Kitobni o'qish: «Томас С. Элиот. Поэт Чистилища»

Name: Томас С. Элиот. Поэт Чистилища
Author: Сергей Соловьев
ISBN: 978-5-235-04840-9

Shrift:

* * *

Предисловие

Для массового российского читателя стихи Томаса Стёрнза Элиота сделались актуальными внезапно – после распада СССР, когда многие аспекты повседневности стали напоминать описанную в его поэме «Бесплодную землю». Возможно, этим объясняется появление многочисленных переводов из Элиота в 1990-х годах и в последующий период.

На Западе этот поэт тоже отнюдь еще не переместился в область классики – почитаемой, но не читаемой. Его произведения регулярно переиздаются, год за годом продолжают выходить книги и статьи, посвященные различным аспектам его жизни и творчества. Среди этих работ немалое место отводится биографической теме. Во-первых, сам Элиот был человеком достаточно закрытым и в его биографии остается немало неясных моментов, а во-вторых, многое в его творчестве неразрывно связано с биографией – вопреки тому, что публично он это настойчиво отрицал.

«У шкатулки ж тройное дно…» – эти слова из «Поэмы без героя» Анны Ахматовой вспоминаются, когда пишешь об Элиоте. Сам он говорил: «Поэзия – это не отпуск на волю эмоций, но бегство от них; это не выражение личности, но бегство от нее. Однако, разумеется, лишь те, кто обладает и личностью и эмоциями, знают, что значит стремиться от них освободиться».

Бывают творческие люди, которые хотят обогнать свое время. Другие стараются следовать за эпохой, выразить ее дух, air de temps. Третьи пытаются, вопреки всем воздействиям, сохранять в себе нечто неизменное (для кого-то – связь с традицией, для кого-то – с вечностью). Элиот кажется более близким именно к ним. Но дух эпохи так или иначе выражается через всех.

Биография – рассказ об эпохе, сюжетной основой которого является личность. Направление внимания биографа противоположно направлению бегства от времени к вечности, о котором говорит Элиот. Многое в той части его биографии, которая привязана к событийному, историческому времени, имеет тенденцию замыкаться в кольцо. Знаменитая строчка из поэмы «Ист-Коукер» говорит именно это – in my beginning is my end, «в моем начале мой конец». Его предок Эндрю Элиот уехал в конце XVII века в Америку из городка Ист-Коукер на западном побережье Англии. Элиот же, наоборот, вернулся на родину предков – в 1927 году он получил британское гражданство и обрел последний приют в том же Ист-Коукере.

В эпоху переворотов и перемен интерес вызывают преимущественно носители нового, но их значение теряется без хранителей утраченного и строителей мостов. Без хранителей – не с чем сравнивать. Без строителей мостов, не только между старым и новым, но и между крайностями, трудно понять друг друга. Отсутствие понимания – одна из бед, ведущих к катастрофам.

Элиот объединял в себе черты всех трех типов. В поэзии его считали одним из крайних модернистов – но содержанием его стихов в большой мере были утраченное прошлое и утраченная большинством его современников вера, и мосты он тоже строил. Несомненно – между Европой и Америкой, но не только.

Нам известно не так уж много поэтов, окончивших – вполне серьезно – философский факультет. Обращавшихся «Берти» к знаменитому философу Бертрану Расселу (на 16 лет его старше) или окликавшим «Винер» юного гения, будущего создателя кибернетики Норберта Винера. Несколько лет работавших в банке, а потом, на протяжении нескольких десятилетий, директором крупного издательства. Не обойденных славой, причем в достаточно молодом возрасте. Подчеркнем – и при этом оставшихся поэтами.

С какого-то момента Элиот занял такое положение в литературе, что границы, язык, идеология больше не были непреодолимым препятствием для его влияния. Это произошло задолго до того, как на склоне лет ему присудили Нобелевку. Он опубликовал от силы три-четыре тысячи стихотворных строчек, но большинство из них оказалось на вес золота или какого-нибудь еще более драгоценного металла. Маяковский, который сравнивал поиски поэтического слова с добычей радия, напечатал во много раз больше.

Еще в тридцатые годы первые переводы стихов Элиота появились в СССР. О нем знали, но связь не ограничивалась этим. Одна из его ранних поэм, «Женский портрет» (1911), звучит неким музыкальным контрапунктом к знаменитому раннему стихотворению Бориса Пастернака «Марбург» (1912). Его статья «Данте» (1929) перекликается с «Разговором о Данте» Осипа Мандельштама (1932). Уже упомянутую строчку из «Четырех квартетов» Элиота «В моем начале мой конец» Анна Ахматова взяла одним из эпиграфов к венчающей все ее творчество «Поэме без героя». Если взглянуть на годы рождения Элиота (1888), Ахматовой (1889), Пастернака (1890), Мандельштама (1891) и Цветаевой (1892), создается впечатление, что они принадлежит к одному и тому же поэтическому созвездию.

Позже, уже «входя во славу», с 1922 по 1939 год. Элиот был редактором влиятельного общеевропейского журнала «Criterion» – и в качестве редактора очень много делал для наведения мостов между странами и культурами. В первом номере журнала (октябрь 1922 года) сенсацией стала публикация плана романа «Житие великого грешника» Ф. М. Достоевского». В том же номере была опубликована ставшая вскоре знаменитой поэма «The Waste Land» (в переводе «Бесплодная земля» или «Пустошь») самого Элиота.

Тема «Бесплодной земли» – утраченное прошлое, тоска по этому прошлому, стремление удержать хотя бы малую часть того, что мы потеряли, и дать понять, насколько огромно утраченное.

Эти обломки я выудил и сложил у моих развалин…

После этой поэмы, далекой от ортодоксального христианства, Элиот обращается к христианской вере. Он принимает крещение в «высокой церкви» – наиболее близкой к истокам христианства ветви англиканства (родители его были американскими унитарианцами).

До самой смерти оставалось неизменным его стремление «спасти и сохранить» наивысшие достижения культуры. Что Элиоту не удалось сохранить – так это свою семью. Психика его первой жены, Вивьен, с самого начала отличалась неустойчивостью. Признав себя англокатоликом, Элиот не мог развестись, однако на восемнадцатом году брака принял решение «разъехаться». Вивьен в конечном счете окончила свои дни в психиатрической лечебнице. Трагический надрыв в отношениях с женщинами (и в отношении к женщинам) не ускользает от внимательного читателя и в его стихах.

Во втором, позднем браке (в 1957 году Элиот обвенчался с Валери Флетчер) не было никакого надрыва – но и стихи почти не писались. Сам он говорил, что без Вивьен не было бы его поэзии. Но наивысшим его достижением многие считают «Четыре квартета» (1936–1942), написанные в те годы, когда Элиот жил один.

В соответствии с последней волей его похоронили в Ист-Коукере, откуда Эндрю Элиот некогда отправился в Америку. В определенном смысле круг замкнулся – но те взлеты и глубины духовных поисков, которые отразились в поэзии Элиота, выходят далеко за границы этого круга, и сама поэзия открыта в будущее. И воздействие ее никуда не делось.

Глава первая. Детство, отрочество, юность

1

Томас Стёрнз Элиот родился 26 сентября 1888 года в Сент-Луисе, штат Миссури. Его родителям было уже далеко за сорок – он стал последним, младшим из шести выживших детей в семье Генри Уэйра Элиота (1843–1919) и Шарлотты Чэмп Элиот, урожденной Стёрнс (1843–1929).

История семьи Элиотов легко прослеживается до XVII века. Их предок Эндрю Элиот (Andrew Eliot) упоминался в известном справочнике Бёрка¹. В «Генеалогическом словаре» Сэвиджа 1860 года Элиотам уделялось не менее пяти страниц. Эндрю Элиот (1627–1704) родился в Ист-Коукере (East Coker), деревне в графстве Сомерсет на западном побережье Англии, и эмигрировал в Америку в 1670-м. По вероисповеданию он был кальвинистом, в Англии их обычно называли пуританами. Массовая эмиграция в американские колонии была связана с религиозными преследованиями после 1660 года, когда на английский трон вернулись Стюарты.

Эндрю обосновался в портовом городке Беверли недалеко от Бостона. Эту часть Американского континента и поныне называют Новой Англией. О первом из Элиотов сохранилось немало сведений. В 1690 году он принимал участие в военной экспедиции в Канаду в качестве лейтенанта, а в 1692–1693 годах был одним из присяжных на печально знаменитом процессе салемских ведьм².

Сэйлем, или Салем, городок, основанный пуританами, бежавшими от религиозных преследований, оказался центром «охоты на ведьм», по крайней мере по уровню «народного рвения» превзошедшей испанскую инквизицию. В результате процесса было повешено 14 женщин и 5 мужчин. Один мужчина, не признававший вину, погиб под пытками. Процесс в Сэйлеме способствовал тому, что выражение «охота на ведьм» прочно обосновалось в английском языке.

У Сэвиджа про Э. Элиота говорится: «Согласно преданию, он принадлежал к числу присяжных, тех, что судили ведьм, и в дальнейшем очень упрекал себя за это до конца своих дней…»³ Его подпись стояла под декларацией, выражавшей сожаление по поводу участия в процессе, которую все 12 присяжных подписали в 1697 году⁴.

Его потомки жили в основном в Бостоне и его окрестностях. Многие занимали видное положение в обществе, например, С. Э. Элиот был мэром Бостона в 1837–1839 годах. Среди родственников Элиотов было два президента США. Однако дед будущего поэта, преподобный Уильям Гринлиф Элиот (1811–1887), окончив богословский факультет Гарвардского университета, в 1834 году покинул родной Массачусетс и перебрался в штат Миссури, в быстро растущий Сент-Луис.

По окончании Гарварда Уильям Гринлиф стал священником (minister) унитарианской церкви. Унитарианство – протестанская секта, возникшая в начале XVII века в Восточной Европе. Унитарианцы отвергают Троицу, большинство христианских догм и обрядов. В Англию их учение проникло в XVIII столетии и вскоре пустило корни на Американском континенте, где сделалось наиболее интеллектуальной из всех христианских сект – не удивляет поэтому его тесная связь с Гарвардским университетом. Известный писатель и философ Ральф Уолдо Эмерсон начинал как унитарианец, прежде чем сделаться трансценденталистом. Унитарианство – куда менее радикальная ветвь протестантизма, чем кальвинизм, в основном нацеленная на просветительскую и благотворительную деятельность. С точки зрения ортодоксального христианства унитарианство, впрочем, является обыкновенной ересью. В зрелые годы так полагал и Т. С. Элиот, что не исключало влияния унитарианства на его воспитание и характер.

Сент-Луис считался пограничным городом, его называли «врата Запада». Оттуда шли на Дикий Запад переселенцы и исследователи, а знаменитая экспедиция Льюиса и Кларка отправилась к тихоокеанскому побережью. Он привлек энергичного молодого унитарианца широкими возможностями для миссионерской и благотворительной деятельности.

Названный в честь короля Франции Людовика Святого, Сент-Луис был основан французским торговцем мехами и путешественником Пьером Лакледом и его приемным сыном Огюстом Шуто в 1763 году на берегу Миссисипи, недалеко от ее слияния с главным притоком, Миссури. После поражения Франции в Семилетней войне город отошел к Испании, но был возвращен в 1800 году, а в 1805-м продан США вместе со всей огромной территорией Луизианы.

По свидетельству Чарльза Диккенса («Американские заметки», 1842), в Сент-Луисе «преобладает римско-католическая вера, завезенная первыми французскими поселенцами. Из общественных учреждений следует упомянуть иезуитский колледж, женский монастырь Святого сердца и большую церковь при колледже… Помимо этих заведений имеется еще римско-католический кафедральный собор св. Франциска Ксаверия, а также больница, построенная щедротами покойного горожанина из числа прихожан этого собора…».

Население Сент-Луиса стало стремительно расти, когда Миссисипи сделалась главной водной артерией Соединенных Штатов. В 1817 году сюда прибыл первый колесный пароход, и город вскоре стал одним из важнейших портов на великой реке. В 1799-м там числилось около 1000 жителей, а в 1834-м, когда туда прибыл У. Г. Элиот, – около 20 тысяч. В 1850-м население составило 77 860 жителей и превысило 160 тысяч десять лет спустя. Более половины были недавними эмигрантами из Европы. На некоторое время Сент-Луис оказался больше Нью-Орлеана, хотя недалеко еще лежали территории независимых индейских племен – освоение Запада было в самом разгаре. Сын У. Г. Элиота и отец Т. С. Элиота Генри Уэйр Элиот вспоминал, что в детстве, заигравшись, вполне мог попасть к «дружественным» индейцам, стоявшим лагерем под городом.

Одним из первых деяний Уильяма Гринлифа было основание в городе унитарианской церкви. Она была названа церковью Мессии, а он сам стал настоятелем – по результатам голосования прихожан, как это принято у унитарианцев. Только через три года, в 1837-м, он решил, что может на время оставить приход и отправиться за своей невестой Эбби Кранч, дочерью окружного судьи в Вашингтоне⁵, с которой обручился еще до приезда в Сент-Луис.

В то время поездка из Сент-Луиса в Вашингтон и обратно была делом серьезным. Особенно обратно, так как теперь Уильям Гринлиф ехал вместе с женой. Брак заключили в июле, но до Сент-Луиса новобрачные добрались лишь осенью. Линия железной дороги от Вашингтона до Филадельфии открылась недавно, и на ней путешественников растрясло чуть не до смерти. По словам Диккенса (разница в несколько лет несущественна), «в целом поезд очень тряский и шумный, со всех сторон закрытый и почти не имеющий окон, зато имеющий паровоз, гудок и звонок».

От Филадельфии до Нью-Йорка плыли колесным пароходом. Затем – на барже, которую тянули бредущие по берегу канала конные упряжки. Другой отрезок пришлось проехать на дилижансе. На последнем этапе, от Цинциннати до Сент-Луиса, молодожены снова могли воспользоваться пароходом – спуститься по реке Огайо, а затем подняться по Миссиссипи, но вода в реках стояла так низко, что судну приходилось двигаться медленно, обходя песчаные мели, из-за чего эта часть пути заняла целых две недели, и у них едва не иссякла провизия…

Описание маршрута оставил тот же Диккенс: «Пароходы Западной линии еще более далеки от нашего представления о корабле… Даже палубы и то на них не видно, – лишь длинный черный уродливый навес, усеянный хлопьями гари, а над ним – две железные трубы, выхлопная труба, через которую со свистом вырывается пар, и стеклянная штурвальная рубка…. право же, кажется удивительным не обилие роковых катастроф, а то, что плавание на таких судах может вообще пройти благополучно…»

«Еда, – продолжает английский классик, – была карой за грехи и преступления…»

2

Бабушка Т. С. Элиота вспоминала, что первыми ее впечатлениями от Сент-Луиса были пелена дыма, окутывавшая город, и грязь на улицах. Семейный дом, впрочем, выглядел достойно – Элиоты принадлежали к американскому привилегированному слою, состоятельному и одновременно работящему. В этом слое каждый, кто, как считалось, выбрал правильную дорогу, мог рассчитывать на поддержку, пропорциональную его собственной энергии – это как раз случай У. Г. Элиота.

Он был человеком «маленького роста и хрупкого телосложения, но неуемной энергии», амбициозным и знающим себе цену. Когда его спросили на каком-то собрании, как он себя чувствует в окружении значительно более рослых людей, он не раздумывая ответил: «Как серебряный шиллинг среди медяков»⁶. Диккенс в путевых заметках упомянул встречу с У. Г. Элиотом: «Унитарная церковь в этой глуши, как, впрочем, и во многих других местах Америки, представлена джентльменом великих достоинств»⁷.

Семье У. Г. Элиот уделял не меньше сил, чем общественным делам. Но семейная жизнь не избавляла от трагедий – из четырнадцати детей совершеннолетия достигло только пятеро. Элиот глубоко переживал из-за этого. Одна из его книг называлась «Дисциплина печали».

Общественные дела для него отнюдь не ограничивались заботами о состоянии прихода. Несомненно, У. Г. Элиот рассматривал себя как духовного лидера, но он скорее стремился цивилизовать город, а не обратить всех в унитарианство. Однако нельзя было забывать и о конкуренции с католиками. Дела должны говорить сами за себя, а для этого нужны результаты: голодных надо кормить, больных – лечить. Следовательно, надо собирать деньги, строить больницы, учить врачей и инженеров, принимать законы. И делать все хорошо и с полной ответственностью.

У. Г. Элиот не жалел сил и средств для ликвидации последствий большого пожара, от которого Сент-Луис пострадал в 1849 году. Организовал борьбу с разразившейся в том же году эпидемией холеры. В 1848-м он занял должность председателя совета школьного округа и очень гордился, что добился принятия решения о налоге на собственность в размере 0,1 процента для нужд школы.

Сент-Луис находился не только на границе Дикого Запада, но и на границе Севера и Юга. Штат Миссури был рабовладельческим. Такие штаты, как правило, выступали противниками образования, доступного для всех. Среди законодателей там господствовала точка зрения, что допустимы лишь школы для бедных, созданные на пожертвования, но облагать граждан налогом, чтобы обучать чужих детей, означает покушаться на священное право собственности. А от этого недалеко и до освобождения рабов.

У. Г. Элиот ненавидел рабство – ведь унитарианцы признавали, что люди по своей природе свободны⁸. При этом, подобно Линкольну, он был сторонником единства страны и полагал, что рабство может быть отменено лишь в рамках закона. Причем – закона Соединенных Штатов. Где, как не на границе Севера и Юга, так остро чувствовалась близость гражданской войны? Но то, что он не поддерживал идею немедленного освобождения рабов любыми средствами, вызывало грома и молнии радикальных аболиционистов.

В 1853 году один из его прихожан, крупный предприниматель Уэйман Кроу, предложил создать семинарию Элиота. В качестве соучредителей он пригласил У. Г. Элиота и еще 15 прихожан. В 1854-м по инициативе У. Г. Элиота она была переименована в институт Вашингтона в честь первого президента США. В 1857-м институт был преобразован в университет Вашингтона. «Доктор Элиот» стал председателем попечительского совета университета. В те же годы им была основана при университете школа для мальчиков (она называлась Smith Academy), а чуть позже, в 1859-м – школа для девочек (Mary Institute), названная им в память любимой дочери Мэри, которая умерла подростком. Mary Institute процветает и поныне.

В полной мере организационный талант доктора Элиота проявил себя во время Гражданской войны 1861–1865 годов. Законодательное собрание штата Миссури пыталось вести умеренную линию в начинающемся конфликте – оно выступало против независимой Конфедерации, но пыталось сохранить суверенитет штата, препятствуя свободному проходу федеральных войск и настаивая на переговорах между враждующими сторонами. Положение осложнялось тем, что губернатор штата Джексон был сецессионистом – сторонником Юга.

В этом противостоянии доктор Элиот принял сторону федерального правительства. Он не принимал участия в боевых действиях, но его авторитет помог сорганизоваться сторонникам Линкольна, а после того, как губернатор Джексон и собранное им ополчение отступили к южной границе штата, Миссури оказался надежно вовлечен в орбиту Севера. В августе 1861-го У. Г. Элиот выступил главным организатором «Западной санитарной комиссии». Эта комиссия, пишет Т. С. Мэтьюз, «не имевшая никакого отношения к уборке улиц и самое прямое к военным госпиталям, стала началом его второй карьеры. К 1 мая 1862 года в Сент-Луисе и его окрестностях действовало 15 военных госпиталей, в которых лечилось 6000 пациентов; после того как был взят Мемфис <…> еще три госпиталя открылись в Теннесси и Арканзасе»⁹.

После войны У. Г. Элиот долгое время продолжал оставаться настоятелем церкви Мессии. При этом общественная активность его только усиливалась – он выступал за сухой закон, за запрет проституции, за избирательное право для женщин, читал лекции, писал книги…В 1870 году он принял предложение стать канцлером университета Вашингтона и сложил наконец с себя обязанности настоятеля. В этой должности он оставался до самой смерти.

Вот отрывок стихотворения, которое У. Г. Элиот написал 5 августа 1886 года, на свой день рождения:

Успокойся же, сердце! И в молчаньи Господь говорит:
Твое место внизу, а не тут, у порога рая.
Есть дела у тебя, хотя слаб ты и голос дрожит.
Делать можно страдая; что сильна твоя вера, Я знаю.
Я служенье твое, велико иль мало, принимаю,
А все время, ты знаешь, и так Мне принадлежит¹⁰.

У. Г. Элиот скончался 23 января 1887 года, когда до рождения Тома оставалось чуть больше полутора лет. Но влияние деда в семье ощущалось долго.

Много лет спустя сам Т. С. Элиот вспоминал: «…как ребенок я продолжал считать его главой семьи – правителем, в отсутствии которого регентом вытупала бабушка. Образец поведения был задан именно дедом; наши моральные оценки, наш выбор между долгом и снисходительностью к себе, определялись им так, будто, подобно Моисею, он принес скрижали Закона…»¹¹

3

Девизом Элиотов было латинское выражение «Tace et facе» – «Молчи и делай». То, что вызывает восхищение у посторонних, может угнетать близких – рядом с «серебряным шиллингом» чувствуешь в себе избыток меди.

