприкрытая неприязнь к М. С. Воронцову только усугубляет дело и уводит далеко от истины, а потому М. М. Блиев в своих выводах, в данном случае, не всегда объективен.

В то же время, надо признать, российской стороной использовались методы идейной и моральной дискредитации того же имама Шамиля. Ярким примером такого рода действий может служить попытка духовной дискредитации имама руками лиц, принадлежащих к духовному сословию улемов и лиц, сведущих в шариате.

После того как произошел разрыв между Шамилем и Сулейманом-эфенди, одним из ревностных бывших распространителей мюридизма среди адыгов, и состоялось обращение последнего к М. С. Воронцову с просьбой о принятии в покровительство⁵¹⁹, наместник решил воспользоваться случаем и довести в горы мнение улема об имаме, который «нарушает духовные законы <…> управляет <…> силою светской власти, противной Корану»⁵²⁰. По просьбе наместника Сулейман-эфенди составил записку с перечнем нарушений шариата, допускаемых Шамилем, и передал ее российской стороне⁵²¹.

По желанию М. С. Воронцова эта записка во множестве экземпляров была лазутчиками доставлена в горские общества и там распространена, но «не произвела на горцев ни малейшего впечатления и успеха несмотря на то, что обличения Сулеймана были распространены в самую неблагоприятную для Шамиля пору, а именно – после неудачного его вторжения в Кабарду»⁵²².

Эта относительная неудача не остановила попыток наместника продолжать поддерживать всех и вся, кто и что могли бы ослабить идеологическое влияние имама на горскую социальную среду. Именно так он поступил, когда из Чечни поступили сведения о появлении и распространении среди чеченцев мирного мюридизма, проповедовавшегося Кунта Хаджи.

Политическая программа Кунта Хаджи допускала возможность подчинения Чечни имперским властям, а обрядовая сторона его учения сталкивалась с мнением Шамиля о должном в исламе. Шамиль, «нашедши его противными религии, немедленно прекратил сборы зикристов и строго запретил Кунте его проповеди»⁵²³. Этот запрет и иные действия имама против Кунта Хаджи толкнули последнего не только на занятие протестной позиции, но начать борьбу с Шамилем.

С точки зрения мусульманского духовенства, истина была на стороне имама, так как обряды учения Зикра противоречили духу религии. Но в данном случае в дело примешивалась еще и личная причина несогласия с зикристами: Шамиль стремился «сохранить во всей чистоте учение газавата, им проповедуемое, с помощью которого он стал в главе народа и при том же он боялся того влияния, которое проповедник Кунта Хаджи всегда имеет на народ»⁵²⁴.

Особой формой дипломатических действий была торговая дипломатия, с помощью которой наместник старался развивать и укреплять пророссийскую ориентацию среди горцев. Расширявшиеся торговые связи способствовали тому, что положение и условия жизни рядового узденства вне имамата имели тенденцию к постепенному улучшению, что стало сказываться на росте оппозиции Шамилю.

С российской стороны продолжались и не ослабевали усилия по приобщению населения Северо-Западного Кавказа к торговле и мирному образу жизни. Наместник и власти кордонных линий старались убедить черкесов, что «для собственной своей пользы они должны искать в Русском правительстве то, чего напрасно добивались от чуждых к ним пришельцев народного благоустройства и спокойствия, <…> что, вверяя судьбу свою попечению могущественного и милостивого Монарха, они могут ожидать щедрот Е.В. всего полезного для своего благосостояния»⁵²⁵.

Важным аргументом князя Воронцова был здравый смысл и прагматизм, которые он противопоставлял идеологии мюридизма, которая не была всеобщей приверженностью в горах. В качестве мощного аргумента князем Воронцовым при определенных обстоятельствах использовалось обращение к традиции как альтернативе мюридизму. Воронцов увидел, что тезис о религиозном сознании как о ключевом факторе в отношениях сторон преувеличен.

Российскими властями производилась демонстрация веротерпимости и уважительности к исламу на подконтрольных им территориях. Устраивались посещения горцами русских крепостей для демонстрации предлагаемых им перспектив. Так, в 1851 г. Л. М. Серебряков привозил представителей трех сильнейших фамилий среди убыхов – Берзеков, Дзеушей и Дешенов – в Новороссийск и показывал им Азиатскую школу, где «они были приятно поражены почтительностью правительства о воспитании детей горцев, а особенно тем, что дети обучаются мухамеданскому закону»⁵²⁶.

М. С. Воронцов не был пионером в использовании дипломатического потенциала в отношениях с горцами Кавказа. И до него естественный ход событий приводил к установлению таковых связей между русскими властями и горцами по различным предметам и направлениям. Но только при князе Воронцове такие связи сделались почти обязательными и приобрели не только систематический характер, но исполняли роль важного невоенного средства, предварительного решения многих военных задач.

К политико-дипломатическим акциям в горской среде М. С. Воронцова подтолкнули: 1) сам характер большинства горцев, легко воспламенявшихся под напором трудно оспориваемых аргументов; 2) агитационно-пропагандистские действия эмиссаров султана, представителей западных официальных и частных кругов, шамилевских агитаторов, засыпавших горские общества всякого рода посланиями, воззваниями, письмами и пророчествами; 3) деятельность предместников, начиная с князя П. Д. Цицианова, который не жалел времени и усилий в данном вопросе.

М. С. Воронцов выступал на дипломатическом поприще как конкурент в борьбе за умы горцев тем силам, которые стремились не допустить русских на Кавказ или препятствовали сближению Кавказа с Россией. М. С. Воронцов всячески стремился внушать доверие при контактах с горцами, объявляя им, что ведет с ними переговоры не только по своей инициативе, но воплощает волю российского государя «всемилостивейшего и всеблагого».

Достижение поставленных задач во многом определялись человеческим фактором, а потому переговорный процесс требовал создания благоприятной атмосферы. В переговорах с горцами важной стороной была тактика аргументирования, которая сообразовалась всякий раз с учетом личностных особенностей партнеров по переговорам. Наместник часто прибегал к персонификации аргументации как наиболее понятной и привычной для горцев.

Наместник никогда не предлагал партнерам по переговорам явно неприемлемых предложений и не отступал от доктринального постулата: «Переговорщик никогда не должен говорить неправду, но не обязан говорить всю правду». Много раз он прибегал к тактике, основанной на другом постулате – больше слушай – меньше говори для того, чтобы не только слушать, но и услышать то, что хотела сказать другая сторона, скованная условностями и разнообразными явными или непроявленными угрозами.

Одним из косвенных результатов Воронцовской дипломатии, когда в горах стала известна процедура решения специфических по обстоятельствам задач, сделалось бегство того же Хаджи-Мурата к русским. Центрами дипломатических переговоров были ближайшие к горам сильные крепости или места нахождения высокого русского начальства. Хаджи-Мурат дал знать в 20-х числах ноября 1851 г. в крепость Воздвиженскую, что готов войти и сдастся, если ему обещают сохранить жизнь⁵²⁷.

В свите князя Воронцова во время его передвижений по Кавказу «были чиновники дипломатической канцелярии»⁵²⁸. Дипломатическая канцелярия, как уже ранее подчеркивалось, была «мозгом и центром принятия решений»⁵²⁹. Именно это подразделение было ответственно за осуществление шагов по ведению переговоров администрации наместника или его самого с политическими контрагентами. Там же писались многочисленные депеши в Петербург, содержавшие отчеты о предпринятых шагах и анализ расстановки сил в имамате и иных кавказских обществах, с которыми приходилось иметь дело.

Организация и методы дипломатии, как правило, обусловлены задачами внешней политики. На службу в дипломатическую канцелярию набирали соответственным образом подготовленных людей, которым можно было доверять разнородные тайны.

В свите наместника были люди, которым поручались решения специфических задач, предъявлявших наличие особенных качеств ума и способностей. Одним из таких специалистов был М. Т. Лорис-Меликов.

Хорошо владея русским, грузинским, армянским и турецким языками, этот офицер заведовал лазутчиками и был в качестве капитана над вожатыми, а потому знал все секреты и тайны скрытой дипломатии⁵³⁰.

В то же время внешнеполитические действия Кавказского наместника не были только его личной инициативой и часто выступали продолжением политики императора и Министерства иностранных дел.

Это наилучшим образом выявилось летом 1848 г., когда князю Воронцову пришлось решать многопрофильную задачу, связанную с пребыванием в Тифлисе персидского принца Бехмен-мирзы. Наместник консультировался в российском МИДе о необходимости и направленности его действий в отношении представителя шахской фамилии, а также интересовался мнением императора по данному вопросу⁵³¹.

Дело было достаточно щекотливого свойства, так как могло иметь нежелательные для Российской империи последствия на ее южных рубежах, поскольку оказание чрезмерной учтивости одному из персидских принцев могло быть истолковано в Персии и за ее пределами как политическое предпочтение России или, того хуже, как вмешательство в престолонаследственные процессы в соседнем государстве.

М. С. Воронцову было рекомендовано уговорить Бехмен-мирзу не ездить в Петербург, оставаться в Тифлисе на содержании Казначейства, а также приставить к нему приставом одного из находившихся в ведении наместника чиновника, знающего персидский язык⁵³².

Важность хороших отношений России с Персией для Кавказа определялась не только политической стороной двусторонних отношений, но и стороной экономической, поскольку российская сторона закупала хлеб в Азербайджане для Кавказской армии.

Если глубже касаться части внешнеполитической, то важнейшим предметом в деятельности наместника оставались дела пограничные с Турцией и Персией. Позиция российской стороны совершенно ясно определялась трактатами, заключенными в Адрионополе и Туркманчае.

Петербург требовал от Кавказского наместника, чтобы в основе его отношений с соседними государствами он исходил из того, что «святость и нерушимость» упомянутых трактатов «составляет основание нашей политики»⁵³³.

В то же время наместнику вменялось в обязанность наблюдать за тем, чтобы и «со стороны соседственных властей соблюдаемы были неуклонно условия, которые торжественно постановлены между обоюдными правительствами»⁵³⁴.

Наместник вынужден был уделять неослабное внимание сохранению и поддержанию на азиатской границе должного спокойствия, для чего, по необходимости, должен поддерживать приличным образом дружеские отношения с главными начальствующими особами в пограничных областях сопредельных государств – Персии и Турции.

Особенно актуальной проблема сохранения спокойствия на границах сделалась в преддверии начала Восточной войны 1853–1856 гг. Благодаря связям в высших сферах руководства Российской империи князю Воронцову стало известно, что Министерству иностранных дел «желательно, чтобы Персия оставалась в дружественном нейтралитете до разрешения нашего конфликта с Турцией миром или войною»⁵³⁵.

Персидская сторона в развитии возможного конфликта между Россией и Оттоманской Портой увидела для себя шанс поквитаться с османами за прошлые причиненные ей унижения. Персидскими властями были обозначены их намерения перед русской миссией, «когда объявлено было, что, несмотря на узы исламизма и на покровительство Англии к туркам, правительство шаха присоединится к России, если Россия даст обещание, что при заключении мира с Турциею все земли, какие Персиею будут завоеваны от Турции, останутся за нею»⁵³⁶.