Второй сын У. Г. Элиота, Генри Уэйр Элиот (1843–1919), отец Томаса Стёрнза Элиота, решил по окончании университета Вашингтона стать бизнесменом. Т. Мэтьюз пишет: «Когда он сообщил отцу новость, что собирается заняться бизнесом, старик сказал резко: “Тогда все твое образование ушло впустую”. Но, взяв себя в руки, добавил: “Не считая того, что оно сделало тебя человеком”». В дальнешем, если кого-то интересовало объяснение его поступка, Генри Элиот предпочитал отвечать грубоватой поговоркой: «Пес объелся пудингом…»¹²

В 1868 году Генри Уэйр женился на Шарлотте Чэмп Стёрнз. Фамилия Стёрнз (Stearns), как и Элиот, фигурирует в справочнике Бёрка, но отец ее был всего лишь совладельцем торговой фирмы в Бостоне, а Шарлотта – простой учительницей. Правда, один из ее предков участвовал в качестве судьи в процессе салемских ведьм…

С учительством ей пришлось расстаться. К моменту рождения Тома у Элиотов было уже четыре дочери и сын (пятая дочь умерла в младенчестве). Старшая из сестер Тома, Ада, была старше его на 19 лет, брат Генри – на восемь.

В бизнесе Генри Уэйр Элиот преуспел, хотя и не сразу – в 1874-м, когда он оказался в трудном положении, ему даже пришлось одалживать деньги у собственного отца, но он сумел справиться с трудностями и расплатиться по всем счетам. К 1888 году он был совладельцем и президентом самой современной в то время компании по производству кирпичей в Сент-Луисе – «Hydraulic-Press Brick Company». Он входил также в попечительский совет университета Вашингтона. Теперь никто не сомневался в его деловых способностях – он управлял всей семейной недвижимостью и финансами. Правда, с возрастом он начал глохнуть и с годами все больше замыкался в себе.

Дом, в котором родился Том (2635 Locust street) и в котором прошло все его детство, не считая летних каникул, не сохранился, но остались фотографии. Это был обширный кирпичный двухэтажный дом (четырехэтажный, если считать с мансардной надстройкой) с широким арочным входом. От улицы его отделяла ограда. Стоял он на большом участке земли, купленном У. Г. Элиотом. На участке росло много тенистых деревьев, например айлант или китайское «небесное дерево». Во время цветения, правда, айлант испускает неприятный удушливый запах.

В соседнем здании, за кирпичной стеной, находился Mary Institute, основанный дедом Тома. В стене была ведущая туда дверь, которая запиралась на ключ. А его бабушка жила за углом, по адресу 2660 Washington avenue.

Немного о Сент-Луисе в первые годы жизни Тома.

Т. С. Мэтьюз: «Они (жители Сент-Луиса. – С. С.) настолько привыкли к лицу своего города, что больше не видят его. Это уродливое лицо – если в самом деле можно о нем думать как о лице; город больше напоминает двухголового монстра. Деловая часть города, вытянувшаяся вдоль западного берега Миссисипи, на мили отстоит от жилого центра, и эти две зоны объединены, или разъединены, наполовину опустевшими и разрушающимися трущобами»¹³.

Помимо этих двух центров, был еще Восточный Сент-Луис на восточном берегу Миссисипи, административно принадлежавший другому штату – Иллинойсу. В 1874 году берега соединил мост Идса длиной 1964 метра, признанный выдающимся достижением инженерного искусства (два предыдущих моста снесло паводками).

Марк Твен «Жизнь на Миссисипи» (1883):

«Вот наконец нашлась вещь, которая не изменилась: два десятка лет ничуть не повлияли на мулатский облик этой реки; да и десяток столетий, пожалуй, ничего не сможет поделать. <…> Если вы дадите воде постоять в сосуде полчаса, вы можете отделить воду от суши с такой же легкостью, как при сотворении мира; и увидите, что это хорошо: одну можно пить, другую – есть <…> Город как будто мало изменился. В действительности перемен было много, но <…> ни одну новую вещь не заставишь уберечь свою новизну: угольный дым превращает ее в древность в ту же минуту, как выпустишь ее из рук. Город вырос ровно вдвое с тех пор, как я там жил, и теперь в нем четыреста тысяч населения <…> Но все же я уверен, что в Сент-Луисе теперь не так много дыма, как прежде…»

Кирпичную стену, разделявшую двор Элиотов и двор Mary Institute, тоже приходилось регулярно мыть…

«На окраинах – продолжает Твен, – перемены достаточно заметны, особенно в архитектуре жилых домов. Прекрасные новые дома благородны, красивы и вполне современны. Кроме того, они стоят особняком, окруженные зелеными газонами, тогда как жилища прежних лет стоят стена к стене на целые кварталы, и все – на один образец, с одинаковыми окнами в полукруглых наличниках резного камня…»

В 1892 году в Сент-Луисе побывал начинающим журналистом Теодор Драйзер, который писал: «По контрасту с Чикаго Сент-Луис совсем не кажется метрополией. Он богат и успешен, но отличается совсем другим настроем и растет гораздо медленнее… Я тотчас же вышел на Сосновую улицу (Pine street) и принялся разглядывать вагончики городского трамвая, желтые, красные, оранжевые, зеленые, коричневые…»¹⁴

Он, впрочем, тоже на всю жизнь запомнил мутную воду в стаканах.

А вот как вспоминал о Миссисипи и своем детстве в Сент-Луисе сам Т. С. Элиот («Драй Сэлведжес», 1940):

Я не слишком в богах разбираюсь; но думаю, что эта река
Сильный коричневый бог; непобежденный, угрюмый, недоговороспособный,
Хотя и не лишенный терпенья, когда-то она считалась границей;
Пользу она несет, но доверять ей не стоит, это лишь конвейер торговли;
Позже в ней стали видеть вызов для мостостроителя, инженера.
<…>
Ритм этого бога ощутим был в колыбели и в детской,
В айланта запахе душном на апрельском дворе,
В виноградном запахе гроздьев над столом, что осень накрыла,
В кругу вечернем семьи, в зимнем газовом свете¹⁵.

4

Вскоре после рождения у Тома обнаружилась двусторонняя паховая грыжа. Серьезной опасности она не представляла, но на операцию родители не решились – антисептика и обезболивание в хирургии только начали развиваться, антибиотиков для лечения послеоперационных осложнений не было и в помине. В результате долгие годы Тому приходилось носить бандаж и не рекомендовалось заниматься спортом. Но в остальном он рос вполне здоровым ребенком.

В доме под влиянием отца царила достаточно строгая атмосфера. Правда, родители называли друг друга Лотти и Хэл, не возбранялись добропорядочные шутки, и все же… Несмотря на то что Генри Уэйр, в отличие от У. Г. Элиота, не был унитарианским проповедником, в повседневной жизни он оставался образцовым унитарианцем – не курил, не признавал развлечений, не прикасался к алкоголю. Потакание любым человеческим слабостям считалось недопустимым. Мы – Элиоты. Во многих отношениях мы выше обыкновенных людей, помним о дедушке, но подчеркивать это нельзя. Мы живем в западной части города, в хорошем районе.

Зимой в доме не должно быть слишком натоплено. Холодным зимним утром в комнату к маленькому Тому заходила служанка, грела на огне воду, забирала из-под кроватки и уносила ночной горшок. Прохладная, упорядоченная жизнь, настоящий островок Новой Англии в Сент-Луисе.

Впрочем, понятие хорошего района в Америке не отличается стабильностью. Времена меняются, и район, который еще недавно считался хорошим, может испортиться. Участок, приобретенный У. Г. Элиотом, постепенно превращался в островок респектабельности, окруженный неблагополучными кварталами иммигрантов. Но бабушка Эбигейл никуда переезжать не хотела, да и Mary Institute переехать не мог. В результате у Тома в раннем детстве почти исключалось общение со сверстниками даже своего круга, об иных и речи не шло. Лишь иногда через стену, из школы для девочек, доносились детские голоса…

Летом наступала жара. Риск появления ночных грабителей был вполне реальным, поэтому только на рассвете хозяйка дома или одна из служанок распахивала ненадолго все окна нижнего этажа, чтобы впустить желанную прохладу.

Ранние детские впечатления Тома передают строки из его стихотворения «Animula» (1928)¹⁶:

Выходит из руки Божьей простая душа
В плоский мир переменного света и шума,
В светлое, темное, сухое или влажное, прохладное или теплое,
Двигаясь между ножками столов и стульев,
Поднимаясь или падая, жадная до поцелуев и игрушек,
Смело устремляясь вперед, но вдруг, как по тревоге,
Отступая в угол руки и колена,
Требует, чтоб ее утешали, веселится
Душистому великолепью рождественской елки,
Радуется ветру, солнцу и морю;
Изучает солнечные узоры на полу
И оленей, бегущих по краю серебряного подноса;
Путает явь и выдумку,
Довольна игральными картами, королями и дамами,
И что феи делают и что слуги говорят.

(Пер. О. Седаковой)

Слуг в доме было много, около десятка – кухарка, садовник, горничные, няня. Дом защищал от жизненных трудностей, но воспитание детей было строгим. Вот еще несколько строк из того же стихотворения, про чуть более поздний возраст:

Тяжелое бремя растущей души
Ставит в тупик и обижает, и день ото дня тяжелей;
Неделю за неделей обижает и ставит в тупик
Своими императивами: «быть и казаться»,
Можно и нельзя, желанием и контролем.
Боль жизни и снадобья воображенья
Загоняют маленькую душу скрючиться у окна
За полками с Британской Энциклопедией.

И под гладью хорошо организованной, упорядоченной жизни могли чувствоваться подводные течения. Г. У. Элиот остался верным унитарианцем, но сошел со стези отца, строгость могла вызываться чувством вины… В молодости он не был столь строгим приверженцем порядка и авторитета. Он играл на гитаре и флейте, заносил в дневник слова популярных песен, во время войны Севера и Юга записался в ополчение. Характерно, что в 1910–1911 годах он написал мемуары, озаглавленные «Воспоминания простака» («The Reminiscences of a Simpleton»).

К моменту рождения Тома его отец почти оглох. Потеря слуха сопровождалась у него обострением обоняния. Возможно, впрочем, это качество было наследственным и лишь развилось сильнее благодаря глухоте. Том в дальнейшем тоже отличался повышенной чувствительностью к запахам.

Прямое участие Генри Уэйра в воспитании младшего сына было незначительным, барьер глухоты слишком мешал, хотя попытки его преодолеть все же были. Когда к завтраку детям давали вареные яйца, порой отец рисовал на скорлупе смешные рожицы. Вообще, его живые рисунки запомнились Тому на всю жизнь¹⁷. Особенно он любил рисовать кошек – не отсюда ли исходят корни «Практического котоведения» его знаменитого сына? Но куда большую роль в воспитании играли женщины – мать и сестры, а также старший брат. Однако и здесь далеко не все было идеально…

После рождения последнего ребенка Шарлотта Чэмп Элиот много энергии вкладывала в общественную деятельность. Она была в числе организаторов «крестового похода» против детской преступности, боролась за организацию особого суда для несовершеннолетних. Она также написала биографию У. Г. Элиота и драматическую поэму «Савонарола». По свидетельствам родственников, она не особенно любила детей. В ранние годы наибольшую привязанность Том чувствовал к своей няне Энни Данн (Annie Dunne), бойкой молодой ирландке, которая брала его иногда с собой на мессу в католическую церковь (распятие, изображения святых, свечи, запах ладана…).

Чуть позже, когда стало ясно, что Том растет умным ребенком и любит читать, мать постаралась увлечь его той литературной культурой, которой увлекалась сама. Благодаря ей в доме не угасал интерес к культуре. С юношеских лет она мечтала стать поэтом, но этому помешала работа в школе. Потом она вышла замуж, растила детей и в конце концов ее нереализованные амбиции переключились на младшего сына.

Директору подготовительных курсов для его поступления в Гарвард она писала: «Я говорю с ним, как говорила бы со взрослым, что, возможно, не столь хорошо, как если бы вокруг него были его сверстники»¹⁸. А вот ее слова, адресованные Тому: «Надеюсь, что в литературной работе ты добьешься раннего признания, к которому я стремилась и потерпела неудачу. Я так хотела учиться в колледже, но вынуждена была сама стать школьной учительницей, когда мне еще не было девятнадцати. Школу я окончила с высокими оценками, в моем пожелтевшем аттестате обо мне говорится «молодая леди, отличающаяся блестящими успехами в учебе», но когда мне пришлось учить малышей, успехи в Тригонометрии и Астрономии ничего не значили, и все закончилось полным провалом»¹⁹.

Как только Том научился читать, семейная библиотека, за исключением нескольких книг, считавшихся вульгарными, была предоставлена в его распоряжение. В число «неподходящих» попали такие произведения, как «Приключения Тома Сойера» и «Приключения Гекльберри Финна»²⁰, зато «Британская энциклопедия» или «История Англии» Маколея считались допустимым чтением. Мог он заглянуть и в Диккенса, Шекспира или в толстый том «Дон Кихота» с иллюстрациями Доре. Его отец в шутку любил называть этот том «ослиной книжкой» благодаря сходству слов Don Quixote и donkey (осел). Когда Тома по праздникам стали сажать со взрослыми, поначалу ему подкладывали на сиденье этого «Дон Кихота».

К слову, «Британская энциклопедия» содержала куда более сомнительные с пуританской точки зрения сведения, чем «Приключения Тома Сойера». В девятом ее издании (1875–1888) около 200 страниц занимает подробнейшая статья «Анатомия». В статье «Эволюция» обсуждаются идеи Декарта, Ламарка, Чарльза Дарвина. Есть там и раздел (критический) про римскую церковь в статье «Церковная история». Статьи «Католицизм» как таковой в энциклопедии нет, но есть статья про «полковника Блада», знаменитого авантюриста, попытавшегося в 1671 году похитить драгоценности короны из Тауэра. Мать Тома (девичья фамилия ее матери была Блад) в разговорах с сыном иногда называла его в числе своих предков, как, впрочем, и писателя Лоренса Стерна.

О детстве Тома известно многое. Надо помнить, однако, что речь идет об очень замкнутом, очень книжном ребенке, наделенном богатой фантазией. «Простая душа» быстро теряла первозданную простоту. До того, как Том найдет слова, чтобы рассказать об этой утрате, пройдет немало времени, причем слова будут не свои, но очень точные и уместные слова английского философа Ф. Г. Брэдли: «Мои внешние ощущения не в меньшей мере являются моей собственностью, чем мои мысли или чувства. В обоих случаях мой опыт попадает внутрь моего собственного круга, круга, закрытого для внешнего мира; и, подобно всем ее элементам, каждая сфера непрозрачна для других, которые ее окружают… Короче, рассматриваемый как существование, которое появляется в душе, мир в целом есть для каждого из нас нечто особенное и принадлежащее только этой душе»²¹.

Поскольку центр круга скрыт от внешнего мира, сведения о детстве Т. С. Элиота кажутся достаточно разрозненными. Они рассеяны по радио- и телевизионным передачам разных лет, по опубликованным и неопубликованным мемуарам и письмам. В выступлении по Би-Би-Си (1951) Элиот назвал себя в детстве «маленьким педантом и зазнайкой». В телепередаче «Этот таинственный мистер Элиот» (BBC, 1971) его кузина Эбигейл Элиот (1892–1992) рассказывала о нем как о «задумчивом, ярком, замкнутом, склонном к проказам ребенке». Друг детства, банкир Томас Мак-Киттрик, вспоминал, что Том любил играть один. У него бывали карманные деньги, которыми он ни за что не хотел делиться с приятелями старшего брата.

На своем выступлении по случаю столетнего юбилея Mary Institute сам Элиот рассказал целую историю: «Через стену, которая отделяла наш сад от школьного двора, я мог слышать голоса девочек, но их не было видно. Но в стене была дверь, и от нее был ключ. Когда во второй половине дня девочки уходили, или в конце недели, я мог заходить туда, и двор был весь мой, чтобы играть, сначала под присмотром няни, а позже чтобы практиковаться с детской клюшкой для гольфа… В любом случае, мне запомнилась в школьном дворе горка, на которой рос огромный айлант…»²²

Иногда Том бродил по коридорам опустевшей школы. Но однажды он пришел слишком рано, увидел, что девочки смотрят в окно – и убежал.

Был ли «душный запах айланта» из его позднего стихотворения каким-то намеком на его отношение к женщинам?²³

Впрочем, иногда именно Мак-Киттрик, ребенок из такой же благополучной семьи (у Элиотов его прозвали «Том Кик»), составлял компанию Тому Элиоту в его вылазках в Mary Institute. Они забавлялись с детскими клюшками для гольфа, рискуя разбить стекла, а иногда добирались и до пустого гимнастического зала²⁴.

Дома допускались добропорядочные интеллектуальные развлечения. Отец был шахматистом, сестры играли с Томом в шарады. Том соображал быстро, но, если слишком увлекался, мог надоесть всем.

Многое в этих воспоминаниях разрушает стереотипные представления об Америке тех лет. Например, семью Элиотов можно назвать «негрофильской» – это отношение, очевидно, шло от деда. Старого негра-сторожа Mary Institute называли «дядя Генри». Т. С. Элиот вспоминал о нем с неподдельной теплотой. Дядя Генри «жил в чем-то вроде дворницкой под входом со стороны Бомон-стрит. Для меня, как ребенка, он был романтической личностью, не только из-за того, что у него был попугай, который мог немного разговаривать, но еще и потому, что у него была репутация беглого раба и бросалось в глаза изуродованное ухо. Говорили, что его преследовали с гончими. Но дядя Генри Джонс был большим другом нашей семьи. На самом деле вся его семья дружила с нашей семьей…»²⁵

Тут допускалась даже некоторая снисходительность в отношении морали. Когда оказалось, что у дяди Генри две жены, это не привело ни к каким драматическим последствиям.

«Энни Данн… – вспоминал Т. С. Элиот свою няню, – водила меня в мою первую школу, школу миссис Локвуд…»²⁶ До школы было около двух миль. По окончании начальной школы он перешел (осенью 1898 года) в Smith Academy, среднюю школу, основанную его дедом. Она находилась ближе к Миссисипи, недалеко от знаменитого моста Идса, с которого интересно было наблюдать за рекой во время паводка. Память о великой реке осталась с ним на всю жизнь как источник не только образов, но и размышлений о судьбе. Возможно, и своей собственной.

Время сметает – время же и сохраняет:
Как река, несущая груз мертвых негров, коров и курятников,
И горькое яблоко со следами зубов…²⁷

Из предисловия Т. С. Элиота к «Гекльберри Финну» (1950):

«Когда Марк Твен писал “Гекльберри Финна”, он сумел объединить два элемента…благодаря которым книга стала великой: эти два элемента – Мальчик и Река… То, что Гек упорно восхищается Томом, только подчеркивает в наших глазах исключительные качества первого и заурядность второго. Том обладает воображением сообразительного мальчика, который начитался романтической литературы: он мог бы, разумеется, стать писателем – он мог бы стать Марком Твеном. Точнее, он мог бы стать более банальной частью Марка Твена. Гек обладает не воображением в том смысле, в каком им обладает Том: но вместо этого он обладает видением…»

5

Много позже Элиот говорил, что отличающееся наибольшей проницательностью описание материнской любви и ее влияния на ребенка можно найти в книге Д. Г. Лоуренса «Фантазия бессознательного» (1922). Лоуренс подчеркивает, что любовь матери, идеализирующей сына, может питать развитие его интеллекта и духовности в ущерб чувственности и независимости²⁸.

Еще в школе миссис Локвуд Том отличался разнообразными интересами «научного» плана. В письме к отцу, написанном в десятилетнем возрасте, он сожалел, что во время поездки на каникулы у него разбился микроскоп и была повреждена коробка с коллекцией бабочек. Он вел наблюдения за птицами²⁹. В Smith Academy почти по всем предметам он сначала оказался в числе первых³⁰.

«Это была хорошая школа. В ней учили, а теперь такое встречается все реже, тому, что я считаю основами: латыни и греческому, вместе с греческой и римской историей, элементарной математике, французскому и немецкому. И английскому! Я с удовольствием вспоминаю, что тогда сочинение по английскому называлось упражением в риторике. Чтобы вы не подумали, что программа была невероятно примитивной, я добавлю, что в школе была лаборатория, в которой могли ставить физические и химические эксперименты те, у кого на это доставало умения. Поскольку я провалил экземен по физике, не удивляйтесь, что я забыл имя учителя. Но я помню имена других прекрасных учителей»³¹.

В школе учились дети из «хороших семей». Кроме того, Том был внуком основателя школы и имел освобождение от коллективных игр, т. е. мог держаться в стороне от остальных детей на вполне законном основании. Впрочем, и такая школа не защишала его от обид и огорчений.

Наиболее популярными учениками так или иначе были спортсмены. Защитник школьной футбольной команды Гас Кратч, центровой Фред Клипстейн, запасной Отто Шварц, успешно заменивший Клипстейна во время решающего матча. Вспоминая школьные годы, Элиот назвал по именам многих учителей, но никого из учеников, хотя и сказал в их адрес, не называя имен, несколько добрых слов. Однако Кратч, Клипстейн и Шварц мелькают в его стихах в довольно малопривлекательном контексте.

Сам он запомнился товарищам как «жутко книжный»³².