24 июня 1853 г. князь Долгорукий сообщал, что «предложения союза, сделанные прежде косвенным образом со стороны Персидского правительства, объявлены ему Садр-азамом прямо и положительно <…> на том основании, что шах, помня как Г.И. держал его некогда на Своих коленах ребенком, а в последствии времени, когда он воцарился, называл его братом и всегда был к нему благосклонен, желает в настоящих обстоятельствах дать доказательства своей признательности и преданности Е.В. и стать с ним заодно»⁵³⁷.

В доказательство своей решимости персидская сторона объявила о скором сборе своих войск в Султание, а также распространила запрет на вывоз риса в пограничные турецкие магазины и не позволяла иностранцам переходить за Аракс без особого разрешения из Тавриза.

Для содействия решимости персидского шаха оставаться в рамках дружественных отношений с российской стороной в период назревавшего конфликта России с Турцией наместником, по указанию дипломатического ведомства, были отобраны несколько человек опытных офицеров «для лучшего руководства стратегических движений»⁵³⁸, предполагавшихся со стороны персиян.

Наместником были избраны для миссии в Персию генерал Сенковский и два штаб-офицера (пол-к И. А. Бартоломей и пол-к П. К. Услар), которых отправили в Тавриз, где они должны были встретиться с главнокомандующим персидских войск Азиз-ханом. В помощь отправленной миссии был придан статский советник Н. В. Ханыков, известный знанием края и языков «для сближения наших офицеров с персидских и нужных объяснений»⁵³⁹.

Князь Долгорукий, со слов российского посланника в Вене барона П. К. Мейендорфа, уведомлял М. С. Воронцова, что партия войны в Константинополе усиливается. По этим сведениям, «дела наши с Турцией кажутся ближе к разрыву, нежели к миролюбивому соглашению»⁵⁴⁰.

В этой связи князю М. С. Воронцову приходилось быть изворотливым, так как «при настоящих политических недоразумениях, из опасения возбудить толки и подозрения турок, нельзя без особенной осторожности собирать сведения»⁵⁴¹, которые требовались Петербургу для уяснения непосредственной обстановки на границе.

Планы Турции на Кавказе были далеко идущими и решительными. Для того чтобы руководство Порты преодолело все сомнения, немало приложил усилий британский посол в Константинополе Стрэффорд-Каннинг, «который внушал султану, что, отвергая все компромиссные предложения России, он помогает Западу принудить царя к отступлению»⁵⁴².

Турки надеялись, что уникальное стечение благоприятных факторов (почти заключенный наступательный союз с Англией и Францией, неспокойствие в Дагестане и Черкесии, малочисленность русских сил в Закавказье) позволит ей вытеснить Россию из этого региона⁵⁴³.

Кроме того, Турция рассчитывала на Кавказе обойтись без военной помощи западных держав, «предполагая получить широкую поддержку местных мусульманских народов»⁵⁴⁴. Порта не желала чьего бы то ни было присутствия на территориях, которые она считала сферой своего влияния.

Зная из донесений русских дипломатических представителей, находившихся в османской столице, о решительном настрое султана, император Николай, в планах которого война не стояла на первом месте, требовал осторожности и осмотрительности от всех российских властей, в том числе от Кавказского наместника. В условиях обострявшихся русско-турецких отношений Петербургу «совсем не хотелось провоцировать Англию и Францию»⁵⁴⁵.

В продолжение сложной и тонкой дипломатической игры российского МИДа в отношениях с Персией и Турцией Кавказского наместника информировали о всех ее перипетиях, предполагая долю его вовлеченности в ход событий. Тифлис и сама фигура кавказского наместника приобрели важную роль, так как через него велась переписка МИД России с тегеранской миссией князя В. А. Долгорукого. Наместнику поручалось всячески содействовать русской миссии в реализации общей стратегии Российской империи на азиатских ее границах.

До самого последнего дня своего пребывания на Кавказе князь М. С. Воронцов оставался важной фигурой, на которую возлагалась достаточно весомая роль в создании и обеспечении благоприятных для российской стороны условий в сношениях с персидскими властями.

В целом успешная деятельность князя М. С. Воронцова в Кавказском крае в десятилетие его наместничества (1844–1854 гг.), заложившая фундамент окончательному утверждению России на Кавказе, в немалой степени также обязана такому специфическому средству, каким является разведка.

В отличие от своих предшественников, которые прибегали использовать разведку спорадически, часто единственно в прикладных целях организации военных экспедиций на территорию непокорных горцев или для сохранения порядка и спокойствия на южных закавказских границах империи, соседствовавших с территорией Оттоманской Порты или Персии, кто в меньших, кто в больших масштабах, как, например, А. П. Ермолов, князь М. С. Воронцов поставил разведывательную деятельность достаточно широко и систематически. Им использовались все известные на то время виды разведывательной деятельности.

Согласно целям, задачам и способам получения информации разведку подразделяют на политическую и военную, стратегическую и тактическую. В узком смысле политическая разведка – это один из видов внешней разведки, существующей наряду с военной разведкой.

Политическая разведка как тип разведывательной деятельности, объектом которой являются государства, занимается получением сведений о политических силах, средствах, планах и секретах противника, а также собирает его неохраняемые сведения внутриполитического и внешнеполитического характера.

Стратегическая разведка проводится с целью получения информации о стратегическом потенциале и стратегических намерениях разведываемого государства, осуществляет постановку разведывательной цели и задач стратегического уровня, ищет, добывает и обрабатывает полученную информацию. Понятие «стратегическая разведка» сформировалось окончательно в первой половине XIX века⁵⁴⁶, когда германский военный теоретик К. Клаузевиц в своем трактате «О войне», четко определил такие понятия, как «стратегия» и «война»⁵⁴⁷.

Стало ясно, что для успешного планирования войны как нападения и обороны необходима разведка, способная дать сведения стратегического значения для высшего политического руководства государства⁵⁴⁸.

Князь М. С. Воронцов, хотя и не входил в состав наиболее близких к императору людей, но, будучи назначенным управлять сначала Новороссийским краем и Бессарабией, а затем Кавказом, сделался одним из высших администраторов Российской империи, ответственным за целый регион государства. В связи с этим получение информации стратегического характера было насущной для него необходимостью.

Благодаря своему происхождению и воспитанию, благодаря положению своего отца с. Р. Воронцова, многие годы бывшего послом в Лондоне, и его дяди А. Р. Воронцова – канцлера Российской империи, Михаил Семенович имел самые обширные связи и знакомства в аристократических кругах Европы и России. Это позволяло ему получать самую разнообразную политическую и иную информацию со всех концов Европы и азиатского окружения Российской империи, что называется, из первых рук.

М. С. Воронцов состоял в многолетней дружеской переписке со многими европейскими корреспондентами-аристократами, военными и гражданскими чинами, российскими консулами, снабжавшими его приватными или официальными письмами, содержащими большие объемы самой разнообразной информации, в том числе стратегической⁵⁴⁹.

Кроме того, князь М. С. Воронцов имел привычку ежедневно просматривать большое количество европейской прессы – газет и журналов, которые выписывались им в продолжение всей его государственной службы.

Как человек системного и практического мышления, князь М. С. Воронцов прибегал к сбору стратегической информации для получения ясного представления об условиях, которые складывались или получали тенденцию к развитию в Европе и азиатских сопредельных с Россией государствах. Ему необходимо было понимать перспективы реакции основных игроков международного концерта в отношении российской политики на юге России и на Кавказе, в частности.

И хотя князь Воронцов не был наделен компетенциями широкого участия во внешнеполитической деятельности Российского государства (только с разрешения императора или МИДа), и многое из того, что ему удавалось знать, выходило за рамки его служебных полномочий, анализ получаемой информации позволял ему принимать адекватные частные решения, ориентируясь в перспективе развития общей стратегической обстановки.

Понимание необходимости, действенности и важности разведки князь получил еще в молодости, участвуя в войне с Наполеоном и руководя с 1814 по 1818 гг. оккупационным корпусом в Мобеже, где под его командой находилось 35 000 человек, и где действовала служба военно-секретной полиции во главе с подполковником Иваном Липранди⁵⁵⁰.

Вообще для России решающим толчком к проведению систематических разведывательных мероприятий стали кровопролитные сражения в войне с Наполеоном. Большую роль в создании российской военной разведки сыграли князь П. М. Волконский и М. Б. Барклай де Толли, которые инициировали в 1810 г. образование Экспедиции секретных дел, которая с 1812 г. стала называться Особенной канцелярией при Военном министерстве. Одним из участников сбора оперативно-тактической информации о войсках противника во Франции был тогда еще полковник А.И Чернышев⁵⁵¹.

Военная разведка занимается добыванием, обработкой, изучением и оценкой разведывательных данных о вероятном или действительном противнике, а также о районе боевых действий. Военная разведка на основе этих данных делает выводы о противнике, оценивает боевые возможности его войск, определяет его слабые стороны и вероятный характер действий⁵⁵².

Стратегическая разведка отличается от тактической разведки, прежде всего, по своим масштабам. Стратегическая разведка изучает все, что связано с военным потенциалом иностранных государств, и ведется непрерывно, как в военное, так и в мирное время. Тактическая разведка изучает относительно узкий круг вопросов – противостоящие силы противника, условия погоды и характер местности в районе, где свои войска ведут или будут вести боевые действия. Данные тактической разведки используются при планировании и ведении боевых действий командирами всех степеней⁵⁵³.

Опыт европейской войны 1812–1814 гг., а также войн с Персией и Оттоманской Портой в первой трети XIX века, кровопролитные бои в горах Кавказа способствовали развитию военной разведки Российской империи.

По прибытию на Кавказ М. С. Воронцов, как командующий Отдельным Кавказским корпусом, вынужденный волей императора осуществлять подготовку и проведение Даргинской операции, сразу же задействовал все имевшиеся в его распоряжении силы и средства для сбора оперативно-тактической информации о противнике.

Военная разведка велась конными разъездами. По приказу командующего отряжались разные команды казаков, которые поручались самым отважным офицерам. Это было сложное и опасное дело. Разведчики должны были скрытно от глаз неприятельских наблюдателей выявить точные места дислокаций и время сбора или выступления враждебных партий горцев, определить их численность и установить командиров. Казачьим разъездам часто приходилось по многу часов сидеть неподвижно, чтобы не обнаружить себя перед неприятелем, без еды и питья, не разжигая костров для обогрева в холодные ночи.

Всякое движение русских войск начиналось с рекогносцировки местности, которую производил сам командующий вместе с офицерами своего штаба. Офицерами опрашивались лазутчики, от которых получали и перепроверяли сведения о местоположении основных сил Шамиля или отдельных отрядов шамилевских наибов, пытаясь получить определенное представление об общих силах неприятеля и его ближайших намерениях. С рекогносцировок начиналась подготовка всякого конкретного маневра армейских частей и отдельных команд. Большую пользу приносил перехват корреспонденции и приказов командования противника с помощью специальных казачьих отрядов и секретов.