Позже он объяснял, как в детстве ему было трудно определить, считать ли себя южанином или северянином³³. Различие между южанами и северянами проявлялось во всем, вплоть до акцента. Рифмы в стихах его матери, сохранившей акцент Новой Англии, южанами не всегда воспринимались. Сам он, выросший в Сент-Луисе, долго сохранял следы южного акцента, но чувствовал себя северянином. До него доходили отголоски «южных» политических и коррупционных скандалов, ведь его родители принимали активное участие в городских делах. Всю жизнь он старался избегать политики, но ощущение, что «это не твое», не слишком отличается от ощущения, что ты сам – чужой.

В школу – и в школу миссис Локвуд, и в Smith Academy – можно было идти по улочкам обедневших старых кварталов. В старших классах он испытывал странное удовольствие, сознательно выбирая этот маршрут.

Многих поэтов в молодости привлекают руины – недостаток собственного эмоционального опыта возмещается наблюдением за разновременными чужими драмами, застывшими в формах внешнего упадка и разрушения. Здесь острее чувствовались запахи, особенно весной. Дыма, талой воды, ржавчины, кошачьей мочи, гниющего дерева, раскрывающихся почек на ветках, первых цветов, отбросов. Где-то Тому попалась на глаза вывеска «Пруфрок» – это имя позже он подарил одному из своих персонажей.

В школе, как и положено книжному ребенку, занятия для него были на первом месте. Впрочем, и культурная жизнь тоже. Можно было договориться с другим «первым учеником» ради экономии усилий, кто из них возьмет приз по греческому, а кто – по латыни³⁴. А в освободившееся время подготовить восемь выпусков своего собственного школьного журнала «У камелька» («The Fireside»). В аннотации говорилось, что читатель найдет в журнале «художественные произведения, сплетни, театр, шутки и все, что есть интересного».

В журнале чувствовалось влияние американских книжек для детей и «веселых картинок» (эра комиксов еще не наступила). Чередуясь с шутками и комическими стихами, появлялись такие персонажи, как Боб Гремучая Змея и Болтушка Габи. В женских именах можно было увидеть намек на типажи из элитных кругов, к которым принадлежала и семья Тома: мисс Бондхолдер Форчунс, мисс Камчатти де Хейвенс или мисс Сноб.

В области культуры «The Fireside» придерживался космополитической и франкофильской ориентации. В разделе «Театр» Том писал, что драма Ростана «Сирано де Бержерак» произвела «грандиозное впечатление» в местном театре, рецензию сопровождало изображение Сирано – нос, шляпа, шпага… Упоминались мелодрама «За морем», шедшая в мюзик-холле, и комическая опера в стиле регтайм «У волн печального моря». Говорилось о скандальной актрисе Анне Хелд, игравшей в музыкальной комедии «Французская горничная».

В неожиданном сочетании разнородных фрагментов иногда можно увидеть предвестие будущего стиля Элиота с его ошеломляющим столкновением «высокого» и «низкого».

«Настоящая» поэзия попадала в мир Тома главным образом из книг – в контрапункте с ахматовским «когда б вы знали, из какого сора…».

Комические стихи и лимерики Эдварда Лира были «вирусным» чтением в школе, но менее очевидное воздействие пришло с другой стороны. В приемной у дантиста лежало собрание сочинений Эдгара По. Как ни странно, в душу Тому запали не стихи самого По, а строки поэта XVII века Генри Кинга, которые По поставил в качестве эпиграфа к рассказу «Свидание»:

Жди меня там! Я не подведу,
В этой мрачной долине тебя я найду³⁵.

Том потратил немало усилий, чтобы выяснить, кто такой Генри Кинг и что еще он написал. Возможно, при этом он впервые услышал о Джоне Донне (1573–1631), самом значительном из «метафизических» поэтов, чьим другом и душеприказчиком был Кинг. Влияние Донна на Элиота очевидно – в «Шепотках бессмертия» он пишет: «Таким же был, наверно, Донн…» Но настоящее знакомство с его стихами состоялось позже, в Гарварде.

Лет до двенадцати-тринадцати Том увлекался Киплингом – певец «бремени белых» с его сложными рваными ритмами и мужественной имперской экзотикой увлекал тогда многих. Но выбор стихов тоже о чем-то говорит. Том знал наизусть балладу «Дэнни Дивер» – о том, как вешают солдата, который убил спящего товарища.

Будет вздернут Денни Дивер ранним-рано, на заре,
Похоронный марш играют, полк построился в каре…³⁶

Впрочем, читая примерно в это же время предания о короле Артуре в адаптированном для детей издании, Том тоже воспринимал их как форму поэзии.

В школе его учительницей французского была швейцарка миссис Кауфман, которая регулярно ездила в Европу. Такой стиль жизни вдовы, которой было около пятидесяти, воспринимался сент-луисцами как проявление крайнего космополитизма – местный журнал «St. Louis Republic» поместил список жителей города, пересекавших Атлантику от 10 до 20 раз, в котором она оказалась единственной женщиной.

По-французски Том читал такие произведения, как «Маленькая Фадетта» Жорж Санд, «Мадемуазель де ла Сельер» Жюля Сандо, «Рамунчо» Пьера Лоти. Круг чтения мальчика не ограничивался школьной программой, хотя трудно узнать точно, когда он познакомился, например, со стихами Бодлера. Он признается: «Я был страстно увлечен кое-какой французской поэзией задолго до того, как смог бы перевести без ошибки пару стихотворных строчек»³⁷.

Затем Том наткнулся на «Рубайят» Омара Хайяма в переводе Э. Фицджеральда: «Я могу вспомнить достаточно ясно тот момент, когда, лет в четырнадцать или около того, мне попался экземпляр Фицджеральдова Омара, и ошеломившее меня погружение в новый мир чувств, который эта поэма могла дать мне. Это было похоже на неожиданное обращение в новую веру; мир показался обновленным, раскрашенным в яркие, вызывающие восхищение и причиняющие боль тона. Вслед за тем я вернулся к школьному курсу, состоявшему из Байрона, Китса, Россетти, Суинберна…»³⁸

В вольном переводе Э. Фицджеральда «Рубайят» представляет собой единую поэму, аллегорию жезненного пути человека, от рассвета и до прихода ночи:

Вставай! Свой камень в чашу тьмы Рассвет
Уже метнул – и звезд на небе нет,
Гляди! Восходный Ловчий полонил
В силок лучей дворцовый минарет³⁹.

К слову, у Фицджеральда вообще нет упоминаний красавиц, к которым мы привыкли по русским переводам Хайяма.

Школьная программа содержала немало первоклассных литературных произведений. Включение произведения в школьную программу иногда отталкивает ребенка, но с Томом было не так – впечатление от «античного цикла» и пьес Шекспира осталось на всю жизнь. Возможно, сказалось желание противостоять однообразному унитарианскому морализаторству, которого ему хватало дома.

Читали античную классику: Гомера и Ксенофонта – по-гречески; Виргилия, Овидия, Цицерона – по-латыни. На занятиях по английскому языку и литературе – Шекспира, Мильтона, Маколея, Аддисона. На французском – Расина, Мольера, Лафонтена, Гюго. В дальнешем Элиот охотно использовал цитаты этих и других авторов, чувствуя себя абсолютно свободно в этом книжном мире.

В 1901 году Том был отмечен четырьмя пурпурными и одной золотой звездой за особые успехи в латыни. Но возникает естественный вопрос: а где же были девочки? Smith Academy – школа для мальчиков. Конечно, в семье с Томом были старшие сестры. Рядом – Mary Institute. Во время различных визитов и домашних праздников Том виделся с девочками своего круга. Курьезный момент – два номера «У камелька» десятилетний Том выпустил с посвящением «Моей жене». Кто имелся в виду, ни один из биографов так и не выяснил.

Местом, позволявшим регулярно встречаться с девочками, была школа танцев. Том посещал такую школу, носившую по-американски пышное название «Танцевальная академия профессора Джекоба Малера». Сюда ходили крупная, атлетического вида, дочь миллионера Маргарет Лайонбергер, Джейн Джонс, которую сам Элиот иногда вспоминал позже, красавица Эдвина Торнбург, Эффи Багнелл (Багнеллов считали «нуворишами»), сестра одноклассника Тома Маргарет Шапли.

В школу танцев Тома записали родители, несмотря на его сопротивление – он отличался стеснительностью. Та же Маргарет Шапли вспоминала, что Тома девочки про себя звали лопоухим⁴⁰. Тем не менее он научился хорошо танцевать.

Вернемся, однако, к литературе.

Оглядываясь назад, Элиот писал, что в юности «стихотворение или поэзия какого-то поэта иногда вторгаются в молодое сознание и полностью им овладевают на некоторое время… Зачастую результатом является взрыв сочинительства, которое мы можем назвать подражанием… Это не намеренный выбор поэта для имитации, но писательство в состоянии своего рода демонической одержимости одним поэтом»⁴¹.

К концу школы он научился сознательно выбирать поэтов для подражания.

Последний год в Smith Academy ознаменовался несколькими публикациями, подписанными «Т. С. Элиот», в «Smith Academy Record», журнале, выпускавшемся школой, а не самим Томом. От школьных товарищей автора отличала большая способность к имитации и умение организовать разнообразный материал.

«A Fable for Feasters» («Басня для Празднующих» о призраке в средневековом монастыре) была написана в стиле «Дон Жуана» Байрона. Чувствовалось в ней и влияние викторианского юмора, высмеивающего «мрачное средневековье». Генрих VIII с его восемью женами упоминался как «король-мормон». Для ободрения сонных монахов использовался Knout – это русское слово было зыбким мостиком, связывавшим Тома с Россией, о которой он, как и подавляющее большинство его сограждан, ничего не знал.

Стихотворение «A Lyric» («Лирика») – в стиле Бена Джонсона.

Опубликовал «Record» и прозу Тома. Мрачный рассказ о стервятниках на поле битвы («Birds of Prey») и «сказки» – о двух моряках, потерпевших кораблекрушение и живущих на спине кита («Tale of the Whale»), и о другом моряке, капитане, оказавшемся хозяином необитаемого острова («The Man Who Was King»). Тут чувствовалось влияние Киплинга.

В том же году Том получил золотую школьную медаль за успехи в латыни. Отец подарил ему по такому случаю 25 долларов. Часть из них Том тайком от родителей потратил на то, чтобы купить томик Перси Биши Шелли, считавшегося атеистом и не допущенного в домашнюю библиотеку. Маленький бунт? Шелли был очередным его увлечением, правда недолго.

Скиталица небес, печальная луна,
Как скорбно с высоты на землю ты глядишь!
<…>
Всегда, везде – одна,
Не зная, на кого лучистый взор склонить,
Не зная ничего, что́ можно полюбить!⁴²

6

Еще одна составляющая той волшебной смеси, которую называют детством, – летние каникулы.

Каникулы в Новой Англии стали семейной традицией еще до рождения Тома, по инициативе его деда, сохранившего связь с местами, где он родился и вырос.

После кончины Уильяма Гринлифа традицию продолжил Генри Уэйр. На лето Элиоты ездили сначала в Хэмптон-Бич в штате Нью-Гемпшир, затем, с 1893 года, в Глостер – океанский рыболовный порт в штате Массачусетс. Теперь поездки занимали не больше двух суток по железной дороге, а вагоны стали намного комфортабельнее, чем пятьдесят лет тому назад.

В Новой Англии они оставались с июня по октябрь. В первые годы они жили в гостинице с «литературным» названием «Готорн инн». Потом Генри Уэйр купил участок и построил дом на мысу под названием Истерн-Пойнт. С одной стороны открывался вид на океан, а с другой – на гавань Глостера. Взрослые шутили, что Атлантический океан – это огромное озеро, на восточном берегу которого находится Англия. Но пересечь его никто из них не стремился. К бывшей метрополии большинство американцев относилось с подозрением, и старшие Элиоты не были исключением. Для Тома, однако, с этих выездов началось обратное движение, возвращение к «исторической родине».

Искореженные океанскими ветрами сосны, можжевельник, обточенные волнами гранитные скалы. С конца каменистого мыса виднеются гранитные островки, почти скрытые волнами, а во время прилива совсем незаметные. У островков есть свои имена – например, группа из трех маленьких островков зовется Драй Сэлведжес. Считается, что это искаженное французское trois sauvages – «три дикаря». Они особенно опасны для моряков в бурю.

На каникулах Том много читал – сохранилось немало фотографий, где он сидит с книжкой на веранде. Но вдали от школы складывались иные отношения с природным, не городским миром. Недаром он возил с собой книгу о наблюдении за птицами.

Менялось и отношение к собственному телу. В школе для Тома исключалось участие в занятиях спортом и соревнованиях. Здесь – другое дело. Он учился плавать и брал уроки хождения под парусом у старого моряка по прозвищу Шкипер, а позже сам выходил в море на лодке или на яхте.

Река внутри нас, море вокруг нас,
Море к тому же граница земли, гранита,
В который бьется; заливов, в которых
Разбрасывает намеки на дни творенья —
Медузу, краба, китовый хребет…⁴³

Позже, с другого берега океана, в письмах родным, он часто вспоминал Глостер: «Гавань в Бошэме не такая хорошая, как в Глостере, потому что здесь узкий канал и сильный прилив, но хождение под парусом везде одинаково…»⁴⁴

Глава вторая. Гарвардец

1

Предполагалось, что после Smith Academy Том сразу поступит в Гарвард, самый престижный университет Новой Англии. К слову, Элиоты из Сент-Луиса находились в родстве с тогдашним президентом Гарварда, тоже Элиотом. Вступительные экзамены Том сдавал заранее, частью в 1904-м, а частью в 1905 году. Правда, к концу школы его оценки резко снизились. На экзаменах они тоже оказались неблестящими.

На семейном совете решено было, что ему лучше провести год в Milton Academy под Бостоном, специализировавшейся на подготовке к Гарварду. В связи с этим мать Тома отправила ряд писем директору Milton Academy⁴⁵. В первом письме (27 марта 1905 г.) она писала: «Моему сыну шестнадцать лет… Его достижения в школе высоки, но в последнее время он быстро рос, и с учетом его здоровья у нас сложилось впечатление, что ему лучше было бы подождать, прежде чем поступать в колледж…»

В ее словах о высоких достижениях есть некоторое лукавство, но быстрый рост – чистая правда. На фотографиях можно видеть тонкого, тянущегося ввысь ушастого подростка. Вскоре ему предстояло достичь своих пяти футов одиннадцати дюймов – 187,5 см. И крючковатый нос хищной птицы, такой заметный в будущем, уже вполне узнаваем… Так и не назвав оценок сына, Шарлотта сообщала, что он заранее сдал вступительные экзамены в Гарвард, а в прошлом году получил приз по латыни.

В ответ директор поинтересовался, каковы же оценки. Но в следующем письме (от 4 апреля) содержался только список предметов, сделанный рукой Тома, с указанием числа «кредитов» (а не оценок) за каждый. Шарлотта уклонилась от прямого ответа – вместо него вновь следовали похвалы сыновним талантам:

«Немецкий он изучал всего два года, причем в течение одного у него был плохой учитель, и готов продолжать заниматься этим языком, но может обойтись без французского, поскольку тут ему нужна главным образом разговорная практика. Я думаю, что на этот год латынь и греческий для него необязательны. В прошлом году он получил в Smith Academy премию по латыни… Он всегда был склонен к учебе и много читал по английской литературе… Он читал практически всего Шекспира, которым он восхищается, и многое знает наизусть.

Теперь мы отчасти следуем его собственным желаниям, рассматривая возможность послать его на год в Мильтон <…> он очень дружелюбен, обладает мягким характером, джентльмен во всем, в быту очень скромен и нетребователен, и в то же время самодостаточен.

Мы двадцать пять лет жили в старом доме Элиотов, в то время как все наши друзья переехали, и Том нуждается в товарищах, которых он был из-за этого лишен…

Если вы полагаете, что Том сможет освоить курс, и вы советуете ему это, и готовы его взять, я приму решение в самом скором времени…

Его учитель говорит, что он может поступить в Гарвард на следующий год, не сдавая заново экзамены…»

К письму был приложен длинный список пройденного (английский язык и литература, французский язык и литература, латынь, греческий, история Греции и Рима, физика…).

В начале апреля Шарлотта Чэмп Элиот послала в Milton Academy официальную просьбу о приеме Тома в школу. И только в июле (22-го) она наконец сообщила директору об оценках: В+ по истории (соответствует 4+), В по французскому, С по английскому, латыни, греческому и алгебре, D по геометрии (планиметрии) и провальное Е по физике. Пытаясь объяснить оценку по физике, она сообщала, что учитель недавно испытал «нервный срыв» и не смог дожным образом завершить курс.

В письме от 23 июля она просила директора о личной встрече с нею и с Томом, чтобы получить подтверждение, что его примут. Ответ пришел от секретаря, т. к. директора не было в городе. В письме от 26 июля она снова просила о встрече, теперь уже в августе, со значением подчеркивая, что идею обучения в Milton Academy одобряет сам президент Гарварда. Письмо заканчивалось приглашением погостить денек в Истерн Пойнт, в доме Элиотов и полюбоваться прекрасным видом.

Наконец вопрос с поступлением был улажен. Следующее письмо, от 28 августа, интересно подробным обсуждением учебных предметов, которые мог бы выбрать Том, что подчеркивало почти всеохватывающий характер родительской опеки. Рассматривалось также несколько практических вопросов – например, какого размера сундучок для вещей брать в общежитие и понадобится ли фрак для торжественных случаев… В сентябре (Том уже принят) уточнялось его отношение к спорту:

«Я думаю, лучше, если я объясню вам, почему Том не может играть в футбол и участвовать в занятиях другими видами спорта, требующих физического напряжения, где существует риск резких усилий. Он страдает от врожденного разрыва (брюшной стенки. – С. С.), который, по мнению нашего доктора, поверхностно излечился, но, поскольку мышцы живота в этом месте до сих пор ослаблены, по-прежнему необходима осторожность… Том до сих пор не понимает до конца границы своих физических возможностей, будучи едва ли не единственным, кого освободили от футбола…»⁴⁶

Наконец, в мае 1906 года Шарлотта обсуждала вопрос о купании сына: «Том написал домой, прося дать разрешение на купание в каменном карьере рядом с Академией. Поскольку требование такого разрешения – это нечто новое, создается впечатление, что тут есть какая-то опасность, и мистер Элиот и я хотели бы знать, каковы условия купания…»

После того как директор успокоил родителей, что купание происходит в безопасных условиях, разрешение все же было дано. В своем письме он также уверял, что Том кажется теперь гораздо счастливее, чем в первые месяцы в школе, и гораздо больше и охотнее общается с товарищами.

Можно добавить, что отношения у Тома с товарищами по школе сложились вполне приличные, но ему почему-то дали прозвище «Большой Шлем» (имея в виду, скорей всего, карточный термин).

Год в Milton Academy почти не привел к улучшению оценок. Но, пересдав физику, следующей осенью Том все же поступил в Гарвард.

2

Президент Гарвардского университета Чарльз Уильям Элиот (1834–1926), родственник сент-луисских Элиотов, своим деятельным характером во многом напоминал У. Г. Элиота. Он возглавлял университет в течение 40 лет, с 1869 по 1909 год. Президентом он стал в необычно молодом возрасте в связи с реформой Гарварда, уменьшившей влияние религиозных, в том числе унитарианских, кругов. В результате реформы попечительский совет университета стал избираться голосованием выпускников прежних лет.

Ч. У. Элиот, сам окончивший Гарвард, преподавал там химию и математику, но потом, в 1863-м, когда интриги помешали ему занять престижную Румфордовскую кафедру профессора прикладной физики и химии, на несколько лет отправился в Европу – изучать европейскую систему образования. По его словам, «пуритане думали, что им необходимы образованные священники для церкви, и они поддерживали Гарвардский колледж, – когда американский народ убедится, что ему нужны более компетентные химики, инженеры, художники, архитекторы… он …создаст институты, которые смогут их подготовить. Тем временем свобода и американский дух предпринимательства помогут нам, как они помогали в прошлом…»⁴⁷.

В результате реформ образование в Гарварде было организовано по европейскому образцу. Для поступления требовалась сдача вступительных экзаменов, лекции дополнялись семинарскими занятиями, каждый семестр заканчивался экзаменационной сессией. Резко сократилось преподавание латыни, греческого и другой «классики» – критики обвиняли Ч. У. Элиота, что он «лишил американскую юность классического наследия». Намного увеличился объем естественнонаучных и прикладных дисциплин. Еще одним новшеством стала космополитическая открытость мировой науке.

Ч. У. Элиот боролся с расизмом, и при нем Гарвард, в отличие от большинства американских университетов того времени, охотно принимал чернокожих студентов. Боролся он и с влиянием лоббистов, пытавшихся ограничить прием евреев или католиков. В то же время он пытался запретить командные игры вроде футбола и был противником женского образования.

3

Гарвардский университет находится в Кембриджe, штат Массачусетс. От Бостона его отделяет река Чарльз-Ривер.

За несколько лет до Тома Гарвард окончил его старший брат Генри, который был источником разнообразных практических советов. По его совету родители сняли Тому комнату на так называемом золотом берегу по адресу 52 Mount Auburn Street. Чуть ближе к Чарльз-Ривер начинался менее привелигированный серебряный берег. Соседями Тома в 1906/1907 учебном году были его товарищи по Milton Academy Роберт Хэйдок, Чарльз Перкинс и Констант Венделл.