По мере углубления на территории, ранее бывшие под контролем имама, из всех видов разведки наиболее трудным оказался сбор сведений с помощью агентуры. Это было связано с выселением части местного населения по приказу Шамиля или с неприязненным отношением к русским со стороны местных горцев, которые сильно опасались за свою жизнь и сохранность имущества, страшась жестокой расправы со стороны мюридов.

В то же время никакая разведка в горах Кавказа не могла обходиться без лазутчиков. Без них вообще почти не бывает военной разведки, где бы то ни было. Важность этого подразделения разведки отмечалась уже в инструкции императора Александра I, данной им начальнику Главного штаба по управлению высшей воинской полицией в 1812 г.⁵⁵⁴ Здесь приводится классификация агентов, чья задача заключалась «в собирании сведений о неприятельской армии и занимаемой ею земли. <…> Агенты в земле неприятельской могут быть лазутчики, в оную отправляемые и постоянно там остающиеся»⁵⁵⁵.

Инструкция требовала подбирать в качестве агентов людей расторопных, хитрых и опытных. От них следовало требовать сведения по большей части местные, за что выдавать «особенную плату за каждое известие, по мере его важности»⁵⁵⁶.

Инструкция требовала «в случае совершенной невозможности иметь известия о неприятеле в важных и решительных обстоятельствах должно иметь прибежище к принудительному шпионству. Оно состоит в склонении обещанием наград и даже угрозами местных жителей к проходу через места, неприятелем занимаемые»⁵⁵⁷.

По свидетельству М. Я. Ольшевского, в Чечне, в селениях горцев, расположенных в пределах, контролируемых русскими, всегда можно было найти хороших лазутчиков и проводников. Лазутчиков можно было находить «не только между «мирными чеченцами», то есть жившими возле наших укреплений, но и среди неприятеля, охотно посещавшего наши укрепления»⁵⁵⁸.

Количество людей, готовых сотрудничать с российской стороной, значительно выросло, когда они узнали, что «русские не только их ласково принимают и угощают, но и дают деньги»⁵⁵⁹.

Русские военные, соблазняя чеченцев деньгами, довели дело до того, «что под опасением смерти они доставляли самые положительные сведения о намерениях своих собратий и были самыми надежными проводниками для наших отрядов при нападении не только на соседние аулы, но и на те из них, в которых жили их друзья и даже близкие родственники»⁵⁶⁰.

После уроков, полученных в Даргинском походе и их осмысления, князь Воронцов реанимирует и придает широкий размах существовавшему до него в отдельных своих проявлениях целому разведывательному сообществу. Составилась система информаторов разного уровня и направленности, чьи сведения позволяли получать и выстраивать обобщающую картину или решать специально-локальные задачи, которые необходимы были для принятия решений начальниками разных уровней.

В течение длительного времени кавказского противостояния действовали офицеры генерального штаба, проводившие разведывательные экспедиции в земли непримиримых горских обществ Черкесии, Чечни и Дагестана. Среди них можно назвать такие имена, как И. Бларамберг, О. Евецкий, А. Неверовский, Д. В. Пасек, Ф. Ф. Торнау, А. Л. Зиссерман, который так умел преображаться, что сами чеченцы принимали его за собрата.

Много разведчиков было не только среди представителей коренных народов империи, но в разведке самое активное участие принимали и те, «у кого были свои исторические счеты с мусульманским миром: грузины и армяне, не раз оказывавшиеся на грани фактического уничтожения и насильственной ассимиляции под давлением Турции, Персии и их кавказских вассалов»⁵⁶¹.

Немало важной военно-стратегической и военно-тактической информации давали научные экспедиции, проходившие под эгидой Академии наук. После консультаций в Тифлисе с руководством и специальными службами Кавказского корпуса их состав пополнялся офицерами генерального штаба. Научные описания местности в Чечне, Дагестане и Закавказье содержали обильную информацию разведывательного свойства.

Свой вклад в разведывательную деятельность вносили также ученые-востоковеды. Среди них следует выделить имя Н. В. Ханыкова, человека серьезного, обстоятельного, хорошо знавшего нравы, обычаи и запросы мусульманских народов⁵⁶². По просьбе князя М. С. Воронцова он был откомандирован из Азиатского департамента МИД России в Дипломатическую канцелярию главного управления в Закавказье.

Князь-наместник посылал Н. В. Ханыкова с особыми миссиями к владетелям соседних государств способствовать укреплению позиций России среди мусульманского населения Закавказья. По заданию М. С. Воронцова Н. В. Ханыков ездил в Персию, где при поддержке русского посланника Д. И. Долгорукова добился разрешения скопировать отдельные страницы из рукописи Зейн эль Абедина «Сад путешествий», посвященные Закавказскому краю. Рукопись была в единственном экземпляре и принадлежала принцу Мухаммеду Реза мирзе. Так Россия обогатилась рукописью уникального произведения, хотя это обошлось в немалую по тем временам сумму – 70 голландских червонцев⁵⁶³.

Разведка позволяла выстраивать комплексную картину социально-политического устройства, хозяйственно-экономического и военного потенциала неприятеля. Русские получали достоверные сведения о путях сообщения горцев, объемах и характере их продовольствия, климатогеографических особенностях ландшафтов проживания непримиримых к русским горцев.

Князь М. С. Воронцов мог иметь больше оснований для решения многих, поручавшихся ему Петербургом, задач, определять, «где удобнее в видах утверждения нашего в крае, расположить полки <…> что для защиты Кавказской линии, а в особенности для исполнения предначертаний, начатых и не конченных, как-то учреждение передовой Чеченской линии, на которой должно быть утверждено обладание наше плоскостью и будущее владычество над горцами, связанное с этим предприятием водворение поселения на Сунже, а также окончание Лабинской линии»⁵⁶⁴ и другое.

Разведка позволяла определять положение дел в туземной среде тех территорий, которые контролировались и переустраивались русскими на имперский лад, прежде всего Закавказье. На подконтрольных территориях без правильно и планомерно организованной разведки нельзя было стабилизировать ситуацию.

Чаще всего на таких территориях вели разведывательную деятельность чиновники по особым поручениям, например, выявляли состояния умов в среде местных грузинских аристократов, вызнавали приверженцев местного сепаратизма. Разведывательные задания поручались офицерам-квартирьерам, разъезжавшим по многим территориям Северного Кавказа. Среди разведчиков состояли чиновники местной кавказской администрации разных уровней, исполнявших свою миссию по кавказским губерниям.

Проводилась разведка побережья и с военных кораблей Черноморской эскадры, командующими отдельными частями кордонной линии, командирами крепостей и полков. О деятельности эмиссаров Порты, английских агентов и посланцев от Шамиля, особенно в северо-западной части Северного Кавказа, сообщали наместнику консулы из Константинополя, вице-адмирал Л. М. Серебряков⁵⁶⁵.

В Черномории действовала своя категория первоклассных разведчиков – казаки-пластуны. По свидетельству Ф. А. Щербины, пластуны были лучшими среди казаков-черноморцев стрелками и разведчиками⁵⁶⁶. Вести разведку «там, где рыскал черкес-наездник, можно было лишь приспособляясь к местности, и выработав приемы скрытых, никем не замеченных движений. Поэтому осторожность, зоркость, острый слух и сообразительность вырабатывались у пластунов самою службою»⁵⁶⁷.

В командиры к пластунам назначали офицеров, людей опытных и храбрых «в делах с неприятелем, знающих в совершенстве пластунское искусство»⁵⁶⁸.

Первоначально пластунские команды создавались как временные подразделения для выполнения особых и наиболее опасных заданий. К пластунам обращались «когда ощущалась надобность и требовался секретный, скрытый розыск, когда нужно было разведать силы и положение неприятеля, когда ход военных действий ставил на очередь задачу произвести самую рискованную диверсию»⁵⁶⁹.

Имея вид черкесов (пластуны одевались как черкесы, причем как самые бедные), пластуны ночью пробирались в черкесские аулы, подмечали приготовления к набегу, уводили лошадей, подслушивали разговоры черкесов, вызнавая их планы, владея языком неприятеля. Потому «сколько-нибудь заметные движения или сборища черкесов в каком-либо одном месте редко когда ускользали от наблюдательности пластунов»⁵⁷⁰.

Пределы горного Дагестана и Ичкерии, а также горнолесные ущелья Черкесии долгое время оставались для русских terra incognita. Однако эту проблему решали комплексно. Туда пробирались в качестве разведчиков вездесущие армянские купцы, посылались лазутчики, делались воинские экспедиции и прорубались просеки.

Генерал Р. К. Фрейтаг в короткое время изучил своих неприятелей и ту местность, на которой пришлось ему с ними сражаться. Он дал некоторые тактические правила, как строить и водить войска через чеченские леса. Не было после этого «способнее куринцев проходить лесные трущобы и дебри»⁵⁷¹. Этот же генерал после разведки и опыта взаимодействия с чеченцами выработал эффективную систему действий для армейских команд рубщиков леса. В связи с этим М. Я. Ольшевский отмечал, что «никто как Р. К. Фрейтаг указал на пользу и важность “зимних экспедиций” в Чечне, заключавшихся преимущественно в вырубке просек и проложении сообщений»⁵⁷². Благодаря предложенной системе русским удалось раскрыть внутренние пространства Чечни после рубки Гойтинского и Гехинского лесов.

В пределах черкесских народов и в пределах имамата действовали русские агенты, чаще всего лица духовного звания (Ташов Хаджи) или беглые солдаты и казаки, пожелавшие после многих лет пребывания в стане мюридов вернуться в лоно Российской империи.

Так, на правом фланге Лезгинской линии среди елисуйцев находился мулла Али, который был «весьма любезен <…> доставлением верных сведений о предприятиях неприятеля и много содействовал усмирению жителей»⁵⁷³.

Князь М. С. Воронцов даже просил начальника военно-походной канцелярии императора генерала В. Ф. Адлерберга «исходатайствовать высочайшее утверждение сделанному назначению – награде золотой медалью с надписью “за усердие” для ношения на шее на Аннинской ленте Мулле Али»⁵⁷⁴.

Кроме того, информаторами русских становились инакомыслящие в стане мюридов, например, акушинский кадий Магомед или Джемал-Эдин, разошедшиеся с Шамилем в понимании перспектив для горцев в противостоянии с русскими или в понимании и трактовке основ Корана⁵⁷⁵.

Разведывательные сведения добывались из показаний горцев, перешедших на сторону русских, например, от бывшего казначея Гамзат-бека, служившего в войсках Отдельного Кавказского корпуса переводчиком. Это был житель селения Чох по имени Маклач, который после смерти имама Гамзат-бека перешел к русским и дослужился до чина штабс-капитана⁵⁷⁶.

У таких людей собиралась информация о злоупотреблениях наибов, о разногласиях среди правителей имамата с практическими целями. Это помогало видеть ситуацию в имамате изнутри и планировать акции, направленные на ослабление горского государства.