Комната была не просто комнатой. Условия жизни студентов из состоятельных семей больше напоминали холостяцкий быт Шерлока Холмса и доктора Уотсона в рассказах Конан Дойля: «У каждого студента… была своя собственная спальня, но они делили между собой просторную гостиную…»⁴⁸

Советы старшего брата не ограничивались, вероятно, правильным выбором жилья. Генри Уэйр Элиот-мл. закончил университет в 1902 году. Он пользовался популярностью на своем курсе и был редактором студенческого журнала «Harvard Lampoon» (название можно перевести как «Гарвардский смехач»). Ему принадлежало авторство шутливой поэмы «The Freshman’s Meditation» («Медитация первокурсника»), герой которой с энтузиазмом восклицает: «Ура! Я полноценный гарвардец теперь!»⁴⁹

Новичку кружит голову чувство свободы. Его комната украшена университетскими флагами и бордовыми подушками (это цвет университета), а где-то не на виду хранится сундучок со льдом для бутылок – ведь холодильников тогда не было.

Радость, что удалось избавиться от родительской опеки, влияние приятелей, легкомысленно понятые советы брата – вряд ли есть смысл пытаться точно определять причину того, что первокурсник, еще недавно с восторгом думавший «я – студент», после первой же сессии оказался на грани вылета. С Томом в Гарварде произошло именно это, а его сосед Констант Венделл вскоре испытал нервный срыв и вообще покинул Гарвард…

Не все соблазны студенческой жизни угрожали Тому в равной степени. Единственным женским учебным заведением в Кембридже тогда был Радклифф-колледж. Но много ли надо первокурснику, чтобы почувствовать себя взрослым?

В путеводителе по Гарварду 1907 года говорилось: «между Ярдом (Harvard Yard, зеленая зона в центре кампуса. – С. С.) и Чарльз-Ривер… образовался центр… где общественный дух, приверженность своим колледжам, литературные, музыкальные и другие студенческие интересы находят свое выражение… На Массачусетс-авеню, напротив Ярда, и на Гарвард-сквер, к юго-западу, находятся магазины, рестораны, бильярдные и т. п., наиболее популярные среди студентов…» Там же находились и многочисленные клубы, располагавшие собственными обеденными залами и барами.

Том играл на бильярде – это известно из его писем знакомым. Принимал участие в студенческих розыгрышах. Читал он, правда, еще больше, чем раньше – но очень бессистемно, особенно в первый год.

У некоторых студентов были автомобили, но в основном по Кембриджу ходили пешком. В университете училось около 5000 студентов – впрочем, в английских Оксфорде и Кембридже училось тогда примерно столько же. Тихий городок по сравнению с Сент-Луисом мог казаться деревней, хотя его население составляло около 100 тысяч человек, а население соседнего Бостона перевалило за 600 тысяч.

В нескольких минутах ходьбы от Маунт-Оберн-стрит находились музыкальные кафе, где можно было просидеть весь вечер, а заодно и поужинать. Поблизости – магазины и ателье модной одежды, в основном мужской – например «Альфред Р. Браун и К°». Купить канцелярские принадлежности или заказать визитные карточки можно было в магазинах вроде «Все, что нужно студенту» братьев Эме.

Хорошо одеваться Том любил и умел – скорей всего, он отточил это умение именно в Гарварде. Студенты, тем более отпрыски «хороших семей», легче учебных предметов усваивали характерный для старейшего американского университета снобизм. Например, уважающему себя студенту полагалось иметь два носовых платка – аккуратно сложенный в нагрудном кармане, и другой, в который можно было сморкаться.

Колоритные рассказы о студенческой жизни тех лет можно найти в литературном студенческом журнале «Harvard Advocate». Advocate – здесь скорее «апологет», «приверженец». Уже упоминался сатирический «Harvard Lampoon». Выходила также ежедневная газета «Harvard Crimson». «Сrimson» – официальный цвет университета, «гарвардский малиновый». Все эти издания, основанные в XIX веке, существуют и поныне. Другие, например, «Harvard Illustrated Magazine» и «Harvard Monthly», «скончались» после Первой мировой. Все они печатали студенческие стихи, в большинстве безнадежно традиционные…

Студенты Гарварда обладали определенной свободой при выборе курсов. В юмористическом рассказе, напечатанном в «Harvard Advocate», студент по имени Голдкостидес (от Gold Coast – «золотой берег») выбирал исключительно те, которые читались с 10 до 12 утра. В другой заметке рассказывалось о первокурснике, который купил собрание сочинений Мопассана в обложках от Стивенсона, чтобы не смущать родителей…

Среди профессоров на первом курсе были весьма яркие и популярные, но разве это когда-нибудь спасало студента от неудач? Барретт Венделл и Ле Барон Рассел Бриггс с блеском вели семестровый курс по истории английской литературы. Т. С. Элиот вспоминал: «Профессор Бриггс часто читал первокурсникам, красиво и с большим выражением, стихи Донна. Я уже забыл, что он говорил о Донне как о поэте; но я знаю, что бы он ни сказал, его собственные слова и цитаты оказались досточными, чтобы побудить к самостоятельному чтению по крайней мере одного первокурсника, который уже успел впитать в себя драматургов елизаветинской эпохи, но не подошел еще по-настоящему к метафизическим поэтам»⁵⁰.

Том получил А у Бриггса, но этого было недостаточно, чтобы сдать первую сессию. По ряду предметов он получил D – самую низкую оценку. Одним из провальных для него оказался курс греческой литературы (греческий провалил и карикатурный Голдкостидес), хотя это был, в сущности, расширенный вариант того, что он изучал в школе. Получил он D и по средневековой истории, хотя в школе увлекался легендами артуровского цикла и сам сочинял стихи и прозу на средневековые темы. Менее удивительно, что он получил низкие оценки по конституционному праву и нелюбимому им немецкому языку, но провал по этим предметам только усугублял положение.

В начале декабря заместитель декана Э. Г. Уэллс написал отцу Тома, что «оценки Томаса в ноябре были настолько неудовлетворительны, что административный совет назначает ему испытательный срок…». Письмо заканчивалось грозным предупреждением – если оценки существенно не улучшатся, Том может быть отчислен без дальнеших формальностей⁵¹.

Ответ не заставил себя ждать. Г. У. Элиот приводил некоторые оправдания для сына: «Наставники в колледже согласились с выбором предметов, сделанным Томом, требовавшим большого дополнительного чтения», но подчеркивал, что Том «глубоко озабочен» и что «на каникулах его ожидает серьезный разговор»⁵².

Ближе к Рождеству Том поездом отправился в Сент-Луис и после «серьезного разговора» в начале 1907 года вернулся в Гарвард.

4

За ум Том взялся, но не следует думать, что в результате он превратился в блестящего студента. Все было сложнее.

Он, несомненно, обладал чувством цели. Это чувство вполне может существовать в отсутствие ясной цели, поскольку опирается на пример предков, у которых такая цель была. И чувством долга – опять-таки по их примеру. Во втором семестре ему удалось отойти от опасной черты. Годовая оценка по греческому поднялась до В, по средневековой истории, конституционному праву и немецкому оценки удалось исправить на С. Администрация учла эти усилия и убрала его фамилию из списка кандидатов на отчисление.

Тогда же, в феврале, Том попытался войти в команду по гребле. Его фамилия появилась в списке кандидатов, опубликованном в «Harvard Crimson». Это был единственный вид спорта, где у него имелся некоторый опыт, но в команду его не взяли – возможно, из-за хрупкого телосложения при высоком росте, а может, зная что-то о его физических ограничениях.

В дальнейшем в Гарварде он все-таки занимался греблей, но в одиночку, а летом в Истерн-Пойнт ходил под парусом. Навещали его там и университетские знакомые. Родители разрешали ему покидать Истерн-Пойнт вместе с ними на несколько дней – и он иногда ходил до самой канадской границы, а однажды с двумя однокурсниками из-за шторма провел пару дней на маленьком островке, питаясь исключительно омарами.

И все же весь первый год в Гарварде Том, как он не раз признавал в будущем, в основном бил баклуши. Едва ли в эти годы он чувствовал себя особо религиозным – скорее стремился отвернуться от слишком упрощенной родительской веры. Силу противоречий, неразрешимых в земной жизни, хорошо понимали отцы церкви, но от них всячески пытались избавиться унитарианцы, во всем искавшие логически безупречной ясности.

Джон Донн, поэт, стихи которого с таким увлечением читал Том, противоречий не избегал – скорее наоборот. Том едва ли в это время задумывался о глубоких парадоксах веры, но на фоне довольно бледной и подражательной американской поэзии начала ХХ века стихи Донна выглядели прорывом в иное измерение:

Взгляни и рассуди: вот блошка
Куснула, крови выпила немножко,
Сперва – моей, потом – твоей,
И наша кровь перемешалась в ней.
Какое в этом прегрешенье?
Бесчестье разве иль кровосмешенье?⁵³

После летних каникул Том переехал на 22 Russell Hall, оставаясь в пределах «золотого берега». Теперь его соседями стали Говард Моррис и Джон Робинсон, все трое договорились поселиться совместно, зная друг друга по Milton Academy. Ни Моррис, ни Робинсон не отличались ярко выраженными литературными интересами, но Тома это устраивало.

Знакомые, разделявшие интерес к литературе, у него тоже появились, но не из числа соседей. Это были Конрад Эйкен и Уильям Тинком-Фернандес. «Тинк», на семь лет старше Тома, был ярким примером гарвардского космополитизма – он родился в Индии, отец его был англо-португальского происхождения, а мать – настоящая индуска, «хинди». Жил он в Нью-Йорке и приезжал в Гарвард только на занятия, поэтому старался записываться лишь на лекции, читавшиеся по вторникам и четвергам, подобно вымышленному Голдкостидесу.

Робинсон был яхтсменом-энтузиастом. Рослый, тяжелый Моррис считался легким в общении, любил хорошо поесть, выпить и послушать музыку, но мало интересовался литературой. После Гарварда он стал брокером на Уолл-стрит. Позже он взял в свадебное путешествие подаренный автором экземпляр «Бесплодной земли»⁵⁴, поэмы, сделавшей Элиота знаменитым, объявил «чушью» и выкинул из окна поезда. Тем не менее дружбу с ним Элиот ценил и переписывался с Моррисом до его смерти в 1954 году⁵⁵.

Важной стороной гарвардской социальной жизни являлись клубы, и Том вступил сразу в несколько. К слову, в студенческом Гарварде, в отличие от Бостона, действовал «сухой закон», но он не распространялся на клубы. Почти сразу он стал членом Southern Club – ведь Сент-Луис это почти Юг. В начале второго курса его приняли в элитный Digamma (это название одной из архаических греческих букв, «двойной гаммы»). Незадолго до получения диплома он вступил в Stilus Club и Signet Society – их названия подчеркивали интерес к литературе. Все эти клубы были чисто мужскими.

В Southern Club, как позже вспоминал сам Элиот, «в основном дулись в покер и чертовски много пили». Это могло быть одной из причин провалов Тома на первом курсе. В Digamma состояло много спортсменов и требовалось проходить секретный ритуал инициации. Товарищами Тома по клубу были Ван Вик Брукс, в будущем – литературный критик и историк литературы, Гарольд Петерс, увлекавшийся парусным спортом – это с ним Тому пришлось питаться омарами на острове, – и многие другие, например его второй сосед Робинсон и Леон Литтл, также энтузиасты хождения под парусом. Всего с курса Тома в Digamma вступило 17 человек. В 1908/1909 году Тома избрали казначеем клуба. По воспоминаниям Литтла, обязанности казначея вызывали у Тома отвращение, но опыт пригодился, когда позже ему пришлось работать в банке.

Все это соответствовало традициям становления «настоящего гарвардца». Стоит привести пространную цитату, описывающую студенческий быт на 22 Russell Hall. Область неустойчивого равновесия, островок покоя в середине первой половины жизни – детство закончилось, треволнения первокурсника остались позади, будущее еще не определилось. Описание принадлежит Т. С. Мэтьюзу (некоторые мелочи могут быть плодом его фантазии).

Гостиная «была хорошо освещена: посреди потолка висела люстра, приспособленная для освещения газом и электричеством; на стене были как электрическая розетка, так и краник для газа; на столике у камина стояла “студенческая лампа” под зеленым стеклянным абажуром в стиле art noveau. На столике, заставленном табачными жестянками, рядом с небольшой стопкой книг лежала газета “Saturday Evening Post» (должно быть, Морриса); по другую сторону от камина находилась маленькая этажерка для книг в форме усеченной пирамиды, с энциклопедией и подборкой “классиков” (должно быть, Элиота). Большой восточный ковер покрывал большую часть пола. Спиртовка с судком для разогрева пищи стояла на верхней полке пирамидки, чайный сервиз на еще одном столике. В эркере под двумя из трех окон место занимал диван, c многочисленными подушками и ковриками сверху. Были еще два мягких кресла с мягкими кожаными сиденьями, широкими деревянными подлокотниками и деревянным каркасом в стиле Морриса (другого Морриса, Уильяма, знаменитого дизайнера. – С. С.); и третий стул, бескомпромиссно жесткий.

Над каминной полкой висел большой квадратный вымпел малинового цвета с надписью Harvard 1910; цифры частично заслоняли две фотографии футбольных команд (неточность: в 1908/1909 году Элиот переехал из этой комнаты. – С. С.). Между фотографиями стояла большая пивная кружка; на второй полке над камином еще четыре, с двумя посеребренными спортивными кубками на флангах (собственность Морриса). В центре ее – дюжина книг (общая собственность). Сразу над камином находилась еще подвесная этажерка для трубок – ряд гипсовых головок троллей; около нее свисала с крючка германская крестьянская трубка. На каминной решетке сложены были короткие березовые поленья. Стены покрывали фотографии в рамках: семейные фото, снимки классических зданий и статуй, дипломы, тоже в рамках»⁵⁶.

5

Том писал стихи – пока не особо оригинальные.

Учился он более серьезно, решив, что станет бакалавром за три года вместо четырех. Усвоенное в университете сделалось одной из основ его собственного творчества – не самый типичный случай для поэтов. «Между 1906 и 1910 годами, когда он получил диплом магистра искусств, он сдал 25 курсов по десяти предметам: английскому, латыни, греческому, французскому, немецкому, сравнительному литературоведению, философии, истории, изобразительному искусству и государственному управлению»⁵⁷. Кипучая студенческая активность дополняет картину – но о внутренней жизни личности можно судить, увы, главным образом по косвенным проявлениям.

Среди населения массачусетского Кембриджа студенты составляли едва 5 %, но знакомства Тома почти не выходили за пределы университетской среды. Что касается противоположного пола, тут еще царил викторианский идеал, усиленный новоанглийским пуританством. Cэмюэл Элиот Морисон, дальний родственник Т. С. Элиота, выпускник 1908 года, вспоминал: «Воскресенье после полудня было тем временем, когда гарвардцы из высшего слоя отвечали на приглашения. Их можно было видеть во фраках, расшитых жилетах и цилиндрах, с тросточками в руках, идущими в обе стороны по Commonwealth avenue (в Бостоне. – С. С.) чтобы постучаться к мамам [соучеников], которые пригласили их на ужин или на танцы. И горе тем, кто пропустил неделю или две – их вычеркнут из списка приглашаемых…»⁵⁸

«Смешанные» танцевальные вечера бывали и на территории женского Рэдклифф-колледжа. Том, кроме того, навещал родных. Позже некоторых из них он вывел под псевдонимами в своих стихах – «кузину Нэнси Элликотт», «кузину Хэрриет», незамужнюю тетушку «мисс Хелен Слингсби». Посещал он и бостонских светских дам, что тоже отразилось в его поэзии – например, в «Portrait of a Lady» дается иронический портрет мисс Аделин Моффэт.

Биография Т. С. Элиота небогата яркими событиями, но биографии окружавших его людей часто создают неожиданные контрасты. Аделин Моффэт (1862–1956) была знакомой старшей сестры Тома Ады. Дочь миссионера, она работала секретарем писателя-южанина Джорджа Вашингтона Кэйбла (1844–1925), благотоворителя и борца за равноправие цветных граждан. В 1903–1904 годах. побывала в археологической экспедиции на Крите в качестве художника. Устраивала чаепития для гарвардских студентов. В поздние годы боролась за признание самозванки Анны Андерсен великой княгиней Анастасией, дочерью Николая II. Прочитав «Портрет», написанный Элиотом, об этом догадаться трудно.

В Гарварде одним из близких друзей Элиота был Конрад Эйкен (Conrad Aiken, 1889–1973). Вернее, «относительно близких». По меткой характеристике, данной Тому Т. С. Мэтьюзом, «у него не было близких друзей ни тогда, ни позже. Конрад Эйкен сблизился с ним не меньше, чем кто-либо иной, но только ценой собачьей преданности: он был подобен верному Ахату (другу Энея. – С. С.), которому Элиот покровительствовал, порой насмехаясь, а иногда жестоко третируя»⁵⁹.

Эйкен тоже стал известным поэтом. Элиот, однако, выражал недоумение, что из них двоих, «обладавших примерно равным талантом», Эйкен остался недооцененным – его признание свелось к нескольким американским премиям. Оба друга входили в редакцию «Harvard Advocate». В отличие от Элиота, выросшего в благополучной семье, Эйкен осиротел в 11 лет: его отец, врач-хирург, убил жену и покончил с собой. Конрад воспитывался у родственников. Он оставил яркие воспоминания о Гарварде и студенческих годах, проведенных с Элиотом:

«Сорок лет назад Кембридж <…> во многих отношениях все еще оставался деревней. Сирень и белые заборчики из штакетника под сенью вязов, запряженные лошадьми цистерны для полива улиц, покрытых слепящей пылью летом, дощатые мостки, которые укладывались поверх тротуаров зимой и убирались весной, сани, скользящие по снегу, и надо всем звон ужасного колокола в колледже. Были ли мы тогда, как младшекурсники, веселее, чем сейчас? Да, при всех обстоятельствах <…> и мое самое раннее отчетливое воспоминание <…> о нашем герое – это как о необычайно привлекательном, высоком и скорее щеголеватом молодом человеке с улыбкой, похожей на улыбку ламии (ламия – пьющий кровь мифический монстр с телом змеи, но головой и грудью женщины. – С. С.), который выглянул из дверей Lampoon и, увидав меня, внезапно меня обнял – в то время как из окон над нашими головами доносился шум вечеринки с пуншем <…> “А это, – заметил мой удивленный спутник, – если Том вспомнит это завтра, ввергнет его в агонию смущения”. И вне всякого сомнения, так оно и произошло, ибо он был стеснительным».

К слову, сам Эйкен был небольшого роста, рыжеволосым и веснушчатым.

«Впрочем, – счел нужным уточнить Эйкен, – это ни в коем случае не делало его необщительным. Ибо если мы первоначально встречались как члены редакции Harvard Advocate <…> мы также встречались на танцах в Бэкингем и Браттл-холле <…> Он откровенно признавал необходимость, если ты стеснителен, дисциплинировать себя, чтобы не лишиться некоторых видов опыта, которым сопротивляется твоя природа. Танцы и вечеринки были составной частью этой дисциплины»⁶⁰.

Об Аделин Моффэт Эйкен писал, что «она, подобно Цирцее, подвергла Цеце (Tsetse, прозвище Тома. – С. С.) странным превращениям…»⁶¹.

Метаморфоза готовилась незаметно. Эзра Паунд позже говорил, что Элиот «сам воспитал в себе модерниста». Пока что его стихи в Advocate выглядели банальными. В мае 1907 года там была напечатана его «Песня» («Song»), слегка переделанное школьное стихотворение. Новая его версия появилась в ноябре 1908-го. Во всех обыгрывалась тема увядающих цветов. Вглядевшись, правда, можно заметить необычный образ, принадлежащий иной образной системе: Восток сплетал красное и серое, «the East was weaving red with gray». Но увидеть это легче, глядя из будущего…

В сатирическом Lampoon вскоре появилась пародия на это стихотворение, где автор заменил цветы на молочные бутылки: «Пустые бутылки, молочные бутылки, бутылки рассвета…» Молочники забирали по утрам пустые бутылки и оставляли полные на ступенях домов.

Чтобы завоевать популярность у товарищей, Том писал совсем другие стихи – скабрезные вирши, от которых его родители пришли бы в ужас. Не стоит удивляться – ведь речь идет о чисто мужской студенческой компании. Неуверенность прячется за бравадой, почти полное отсутствие опыта – за гротескными образами. Переходный возраст и предчувствие смены эпох.

Эйкен писал о Томе: «Это была первая “великая” эпоха комиксов, Krazy Kat, Mutt and Jeff… также, возможно, самый креативный период американского сленга, и в обоих этих разделах творчества он черпал огромное удовольствие… творческим способностям предстояло, разумеется, найти отражение в поэзии, особенно в “Пруфроке”… Но в более непосредственной перспективе они породили серии комично-непристойных parerga (побочных продуктов. – С. С.), выплескивавшихся спазматически и посвящавшихся совершенно особенному персонажу, на котором пробы ставить негде, королю Боло, не говоря уж о его королеве…»⁶²

Боло – африканский король, а его королева обладает грандиозным задом – повод рифмовать queen и tureen («королеву» и «супницу»). Эти стишки можно было распевать на какой-нибудь известный мотив вроде «янки дудл».