В Чечне русское командование приобрело «бесценного помощника в походах»⁵⁷⁷ бывшего мичиковского наиба Бота Хамурзова (Шамурзаев). Служа Шамилю, Бота сформировался как администратор и политик, а потому был весьма полезен русским, поскольку обладал сведениями внутреннего устройства имамата, механизмами осуществления власти в нем, характером отношений между лидерами мюридистского движения, знал деловые и моральные качества многих наибов.

Бота Хамурзов не только снабжал командование Отдельного Кавказского корпуса ценной разведывательной информацией, но был советчиком в выработке наиболее эффективных мер против Шамиля в Чечне. Как отмечал М. М. Блиев, «он серьезно повлиял на изменение самой политики Воронцова и Барятинского <…>. Вместо карательных экспедиций он предложил организацию переселения чеченцев из имамской Чечни на равнину»⁵⁷⁸.

Данный вопрос князь М. С. Воронцов лично обсуждал с Бота и «убедился в громадной важности этой меры»⁵⁷⁹. Наместник просил Бота «настоятельно твердить жителям северной части Большой Чечни, что им не позволим ни сеять, ни косить, если они не изъявят покорности на месте и не перейдут за Качкалык»⁵⁸⁰.

Вслед за Бота Хамурзовым в 1851 г. к русским вышел знаменитый на весь Кавказ Хаджи-Мурат, выдающийся кавказский воин и убийца имама Гамзат-бека. Этот человек, долгое время бывший среди главных лидеров имамата, «подробно изложил “средства Шамиля”, остановившись и на влиятельных наибах, и на системе управления имаматом, и на его вооруженных силах, артиллерии, изготовлении пороха и т. д.»⁵⁸¹.

Как отмечает В. М. Муханов, много полезной информации, которую получило командование Кавказским корпусом от Хаджи-Мурата, вместе со сведениями и советами Бота Хамурзова оказали большую помощь при планировании и проведении операций в Чечне⁵⁸².

Информаторами русских были кавказские владельцы, например, кумык Хасай Уцмиев, состоявший офицером на русской службе и получавший сведения о состоянии дел в имамате от своих доверенных лиц – Гинал Гебека⁵⁸³.

Отдельные горцы на свой страх и риск помогали офицерам генерального штаба неоднократно бывать в горах. Так, под видом пленного был провезен из Владикавказа через Чечню в Андию и лезгинские общества топограф⁵⁸⁴.

Кроме того, в качестве русских агентов выступали многие «кровники» Шамиля после проводимых имамом устрашающих акций в горах⁵⁸⁵, а также остававшиеся в имамате родственники ханов, лишившихся власти по воле имама.

Сотрудничали с русскими разведчиками, которые искали в горах надежных осведомителей, также черкесские князья и уздени, подвергшиеся притеснениям со стороны Магомеда Амина, совершившего социальный переворот среди черкесов⁵⁸⁶.

Ценным информатором для кавказского командования оказался некий Федор Афанасьев, который входил в число доверенных людей упомянутого наиба, присланного имамом Шамилем для распространения своих идей среди горцев Северо-Западного Кавказа⁵⁸⁷.

Впервые информация о нем появилась 3 июня 1853 г. в письме командующего Черноморскою кордонною линиею полковника Я. Г. Кухаренко к вышестоящему начальству – генералу от кавалерии, командующему войсками на Кавказской линии и в Черномории Н. С. Завадовскому.

Я. Г. Кухаренко сообщал, что этот «в прошлом беглый солдат, который, раскаиваясь в своем поступке, желает теперь загладить оный с тем, чтобы отравить Магомета Амина, для чего просит прислать ему чрез соучастника его узденя Ахмета яду и сонных капель»⁵⁸⁸. Примечательно, что данное письмо в верхнем правом углу содержало весьма существенную приписку «Весьма секретно. В собственные руки», что лишний раз свидетельствует о важности и конфиденциальности той информации, которой Я. Г. Кухаренко делился.

Сам информатор обратился к полковнику в записке от 16 мая, в которой и излагал свое пожелание верной службой заслужить прощение за былые проступки. Называя себя «потерянный человек чрез свою молодость», он хотел «все свои проступки затереть тем, что который Российской державе вред большой делает горский новый прибывший наиб, и он бунтует всех горцев» будет им ликвидирован. Задача эта была не простая. Имея немало врагов среди черкесов, Магомет Амин опасался за свою жизнь и не подпускал к себе никого, кроме «гаджиретов верных»⁵⁸⁹. Сам Федор Афанасьев, видимо, пользовался доверием подозрительного наиба.

Командование сочло нецелесообразным довериться незнакомому человеку без проверки его и выявления истинных его намерений. Полковник Я. Г. Кухаренко решил лично встретиться с Ф. Афанасьевым, поскольку у него сложились с этим человеком более доверительные отношения.

По словам Кухаренко, «возвратящийся добровольно из бегов от горцев рядовой Федор Афанасьев (по-азиатски Марсибек) первый раз явился ко мне еще в июле месяце 1853 г. с раскаянием за сделанный им поступок, обещал, если ему дозволено будет остаться за Кубанью еще на некоторое время, загладить свой поступок службою лазутчика, так как он, находясь <…> в числе приближенных лиц к Магомет Амину, имеет средство сообщить нам самые верные сведения о намерениях наиба и обо всем происходящем за Кубанью и, кроме того, постарается передать в наши руки беглых казаков Кавказского линейного войска, служащих первыми вожаками у горцев для скопищ и грабительских партий в наши пределы»⁵⁹⁰.

На этом основании и с разрешения генерала Н. С. Завадовского, полковник Кухаренко разрешил Афанасьеву оставаться за Кубанью, для выполнения своих обещаний. С этого времени перешедший на сторону русских лазутчик постоянно и тайно встречался с полковником, сообщая «верно обещанные им сведения, а 28 сентября этого же 1853 года выдал беглого казака Кавказского линейного казачьего войска, именовавшегося у горцев Смелем»⁵⁹¹. Так деятельность русского лазутчика позволила нейтрализовать опасного врага.

Я. Г. Кухаренко отмечал, что «Афанасьев в продолжение всего этого времени был весьма полезен, и я видел в нем верного и неутомимого агента моего, неутомимо выполнявшего все мои приказания, к чему он имел еще те удобства, что, будучи женат за Кубанью на гречанке, считался уже туземцем и не мог навлекать на себя подозрения в сношениях с нами»⁵⁹².

Провалы людей наиба и неудачи предприятий, осуществлявшиеся со стороны горцев, постепенно привели к тому, что наиб стал подозревать Федора Афанасьева в обмане и приказал установить за ним слежку. Возникшее «сомнение в выдачи изменника Смеля, было возведено на него; хамышейцы, видевшие Афанасьева у берегов Кубани, донесли приближенным Магомет Амина, и его подозревали в сношениях с нами, но для убеждения тайно искали более ясных доводов. Случай скоро представился. В одно время именно с января месяца сего года, Афанасьев ехал ко мне с сведениями, был встречен на пути хамышейским пши Пшекуй Крымчерионом (?), имевшим поручение схватить Афанасьева, и он едва успел спастись бегством <…> а родственник его, ехавший к ним же, был ограблен. С этого времени Афанасьеву нельзя было показаться за Кубанью, и его искали уже по приказанию Магомет Амина для смертной казни»⁵⁹³. Лазутчик вынужден был остаться на русской стороне.

Ценную разведывательную информацию приносили убегавшие или выкупавшиеся из горского плена солдаты и офицеры, делавшие очень интересные сообщения о горцах и об условиях жизни у них⁵⁹⁴.

Таким образом, необходимо признать, что дипломатия как средство и эффективный инструмент был важной частью реализации общей стратегии в деятельности Кавказского наместника с самого начала его пребывания в данной должности.

Склонность к использованию дипломатии в его кавказском поприще определялась не только ее результативностью, но самим характером и личностными особенностями М. С. Воронцова, который более был расположен решать спорные ситуации невоенными средствами.

Дипломатия как продолжение противоборства в условиях вооруженной борьбы с горцами сделалась при наместничестве князя М. С. Воронцова постоянно действующим механизмом системы, плодотворность которой недостаточно учитывали и использовали его предшественники, бывшие ранее во главе кавказской администрации.

М. С. Воронцов не только не избегал, но сознательно искал прямых контактов и встреч с представителями кавказских обществ, желая повлиять на ход их мыслей и дел словом и убеждением.

В контактах с горцами Воронцова интересовали не только влиятельные в имамате люди, входившие в ближайшее окружение имама, но все, кто хоть в какой-то степени обладал авторитетом в горских обществах.

Каждый дипломатический успех князя Воронцова обеспечивал российской стороне рост численности явных или тайных приверженцев и наносил чувствительные удары по авторитету имама Шамиля.

В своих дипломатических усилиях князь Воронцов строго и последовательно следовал предписаниям императора Николая, давая всероссийскому монарху многочисленные доказательства его прозорливости, что по-своему представляло специфический дипломатический прием.

Кроме того, следует отметить, что успехи русского оружия на Кавказе, победный стратегический перелом в нелегком противостоянии с мюридами и всеми другими категориями «немирных» горцев, произошедший в годы наместничества князя М. С. Воронцова, в немалой степени опирались и на результативность разведывательного сообщества и той систематической работе, которая велась в данном направлении.

Разведка как средство борьбы за Кавказ наряду с дипломатией оказалась весьма действенным инструментом реализации планов Российской империи в Кавказском крае. Без хорошо поставленной разведывательной работы трудно было бы ожидать тех результатов, которых сумел добиться князь М. С. Воронцов за отпущенное ему время руководства Кавказским корпусом и Кавказским краем.

Исследуя события и процессы, разворачивавшиеся в Кавказском крае, а также действия наместника, заявленные в данной главе, автор сознательно опустил часть связанной с ними проблематики, прежде всего касающейся дел Закавказья, поскольку логика построения работы потребовала перенести ее в разделы второй главы.

2.5. Начало Восточной войны и Кавказ

До середины 1853 г. князь М. С. Воронцов не был поставлен Петербургом в известность о возможном разрыве отношений с Османской империей. Он терялся в догадках, обсуждал эту проблему в своем штабе, проводил рекогносцировочные поездки вдоль южных границ Закавказского края, следил за европейской прессой, интересовался мнением отставных генералов. Многие считали, что войны не будет, но османы уже начали свои приготовления.

Один лишь его давний друг отставной генерал А. П. Ермолов предупреждал: «Порта стоит на коленах, божится, что войны не желает и даже боится; но все-таки не хочет, чтобы ее били в морду. <…> Порту преодолеть не трудно, но будут ли другие равнодушными свидетелями этого; <…> Будут и тебе занятия, на которые ты не рассчитывал»⁵⁹⁵. Прозорливый генерал намекал на европейских недругов России, прежде всего, Британию, где снова поднималась волна неприкрытой русофобии⁵⁹⁶.

Император молчал по поводу возможных осложнений в отношениях с османской Турцией, «поскольку война не входила в его планы»⁵⁹⁷. Николай I совсем не понимал опасного положения, в котором оказался Кавказ. Хотя Восточная война возникла не из-за Кавказа, но он не мог не быть вовлеченным в противостояние уже в силу своего географического положения – непосредственно граничил с восточными районами Османской империи.

Император обнаруживает абсолютное непонимание истинного положения вещей из-за того, что «он был именно плац-парадным генералом и никогда не был военным человеком и полководцем»⁵⁹⁸. Поэтому надлежащих приготовлений к войне с турками не удалось произвести. Имевшихся воинских контингентов на границах с Турцией было недостаточно.

Наместник Кавказа, опираясь на свой опыт и интуицию, а также на опытность кавказских офицеров, принимал собственные меры, не зная истинной позиции Петербурга. Военный историк М. И. Богданович по этому поводу замечал: «Тайны кабинетов были скрыты столь глубоко, что многие государственные люди, в числе коих был князь Воронцов, не допускали возможности предстоящего потрясения всей Европы. Следствием такого убеждения было приятие, весьма недостаточными силами, границы Закавказья, обращенной к Турции»⁵⁹⁹.

Ситуация требовала крайней осторожности, даже при сборе разведывательной информации, «из опасения возбудить толки и подозрения турок»⁶⁰⁰. Престарелый князь М. С. Воронцов проявил инициативу и просил императора утвердить его решение назначить начальником штаба Отдельного Кавказского корпуса (ОКК) князя А. И. Барятинского, а также перевести с Кавказской линии в Закавказье и поручить командование тамошним корпусом князю В. О. Бебутову, который «быв прежде управляющим и командиром войск и в Имеретии, и в Ахалцыхе, и в Эривани, лучше всякого другого мог помочь насчет лучшего расположения малых сил, без слишком большого ослабления разных нужных работ»⁶⁰¹.

Собственных сил, в виду ухудшавшегося здоровья наместника, уже не хватало, и он не посмел взять всю ответственность на себя и выступить в качестве единоличного военачальника в деле защиты южных рубежей империи.

Еще ранее, при вступлении в должность наместника, князь Воронцов вручил В. О. Бебутову пост начальника Гражданского Управления Кавказским краем. Наместник, не без причин недовольный существовавшей до него системою управления, видел необходимость сделать в ней существенные перемены и нуждался в содействии человека, хорошо знающего край и «способного понимать его виды»⁶⁰², чему В. О. Бебутов вполне соответствовал. Поэтому такое назначение не выглядело случайностью.

Предварительно наместник посылал князя В. О. Бебутова в Петербург для личного представления императору, чтобы тот мог оценить кандидата, которому предполагалось поручить ответственную работу. Николай I остался весьма доволен представленной кандидатурой и назначил В. О. Бебутова командовать закавказскими войсками «на случай болезни князя Воронцова»⁶⁰³.

Наконец, в середине июля 1853 г. князь М. С. Воронцов от военного министра князя Долгорукова получил рапорт, в котором сообщалось, что российский посланник в Вене барон Мейендорф «уведомлял, что партия войны в Константинополе усиливается. По этим сведениям, дела наши с Турцией кажутся близкими к разрыву, нежели к миролюбивому соглашению»⁶⁰⁴.

Положение князя М. С. Воронцова в высшей степени было затруднительно. Граница со стороны Турции «на протяжении более 500 верст была охраняема только редкими постами, на которых <…> находилось всего лишь около 1760 донских казаков, а в пограничных городах, в укреплениях и крепостях было расположено 4 линейных батальона»⁶⁰⁵.

В свое время А. М. Зайончковский в связи с существовавшими обстоятельствами на границе писал: «Защита границы была рассчитана только против контрабандистов и хищников и которая не могла быть, по удалению своему от расположения наших резервов, своевременно подкреплена большим числом действующих войск»⁶⁰⁶.

В конце июля 1853 г. наместник, несмотря на нездоровье и свои преклонные годы, снова совершил поездку по приграничным территориям. Чтобы отчасти лично осмотреть кордоны турецкой границы, он проехал через Ацхур, Ахалкалаки, Манглис, нигде не встретив признаков неприязни среди местных мусульман. Местные, аванпостные начальники уверяли его, что аджарцы и бо́льшая часть пограничных жителей в случае войны «будут для нас вожаками и предлагают служить нам авангардом»⁶⁰⁷.

Тем не менее М. С. Воронцова не покидало беспокойство, а из Петербурга не было ясных указаний, и все скрывалось и пребывало в непроницаемой тайне. Князь М. С. Воронцов посчитал, что необходимо позаботиться и прикрыть важнейшие политические и стратегические пункты на южных границах – Озургеты, Ахалцых, Ахалкалаки, Александрополь и Эривань; «остальные посты и укрепления упразднить, а гарнизоны их собрать на удобнейших местах, где они могли бы соединиться с главными нашими резервами»⁶⁰⁸.

Были проведены мероприятия по комплектации военных госпиталей и усиленных лазаретов на пограничных пунктах. В Александрополе был открыт военно-временный госпиталь на 600 мест, а также заготовлено имущество для полевого подвижного госпиталя на 1000 мест, который должен был следовать за армией на 200 наемных арбах. Для подвижного госпиталя изготовили 72 большие палатки, каждая на 18 человек. Перевязочных предметов имелось на 30 000 человек. На случай появления чумы были приняты меры к формированию карантинного отделения⁶⁰⁹.

В сентябре князь писал А. П. Ермолову: «Я так заеден и утомлен все это последнее время делами и распоряжениями по этим проклятым турецким делам <…> Мы ждем скоро прихода в Сухум-кале из Севастополя 13-й дивизии пехотной или части оной для усиления наших войск по турецкой границе. Все эти войска поступают в командование князю Бебутову, который на днях объехал всю границу, взял на себя лучшие меры и успокоил жителей, которые не могли сначала не быть в страхе, зная, что турки сильно собираются в разных местах, когда у нас почти там никого не было»⁶¹⁰.

13-я дивизия с ее артиллерией и лошадьми, укомплектованная по военному положению, была сосредоточена в окрестностях Севастополя в ожидании отправки на Кавказ. Ее предстоящая транспортировка на линейных кораблях Черноморского флота налагала на кавказское командование новые обязательства – по прибытии довольствие войск переходило к интендантству Кавказского корпуса.

Перевозка морем такого большого количества войск производилась флотом впервые, и трудности увеличивались из-за необходимости перевозить с войсками весь обоз и всех строевых и подъемных лошадей (по штату 1660 голов)⁶¹¹, так как категорически нельзя было закупить или нанять нужное количество лошадей за Кавказом.

Кроме того, надо было учесть, что во время разнообразных случайностей и частых, при таких обстоятельствах несообразностях, часть провианта и фуража будет потеряна, а потому наместнику предстояло продумать, как уменьшить издержки.

Николай I приказал, чтобы перевозка десантного отряда была произведена в два рейса частями в полном составе, с обозом и лошадьми, не нарушая их строевой организации, с тем «чтобы каждый эшелон после высадки мог немедленно двинуться в поход»⁶¹².

Из-за неопределенности, царившей в Петербурге, возникла заминка в выборе места для высадки 13-й дивизии. В столице опасались турецких десантов на восточное побережье Черного моря, где слабосильные крепости Черноморской береговой линии не смогли бы справиться с двойной на них атакой со стороны моря – от турок, и со стороны гор – от непримиримых черкесов, которым уже «мечтаются Английские паруса»⁶¹³.

Император высказал предложение о направлении 13-й дивизии через Тамань на смену войск Кавказской линии. Наместник отвечал, что, «хотя и представляется та важная выгода, что в таком случае в состав действующего против Турции отряда поступили бы опытные войска кавказские со своим готовым обозом, но при этом потребовалось бы 79 дней времени со дня высадки до прибытия войск в Александрополь»⁶¹⁴, в то время как при высадке в Сухум-кале дивизия сможет прибыть туда в один месяц. И сверх того, при тревожных обстоятельствах на Правом фланге Кавказской линии, в центре и во Владикавказском округе, невозможно оставить «одни новые войска, незнакомые ни с краем, ни с образом тамошней войны»⁶¹⁵.

Что касалось петербургских предположений с помощью 13-й дивизии покончить с непокорными черкесами до начала возможного столкновения с турками, князь М. С. Воронцов отвечал, что «для приобретения положительной пользы действия наши против горцев должны быть ведены систематически. Удобный выбор времени, благоприятные обстоятельства, удобный случай для внезапных нападений и постоянное стремление к одной определенной цели, при соразмерном числе войск против неприятельских сил, могут скорее привести нас к прочным результатам, чем кратковременное нашествие даже значительной массы наших войск»⁶¹⁶.

М. С. Воронцов снова почувствовал в данных планах старую песню столичного заблуждения одним ударом покончить кавказское дело. Как прежде этот подход приносил страшный вред и по его собственному опыту был недопустим, так тем более в ситуации начала новой войны этого следовало избежать.

Понимая, в то же время, кто стоит за такими планами, опытный князь отвечал Петербургу, что если 13-я дивизия пробудет на Кавказе более года, тогда можно будет при ее содействии привести к окончанию рубку леса для открытия свободного сообщения между укреплением Абинским и Новороссийском, возвести в течение лета укрепление в Адагуме и, «если найдется возможным, отделить из кавказских войск гарнизон для этого укрепления, на устройство которого нужно значительное время, а одних местных войск недостаточно»⁶¹⁷. Петербург не стал возражать наместнику.

Тогда переход в наступление турецкой Анатолийской армии еще казался маловероятным, но наместник все же поручил В. О. Бебутову и генералу Ганзену, начальнику корпуса военных инженеров, осмотреть все пограничные крепости и «составить соображения о необходимых работах, а начальнику артиллерии принять меры к их вооружению и снабжению боевыми комплектами»⁶¹⁸.

Главная слабость всех указанных крепостей состояла в нехватке артиллерийского вооружения. Тому доказательством могло служить снятие части орудий для пограничных крепостей с укреплений Лезгинской линии⁶¹⁹.

Укрепления Черноморской береговой линии были построены только против горцев, но со стороны моря они ничем не прикрывались, не исключая Новороссийска и Геленджика.

Князь М. С. Воронцов верно оценил трудности, возможно, скоро предстоящей войны, и те тяжелые последствия, которыми она могла отозваться на Кавказе, «где фанатизм и недоверие к России горских племен представляли обширное поприще для политических интриг»⁶²⁰.

Кавказское командование было обеспокоено возможностью союза турок с Шамилем и угрозой удара в тыл армий со стороны Имамата. Значительно увеличить дагестанскую группировку не представлялось никакой возможности, так как почти все наличные силы были разбросаны по Кавказской кордонной линии или находились в укреплениях. Летом 1853 г. на Кавказе имелось 140 тыс. человек русских войск, не считая милиций и казаков. На границе за Кавказом таких войск было только 10 тысяч человек с 32 полевыми орудиями⁶²¹. Наконец, наместник не исключал возможности общего возмущения мусульманского населения на Кавказе и за Кавказом по причине выросшей активности турецких эмиссаров в регионе.