Помимо серии о Боло была и другая, о капитане Коломбо (Columbo):

Как-то свежим утром воскресным, когда
Корабль проходил Гибралтаром,
Коломбо сидел у бушприта не зря,
Он псалтырь читал незадаром —
Жена боцмана вышла на палубу, чтоб
Помои выплеснуть тихо
Он немедля ее без стеснения сгреб
И изнасиловал лихо⁶³.

Эти вирши нравились однокашникам Тома, большинство которых тоже происходило из религиозных семей. Из юношеского чувства протеста могло нравиться и религиозное фрондерство – в одном из сюжетов королева Боло лихо отплясывает с кардиналом Виссарионом⁶⁴.

Справедливо, наверное, и мнение Р. Кроуфорда: «Связав воедино свои стихи о Боло и Коломбо, он сумел создать абсурдный мужественный эпос, который помог этому юноше (по собственному признанию, остававшемуся девственником) казаться шокирующе искушенным во всем, что касалось секса…»⁶⁵

К концу ноября 1908 года относится публикация в Advocate стихотворения «Circe’s Palace» («Дворец Цирцеи»), где намечающаяся метаморфоза чувствуется сильнее. Цветы появляются снова, но совсем иные. Форма традиционная (два рифмованных семистишия), но интересна эволюция системы образов. Вот подстрочный перевод:

Вокруг фонтана ее, который струится
Голосами мужчин, терзаемых болью,
Растут неведомые цветы.
Их лепестки зубасты и красны,
Покрыты странными потеками и пятнами —
Они растут из тел мертвых.
Мы больше сюда не придем.
Пантеры выходят из своих логовищ,
В лесу, который густеет внизу,
Вдоль садовых ступеней
Лениво вытянулся питон;
Павлины выступают, гордо и неторопливо,
И все они смотрят на нас глазами
Мужчин, которых мы когда-то знали.

Хотя Том входил в редакцию «Harvard Advocate», он не был фаворитом читателей. Для этого он писал слишком мало и часто повторялся, пытаясь нащупать свой путь. В «Harvard Monthly» (редакция располагалась по соседству с «Advocate») он предложил еще одну «Песнь» («Song»), начинающуюся со слов «Лунный цветок раскрывается навстречу мотыльку…» («The moonflower opens to the moth»).

Мнения в редакции Monthly разделились: одни считали, что стихотворение в восемь строк можно опубликовать, если найдется место, другие выступали против, в итоге решено было передать стихотворение в виде подарка менее престижному «Advocate». Но даже в редакции «Advocate» приятель Тома «Тинк» и его одноклассник Пауэл оказались решительно против этого дара, хотя другие выступали «за», в результате чего стихотворение все-таки было опубликовано 26 января. Один из членов редколлегии, Х. Лонг, которому оно нравилось, сохранил рукопись с редакционными пометками⁶⁶.

6

В начале 1908/1909 учебного года Том переселился на 25 Holyoke House, также на «золотом берегу».

Гарвардские газеты и журналы печатали программы театров и концертных залов Бостона, объявления о выставках. Не менее половины полосы в 16-полосной «Boston Evening Transcript» уделялось новостям музыки и театра.

Несколько лет спустя Элиот напишет язвительно:

Читателей «Бостон ивнинг трэнскрипт»
Ветер колышет, словно пшеничное поле⁶⁷.

Заглянем для примера в какой-нибудь номер газеты. 1 февраля 1909 года она писала о концертах знаменитого певца Людвига Вюльнера, об исполнении отрывков из оперы Бородина «Князь Игорь» Бостонским хоровым обществом, о концерте пианиста Джорджа Проктора и певицы Эрнестины Готье (Шуберт, Шопен, Дебюсси, Форе), о возвращении с гастролей Бостонского симфонического оркестра, о концерте Арнольда Долмеча, который исполняет Баха…

В театрах шли мюзиклы, например «Крысолов» на музыку Мануэля Кляйна. Имена известных актеров, таких как Виктор Мур, выделялись особо крупным шрифтом. Была там и заметка о скандалах, которые ввели в моду, по мнению автора, артисты старшего поколения вроде Сары Бернар. Писала газета и о выставках, например в Бостонском музее изящных искусств.

В Бостоне театральная и музыкальная жизнь была интереснее театральных представлений и концертов в Гарварде, где почти все спектакли игрались, как во времена Шекспира, чисто мужским составом.

В Бостон через Чарльз-Ривер ходил трамвай. Том часто им пользовался. «Элитным» залам вроде Бостонского оперного театра (Boston Opera House) он предпочитал мюзиклы в залах попроще. Компанию ему часто составлял Эйкен. Но нет правил без исключений: в Бостонском оперном Том все же бывал. О «Тристане и Изольде» Вагнера осенью 1909 года он вспоминал как об одном из самых сильных потрясений⁶⁸.

Разумеется, вылазки в Бостон не сводились к «культурной программе». В Бостоне, в отличие от Кембриджа, алкогольные ограничения отсутствовали – «федеральный» сухой закон ввели только в 1919-м. После спектакля можно было зайти в ресторан, бар или музыкальное кафе, где тогда господствовали мелодии регтайма. Один из этих баров назывался «Opera Exchange». В будущем все эти впечатления отразились в стихах Элиота. Бармен в «Opera Exchange» напоминал их героя – подчеркнуто мужественного гориллоподобного Суини…

Серьезные стихи Элиота обычно созревали по нескольку лет, прежде чем приобретали законченную форму. Стихотворение «Об одном портрете» («On a portrait»), опубликованное в Advocate в конце января 1909 года, – это набросок поэмы «Женский портрет» («Portrait of a Lady»). В этой ранней версии «она», окруженная толпой туманных снов, одиноко глядит на улицу, по которой спешим «мы». У «нее» улыбка ламии, и за ней с любопытством следит со своей жердочки молчаливый шпион-попугай.

Бостонские, да и сент-луисские впечатления вплелись в TWL, самую известную из поэм Т. С. Элиота (1922) с ее виртуозными переходами от «высокого» к «низкому» и обратно. От «Тристана и Изольды» ко встрече со страдающей от насморка гадалкой и от античного мифа к разговорам в баре.

Следующие строчки попали в первую (черновую) редакцию поэмы:

Выкатились на улицу. Холодрыга.
Согреться б! Дернули в Опера-эксчейндж.
Хлебнули джина, срезались в картишки.
Мистер Фэй там был, пел «Девушку с мельницы»…

Были в Бостоне и «улицы красных фонарей». Но любопытство Тома в этом случае, вероятно, ограничивалось услышанным от других студентов:

Потом потерялся Стив
(«Через час я забрел в заведение к Мёртл…»)⁶⁹

7

Разумеется, Том виделся с родственниками. В комиссии по благотворительным учреждениям работала его сестра Ада. Легко было найти темы для разговора с ее мужем Альфредом «Шефом» Шеффилдом, который в 1890-е годы окончил Гарвард. Одна из кузин Тома, Элинор Хинкли (Eleanor Hinkley, 1891–1971), училась в Радклифф-колледже. С ней он очень сдружился. Были еще множество тетушек, дядюшек, кузин и кузенов…

Комические оперы того времени часто высмеивали ту самую социальную среду, которой все они принадлежали. В меру образованную, в основном благочестивую, достаточно состоятельную, чтобы дать женщинам образование и донести до них современные веяния:

Вот один из таких комических куплетов в вольном переводе:

Она узнала, о боже, что Господь наш, он тоже
Порой допускает ошибки.
Об этом все знают, так весь Бостон считает,
Говорил профессор с улыбкой.
Но старик Шопенгауэр очень грустен и траурен,
А Ницше – вообще просто слезы…

А вот из стихотворения самого Тома:

Мисс Нэнси Элликотт
Курила и знала все модные танцы,
А тетушки не вполне одобряли ее,
Но знали однако, что это модно.

(Пер. Я. Пробштейна)

Кузина Нэнси «носится» по холмам Новой Англии, а на полке у нее стоят символы ее веры – Уолдо (Эмерсон) и Мэтью (Арнольд).

К еще одной кузине, Хэрриэт, герой в конце другого короткого стихотворения заходит с вечерней газетой.

Имена кузин Том, разумеется, поменял, как и имя в стихотворении «Тетушка Хелен», хорошо передающем «бостонскую атмосферу»:

Мисс Хелен Слингзби, моя незамужняя тетушка,
Жила в маленьком домике на фешенебельной площади.
У нее было четверо слуг.
Когда умерла она, на небесах была тишина
И тихо было на улице, где проживала она.
Вытирал на пороге ноги владелец похоронной конторы,
Он-то знал, что такое случалось и прежде.
В доме задернули шторы.
Как прежде, давали отборную пищу собакам,
Но попугай вскоре издох, однако,
А дрезденские часы все тикали на полке каминной.
Лакей сидел на столе в гостиной
И держал на коленях служанку, она
При жизни хозяйки была так скромна.

(Пер. Я. Пробштейна)

8

В декабре 1908 года на выставке новых поступлений в библиотеке университета Тому попалась книга Артура Саймонса о символизме⁷⁰. Ее главы были серией отдельных эссе о писателях и поэтах, в основном французских: Жераре де Нервале, Вилье де Лиль-Адане, Артюре Рембо, Поле Верлене, Жюле Лафорге, Стефане Малларме, позднем Гюисмансе и Метерлинке как мистике.

Тома поразила глава о Жюле Лафорге (1860–1887). Саймонс начал эссе с сообщения о том, что Лафорг родился в Монтевидео и умер в Париже, не дожив двух дней до своего двадцатисемилетия. Для него была характерна «весьма строгая манера одежды, высокий цилиндр, темные галстуки, английские пиджаки, пальто как у представителей духовенства и, когда необходимо, зонтик, безупречно зажатый под мышкой». «Портреты его, – добавляет Саймонс, – показывают тщательно выбритое, замкнутое лицо, не выдающее особых эмоций».

Характеризуя поэзию Лафорга, Саймонс использует слова, которые Элиот мог или, скорее, хотел бы отнести к себе: «Стихи и проза Лафорга скрупулезно правильны, но правильны в новой манере…Похожим образом и проза и стихи оказываются своего рода маскарадом, где разговорная речь, сленг, неологизмы, технические термины тонко используются для создания аллюзионных, искусственных, отраженных смыслов, с которыми можно играть, и играть очень серьезно…»

Вот один из отрывков, которые цитирует Саймонс:

Еще один из моих Пьеро мертв.

Умер от хронического сиротства.

Лунный денди, чье сердце было полно благородства,

Лежит, изломанный, распростерт⁷¹.

Тема Пьеро, печального клоуна, была в начале ХХ века чрезвычайно популярной.

Элиот сразу заказал в Париже трехтомник полного собрания сочинений Лафорга, который, правда, прислали только весной – трансатлантическая почта работала медленно.

В июне 1909-го Том получил диплом «бакалавра искусств» с приличными, хотя и не блестящими, оценками: по четырем предметам А; по трем – В; по двум – С; и только по одному – D. На 1909/1910 год он записался в магистратуру по специальности «английская литература».

Летом после экзаменов он приобрел в Глостере разлинованную записную книжку в 72 листа. Книжку он в дальнешем озаглавил «Измышления Мартовского Зайца» («Inventions of the March Hare»). В нее записывались наброски стихов и законченные стихотворения⁷², поначалу в основном навеянные Лафоргом. Даже атмосфера Гарварда могла вдохновлять меланхолические размышления на тему «лунности» и «изломанного пьеро».

9

Благодаря Ч. У. Элиоту в Гарварде работало много ученых международного класса. Его аристократический демократизм проявлялся в том, что некоторые из них вполне могли лично у него вызывать неприязнь – например, известный философ Джордж Сантаяна (1863–1952). Работал там и знаментый психолог и философ Уильям Джеймс (1842–1910), первым в США начавший читать университетский курс психологии. Его книга «Многообразие религиозного опыта» («The Varieties of Religious Experience», 1902) была переведена на русский язык в 1910 году, на самом пике серебряного века.

Книги Генри Джеймса (1843–1916), брата Уильяма и знаменитого писателя, были в Гарварде настольным чтением. Том читал «Американца» («The American», 1876), «Европейцев» («The Europeans», 1877), «Женский портрет» («The Portrait of a Lady», 1881). Этим названием он воспользовался для собственной поэмы.

Среди популярных профессоров были Джордж Лайман Киттредж (1860–1941), профессор кафедры современных языков, полиглот (он знал, например, староисландский); Джордж Пирс Бейкер (1866–1935), теоретик театра (у него учились многие известные американские драматурги, например Юджин О’Нил); Чарльз Таунсенд Коупленд (1860–1952), «наставник» в области литературной техники; Джозайя Ройс (1855–1916), философ, сторонник «абсолютного идеализма»; Ральф Бартон Перри (1876–1956), тоже философ, последователь У. Джеймса; Ирвинг Бэббит (1865–1933), основатель движения «Нового гуманизма» («New Humanism») в литературе. Приглашенным профессором в Гарварде некоторое время был знаменитый логик и философ Бертран Рассел (1872–1970).

По-настоящему значительное влияние на Элиота оказали лишь двое последних. От Коупленда и его «писательского мастерства» Том старался отмежеваться. Много лет спустя он вспоминал: «В первое десятилетие века ситуация была необычной. Мне не приходит в голову ни один живой поэт, ни в Англии ни в Америке, в то время на высоте своих творческих сил, чья работа могла бы указать путь молодому поэту, ищущему новых способов выражения. Это был хвост викторианской эры…»⁷³ Во Франции (а также многих других странах континентальной Европы, включая Россию) положение выглядело иначе.

Популярный Коупленд был противоречивой фигурой. Его биограф Дональд Адамс писал: «Иногда выдающийся преподаватель и ученый сочетаются в одном лице – но это было не так в случае Коупленда… В нем доброжелательное отношение к людям сочеталось с интересом к окружающим, особенно молодым, дар прояснять и упрощать тонкие проблемы – с сильным желанием делиться своими знаниями и способностью будить энузиазм в других, и наконец, силой проекции своей личности…»⁷⁴

В отличие от большинства преподавателей, Коупленд был «доном», т. е. не имел семьи, и жил в самом центре «золотого берега». Раз в неделю он устраивал у себя открытый вечер. Огромной популярностью пользовались его публичные чтения – иногда он читал сам, иногда приглашал знаменитостей. Внешность Коупленда не производила большого впечатления. Он был «серьезным маленьким человеком c подстриженными темными усами и величественным лбом… в клетчатом костюме, с воротничками из ткани с рисунком, и носил шляпы-котелки, которые казались больше его головы… Никто никогда не встречал профессора, который бы так выглядел. Он мог быть актером»⁷⁵.

Коупленда можно назвать успешным социопатом – однажды его портрет появился на обложке журнала «Time». В пояснении сообщалось: «Уже 21 год Гарвардский клуб в Нью-Йорке организовывает вечер в честь “Коупи”, ужин, сопровождавшийся чтением, в котором принимает участие счастливая компания Сподвижников Коупленда (только по приглашению). Здесь часто видели Теодора Рузвельта. Здесь бывали Дж. П. Морган… издатель Джордж Палмер Патнэм… и много обыкновенных Джонов Смитов и Томов Джонсов…»⁷⁶

Автор книги, посвященной традициям и нравам Гарварда, Дуглас Шэнд-Туччи, пишет о Коупленде как о «очевидно гомосексуальном и горячо любимом гарвардском светоче». Неприятие у Элиота вызывали его тщеславие и агрессивная манера навязывать свои взгляды на литературу. Тот же автор приводит анекдот – когда один из выпускников Коупленда женился, не выпустив никакой посвященной ему статьи или книги, он заметил язвительно, что среди детей других выпускников уже шестеро названы в его честь.

Отрицательно к Коупленду относился и Сантаяна, называя его болтуном. В курсовой работе по его предмету Элиот раскритиковал Киплинга, которого всячески превозносил Коупленд, в основном за то, что его агрессивный стиль порождает все более и более бездарных последователей.

По курсу Коупленда Том получил В+.

10

Клубы тоже были частью «системы». Помимо в основном студенческих, как Southern Club и Digamma, существовали и клубы, куда входили и преподаватели – например, литературно-ориентированные Signet Society и Stilus Club. Прием в них сопровождался сложным ритуалом. По слухам, кандидат мог подвергнуться «трудным физическим испытаниям». Впрочем, психологические испытания тоже запоминались надолго. Например, комиссия из профессоров – членов клуба, таких как Киттредж, У. Джеймс, Дж. Ройс, Коупленд, напоминающая трибунал инквизиции, могла задавать кандидату один за другим каверзные вопросы, сделать вид, что он явно не подходит, заставить дожидаться окончания «допроса» остальных, а потом ошарашить расстроенных кандидатов сообщением, что они все же прошли испытание.

Хэниэль Лонг, товарищ Тома по редакции Advocate и член клуба Signet, предложил его кандидатуру на заседании 19 марта 1909 года. Оно длились несколько часов. Многие канидутуры были забаллотированы. Но Лонг умел ждать и назвал имя Элиота в самом конце, когда остальные участники устали спорить или осознали, что в списке осталось слишком мало имен.

Через несколько дней «мистер Т. С. Элиот» получил следующее письмо:

«Дорогой сэр!
C большим удовольствием я сообщаю вам о вашем избрании в состав четвертой седмицы курса 1910 г. (Т. е. курса, заканчивающего университет в 1910 г. – С. С.) К вашей инициации, каковая имеет место быть в пятницу вечером, апреля второго числа в семь тридцать, вам надлежит подготовить выступление не менее чем из десяти сотен слов.

Со всей искренностью, Мортон Пибоди Принс»⁷⁷.

Том благополучно прошел инициацию. В завершение церемонии новым членам клуба полагалось выпить из «дружеской чаши» с пуншем. Всем вручалась красная роза, которую следовало хранить (в засушенном виде), чтобы вернуть в клуб после публикации своей первой книги. Роза, возвращенная Томом, до сих пор хранится в клубе как реликвия.

В Signet уже состояли многие его знакомые по гарвардским журналам. Важнее всего было то, что студенты, преподаватели и выпускники прежних лет могли здесь встречаться в неформальной обстановке.

Вскоре Тома приняли также в близкий по профилю Stilus.

Signet мог похвастаться библиотекой, в которой было около 6000 томов. Не обходилось и без застолий – пользовались популярностью шампанское, ромовый пунш, кларет Château la Rose (только в Signet) и сигары марки Romeo and Juliet.

В обоих клубах состоял Пьер де Шеньон Ляроз (1871–1941) – художник, дизайнер, специалист по церковной католической геральдике и сам ревностный католик. Ляроз был автором нескольких великолепных интерьеров в Signet, а также герба с пчелами над парадной дверью. Он был хорошим знакомым философа Сантаяны и брата Тома, Генри. Благодаря ему перед Томом раскрылись двери еще нескольких «хороших домов» – например, салон покровительницы искусств Изабеллы Стюарт Гарднер (1840–1924).

В чисто практическом смысле клубные знакомства помогали публиковаться. Ряд профессоров рецензировал произведения для гарвардских журналов. Выпускники прежних лет нередко работали в крупных редакциях и издательствах. Были и другие «линии взамодействия». Например, в клубе Том познакомился с крупнейшим специалистом по санскриту Чарльхом Рокуэллом Лэнманом (1850–1941). Это способствовало росту его интереса к восточной, особенно индийской, философии и религии. Позже он записался на курс санскрита, который читал Лэнман.

В Гарварде у Тома на всю жизнь выработался интерес к философии. Еще второкурсником он посещал лекции по истории античной философии Джорджа Герберта Палмера (1842–1933). В этом курсе говорилось о Гераклите, Аристотеле, Платоне и Плотине. Ссылки на них кажутся в стихах Элиота само собой разумеющимися. Философские интересы у Палмера сочетались с любовью к литературе. Он коллекционировал издания своего тезки Джорджа Герберта (1593–1633) и устраивал выставки, посвященные «метафизическим поэтам».

Элиот охотно принял «антиромантические» взгляды Палмера: «Великие писатели стараются убрать из поля зрения себя и плоды своего личного воображения. Их письмо становится своего рода прозрачным окном, в котором отражена реальность и через которое читатель видит не их, а то, о чем они пишут. Как много мы знаем о героях Шекспира! И сколь мало мы знаем о Шекспире!»⁷⁸

Со своей стороны и Палмер высоко оценивал способности Тома.

Курс современной философии читал Сантаяна. В творчестве испанца Сантаяны чувствовалось влияние католицизма, хотя он называл себя агностиком. К нему Том относился скептически: «Я никогда не любил Сантаяны, поскольку мне казалось, что его подход, в сущности, женский и что его философия служит, по сути, тому, чтобы показать себя, нежели выразить интерес к предмету. Тем не менее я считаю, что следует прочитать его книгу «Разум в здравом смысле» (первый том «Жизни разума». – С. С.)»⁷⁹. Но Сантаяна мог передать ему свой интерес к Данте. В 1909/1910 году Том записался на другой курс Сантаяны. Интересно, что оценки по философским предметам так и не поднимались у него выше «В».

Среди других предметов, которые изучал Том, наибольшее место занимало «сравнительно-историческое литературоведение» (Comparative Literature). В 1909/1910 году он записался сразу на три курса лекций, которые читал профессор Уильям Аллан Нилсон (1869–1946) – по Чосеру, по истории аллегории и о поэтах эпохи романтизма.

Весной 1909 года Том получил из Европы свои три тома Лафорга. «Когда молодой писатель охвачен первой страстью такого рода, – писал он позже, – за несколько недель он может измениться, почти что претерпеть метаморфозу, из вороха позаимствованных чувств в личность»⁸⁰.

Новые его стихи отдавали «лафоргианством». Впрочем, сознательное заимствование, способность намеренно подчиниться чьему-то влиянию, Элиот скоро включил в арсенал своих методов.

Осенью 1909-го он записался на курс Ирвинга Бэббита «Литературная критика во Франции». В Гарварде Бэббит занимал лишь должность assistant professor (помощника преподавателя), но был шире известен публике, чем многие другие гарвардские профессора, за счет публикаций в Atlantic Monthly и Nation. Бэббит получил образование в Гарварде и Париже. В центре его интересов была современная литература, но основой профессиональных знаний служила античная классика. Он знал санскрит и пали и мог читать в подлинниках буддийские и индуистские тексты. Христианином он себя не считал, что в Америке, в отличие от Европы, еще было редкостью.

Благодаря Бэббиту Элиота увлекли новейшие направления французской мысли, которые оказались близки вектору его собственного развития. Например – неокатолическое направление, представленное Шарлем Моррасом (1868–1952), основателем крайне правого движения Action Francaise, и более умеренным философом-неотомистом Жаком Маритэном (1882–1973). Под влиянием Морраса Бэббит называл себя сторонником «аристократической и селективной демократии». Эта идея, по контрасту с радикально-капиталистической американской демократией, оказалась близка Тому⁸¹. Благодаря Бэббиту он познакомился и с работами Анри Бергсона (1859–1941), философа совсем иного направления – интуитивиста.

В 1909/1910 году Том выбрал также курс по истории английской драмы профессора Бейкера. В нем много говорилось о современниках Шекспира, таких как Бен Джонсон, Кристофер Марло, Уэбстер, Деккер и Хейвуд. И – в весеннем семестре – курс по флорентийской живописи Возрождения, который читал внук философа Эмерсона Эдвард Уолдо Форбс (1873–1969).

В том же 1909/1910 году Тома выбрали секретарем редакции Advocate. Совмещать учебу и общественную активность удавалось не всем. «Тинк» начал учебный год как глава редакции, но ему пришлось покинуть Гарвард из-за провалов с учебой. Перед отбытием он успел, однако, познакомить Тома со стихотворениями Эзры Паунда (1885–1972), которые Элиоту тогда не очень понравились.

В редакции по-прежнему оставалось много друзей и знакомых Тома. А 13 декабря 1909-го на общем голосовании курса его выбрали Одописцем. Ему предстояло написать торжественную оду и затем прочитать ее на выпускной церемонии. Шарлотта Элиот писала сыну: «Ты должен удостовериться и вовремя зарезервировать билеты, чтобы отец и я могли услышать твою Оду…»⁸²

11

Из того же письма: «Меня до такой степени интересуют все детали твоей жизни, мне жаль только, что тебе не хватает времени писать подробнее. Ты еще не сообщил мне, какие у тебя оценки по двум другим предметам.

Шеф (муж Ады, сестры Тома. – С. С.) писал в начале осени, что он думает, что к концу учебного года твои идеи выкристаллизуются, и ты лучше будешь знать, каково наилучшее направление для твоей литературной активности. Я скорее надеялась, что ты не будешь в дальнейшем специализироваться по французской литературе. <…> Для меня невыносима мысль, что ты окажешься один в Париже, сами эти слова вызывают у меня дрожь. Англоязычные страны так отличаются от остальных. Я вовсе не восхищаюсь французской нацией и гораздо меньше доверяю представителям этой расы, чем англичанам. Я, должно быть, недостаточно ученая, чтобы знать, что означает выражение «особый гений» какого-либо народа…»⁸³

Очевидно, что семья знала о желании Тома поехать в Париж после окончания университета. Но вряд ли она знала о его желании там остаться. Том не спешил делиться с родными своим восхищением Лафоргом и интересом к Бодлеру, Верлену или Рембо. Шарлотте мог попасть в руки номер Advocate с его рецензией на книгу Джеймса Хaнекера (1860–1921) «Эгоисты: книга суперменов» («Egoists: A Book of Supermen»). Ханекер, подобно Саймонсу, превозносил Лафорга. Джона Донна он сопоставлял с Бодлером, восхищаясь «силой кощунства» у последнего. Более половины книги посвящалось французской культуре, много говорилось о Ницше. Рассматривалось там и «Преступление и наказание» Достоевского. Про Ханекера Элиот писал в Advocate: «Он слишком чуток [к новому] для американца; по стилю и темпераменту он – француз…»⁸⁴

Шарлотте было из-за чего тревожиться…

Незадолго до последних экзаменов, в начале мая, Том внезапно угодил в больницу с подозрением на скарлатину. Когда-то его отец из-за скарлатины почти потерял слух. Теперь он писал брату: «Мой Том в госпитале в Кембридже – вероятно, скарлатина, в Бостоне эпидемия. Нам так трудно добывать информацию, что сегодня вечером Лотти едет в Бостон»⁸⁵.

Болезнь у Тома протекала легко, но он не участвовал в сессии, возможно, из-за карантина. Тем не менее сдачу экзаменов все-таки удалось оформить. Оценки были значительно лучше предыдущих: В по курсу драмы, В+ по Чосеру, и А по курсам Бэббита, Нилсона и Сантаяны.

Он успел написать оду и подготовить ее для публикации в Advocate.

«И тогда, в пятницу 24 июня, наступил день выпуска. <…> Лужайки Гарварда зеленели после дождей, прошедших на прошлой неделе <…> В Ярде <…> большая часть старшекурсников собралась перед Hallwarthy Hall и затем промаршировала к Appleton Chapel, где профессор философии Тома, Дж. Г. Палмер, прочитал молитвы. Затем в 10.30 процессия направилась к Sanders Theater. В ходе состоявшейся там церемонии Эдвард Эйре Хант прочел длинную поэму своего сочинения; Уильям Ричард Олер выступил на тему “Гарвард и общество”, подчеркивая тему “служения”. Полные гордости родители Тома выслушали “Выпускную Оду”, прочитанную Томасом Стёрнзом Элиотом а затем исполненную выпускниками на мотив “Прекрасный Гарвард”, с хормейстером курса Твайнингом Лайнсом в качестве солиста»⁸⁶.

Лишь годы, которые стирают и разрушают

Даруют нам зрение, позволяющее увидеть

Чем мы обязаны за наше будущее, настоящее и прошлое,

Прекрасный Гарвард, тебе и твоим [профессорам]⁸⁷.

Перед семьей Элиотов 24 июня 1910 года стояла неотложная задача организации «грандиозного приема на открытом воздухе». А Тома, которому уже исполнился 21 год, ждало лето и вдохновляла надежда на поездку в Париж.

Глава третья. Прекрасная эпоха

1

Начало ХХ века – это конец Belle Epoque, «прекрасной эпохи». Париж – ее центр, самое яркое воплощение. В предвоенной Европе пересекалось много путей, но для «невстречи»⁸⁸ достаточно было немного разминуться. Сохранив, однако, на всю жизнь в чем-то очень схожие впечатления.

Немного хронологии:

– 1907/1908. О. Мандельштам учится в Сорбонне, посещает лекции А. Бергсона в Collège de France. Короткая поездка в Италию.

– Весна 1909 (май – июнь). Поездка А. Блока по Италии, «Итальянские стихи».

– 1909/1910. О. Мандельштам учится в Гейдельбергском университете. Снова ненадолго ездит в Италию.

– 1910 (май – июнь). Первое посещение Парижа А. Ахматовой (в ходе свадебного путешествия с Н. Гумилевым).

– Октябрь 1910-го – октябрь 1911-го. Т. С. Элиот изучает французскую литературу в Сорбонне. Посещает лекции А. Бергсона в Collège de France (январь – февраль 1911). В этот же период – поездки в Лондон (апрель 1911-го) и в Северную Италию через Мюнхен (июль – август). Делает выбор в пользу философии (перед поэзией), но потом этот выбор будет пересмотрен.

– Весна 1911-го. А. Ахматова в Париже. «Весну 1911 г. я провела в Париже, где была свидетельницей первых триумфов русского балета».

– 1912. Поездка А. Ахматовой по Северной Италии.

– 1912 (апрель – август). Б. Пастернак слушает лекции по философии Марбургском университете (один семестр), делает выбор в пользу поэзии.

– 1914 (начало июля). Т. С. Элиот приезжает в Марбург для занятий философией, но вынужден вскоре уехать.

1 августа 1914 года – начало Первой мировой войны.

2

Сам Элиот так вспоминал о влиянии на него «французов»: «Я думаю, что от Бодлера <…> я впервые научился поэтическим возможностям, никогда ранее не развившимся поэтом, пишущим на моем собственном языке, скрытым в наиболее низменных сторонах жизни современной столицы, узнал о возможности слияния низменно реалистического и фантасмагорического, наложения само собой разумеющегося и фантастического. От него, как от Лафорга, я узнал, что тот материал, которым я располагал, тот опыт, который мог выпасть на долю подростка, растущего в индустриальном американском городе, может быть материалом для поэзии…»⁸⁹

В ноябре 1909 года в Advocate было опубликовано его стихотворение «Ноктюрн» («Nocturne»). Это все еще подражание Лафоргу – ирония, неожиданные столкновения литературных клише, вырванных из привычного контекста. Ромео с Джульеттой в обычном любовном споре под скучающей, но вежливой луной. Разговор спотыкается – банальный мотив. Из жалости автор спрятал за стеной слугу, который, дождавшись, ударяет леди кинжалом. Она падает, бездыханная, в лунном свете кровь выглядит очень реалистично. Герой слегка улыбается, возводит к луне глаза, полные отчаяния. Что нужды искать – и чего? Вечной любви? Любви на следующей неделе? Все читательницы в слезах. Ироническое заключение: «Все, кто любит по-настоящему, ищут идеальной развязки!»

В январе 1910-го там же вышла «Юмореска» («Humouresque») с подзаголовоком «из Ж. Лафорга». Сюжет – смерть марионетки. Местами она похожа на вольный перевод стихов Лафорга, местами Элиот скорее использует его метод, перенесенный на американскую почву: «Этот проклятый тощий лунный свет, хуже газового освещения в Нью-Йорке…» «Ученые» сравнения звучат не менее эффектно, чем у Лафорга: «Марионетка – это логика с неправильными посылками…»

Несмотря на то что Элиот учился у Лафорга, кое-что в этих «лафоргианских» стихах было отчетливо и неповторимо своим. Л. Гордон: «Он разделял с Лафоргом и Бодлером их мощное ощущение зла и страстное противостояние обществу, но не разделял их нежности. Удовольствие ненавидеть… самого себя, если не найти более подходящей жертвы, не самое редкое развлечение в Новой Англии. В своих ранних произведениях… Элиот был безжалостно жесток к своим персонажам и еще более жесток к самому себе»⁹⁰.

Еще одно стихотворение, «Сплин» («Spleen»), было напечатано в конце января. По названию кажется, что оно навеяно Бодлером, но больше в нем от Лафорга, его цикла «Воскресенья» («Dimanches»). Есть в нем и кое-что от Генри Джеймса:

И Жизнь, серенькая и убогая,
Привередливая, апатичная, изнывающая в тоске,
Замирает, с парой перчаток и шляпой в руке,
Не терпящая отсрочки, даже минутной,
В галстуке и сюртуке – педантично-строгая,
Замирает на пороге Абсолюта⁹¹.

В июне перед получением диплома было написано стихотворение «Молчание» («Silence»)⁹². В нем говорится о приближении особого часа, когда все затихает. В этот час «оправдывается жизнь». В отличие от подражаний Лафоргу, речь ведется от первого лица: «Меня страшит этот покой».

3

Перед поездкой во Францию пару летних месяцев Том провел в Глостере, на берегу океана. Здесь тоже было написано несколько стихотворений (они сохранились среди «Изобретений Мартовского Зайца»). Небольшой цикл назывался «Goldfish» («Золотая рыбка») с подзаголовком «Essence of Summer Magazines» («Суть летних журналов»). Это скорее коллаж из летних впечатлений и выдержек из журналов. Вот подстрочный перевод некоторых отрывков:

I

Приходят все эти августовские вечера
С их приготовлениями к вальсу…
<…>
Мелодиями из «Веселой вдовы» и прочим…
<…>
И вальсы кружатся, возвращаются,
Плывут по воздуху, падают,
Как сигаретки
Наших марионеток,
Ничего не значащие, нестерпимые…

II

Отплытие на Киферу⁹³
Леди, луна восходит!
Все собрались?
Сэндвичи и имбирное пиво не забыли?
<…>
Крайне нелогично
Вот так отплывать
И думать, что нам необходимо вернуться…
<…>
(Ровно столько времени будет тлеть сигарета,
Когда прикуриваешь от Вечерней звезды.)
<…>
Философия через соломинку для коктейля.

III

Каждым душным вечером
На верандах, как на таможенном досмотре,
Церемонии белой фланели,
С выпечкой, с чаем…
…
Суть летних журналов —
Колебаться и оценивать,
Насколько многое – просто случайность,
Насколько много кто-то знает
И сколько – подразумевает.
Короче! Среди множества апофегм⁹⁴
Вот одна, на этот случай —
Действуй по совести
В лабиринте
Средств и путей
И носи корону своего идеала
Лавры
И розу.

IV

Среди обломков этого года,
С которых осень собирает свою пошлину:
Старых писем, программок, неоплаченных счетов
Фотографий, теннисных туфель, и еще,
Галстуков, открыток, всей массы, скопившейся
Как в лимбе, в ящике письменного стола,
С которых берет пошлину октябрь,
Среди этих обрывков я нашел один,
Озаглавленный «Баркарола».
<…>
“Просим вас обратить внимание
На некоторые незначительные проблемы души”.

Л. Гордон: «Следующие три страницы в записной книжке, которые, возможно, содержали “Баркаролу”, вырезаны. За ними идет “Женский портрет”, и удивляешься, не могла ли “Баркарола” быть его ранним вариантом или, во всяком случае, тоже появиться в связи с обременительной привязанностью к Аделине [Моффат]»⁹⁵.

4

Часть летних впечатлений, связанная с морем и с жизнью моряков, нашла свой путь в стихи гораздо позже.

Взрослея, значительную часть каникул Том проводил в море. Правда, сведения об этом трудно датировать точно.

Многие морские походы были рискованными, тем более что он большей частью ходил на кэтботе, небольшой прогулочной яхте. Тут у него была своя компания, состоявшая из гарвардцев. Литература этих спутников Тома интересовала мало (за исключением Тинком-Фернандеса). Кроме «Тинка» с Томом под парусом ходили в разное время его сосед по Russell Hall Джон Робинсон, а также Гарольд Петерс и Леон Литтл…

Том предпочитал северо-восточное направление, к канадской границе и Новой Шотландии, хотя иногда ходил и на юг, к Сейлему, где жил Робинсон. В море там выдается мыс, на котором расположен другой городок, Марблхед.

По воспоминаниям Литтла (он написал их в 1968 году для мемориального выпуска «Advocate»), Петерс увлек Тома «плаванием на ботиках и они вместе сделали много ходок между Марблхед и канадской границей. Cамый впечатляющий эпизод за время всех этих круизов случился, когда на 19-футовой лодчонке, а тогда никаких моторов не было, при сильном волнении и двухрифовом бризе (сила ветра оценивалась по необходимому зарифлению парусов. – С. С.), они обогнули Mt. Desert Rock в гуще тумана. Вахтенный журнал за следующий день содержит рисунок, изображающий Тома в спасательной шлюпке, отвязывающего канат от огромной причальной сваи на Duck Island. Название рисунка “Геройская работа шваброй”. Они провели беспокойную ночь у этой пристани и решили, несмотря на туман, который и не думал рассеиваться, сильный ветер и волнение, идти оттуда на Mt. Desert, где была защищенная от ветра гавань. Теперь уже при трехрифовом ветре они направились к берегу и в конце концов стали на якорь в окруженной со всех сторон землей бухте у Somesville. Последняя запись в вахтенном журнале за эти дни сообщала: “Сошли на берег поужинать в Somes House, $1, великолепно”»⁹⁶.

Mt. Desert Rock – скалистый островок в 25 милях от берега. Другой остров, Duck Island, побольше и находится примерно на полпути к берегу. Наконец, Mt. Desert – это большой остров с хорошей гаванью и городком Сомсвиллом.

Петерс был более опытным моряком, чем Элиот. Его жизнь и дальше в основном была связана с морем⁹⁷. Но Литтл, сам опытный яхтсмен, считал поход Тома и Петерса вокруг Mt. Desert Rock при такой погоде чистым безумием.

Даже когда имелась возможность спать в доме на берегу, Том предпочитал ночевать на борту ботика. Что касается еды, то Литтл вспоминал о «беконе, бобах, хлебе и бананах». Бананы и тогда в США ввозились в изобилии. На нескольких сохранившихся фото видно, что гарвардцы не пренебрегали выпивкой и сигарами. Элиот остался тяжелым курильщиком на всю жизнь.

Тома привлекала возможность общаться с настоящими моряками, хотя бы ненадолго почувствовать себя своим среди людей иного круга, чем круг родственников и знакомых в Гарварде, Бостоне или Сент-Луисе. Речь моряков бывала куда более грубой, чем вирши о Боло и Коломбо. Разница была в контексте – слова у них служили не для развлечения. «Что касается ГРУБОСТИ, – писал он много лет спустя Эзре Паунду, – я не хочу хвастаться, поэтому не стану повторять вам, что сказал обо мне капитан Эбен Лейк из Джоунспорта капитану Джо Тиббетсу из Ист-Мэчайеса»⁹⁸.

Во время остановок в портовых городках бывали и другие запоминающиеся сцены. В конце жизни Элиот писал Литтлу: «Я никогда не забуду Пита, возглавившего Большой Выход во время летнего бала в Джоунспорте в паре с миссис Уилли Карвер, никогда не приходилось видеть ничего более респектабельного…»⁹⁹ Речь идет о капитане Уильяме Карвере и его жене, Пит – прозвище Петерса.

В связи с этой сценой он пытался вспомнить морскую балладу, от которой его память сохранила только начало, но Р. Кроуфорду удалось найти ее полный текст.

Добрая шхуна «Чибис» из Джоунспорта летит,
На всех парусах несется, пенный бурун кипит…¹⁰⁰

Вот краткое содержание баллады. После стоянки в Катлер-Харбор, которая хорошо защищает от высоких приливов, «Чибис» направляется на север, к острову Гран-Манан, покидая девушек, в компании которых экипажу так весело проводить время на берегу. Там шхуна попадает в шторм. Рыба ловится плохо, а буря относит рыбацкое судно к краю льдов, «океан – сплошное белое поле, секущий ветер несет снег и ледяную крупу».

В черновиках TWL есть похожий эпизод гибели среди льдов. В окончательном тексте от него осталась только символическая «Смерть от воды» («Death by Water»), какие-то десять строчек.

Но это далеко не единственный отголосок моря и севера в стихах Т. С. Элиота. В другом стихотворении, «Gerontion» (можно перевести как «Старичок»), есть такие замечательные строки:

Чайка летит против ветра
В теснинах Бель-Иля, [или] торопится к мысу Горн,
Белые перья со снегом¹⁰¹.

Элиот, пожалуй, единственный из крупных поэтов, в стихах которого нашла свое отражение гонка к полюсам, «ледовая лихорадка», охватившая мир в начале ХХ века. «На эти строки меня вдохновил рассказ об одной антарктической экспедиции (не помню, какой именно, но, кажется, экспедиции Шеклтона)…»¹⁰²

5

Во Францию Том уезжал в октябре 1910 года.

В то время он всерьез рассматривал идею остаться во Франции. Пересечение Атлантики на пассажирском лайнере занимало 7—10 дней и давало много времени для размышлений.

По пути он задержался в Лондоне. Сохранился его лондонский путеводитель «Бедекер» с надписью чернилами «Thomas S. Eliot, October 14, 1910». Во Франции, как видно из тогдашних газет, до 18 октября продолжалась забастовка железнодорожников, поезда почти не ходили. Но ближе к концу октября он все-таки добрался до Парижа и записался студентом в Сорбонну.

Поселился он в самом центре, недалеко от Пантеона, в частном пансионе по адресу 151 bis rue Saint-Jacques. Здание с тех пор мало изменилось – входная дверь под аркой с лепниной, над ней балкон с затейливой решеткой, три этажа с высокими окнами и балкончиками попроще, мансарда. Во дворе – садик. По бокам от входа до Первой мировой находились ресторан и лавка, в которой торговали битой птицей. Над ними – каморки, где жили слуги. В хорошую погоду на тротуар перед рестораном выставлялись столики. В окне лавки красовались ощипанные тушки. По вечерам улицу освещали газовые фонари.