При таком состоянии края все удержать в прежнем положении «казалось совершенно невозможным»⁶²². Командование не могло решить, «откуда тронуть войска, <…> чтобы не поколебать владычество наше на Кавказе»⁶²³. Одновременно стали разрабатывать план, согласно которому при неблагоприятном развитии ситуации «за счет войск, выводимых из Дагестана, будут образованы сильные резервы на Терской и Лезгинской линиях, для того чтобы не дать возможности мюридизму выйти из пределов Дагестана»⁶²⁴.

В данном случае высшее военное командование на Кавказе дуло на воду, преувеличивая из-за общей тревоги возможности Имамата после широко распространившегося в горских массах равнодушия к мюридизму.

Между тем предприимчивый имам выжидал наступления турок. В продолжение всего лета 1853 г. к нему приходили послы от Керим-паши и Селим-паши с требованиями идти на соединение с войсками султана Абдул Меджида⁶²⁵.

Понимая, что означала такая связь, наместник приказал принять все меры для задержания любых турецких послов к Шамилю и прекращению переписки между турецким консулом, находившимся в Тифлисе, и имамом. В продолжение короткого времени было схвачено несколько посланцев с письмами на пути к Шамилю или от него⁶²⁶.

Барон П. А. Вревский доносил, что «во всех ущельях Большой и Малой Чечни вследствие приказаний Шамиля производятся с чрезвычайной деятельностью приготовления к вторжению многочисленным скопищем. <…> Каждый обязан был заготовить два комплекта подков и значительный запас продовольствия. <…> Несмотря на происходившие от этого стеснения для хозяйства, жители обязаны постоянно держать лошадей своих в полной готовности в аулах, чтобы по первому призыву поспеть туда, куда им будет назначено»⁶²⁷.

Из показаний лазутчиков русским было известно, что «Шамиль ежечасно ожидал появления нынешним летом турецкой армии в Закавказском крае или на правом фланге и готовился содействовать ей всеми средствами, находящимися в его распоряжении»⁶²⁸.

Российское кавказское командование, чтобы остудить пыл имама, производило время от времени превентивные набеги в горы, особенно в ущелья Малой Чечни, дабы «обнаружив им, что огромные приготовления Шамиля вовсе не заставляют нас ограничиваться только заботою о собственной нашей безопасности, <…> показав им лживость всех пышных прокламаций Шамиля, не перестававшего в последнее время возвещать им о близком своем торжестве»⁶²⁹.

Желая продемонстрировать свою решимость и силу, имам в 20-х числах августа 1853 г. спускался с гор к крепости Закаталы, однако даже пришедшие вести о начале войны турецкого султана с русскими не произвели какого-либо возбуждающего воздействия на горское население. Мухаммед-Тахир аль-Карахи по этому поводу заметил: «Из знати Закаталы не перешел к имаму никто, кроме одного. Они, наоборот, укрепились в крепости русских со своими семьями и имуществом»⁶³⁰.

Наместник был очень обрадован подобными событиями. Делясь своими впечатлениями со своим давним корреспондентом А. П. Ермоловым, он писал: «Важный пункт тот, что Шамиль сильно ошибся в надежде восстания не только наших лезгин, но и всех наших мусульманских провинций. Ни один человек во все время не восстал, даже из тех деревень, через которые неприятель проходил, а главные деревни Джары и Талы вооружились и не позволили никому через них проходить»⁶³¹.

Такой результат экспедиции имама разрушил все его расчеты, и ему пришлось в спешном порядке отойти от Закатал при приближении отряда князя Орбелиани, который уже ранее указывал высшему командованию на слабость имама при ширящейся «ненависти горцев к правлению Шамиля»⁶³². Н. И. Покровский считал, что «нигде так не обнаружилось все бессилие мюридизма пятидесятых годов, как в этом закатальском походе»⁶³³.

Положение российских войск на русско-турецкой границе в значительной степени зависело от позиции и образа действий, которые выберут для себя персидские власти в случае начала военных действий между Россией и османской Турцией.

Поэтому Николай I запрашивал князя Воронцова о тех мерах, которые тому надлежало предпринять против потенциальной персидской угрозы. Наместник отвечал, что для этого потребовалось бы еще не менее одной дивизии и бригады кавалерии, но император признал такие требования чрезмерными. Николай I сделал пометку на рапорте наместника: «Полагаю достаточным того, что уже велено послать; <…> но более послать из России неоткуда и совершенно невозможно, о чем князю Воронцову положительно объявить, предоставляя распоряжаться, как по обстоятельствам за лучшее признает; я же остаюсь при прежнем мнении, что означенных способов должно быть достаточно»⁶³⁴.

Кампания 1853 г. в азиатской Турции «открылась совершенно неожиданно»⁶³⁵. Николай I, для которого это была уже вторая война с Османской империей за годы его правления, рассчитывал повторить недавний успех войны 1828–1829 гг. Однако условия, при которых эта война начиналась, отличались от условий 50-х гг. И хотя императору было известно, что «восточный вопрос уже больше не является только русско-турецким делом, он все же надеялся, что война обойдется без вмешательства великих держав»⁶³⁶.

Давая оценку ситуации начала Восточной войны, Е. В. Тарле писал: «Основная трудность войны заключалась для России в необъятных размерах ее границ и в необычайно невыгодных и опасных условиях, при которых создавалась дипломатическая обстановка этой войны»⁶³⁷.

Отмечаемое выше упрямое нежелание императора принимать существующие обстоятельства дела и понимать обстановку на Кавказе снова проявилось, как только в Петербурге узнали о благополучном прибытии в Сухум-Кале частей 13-й дивизии.

В письме к князю Воронцову Николай I писал: «Тебе уже должно быть известно, через князя Меньшикова, что турки в их сумасшествии объявили нам войну. <…> По слухам, будто намерены напасть на тебя, и тут милости просим: будет, чем принять и проводить с подобающею честью⁶³⁸. Далее снова сошлемся на Е. В. Тарле, чтобы подтвердить заблуждения императора, который потребовал от наместника: «Теперь, кажется, могу я надеяться, что не только тебе даны достаточные способы оборонять край от вторжения турок, но даже к наступательным действиям»⁶³⁹.

Император не понимал, что 16 тысяч человек 13-й пехотной дивизии для Кавказского региона оставались каплей в море. В своих радужных мечтаниях он уже не мог остановиться и демонстрировал князю М. С. Воронцову свою непременную волю: «За сим, выждав, первые нападения турок, желаю я, чтобы ты непременно перешел в наступление, направляясь на Карс, и овладел оным, равно как и Аргаданом»⁶⁴⁰.

Князь М. С. Воронцов отвечал императору Николаю I: «Мне невозможно было сосредоточить сильный отряд в окрестности Александрополя; необходимо было не оставить без достаточного прикрытия Гурию, Имеретию. Также необходимо было оставить довольно сил в Ахалцихе, ибо без того турки из Аргадана могли бы, обойдя крепость, вторгнуться в Боржомское ущелье и даже проникнуть в Карталинию. <…> Насчет Карса скажу только, как скоро действующий отряд будет в своей силе, и Бог нам поможет разбить неприятеля, который вторгся в край, идти на Карс не представится нам никакого затруднения»⁶⁴¹. Император был удовлетворен и успокоен таким ответом наместника.

Князь М. С. Воронцов не противоречил воле императора, но был полон тревожных предчувствий от ожидавшегося вторжения в Грузию больших турецких сил. Он почти не сомневался, что и англичане с французами не останутся безучастными к событиям на Кавказе, а их эскадры войдут в Черное море. Это стало бы катастрофой для Кавказского побережья. Наместник просил князя Меньшикова усилить черноморскую эскадру, крейсировавшую у кавказских берегов.

На стороне наместника в данном вопросе был и адмирал Л. М. Серебряков, «который убедительно доказывал необходимость непрерывного крейсерства флота вдоль всего берега от Анапы до поста св. Николая»⁶⁴². Назначенных для этой цели 1 фрегата и 6 малых судов было недостаточно, а потому адмирал просил об усилении крейсерской эскадры кораблями Черноморского флота, но в этом и ему было отказано.

Вся пограничная полоса в Закавказье «находилась в тревожном состоянии»⁶⁴³. Аджарцы, курды, каракалпаки, жившие в Чалдырском и Аргаданском санджаках, начиная с августа 1853 г. стали совершать нападения на скот пограничных селений и уводить в плен их жителей. В особенности их привлекали зажиточные духоборские селения, ближе других отстоявшие от границы.

В сентябре они уже открыто грабили селения, жгли посты и даже напали на разъезды. Частые тревоги были не только на пограничной линии, но и в тылу. М. Я. Ольшевский свидетельствовал: «Сельское население было сильно встревожено и стекалось под защиту Ахалцыха и собранных под ним войск»⁶⁴⁴. Для пресечения действий грабительских партий российскими военными властями создавались «летучие» отряды, преимущественно из казаков и местных этнических милиций, которые несли караулы вдоль всей границы.

С наступлением осени 1853 г. по приказу князя М. С. Воронцова были направлены на Южный Кавказ к Александрополю части отрядов князя М. З. Аргутинского из Закатал и князя Г. Д. Орбелиани с Лезгинской линии. Из Чир-Юрта и крепости Воздвиженской – 3 дивизиона Нижегородских драгун и один батальон Куринского полка⁶⁴⁵. Князь М. С. Воронцов думал и сам идти с войском на границу, но ему был 72-й год, он часто стал страдать лихорадкою и уже не мог «переносить трудов похода»⁶⁴⁶.

Планы османской Турции на Кавказе предполагали полное вытеснение России из этого региона. Порта надеялась на уникальное стечение благоприятных факторов (почти заключенный наступательный союз с Англией и Францией, неспокойствие в Дагестане и Черкесии, малочисленность русских сил в Закавказье)⁶⁴⁷. На Кавказе османы рассчитывали обойтись без военной помощи западных держав, не желая уступать территории, которые она считала своими, «предполагая получить широкую поддержку местных мусульман»⁶⁴⁸.

Чтобы держать ситуацию под своим контролем, в октябре 1853 г. турецкий султан присвоил черкесскому князю Сефер-бею чин мирмирана (генерала). Такого же чина был удостоен и Бечет-бей, которого Порта готовила на роль своего эмиссара и наместника на Северо-Западном Кавказе. Тогда же в Черкесию был отправлен помощник Сефер-бея Хаджи Мехмед Эфенди для изучения обстановки и подготовки соответствующих условий пребывания турецким эмиссарам. Других османских агентов послали через Эрзерум и Батум для исполнения своей миссии в Дагестане⁶⁴⁹.

Восточная война начиналась как очередная Русско-турецкая война. Как и во всех предыдущих военных конфликтах с Россией, у стамбульских правителей были весьма широкие территориальные претензии к своему северному соседу, прежде всего – Крым и Кавказ.

Война началась одновременно в Закавказье и на территориях Дунайских княжеств. В Закавказье турки нанесли удар первыми внезапной ночной атакой 16 октября 1853 г. на пограничный пост св. Николая силами турецких частей Батумского корпуса⁶⁵⁰.