Утром и вечером звонили колокола – у вершины холма Святой Женевьевы, на Сент-Этьен-дю-Монт, у его подножия, на Нотр-Дам-де-Пари. У самой Сены находилась церковь Святого Северина (Saint-Severin), старинные витражи которой изображали убийство святого архиепископа Томаса Бекета (1118–1170), особо почитаемого англокатоликами. Он был убит по приказу короля прямо в Кентерберийском соборе.

По преданию, здесь же, в Латинском квартале, несколько лет жил изнанный из Флоренции Данте. А рю Сен-Жак – часть одного из путей, по которым шли паломники на поклонение мощам святого Иакова Компостельского в Испании.

Глубину времен можно было ощутить, едва отойдя от пансиона.

Вместе с тем к 1910 году в Париже действовало уже шесть линий метро. По городу бегало несколько тысяч такси, в основном «рено». Незадолго до приезда Элиота знаменитый «Мыслитель» Родена был установлен перед Пантеоном¹⁰³.

Пребывание Тома в Париже оплачивалось отцом. Банковские переводы Том получал в главном офисе банка «Лионский кредит» (Crédit Lyonnais), на другом берегу Сены. Банку принадлежал комплекс зданий, включавший огромную галерею под стеклянной крышей и лестницу в виде двойной спирали. Стены укреплял металлический каркас, изготовленный в мастерских Эйфеля.

Исторический центр Парижа не так уж и велик – пешком от пансиона до банка Том мог дойти минут за сорок. Если не считать транспорта, центральная часть Парижа с тех пор почти не изменилась. Правда, в Crédit Lyonnais в 1996 году произошел грандиозный пожар. В 2019-м другой пожар нанес огромный ущерб Нотр-Дам, и колокола собора перестали звонить. Но прогулки Тома при желании вообразить нетрудно.

Что касается его собственных впечатлений, то в 1944 году, после высадки союзников в Нормандии, выступая по радио на французском языке, он говорил: «Иногда Париж был весь прошлое, иногда весь будущее: и эти две стороны объединялись в одном совершенном настоящем»¹⁰⁴.

6

Владела пансионом пожилая пара – элегантный седобородый мсье Казобон и мадам Казобон, которая сама разливала чай для гостей из серебряного чайника. Том снимал небольшую комнату на втором этаже.

В пансионе принимали жильцов, говорящих как по-английски, так и по-французски, чета Казобон хорошо знала английский. Одним из соседей Элиота оказался Генри Уордсворт Лонгфелло Дейна (1881–1950), тоже гарвардец, молодой преподаватель английского в Сорбонне. Другим соседом был искусствовед Мэтью Причард (1865–1936), англичанин, работавший в Бостонском музее изящных искусств, специалист по Византии и Средневековью. Жила там и весьма строгая, но приятная английская леди, которая, как отмечал Элиот в письме домой, «плохо понимает американский диалект».

Были среди постояльцев и французы – например, студент-медик Жан Верденаль (1890–1915), который стал одним из ближайших друзей Тома.

7

Элиот иногда называл этот год, проведенный в Париже, своим «романтическим годом». Он лелеял мечту стать французским поэтом. Но Париж, тогда один из главных центров мировой культурной и интеллектуальной жизни, не ценил молодых поэтов. Ахматова вспоминала: «Стихи были в полном запустении, и их покупали только из-за виньеток более или менее известных художников»¹⁰⁵.

Он брал уроки французского языка у Алена-Фурнье¹⁰⁶, молодого писателя, автора романа «Большой Мольн» («Grand Meaulnes»), считающегося ныне классикой французской литературы. В тот год работа над романом была в самом разгаре.

Герои романа – молодые люди, почти подростки. Любовь, переплетающаяся с мистикой и сильными, но неясными предчувствиями будущего. Оглядываясь назад, похожие предчувствия сумела несколькими словами очертить Ахматова: «…приближался не календарный – настоящий двадцатый век»¹⁰⁷. Ален-Фурнье погиб в первые месяцы мировой войны.

В ходе занятий Том должен был читать отрывки из классики. Кроме того, «Фурнье со своим учеником наслаждался чтением Жида, Пеги, Стендаля, Мариво и французских переводов романов Достоевского…»¹⁰⁸. За зиму Элиот прочел «Преступление и наказание», «Идиота» и «Братьев Карамазовых». Видел постановку «Братьев Карамазовых» в театре Вьё-Коломбье. По совету Фурнье он читал также католического поэта Поля Клоделя (1868–1955), особенно его поэтические драмы.

Шурином Алена-Фурнье был Жак Ривьер (1886–1925), один из авторов, а в дальнейшем и редактор журнала «Nouvelle Revue Française». Он входил и в круг знакомых Жана Верденаля, у которого вообще было немало знакомых в парижских литературных и художественных кругах.

Брат Генри еще в Гарварде представил Тома другому его соседу по пансиону, Мэтью Причарду. Причард «послужил Элиоту гидом по парижскому миру искусства». В марте 1911 года он организовал встречу Элиота и Верденаля с Анри Матиссом в мастерской Матисса в Исси¹⁰⁹. Незадолго до этого Матисс создал свой «Танец», который сам сравнивал с наскальными рисунками.

Причард также познакомил Элиота с английским художником и художественным критиком Роджером Фраем (1866–1934). Фрай был близок к Блумсберийскому кружку (Bloomsbery group), куда входила Вирджиния Вулф (1882–1941). Через несколько лет Леонард и Вирджиния Вулф и их издательство «Hogarth Press» стали одними из первых издателей Элиота.

Мог он познакомить Элиота и с японцем Окакурой Какудзо (1862–1913), заведующим отдела Китая и Японии в Бостонском музее изящных искусств, автором книги о чайной церемонии и знакомым Матисса.

Эти парижские знакомства укрепляли интерес Элиота к буддизму и восточной философии, к истокам религии и первыбытным ритуалам, зародившийся в Гарварде. В TWL он цитирует «Огненную проповедь» Будды и «Упанишады». Древним ритуалам плодородия там также отводится важная смысловая роль.

Разумеется, помимо частных уроков французского Том слушал лекции в Сорбонне, а в начале 1911-го ходил на лекции Анри Бергсона в Collège de France. Возможно, их рекомендовал Причард – он, как и многие тогда, был поклонником этого мыслителя. Философия Бергсона в то время находилась на пике популярности – в 1907-м вышла его знаменитая «Творческая эволюция» («Evolution créatrice»). Элиот говорил, что более ранняя книга Бергсона «Материя и память» (1896) была «важной» для него самого и его поколения. Бергсон, противник рационалистической философии, оказал заметное влияние на литературу модернизма, например на распространение метода «потока сознания»¹¹⁰.

Разговоры о Бергсоне переплетались с дискуссиями о современном искусстве. В них участвовали Верденаль, Причард и Дейна. Позже Элиот так отзывался о Причарде: «Я уверен, что его эстетика, основанная, по сути, на его исключительной чувствительности, обладает независимой ценностью и что Бергсон скорее дал ему важный эмоциональный стимул, чем интеллектуальную структуру. И разумеется, Причард обладает настолько сильной индивидуальностью, а его убежденность (я бы мог сказать фанатизм) настолько велика, что разговор с ним может влиять почти гипнотически…»¹¹¹

В 1910–1911 годах, единственный раз в жизни, признавал Элиот, он находился под чьим-то сильным интеллектуальным влиянием, и это было влияние Бергсона. Тогда же, в Париже, он начал отчетливо формулировать для себя отношение к традиции. Определенную роль в этом сыграл резко консервативный Шарль Моррас – сейчас его бы назвали «харизматиком». Помимо этого, он обладал талантом публициста и писателя, способного четко и убедительно формулировать свою мысль. Идеями Морраса интересовался Верденаль.

К любому лидерству Элиот относился чрезвычайно недоверчиво, однако на полке у него в 1911 году стояла книга Морраса «Будущее разума» («Avenir de l’Intelligence»). «Nouvelle Revue Française, – пишет Кроуфорд, – определяло Морраса… как “классициста, католика, роялиста”; через пятнадцать лет Том теми же словами характеризовал себя…»¹¹²

Спустя много лет Элиот с удивлением, смешанным с восхищением, вспоминал молодежь из Camelots du Roi (своего рода «боевые дружины» Action Française), которые встречали приветственными криками кирасиров, посланных для того, чтобы разогнать их демонстрацию: армией, согласно Camelots, следовало восхищаться.

Не только эти схватки интересовали Тома. Он был острым наблюдателем. В письме племяннице Теодоре, которой шел седьмой год, «дядя Том» мог писать о детях, которых катают по Елисейским Полям в тележках, запряженных козочками, и о том, как дети пускают кораблики в пруду Люксембургского сада. На рисунке (с приветом от французских детей) он изобразил разнообразные костюмчики, в которые маленьких французов тогда одевали – мушкетерский, матросский, пелеринку школьника, на девочке – костюм балерины…

В тот год, как позже писал Элиот, «мои взгляды на искусство, так же как и на другие предметы, изменились радикально»¹¹³.

8

Предполалось, что, проведя учебный год в Сорбонне, Элиот вернется в Гарвард и начнет работу над диссертацией, но его одолевали сомнения.

В событийном плане его парижская жизнь кажется весьма насыщенной. В культурном и интеллектуальном – тоже. Остается эмоциональная сторона, чувство одиночества. Контакты с Америкой не прерывались – он переписывался с родственниками, встречался с К. Эйкеном, когда тот оказался в Париже. Ностальгии по Гарварду не испытывал.

Настроение тревожного одиночества передают стихи. Правда, над ними Элиот работал подолгу, и многие из тех, которые он закончил в Париже, начаты были еще в Америке, например «Прелюды» («Preludes») или «Рапсодия о ветренной ночи» («Rhapsody on a windy night»)¹¹⁴, т. е. ощущения изоляции и одиночества он принес с собой. Первые наброски «Женского портрета» и «Пруфрока» тоже появились еще на другом берегу Атлантики…

Нелегко передать по-русски новизну (для своего времени) этих стихов. Ныне, как ни странно, ее оценить легче. Вот начало первого «Прелюда»:

The winter evening settles down
With smell of steaks in passageways…

С сохранением размера и основных образов:

Ложится зимний вечер, вновь
Запахло стейками в проулках.

В третьем «Прелюде» появляются цитаты из книги «Бубу с Монпарнаса» Ш.-Л. Филиппа¹¹⁵. Они вплетены в стихотворение настолько естественно, что воспринимаются как реалистическое наблюдение.

Вы одеяло сбросили с постели
И, лежа на спине, застыли —
<…>
И внешний мир, как свет, проник сквозь
ставни,
<…>
Сидели, стиснув руки на груди,
Или накручивая бигуди,
Или тревожно трогая рукой
На желтых пятках желтые мозоли¹¹⁶.

Как пишет Г. Смит: «…сюжет третьего Прелюда, пробуждение женщины в трущобах, взят прямо из IV главы Бубу с Монпарнаса, в которой проститутка Берта, которая должна признаться своему любовнику Бубу, что она заразилась сифилисом, поворачивается в постели и просыпается…»¹¹⁷

Прямые совпадения – неубранная постель в полдень, дешевый отель, где грязны и тела, и души, серый свет, просачивающийся со двора.

Уже в этом юношеском стихотворении Элиот сумел подчинить заимствования своей поэтической задаче, так что они не воспринимаются как чужеродные.

Смит отмечает и другие влияния – более позднего романа Ш.-Л. Филиппа «Мари Донадье» и «Преступления и наказания».

Вот довольно точный перевод четвертого «Прелюда»:

Душа растяжкой в небе бледном
Вдали над крышами домов
Иль под ногами толп спешащих
В четыре, в пять и в шесть часов;
Квадратный палец мнет табак,
Глаза – в газету, верный знак
Уверенности несомненной;
Сознанье улочек лядащих
Всем миром так овладевает.
Я растроган фантазиями, что витают,
Цепляясь к образам этим впотьмах,
О каких-то бесконечно кротких,
Бесконечно страдающих существах.
Вытри губы рукой и смейся;
Миры крутятся, как старушки,
Растопку собирающие на пустырях.

Сюжетно стихотворение тоже связано с «Бубу с Монпарнаса». Г. Смит: «Ситуация, описываемая в поэме, находится в очевидном соответствии с тем, что испытывал Пьер Арди в Бубу с Монпарнаса (глава I). Одинокий студент, он бродит по улицам и наблюдает за женщинами, которые, подобно Берте, предлагают свои услуги…». Герой Рапсодии также «одержим воспоминаниями». Гуляя по улицам, он “несет в себе все, что с ним происходило в жизни…”»¹¹⁸

Двенадцать.
Вдоль по извивам улицы
В чарах лунного синтеза
Под лунный шепот и пение
Стираются уровни памяти
И четкие отношения
Сомнений и уточнений,
И каждый встречный фонарь,
Как барабанный удар,
И всюду, куда ни глянь,
Ночь сотрясает память,
Как безумец – сухую герань¹¹⁹.

Элиот очень точен в деталях. В стихотворении имеются в виду газовые фонари, пламя которых могло ритмически слабеть и вспыхивать снова.

Все переводы неидеальны. Перевод следующей строфы точнее у Зенкевича:

Уличный фонарь лопочет,
Уличный фонарь бормочет,
Фонарь говорит: «Вон там женщина
Тебя поджидает в свете двери,
Зияющей сзади нее как оскал.
Ты видишь, что подол ее платья
Потрепан и испачкан в грязи.
Ты видишь, что угол ее глаза
Скручен, как булавка, крючком».

В оригинале подол платья «в песке», так что первоначальное впечатление, возможно, связано с Бостоном, а не с Парижем. Следующие строки явно основаны на воспоминаниях, принадлежащих самому Элиоту.

И память сухо швыряет вверх
Сотни скрученных вещей:
Скрученную ветвь на пляже,
Обглоданную волной дочиста,
Как будто бы выдал мир
Тайну своего скелета,
Напряженно-белого.
Пружину на фабричном дворе.
Ржавчина льнет к ней, лишенной силы
Напрягаться, сжимаясь и щелкая.
<…>
И помню старого краба в луже,
С разводами очков на спине,
Вклещившегося в мою трость¹²⁰.

Пружина, возможно, попала в это стихотворение прямо из Сент-Луиса.

У Зенкевича, впрочем, есть одна неточность – у краба, по Элиоту, не «разводы очков на спине» (очки – spectacles), а маленькие ракушки, barnacles, что подчеркивает его старость. У Сергеева ни ракушки, ни «очки» не упоминаются.

Говоря о крабе, мы забежали вперед. Вот начало соответствующей строфы:

Полтретьего.
Фонарь шепнул:
«Гляди, в водостоке кошка погрязла;
Облизываясь, она доедает
Комок прогорклого масла».
Так машинально рука ребенка
Прячет в карман игрушку,
Катившуюся за ним.
Я ничего не увидел в глазах ребенка.
Я видел глаза, которые с улицы
Старались взглянуть за шторы¹²¹.

Еще несколько уточнений. Кошка не «погрязла» – в оригинале flattens itself, т. е. она вжимается, вытягивается, чтобы дотянуться до масла. Важна жадность, стремление дотянуться. Рука ребенка не «прячет», она slipped out and pocketed, т. е. она выскользнула наружу и спрятала в карман – ребенок схватил игрушку. Игрушка катилась мимо, а не за ним. Снова – дотянуться и схватить. Глаза тянутся за шторы (у Сергеева) или ставни (у Зенкевича) – в оригинале shutters, Зенкевич тут точнее, но главное – тянутся, чтобы подглядеть, схватить то, что за ними. Краб, хоть и старый, хватает конец трости или палки, а прилипшие к его спине моллюски тянутся к нему самому.

Переводы концовки стихотворения у обоих довольно точные, за исключением последней строчки. Вот, например, перевод Сергеева:

Фонарь сказал:
«Четыре часа.
Вот номер на двери.
Память!
У тебя есть ключ.
Пыльной лампочки желтый луч.
Вверх по лестнице.
Кровать раскрыта, зубная щетка висит на стене,
Выставь ботинки за дверь, усни, пока тишина,
Готовься жить».
Ножа последняя кривизна.

У Зенкевича «Ножа последняя скрученность». В оригинале «The last twist of the knife», т. е. имеется в виду удар ножом «с подворотом», когда нож для верности поворачивают в ране.

9

В этих стихах очевиден тревожный, окрашенный эротикой, но совсем не романтический интерес к женщине (А также исключительная способность Элиота к литературному синтезу, умению превращать заимствованное в свое.)

Для молодого человека 22–23 лет подобный интерес понятен. Но важно не забывать о различии эпох. Вот цитата из воспоминания Жюльена (Джулиана) Грина, младшего современника Элиота¹²²:

«Эта болезнь, ужас нашей молодости… сифилис. Его видели повсюду. В наши дни трудно вообразить, какой страх одно только имя этой болезни вызывало в сердцах юношей. Чудовищные последствия всегда возможного заражения, поврежденный мозг, разбитая постыдным образом целая жизнь… Моя сестра Элеонора, которая все доводила до крайности, читала “Бубу с Монпарнаса” не иначе как в перчатках, поскольку в этом романе Шарля-Луи Филиппа шла речь о сифилисе…На плотских связях вне брака лежало проклятие… Понятие наказания за грех неизбежно вставало перед многими из нас. Я был среди них. Поцелуй в губы мог повлечь за собой безумие и смерть. Вслед за чувственным экстазом – муки ужаса…»¹²³

Путь Грина, американца из кальвинистской семьи, похож на путь, который мог выбрать Элиот. Грин поселился во Франции, получил французское гражданство, стал французским писателем и даже членом Французской академии. В юности он принял католичество.

Для современного Запада характерен доведенный до крайности поиск «самоидентификации» и попытки строить жизнь на ее основе. Аскетизму тут нет места. Но в контексте первой трети ХХ века обращение к традиции (в которой аскеза пользовалась глубоким уважением) играло иную роль.

В Англии перед нами католицизм Честертона и Толкина, религиозные поиски К. С. Льюиса. Во Франции – католический экстремизм Морраса и Action Française, но также – более умеренные формы католицизма и окрашенного им художественного творчества и философии, как у Маритена, Клоделя, друга Пикассо Макса Жакоба¹²⁴. Жюльен Грин принял католичество в 1916 году. Элиот стал англокатоликом в 1927-м.

Включал контекст эпохи и рискованные художественные эксперименты. В мае 1911 году в театре Шатле шел балет-экстраваганца «Мученичество святого Себастьяна»: либретто Габриеле д’Аннунцио, музыка Клода Дебюсси, хореография Михаила Фокина, костюмы Льва Бакста, с Идой Рубинштейн в роли святого Себастьяна. В спектакле он молит лучников: «Дайте же мне познать вашу любовь / Вновь в этих стрелах…»

Произведения д’Аннунцио попали в Индекс запрещенных книг, архиепископ Парижа грозил отлучением католикам, посетившим балет. Но парижане все равно ходили. Газета «Фигаро» напечатала карикатуру, изображающую изысканно одетую даму, которая признается на исповеди, что посмотрела «Мученичество». «Сколько раз?» – спрашивает устало кюре.

Р. Кроуфорд об Элиоте: «Незвестно, посещал он балет или нет, но он, несомненно, слышал о нем…»

Контекст включал и философские поиски, которые привели к оформлению экзистенциализма как особого философского течения. Интеллектуалам, озабоченным «последними вопросами», независимо от их отношения к религии, было ясно, что какое-то материальное действие (типа сексуального акта) никаких экзистенциальных проблем не решает.

10

Соседи Элиота по пансиону дали много поводов для рассуждений на темы его «ориентации». Дейна много лет спустя «был арестован по обвинению в приставаниях к юноше-подростку»¹²⁵. Причард, скорее всего, также отличался гомосексуальными наклонностями¹²⁶. Брат Генри, который представил Тома Причарду, вряд ли об этом знал. Благодаря своим искусствоведческим познаниям Причард принадлежал бостонскому кругу Изабеллы Стюарт Гарднер, для Генри этого было достаточной рекомендацией.

Из всех этих спекуляций только одна появилась еще при жизни Элиота. В 1952 году вышла статья американского критика Дж. Петера¹²⁷, рассуждавшего о «любви» Элиота к Жану Верденалю – его самому близкому парижскому другу. Элиот подал в суд на Петера по обвинению в диффамации и добился изъятия статьи из обращения.

До нас дошло семь писем Верденаля Элиоту, написанных на французском языке и датированных 1911–1912 годами. Они хранятся в библиотеке Гарвардского университета (Houghton Library). Ответные письма не сохранились. Верденаль погиб в 1915 году во время катастрофической высадки экспедиционного корпуса Антанты в Галлиполи, на берегу Дарданелл.

Содержание и стиль писем позволяют многое узнать о характере Верденаля. Важность этой дружбы для Элиота подчеркивается несколькими посвящениями Верденалю при публикации стихов и небольшим отрывком из воспоминаний о Париже 1910-х годов, опубликованном в 1934-м.