Атака турками была произведена в 12 часов ночи, многочисленными отрядами, подступившими частью по берегу моря, частью подплывшими на баркасах и высадившимися на берег. Пост св. Николая не считался укреплением и еще менее способным для противодействия сильной атаки, и никогда не был вооружен артиллерией. Он мало чем отличался от других приморских пограничных постов, насчитывая несколько десятков небольших деревянных и турлучных домишек, близко стоявших к морскому берегу. В них проживали кроме местных жителей начальник поста и чиновники карантинно-таможенной службы. Здесь же хранился запас муки и располагалось несколько купеческих лавок. Как фортификационное устройство пост был ничтожен.

В. В. Дегоев приводит слова французского историка Леона Герена, который характеризовал турецкие части, участвовавшие в том ночном нападении, как состоявших «из сброда мародеров и разбойников», которым предстояло «приобрести печальную славу»⁶⁵¹. Это были башибузуки, которыми не могло руководить даже собственное начальство. Захватив пост св. Николая, они тут же проявили свои качества и «неистовствовали страшным образом»⁶⁵², целиком вырезали малочисленный гарнизон поста, не пощадив женщин и детей⁶⁵³. Тот же французский историк расценил действия башибузуков как «бесчеловечный поступок», который «явился лишь прелюдией к ряду акций не только против русских войск, но и местных жителей. Он должен был оживить старую ненависть, издавна существовавшую между двумя народами»⁶⁵⁴.

Таким образом, мир был окончательно нарушен, но «мы не могли не только действовать наступательно ни на одном пункте, но и защитить пограничный край, потому что везде были слабы»⁶⁵⁵. Большая часть войск, выделенная для действий в Закавказье, находилась в движении и не могла ранее ноября 1853 г. сосредоточиться в местах дислокаций.

Гибель малочисленного гарнизона поста св. Николая некоторые исследователи ставят в вину наместнику, оставившего, по их мнению, пост на растерзание врагу⁶⁵⁶. С этим нельзя согласиться. Если обратиться к официальным документам⁶⁵⁷, то из их содержания становится понятно, что ситуация была далеко не однозначной. Наместник в рапорте к императору Николаю I пояснял сложившееся положение вещей перед открытием со стороны турок военных действий против России. Он писал: «Я принужден в последнее время к некоторым переменам по мере получаемых о турках сведений и, особенно, о больших приготовлениях неприятеля по границе с Гурией и особливо в Батуме, откуда им легко действовать на Гурию и соседствующие Мингрелию и Имеретию и иметь влияние на Абхазию. Скоро после того <…> должен был переменить сделанную сначала диспозицию. Часть линейных батальонов была отправлена в укрепление св. Николая, в Поти и Редут-кале для усиления этих пунктов»⁶⁵⁸.

Из этого можно сделать заключение, что князь М. С. Воронцов не только не бездействовал, но предпринимал все меры, какие только был сделать в силах. Наконец, вокруг князя М. С. Воронцова находилось немало людей умных и способных, чьи советы и рекомендации, особенно по военно-стратегической части, он всегда умел слушать и слышать, так как его военно-административное руководство зиждилось на командной силе.

Что касается поста св. Николая, то таких постов был не один по Черноморскому побережью, и они не составляли стратегической силы, а потому и не прикрывались мощным заслоном. При большом дефиците войск в регионе наместник был вынужден позаботиться в первую очередь о том, чтобы не дать неприятелю захватить стратегическую инициативу, зная о его сборах больших сил в Эрзеруме, Баязете, Карсе, Аргадане и Батуме, старался угадать, «на какие пункты нашей границы эти силы будут направлены»⁶⁵⁹.

Наместник поделился своей тревогой с А. П. Ермоловым, написав ему, что «замучен беспокойством, распоряжениями, известиями всякого рода и принятием необходимых мер после каждого действия и приготовления против нас на пяти разных пунктах больших неприятельских сил»⁶⁶⁰.

В середине ноября 1853 г., когда известие о захвате поста св. Николая, стратегическое значение которого было раздуто до неимоверных размеров враждебными России пропагандистами, достигло Европы (Англии и Франции), оно произвело большое впечатление, совпав с также крайне приукрашенными известиями о русской неудаче на Дунае, под Ольтеницей⁶⁶¹.

Это сильно ободрило европейских недругов России. Массовое распространение в Европе приобретают настроения русофобии, «имевшие под собой достаточно разнородную основу»⁶⁶². Подобные настроения были подкреплены впечатлениями от подавления Россией польского восстания 1830–1831 гг. венгерской революции 1849 г.

Как замечает А. С. Медяков: «Помимо идеологической, Россия оказалась врагом и в другой системе координат – национальной. Как и в случае с идеологией, Россия представала в роли своеобразного зеркала Европы, заглянув в которое можно увидеть отличия и утвердиться в собственной национальной идентичности»⁶⁶³. России, по милости господ сердитых европейцев, достался двойственный образ – и в обоих случаях угрожающий.

Россия часто воспринималась как враг и по сугубо политическим причинам. По мнению все того же А. С. Медякова, уже сами размеры ее территории, многочисленность населения, миллионная армия, стратегическая неуязвимость, неподверженность социальным потрясениям, продемонстрированная на протяжении целой череды революций, потрясавших Европу, – все это заставляло европейских политиков априори считать «северного исполина» главной угрозой европейскому равновесию и страстно желать его ослабления⁶⁶⁴.

Наибольшее распространение русофобские настроения приобрели в Англии – главном геополитическом антиподе России. Русофобия там культивировалась давно и имела глубокие корни. Многим прибавляло оптимизма «навязанное уркартистами и ставшее популярным в Европе представление о Кавказе как об ахиллесовой пяте Российской империи»⁶⁶⁵. Британские русофобы указывали и на способ предрешить исход Кавказской войны, «используя благоприятный для этого текущий момент: ввести англо-французский флот в Черное море, помочь черкесам и Шамилю оружием, чтобы сосредоточить в руках имама власть над Северным Кавказом, отрезать связь Грузии с южной Россией»⁶⁶⁶.

У определенной части британской политической элиты появились надежды на вовлечение этого региона в сферу политического и экономического влияния Англии и давали правящему классу страны подспудный стимул «если не к целенаправленному развязыванию войны, то, по крайней мере, к отказу от чрезмерных усилий по предотвращению ее»⁶⁶⁷.

О подобных настроениях, царивших среди большинства представителей британской элиты, сообщал российскому министру иностранных дел посол России в Англии Ф. И. Брунов. Он предупреждал о «несомненном стремлении британского правительства воспользоваться настоящей войной, чтобы отнять у нас закавказские провинции или, по крайней мере, помочь черкесам уничтожить результаты длительных усилий» России на Северо-Западном Кавказе⁶⁶⁸.

Возбудились и поляки во главе с А. Чарторыйским, которых воодушевила турецкая решимость, и они «вновь возвращаются к своим излюбленным планам создания польского легиона на Кавказе»⁶⁶⁹.

Однако их надежды на быстрые военные успехи Турции вскоре рассеялись. Дух и подготовка русской армии были намного выше и прочнее, чем та, которой обладал ее османский неприятель. Поэтому, как писал наместник императору, туркам, несмотря на их «нумерическую силу и возбужденный в них фанатизм, <…> мы, по милости Божией, будем, надеюсь, везде готовы дать сильный отпор»⁶⁷⁰. Хотя первых побед со стороны российских войск пришлось ожидать в большой тревоге.

Вслед за потерей поста св. Николая русские войска за Кавказом испытали еще неудачу под Бояндуром, где главные силы турок напали и заперли в горах небольшой русский отряд во главе с князем Г. Д. Орбелиани, делавший разведку. Турки 31 октября 1853 г., заняв Бояндур, истребили бо́льшую часть жителей этого селения. Вслед за тем «неприятельская кавалерия, рассыпавшись по разным деревням, начала опустошать их, совершая грабежи и насилия. Они не щадили ни возраста, ни пола, ни самого духовенства»⁶⁷¹. В таких обстоятельствах нельзя было позволить туркам продолжать грабежи и насилия. В. О. Бебутов вынужден был прекратить выжидательную тактику и действовать.

Князь В. О. Бебутов выручил отряд, но из-под Бояндура в Александрополь длинной вереницей потянулись повозки с убитыми и ранеными. Общая потеря составила 800 человек, а тягостное впечатление прибавляли стоны раненых⁶⁷².

Известия о неудаче под Бояндуром в Александрополь принесли убежавшие с поля боя елисаветпольские милиционеры, переполошив городские базары, «и здесь-то перешли они от одной позорной крайности к другой»⁶⁷³. Милиционеры предались грабежу. Однако жители жестким отпором пресекли грабежи и надругательства «над их женами и дочерьми. Более десятка елисаветпольцев, убоявшихся курдов, было убито и изранено мирными гражданами армянами, а может быть, и одноверцами мусульманами»⁶⁷⁴.

М. Я. Ольшевский был невысокого мнения о воинских качествах закавказских этнических милиций и считал их больше злом, чем пользой в условиях военной обстановки. Он писал: «Всякая милиция вообще, а в особенности мусульманская для боя негодна, если не видит за собою регулярных войск, которые могли бы ее не только поддержать, сколько укрыть <…> Курдов же наши милиционеры побаиваются. У курдов быстрее лошади, они лучше вооружены и стреляют <…> Милиционеров можно употреблять для разведывания о неприятеле и для разъездов, но и тут следует остерегаться посылать их одних. По нерадению, лености <…> они доставят сведения преувеличенные и неверные <…> Они мало способны для содержания аванпостов, но вот для преследования разбитого неприятеля милиционеры большие мастера. Ради добычи они не щадят ни одноверцев, ни соплеменников»⁶⁷⁵.

Однако милиционные формирования, как постоянные, так и временные, были в «большом ходу» в закавказском корпусе. Ими были переполнены все отряды, действовавшие на турецком пограничье во время всей Восточной войны. Содержание милиций для правительства обходилось дороже содержания казаков, но их использование объяснялось несколькими причинами. Во-первых, они восполняли недостаток войск в регионе и показывали, хотя бы численностью, российское присутствие в регионе, останавливая в какой-то степени неприятеля. Во-вторых, от милиции «временная польза заключается в том, что в нее отвлекаются из народонаселения беспокойные люди, приучают жителей к службе и делают воинственнее»⁶⁷⁶.

Когда В. О. Бебутов вышел на выручку заблокированным в горах во главе своего штаба и отряда, «женщины с грудными детьми на руках, прорываясь сквозь окружавших князя всадников, бросались к нему и умоляли спасти их от турок»⁶⁷⁷.

Ситуация продолжала оставаться крайне напряженной. В Александрополе не успели собраться даже те небольшие по численности войска, которые были назначены наместником в состав главного отряда. Продолжали угнетать разнородные трудности: «в медицинских средствах, в средствах перевозки, в офицерах генерального штаба, и даже в боевых запасах чувствовался большой недостаток»⁶⁷⁸.

Но вместе с тем сражение под Бояндуром наглядно показало разницу между российскими и турецкими войсками. Колонна князя Г. Д. Орбелиани, неожиданно попав под выстрелы турецких батарей и вступив в бой с неприятелем, который обладал пятикратным превосходством в живой силе, в течение более четырех часов удерживала свои позиции.

Новая неприятность случилась, когда многочисленные толпы башибузуков ворвались на территорию ахалкалакского участка российской границы и стали грабить местное население. Отряд башибузуков численностью до 2000 всадников опрокинул казаков и осетинскую милицию под Ахалцихом. Казаки ушли в город, а осетины бежали в Боржоми и распространили тревогу до самого Тифлиса, что вынудило князя М. С. Воронцова послать в Ахалкалаки «для принятия начальства над тамошним отрядом генерал-лейтенанта князя Андронникова»⁶⁷⁹.

Но в ноябре 1853 г. положение стабилизировалось и пришли первые победы. В сражении при Ахалцихе было отбито у неприятеля 11 орудий; 10 зарядных ящиков и 2 зарядные фуры; 5 больших знамен и 18 значков; 2 артиллерийских парка, в которых было найдено 90 вьюков с артиллерийскими зарядами и патронами; 42 бочонка с порохом и 160 000 патронов; весь неприятельский лагерь, канцелярия командира турецкого корпуса Али-паши, много лошадей и огромные запасы муки и ячменя⁶⁸⁰.

Но главный триумф в кавказской кампании 1853 г. ждал русскую армию, когда большой турецкий корпус под командованием анатолийского сераскира Ахмет-паши был настигнут и разбит в большом сражении отрядом князя В. О. Бебутова при Башкадыкляре. Участники этого сражения были щедро награждены Николаем I. Князь В. О. Бебутов получил орден св. Георгия 2-й степени и произведен в генерал-лейтенанты, также были награждены орденами разного достоинства и произведены в следующие чины многие офицеры. Нижним чинам «пожаловано по десяти знаков военного ордена на роту и батарею и по пяти знаков на эскадрон и сотню. Независимо этого, кроме других наград, офицерам назначено не в зачет полугодовое жалованье, а каждый нижний чин получил по два рубля серебром»⁶⁸¹.

Последствия этого сражения были громадны для Закавказского края – предотвращено массовое восстание мусульманского населения приграничных территорий и подтверждена сила русских. Генерал Д. И. Романовский писал по этому поводу: «Успешный ход войны 1853 года с турками на Кавказе еще более возвысил наше нравственное влияние на горцев и как бы прочнее закрепил за нами все наши прежние приобретения»⁶⁸².

При открытии военных действий турки во всех отношениях имели над российской стороной огромные преимущества. Но опыт и распорядительность кавказских начальников, «при отличном духе закаленных в бою кавказских войск»⁶⁸³ спасли дело, не ослабив оборону против горцев Северного Кавказа. Однако предшествовавшая Восточной войне медлительность и неопределенность политических переговоров отразились на Кавказе тем, что война застала российские власти врасплох, и они «вынуждены были здесь на военные действия гораздо ранее, чем были к тому готовы»⁶⁸⁴.

Князь М. С. Воронцов, несмотря на все трудности, успел собрать на границе столько войск, сколько их было нужно для побед под Ахалцихом и при Башкадыкляре. Они с избытком вознаградили российскую сторону за предшествовавшие неудачи и «совершенно обеспечили нашу кавказско-турецкую границу на предстоящую зиму до прибытия подкреплений из внутренних областей России»⁶⁸⁵.

После поражения при Башкадыкляре османская Анатолийская армия «становится предметом всевозрастающей озабоченности Англии и Франции»⁶⁸⁶. Короткая осенняя кампания на Кавказе сыграла свою значительную роль в развитии дальнейших событий. За Башкадыкляром последовала блестящая победа русского Черноморского флота при Синопе. Морская экспедиция в Синоп русской эскадры под командованием адмирала П. С. Нахимова была продиктована ситуацией на Кавказе и неизбежно вытекала из логики военных действий и интересов России, а также из стремления предотвратить десантирование турецких армий на восточное побережье Черного моря⁶⁸⁷.

В Европе были подавлены: восторженное впечатление от раздутых англо-французской прессой турецких «побед» сразу было уничтожено. Лондон пришел в смятение и потерял самообладание.

12 декабря 1853 года британский посол в России, лорд Сеймур, имел «жаркое объяснение» с графом К. В. Нессельроде, сказав ему, что «с нашей стороны было нарушено доверие к нам, оказываемое англичанами»⁶⁸⁸.

Далее лорд Сеймур объявил, что «Британия не может оставаться равнодушной и обязана защищать Порту, а победа при Синопе весьма прискорбна для Англии, как с умыслом нанесенная обида Западным державам»⁶⁸⁹.

Поражения турок «стимулировали в Лондоне и Париже заступнические настроения, порожденные растущим страхом увидеть Николая I обосновавшимся на развалинах Османской империи»⁶⁹⁰. В связи с этим В. В. Дегоев приводит мнение британского историка Д. Голдфранка, отметившего одну неизбежную зависимость в развитии Восточной войны: «Турция могла позволить себе любые наступательные операции без опасливой оглядки на Европу, тогда как Россия фактически не имела права на успешные ответные действия, ибо это автоматически задевало интересы великих держав и ставило их на сторону Порты»⁶⁹¹.

В британском кабинете восприняли новости из Синопа, «как прекрасное средство, чтобы разрубить Гордиев узел»⁶⁹² и вмешаться в войну, превратив ее из русско-турецкого конфликта в противостояние России и Запада.

В условиях царившей в британском обществе русофобии для взрыва общественного возмущения достаточно было «буквально одного слова»⁶⁹³. Этим словом стала «резня», «синопская резня» – так вошло в английскую политическую и историческую традицию сражение под Синопом. Попавшее в заголовки многих британских газет, слово «резня» «оказало огромный психологический эффект, мобилизовавший общественное мнение в антирусском духе»⁶⁹⁴.

В марте 1854 г. Англия и Франция заключили с османской Турцией союз против России и, не дождавшись ответа на свой февральский ультиматум «очистить Дунайские княжества», объявили войну России.

В то время, когда общая ситуация, в том числе и вокруг Кавказа, усложнялась, физические силы стали оставлять князя М. С. Воронцова. По этому поводу он писал своему доверителю А. П. Ермолову: «Я не имею возможности продолжать упражняться как должно бесчисленными подробностями дел всякого рода, которые по обстоятельствам теперь на мне лежат, не говоря уже об обыкновенных, которых здесь всегда довольно и слишком много по моим летам и по всему тому, что я выдержал. Покой или навсегда, или на время мне необходим. Я чувствую, что многие за это меня будут бранить, удивятся, что в такое время оставляю службу, и будут это приписывать разным выдуманным причинам; но дело само по себе простое: силы у меня для такого дела совершенно исчезли <…> я так истощен в силах, что служить мне невозможно»⁶⁹⁵.

Будучи верным слугой императора и продолжая беспокоиться мерой своей ответственности перед ним, наместник не скрывал от него своего состояния. Николай I не ожидал такого поворота событий, привыкнув видеть в князе М. С. Воронцове преданного воплотителя своих прожектов и неустрашимого служаку. В ноябре 1853 г. император написал письмо князю Воронцову, желая его ободрить и надеясь на всегдашнюю его преданность и подчинение долгу. Николай I писал: «Любезный Михаил Семенович, душевно соболезную твоему недугу и молю Бога, чтобы сохранил тебя и возвратил скорее силы, более чем когда нужные при угрожающей опасности от врагов наших»⁶⁹⁶.

При этом император не хотел допустить мысли, что князь М. С. Воронцов может оставить свой пост, тогда как у Николая I никого не было под рукой, равного князю, как по служебным качествам, так и по доказанной годами и опытом преданности. И кто будет воплотителем его славы и поддержит его императорское достоинство?

Он снова обращался к М. С. Воронцову: «Вся моя надежда на твои действия. Желаю и надеюсь, что ты не только прогонишь турков, но и сейчас перейдешь в решительное наступление на Карс. <…> Хорошо будет, после Карса, овладеть Батумом. Но, прежде, чтобы твое здоровье восстановилось так, чтобы ты, сев на коня, вел своих героев на новую славу»⁶⁹⁷.

Однако, вероятно, поняв, что от князя М. С. Воронцова не было бы жалоб, если бы тот имел силы к служебному рвению, склонился допустить, что «ежели же, оборони Боже, ты не в состоянии будешь сам командовать, надеюсь, ты снабдишь князя Бебутова такими наставлениями, чтобы успех и выполнение моих справедливых надежд были несомненным, сколько по человеческому расчету это можно»⁶⁹⁸.

В декабре 1853 г. ввиду ухудшавшегося здоровья князь М. С. Воронцов снова просил императора дать ему хотя бы временный отпуск. Николай I теперь не стал упрямиться и дал свое согласие на временное отбытие князя М. С. Воронцова на излечение в Европу, но при непременном условии снабдить перед отъездом своего заместителя генерала Н. А. Реада «подробными наставлениями о порядке его действия, дабы таким образом, <…> существующая система управления, не будучи изменена в отсутствие князя Воронцва, он по возвращении в край, имел бы полную возможность продолжить действовать по устройству края с прежним успехом»⁶⁹⁹.

В феврале 1854 г. князь М. С. Воронцов сообщал А. П. Ермолову: «Я не в силах писать много; ибо кроме обыкновенных недуг я теперь замучен пропастью дел со всех сторон и приготовлением к сдаче генералу Реаду. Он мало-помалу входит в дела и принимается за оные дельно и с рассудком. Я надеюсь сдать все официально к 1 марта, а 4 пуститься в дорогу»⁷⁰⁰. Так завершалась многолетняя кавказская карьера и поприще князя М. С. Воронцова.

События Восточной войны, однако, не оставляли князя М. С. Воронцова равнодушным и после того, как он получил официальную отставку и оставил поприще Кавказского наместника. Ему очень не хотелось, чтобы люди, мнением которых он дорожил, посчитали его увольнение с Кавказа несвоевременным, в том числе и потому, что стала проявляться неспособность генерала Н. А. Реада руководить кавказскими делами должным образом.

М. С. Воронцов уже из Дрездена обращался к А. П. Ермолову: «Меня привыкли везде видеть на Кавказе готовым быть везде и подавать везде пример; и до 1851 года, когда болезни начали меня одолевать, несмотря на все труды и походы, я еще не чувствовал признаков старости и ездил верхом, как молодой человек и ежегодно показывался, а иногда и по два раз в год, во всех частях края от Ленкорани до Анапы и от Эривани до Кизляра. Теперь я уже на это не способен, и я должен был решиться на увольнение от службы, которую <…> я уже не могу продолжать с честью для себя и с пользою для края. Вот, любезный Алексей Петрович, что меня понудило оставить, как я полагаю, навсегда, всякую службу. <…> Совесть моя чиста во всем, и прежняя, более нежели полувековая моя служба, должна удовлетворить всякого беспристрастного человека, что я бы не удалился, особливо в теперешнее критическое время, от трудов и ответственности без настоящей совершенной необходимости»⁷⁰¹.