В апреле 1911 года Элиот писал кузине: «Дорогая Элинор, я только вернулся из Лондона прошлой ночью <…> Monsieur Дейна переселился в Нормальную Школу <…> Monsieur Верденаль занял его комнату, поскольку она больше, чем комната м. Верденаля, и выходит в сад. Был ли я в саду, чтобы посмотреть, как деревья poussent (распускаются)? [поинтересовалась мой друг коридорная.] И тогда мне пришлось пройти в комнату м. Верденаля, чтобы посмотреть, как поживает сад. Параллельный сюжет в этом месте, поскольку м. Верденаль находился в саду, и я бросил в него кусочком сахара <…> Париж, пока меня тут не было, вырвался на просторы весны; это такое откровение, о котором, я чувстую, я просто обязан сказать…»¹²⁸

Судя по письмам, Верденаль отличался спокойным и ироничным характером в противовес невротическому характеру Элиота. Он был очень начитан, имел много знакомств среди литературной молодежи, так что их объединял и общий интерес к литературе. Много общего было и в консерватизме, и в отношении к религии…

«Я прочел вчера вечером Мать и Дитя Филиппа, – писал Верденаль своему другу, – какая красивая и добрая вещь; белая, как хлеб и молоко, без хитростей, без литературщины. Надо ее любить, очень любить, чтобы ее понять. Я понял по поводу доброго Филиппа всю низменность чисто интеллектуальной критики, услышав, как один сорбоннар (sorbonnard, по аналогии с «коммунар». – С. С.) говорит о его романах: “Очень интересно! Как хорошо он изучил жизнь простых людей”. Бедный, бедный друг, как ему больно было бы слышать эту фразу вдобавок ко всем его несчастьям <…> Всякая попытка интеллектуального доказательства красоты произведения искусства, без всякого сомнения, содержит противоречие. Мсье Дейна задрожал бы от этих рассуждений за своим золотым лорнетом, но это так, рациональная критика всегда заставляет меня думать о ребенке, который ломает заводную игрушку, чтобы посмотреть, что внутри…»¹²⁹

Вот еще несколько выдержек из писем Верденаля. В письмах возникала необходимость, когда Элиота не было в Париже. (В июне он отправился в поездку по Германии и Северной Италии и в июле был в Мюнхене.)

«Мой дорогой друг,

Я получаю ваше письмо в тот момент, когда собираюсь на пятнадцать дней уехать в Пиренеи. <…>

Зрелище Парижа в эти дни (праздник 14 июля) было достаточно интересным. Это, наряду с днями масленицы, настоящий праздник Парижа, ныне, когда “древнее обновление ежегодных праздников не цветет более на старых мостовых черствого века”. Я думаю, что художественное выражение тут даже более совершенно, чем на Масленице (Mardi Gras), ничто не звучит вразрез. Официальные иллюминации, парад и кокарды, танцующий народ; ужасные оркестры, вальсы которых вас гипнотизируют целиком; теплая, потная, пыльная атмосфера под пылающим небом; все трехцветное по заказу государства, и люди для смеха этому поддаются. После полудня торжествуют мальчишки, грязные мальчишки со свистульками; к вечеру поднимается чувственное возбуждение, которое все нарастает; волосы девушек прилипли к вискам от пота; вертятся лотерейные барабаны; колесо карусели крутится тоже, увлекая за собой, привлекая подсветкой, каждое качание лошадок подчеркивает гибкость торсов курочек, изящная ножка видна в модном разрезе юбки; проносится тяжелое, жирное и теплое дыхание».

Мало что известно о том, как проводили время Элиот и Верденаль, когда оба находились в Париже. Бродили по городу, спорили, сидя в кафе или в комнате пансиона Казобон? В письмах от выразительных зарисовок Верденаль легко переходит к рассуждениям.

«Вы слышите, как светские люди говорят с улыбкой, что «полу-культура, полу-наука, полу-интеллектуализм ничего им не даст». Но, славные вы ребята, разве полный интеллектуализм даст намного больше? В то время как позитивизм (плохо скрытый материализм) опускается и делается вульгарным, в Элите проявляется и с каждым днем становится сильнее тенденция, ведущая к Идее. Весь конец XIX века был полон ею, она, без сомнения, наиболее ярко проявлялась в современной поэзии, а затем в музыке. Формой, которую она часто принимала, был возврат к христианству католическому или евангельски-галилейскому. Какое значение имеют бесчисленные и разнообразные произведения, отражающие этот аспект? Какие различия, в самом деле! Которые замечаешь, как только перечисляешь имена (Верлен, Гюисманс, Баррес, Франсис Жамм, Пеги, Бурже, Клодель, Ле Кардоннель). Я специально даю этот винегрет, чтобы показать, сколь во многом надо разобраться. Мы об этом еще поболтаем, если вы захотите…Стоило бы сказать о каждом в особенности в какой мере он может повлиять на нашу внутреннюю жизнь в направлении познания высшего блага»¹³⁰.

Элиот переписывался не только в Верденалем – в конце июля его парижский «наставник» Ален-Фурнье в не менее любезных выражениях благодарил его за советы по поводу современной английской литературы.

Вернувшись в конце лета, в середине сентября Элиот покинул Париж и отплыл в Америку, так что встреча была недолгой.

В коротком письме, отправленном ему вслед, Верденаль писал:

«Не думайте, что я вас забываю. Но еще несколько недель мне предстоит работать по двенадцать часов в день. Без большой надежды я сдаю различные экзамены, и все время мне немного недостает до успеха; каждый раз я слышу, что я слишком молод. <…>

От всего сердца посылаю вам тысячу горячих приветов.

Ж. Верденаль.

P. S. Я несколько раз обедал с Причардом, который, как мне кажется, ступил на дурной путь – “искусственный”, сказал бы я – в том, что касается морали …»¹³¹

Переписка постепенно окрашивалась в более грустные тона. Осенью 1911-го Верденаль писал:

«Мой дорогой друг, мы с вами не так уж далеки от того предела, за которым существа теряют друг друга, я не знаю, какое влияние, эмоции какой силы могут родиться вновь, когда они снова окажутся рядом. Не только время может вести к забвению – расстояние (пространство) вносит свою долю, которая тоже велика. Оно уже давит на нас, без сомнения (признаемся честно), поскольку глупые занятия и большая лень очень притормозили мою корреспонденцию… Напишите мне о своих новостях, с выразительными деталями, как вы умеете; встряхните свою изящную беспечность и уделите мне немного времени, отнятого у занятий – каким бы недостойным этого я ни был. Я не очень представляю, как вы выглядите среди всех этих американцев (должны ведь некоторые оставаться и там, несмотря на то, сколько их тут). Я забыл вам рассказать о новостях нашей лавочки – все совершенно так же (в 2474-й раз сегодня вечером я видел, как мадам Казобон придерживала подбородком салфетку, смешивая салат морщинистыми руками)»¹³².

В конце Верденаль цитирует А. Жида: «Альтернатива – или еще раз отправиться в лес, полный тайн, – в то место, которое я знаю, где в темной мертвой воде еще мокнут и разлагаются листья минувших лет, листья восхитительных весен»¹³³.

Письмо, написанное в апреле, звучит не так меланхолично:

«Живой жар весеннего солнца сегодня подтолкнул меня выйти на прогулку в леса. Кораблик, плывя под сенью светло-зеленых нежных молодых листочков, пронизанных светом, не спеша отвез меня в Сен-Клу. Там весенний рост был менее ослепительным, кристаллизованный в искусственных линиях больших аллей; деликатное, почти нереальное и, я бы сказал, феерическое убранство, если бы это слово не употреблялось как попало и смысл его не искажался. И вот, вернувшись вечером, я решил вам написать, поскольку именно о вас мне напомнил этот пейзаж, который мы когда-то прочувствовали вместе…»

На этой эмоциональной ноте письмо, однако, не заканчивается, и Верденаль продолжает в более философском ключе:

«С прошлого года ничего особенного со мной не произошло, и все же, возможно, время не было потеряно. Я не узнал ничего особенного, не завел новых знакомств в сфере Искусства. Но я осознал силу некоторых моих порывов… я начинаю меньше бояться жизни и видеть истины в менее искусственном свете. <…> Меняется освещение моего внутреннего мира: лица, находившиеся в тени, выходят на свет (будут ли они сиять всегда?) Я чувствую себя одновременно более молодым и более зрелым; я задыхаюсь в беспечном разочаровании, в котором жил раньше. Вот, несомненно, преддверие некоей новой погони за абсолютом, и как бывало, позволишь себя обмануть. <…> Извините меня за эту болтовню <…>

К слову, кубизм уничтожен футуризмом, который протестует против музеев и т. п. и устроил грандиозную выставку у Бернхайма. Вот образцы новой школы, разве что еще одна появится, пока это письмо пересекает море. В наше время выводит из себя недостаток скромности писателей и художников, которые создают новые школы каждые шесть месяцев, и то, что из-за своей слабости они собираются помногу, чтобы бороться. Эта смесь насилия и недостатка силы не указывает ни на что достойное, и мы страдаем из-за того, что искусство оказывается не на высоте нашего восприятия.

До свидания, старик, напишите мне, когда вам это придет на ум. Я надеюсь, что вы создаете там вдали замечательные вещи и что прорастают сияющие цветы»¹³⁴.

В конце августа все усилия Верденаля уходят на подготовку к конкурсу, но мысли иногда обращаются к прошлому: «И этим вечером вдруг, как звонят десять (все колокола квартала бьют почти одновременно, мелкой дробью, которую вскоре перебивают более редкие удары одного басовитого колокола, помните об этом?), вдруг я думаю о вас, пока бьет десять часов. И ваш образ стоит передо мной, пока я пишу эту записку. Быстрее, еще быстрее – добрый вечер… итак, я возвращаюсь к работе…»¹³⁵

Последнее сохранившееся письмо датировано 26 декабря 1912 гола. Верденаль пишет, что конкурсные испытания наконец подходят к концу:

«У меня будет ремесло… Но определенная интеллектуальная гордыня заставляет принижать ценность ремесла. И боишься, кроме того, что потерял время, которое можно было бы уделить более серьезным проблемам. <…>

Я ставлю себе задачу регулярного увеличения философской и литературной культуры. Простите мне эти амбиции, но я ненавижу любителей. Они кишат везде, так как публика любит фальшивый блеск; но есть ли нагромождение более отвратительное, чем нагромождение святынь? <…> Я желаю вам в новом году новый жар, который возрождается снова и снова – жар, пламя – но источник его в сердце, и именно тут от наших пожеланий требуется осторожность. “Одари меня благами, о Боже, прошу я их или нет, и избави от зла, даже если я тебя о нем прошу”.

До свидания, мой дорогой друг, преданный вам

Ж. Верденаль»¹³⁶.

11

Через двадцать лет Элиот писал: «Я охотно признаю, что мое собственное обращение к прошлому тронуто лучами сентиментального заката, памятью о друге, который шел через Люксембургский сад в конце дня, махая [мне] веткой сирени, о друге, которого позже (насколько я смог узнать) смешали с грязью в Галлиполи»¹³⁷.

В стихах Элиота насчитывают пять посвящений Верденалю. Точнее, пять вариантов одного: «Жану Верденалю, 1889–1915, погибшему в Дарданеллах», с цитатами из Данте, которые менялись от публикации к публикации. Наиболее важной считается цитата, где тень поэта Стация обращается к тени Вергилия: «Смотри, как велика была любовь, которая влекла меня к тебе, если, забывая нашу бренность, я обращаюсь с тенью, как будто она телесна»¹³⁸. Другие варианты эпиграфа включают слова Гвидо де Монтефельтро из «Ада» и Арно Даниеля из «Чистилища».

Что же известно о Верденале? Основные факты можно найти в статье Дж. Уотсона «В поисках француза»¹³⁹. Согласно послужному списку, Жан Верденаль родился 11 мая 1890 года. Семья его жила в По, в северных предгорьях Пиренеев. С 1910-го он изучал медицину в Париже. Дважды – в 1911 и 1912-м – пользовался отсрочкой от военной службы в связи с учебой, но в 1913-м отказался от нее и был мобилизован. Участвовал в боевых действиях на Западном фронте, в ноябре 1914-го стал офицером медицинской службы. 25 апреля того же года участвовал в первой волне десанта в Галлиполи. Запись 30 апреля: «Едва оправившись от плеврита, без колебаний провел большую часть ночи по пояс в воде, помогая эвакуировать раненых морем, давая этим достойный пример самопожертвования». Последняя запись, 23 июня: «Верденаль, помощник врача, исполнял свой долг храбро и самоотверженно. Погиб 2 мая 1915 г., перевязывая раненого на поле боя».

В первый же день высадки погибло около 18 тысяч бойцов. Многие тела похоронные команды просто сбрасывали в Дарданеллы, где их уносило течением.

Уотсон посетил младшего брата Верденаля, Пьера: «Он до сих пор жил в большом каменном доме недалеко от центра города, где выросли он сам, его брат, а до этого – их отец. Дом и его жители дышали воздухом консервативной грации и сознания преемственности. Будучи родом с севера, семья до смешного гордилась местным беарнским наследием, была настроена твердо против радикалов и голлистов и отчасти сохраняла настроения, которые в начале века назвали бы антидрейфусарскими»¹⁴⁰.

Брат подтвердил большой интерес Жана к литературе (он занялся медициной из уважения к семейной традиции). Говорилось о его способностях к языкам, о любви к поэзии (Лафорг, Малларме), о знакомствах в кругах молодых парижских литераторов консервативного направления.

Знакомый Жана Андре Шлеммер, французский протестант-англофил, писал Уотсону, что Верденаль «мог склоняться к монархизму теоретически, но не собирался принимать участие в экстремистских движениях». Этот взгляд был близок и Элиоту. Они ценили свободный разговор на глубоко интересовавшие обоих темы. Хотя ответных писем не сохранилось, это ясно чувствуется в письмах Верденаля. Казалось бы, ничего особенного, но для Элиота это могло быть очень важным.

Дружба, так, по существу, и не получившая развития, более того, постепенно угасавшая (это видно из писем), могла переживаться с новой силой, уже как утрата, после того как до Элиота дошла весть о гибели Жана Верденаля.

12

«Европейский год» Элиота завершился поездкой в Мюнхен и по северу Италии. В поездке он интенсивно работал над двумя поэмами – «Любовной песнью Дж. Альфреда Пруфрока» («The Love Song of J. Alfred Prufrock»») и «Женским портретом» («Portrait of a Lady»).

В Мюнхен Том приехал в июле и поселился в Pension Bürger (Luisenstrasse, 50) в нескольких минутах ходьбы от знаменитых мюнхенских музеев – Старой Пинакотеки с великолепной коллекцией картин старых мастеров, включающей и нескольких «Святых Себастьянов», и Глиптотеки с ее античной скульптурой. Чуть дальше находились старый королевский дворец (еще недавно Бавария была независимым королевством) и парк Хофгартен в ренессансном стиле, разбитый еще в XVII веке.

Хофгартен с двух сторон окаймлен колоннадой. В центре прямоугольного парка находится изящный храм Дианы. Под колоннадой – несколько кафе. С противоположной от главного входа стороны можно выйти в старый город, улицы которого плавно спускаются к реке Изару. Истоки Изара находятся на юге, в Тирольских Альпах. В том же направлении, к югу от Мюнхена, примерно в 25 километрах, лежит озеро Штарнбергерзее. Там, на острове Роз (Roseninsel) находилась вилла баварского короля Людвига II. Признанный психически больным, он утонул в озере вместе с сопровождавшим его доктором. Людвиг II был покровителем композитора Вагнера и до фанатизма любил средневековую мифологию. TWL полна намеков на эти события недавней истории.

По-видимому, к 1911 году относится (скорее всего, случайная) встреча Элиота с графиней Марией Лариш (1858–1940):

Лето напало на нас, пронесшись над Штарнбергерзее
Внезапным ливнем, мы скрылись под колоннадой
И вышли, уже на солнечный свет, в Хофгартен,
Bin gar keine Russin, stamm’aus Litauen, echt deutch.
А когда мы в детстве ездили в гости к эрцгерцогу,
Он мой кузен, он меня усадил на санки,
А я испугалась. Мари, сказал он, Мари,
Держись покрепче. И мы понеслись.

(Пер. А. Сергеева)

На связь этого отрывка с воспоминаниями графини (Larisch М. My Past. London, 1913) обратил внимание Дж. Моррис¹⁴¹, однако, как указывает вдова поэта Валери Элиот, «предполагалось, что Элиот должен был читать книгу, но на самом деле он встретил автора (где и когда неизвестно), и его описание катания на санях взято дословно из разговора, который у него состоялся с племянницей и доверенным лицом австрийской императрицы Елизаветы»¹⁴². Елизавета Австрийская (1837–1898) была супругой австрийского императора Франца-Иосифа I и сестрой несчастного Людвига II.

Смысловую нагрузку этого отрывка намного увеличивают события, в которых была замешана Мария Лариш. Элиот, видимо, прекрасно сознавал это десять лет спустя, работая над TWL. К этому времени он уже познакомился с мемуарами Марии Лариш: сумасшествие Людвига II, Вагнер, пристрастие Елизаветы Австрийской к жемчугам (им отводится символическая роль в TWL) и трагическое самоубийство эрцгерцога Рудольфа в замке Майерлинг, тоже отразившееся в поэме.

В 1911 году в пансионе на Луизенштрассе он писал другую поэму, «Любовную песнь Дж. Альфреда Пруфрока».

Как город соблазнов, Мюнхен мог соперничать с Парижем. Помимо серьезной «Любовной песни …» Элиот написал в это время ерническое стихотворение, озаглавленное «Баллада для толстой Лулу»¹⁴³. Содержание американской газеты «Outlook» (с пуританским уклоном) прямолинейно противопоставлялось рефрену, обращенному к Лулу, с призывом приходить на «Whore House Ball»¹⁴⁴. Элиот хладнокровно экспериментировал с техникой стихосложения и игрой слов, например, «Whore House» («публичный дом») рифмовался с «warehouse» («складом»). Другой пример подобной рифмы: Hauptbanhoff (главный вокзал) и «pulled her stockings off» («сорвала чулки»).

В Мюнхене Элиот также испытал серьезное недомогание – позже он писал об «анемии головного мозга», хотя трудно интерпретировать в терминах современной медицины диагноз столетней давности. Течение было не очень тяжелым, в госпиталь он не попал. В качестве лечения рекомендовались здоровая еда и прогулки. Поездка на Штарнбергерзее могла входить в курс лечения. И в этот раз, и в будущем, недомогание помогло ему сконцентрироваться на творчестве.

Можно сопоставить «Любовную песнь…» и «Женский портрет» Элиота с «Марбургом» Бориса Пастернака. События, о которых писал русский поэт, произошли в 1912 году, – совпадение почти идеальное. Зато радикально отличаются характеры героев и развитие сюжета. Но ситуации удивительно похожи, только разрешаются почти противоположным образом – нечто вроде музыкального контрапункта. Причем много общего в остроте взгляда и решительности разрыва с поэтической традицией своего времени. Элиота и Пастернака сближают близость «музыкальной техники», сходство поэтических координат.

В тумане и дыму декабрьского дня
Сама собой готова сцена, как это кажется подчас, —
С «Я этот день оставила для вас»
И четырьмя окружьями огня
На потолке от восковых свечей,
И в комнате, похожей на Джульеттову гробницу,
Все приготовлено для недомолвок и речей¹⁴⁵.

Особенно заметно «сходство по контрасту» с ранним вариантом «Марбурга», опубликованным в 1916 году:

День был резкий, и тон был резкий,
Резки были день и тон —
Ну так извиняюсь. Были занавески
Желты. Пеньюар был тонок, как хитон.

Более известная версия 1928 года начинается с четверостишия:

Я вздpaгивaл. Я зaгopaлся и гaс.
Я тpясся. Я сдeлaл сeйчaс пpeдлoжeньe, —
Нo пoзднo, я сдpeйфил, и вoт мнe – oткaз.
Кaк жaль ee слeз! Я святoгo блaжeннeй!

Лирический герой Пастернака «святого блаженней» благодаря отказу.

Персонаж Элиота готов рассуждать на любые темы, лишь бы уклониться от объяснения. Но острота зрения от этого не страдает.

Ну что ж, пожалуй, прогуляемся с тобой.
На небе вечер распростерся, как больной,
Вдохнув эфира на столе хирурга…

У Пастернака лодочник – Харон…

Плитняк paскaлялся, и улицы лoб
Был смугл, и нa нeбo глядeл испoдлoбья
Булыжник, и вeтep, кaк лoдoчник, гpeб
Пo липaм.

Когда позже, весной 1914 года, К. Эйкен предложил «Пруфрока» поэту и издателю Г. Монро¹⁴⁶, тот буквально швырнул ему рукопись, заявив, что это «абсолютное безумие»¹⁴⁷. В наше время трудно понять, чем была вызвана такая реакция, но подобную вызывали и ранние стихи Пастернака или Маяковского.

В тoт дeнь всю тeбя, oт гpeбeнoк дo нoг,
Кaк тpaгик в пpoвинции дpaму шeкспиpoву,
Нoсил я с сoбoю и знaл нaзубoк
Шaтaлся пo гopoду и peпeтиpoвaл.

(Пастернак «Марбург»)

В гостиной дамы тяжело
Беседуют о Микеланджело.

(Элиот «Любовная песнь…», перевод А. Сергеева)

А вдруг однажды на исходе дня,
В седой и дымный полдень иль
в розовато-желтый вечер
Она умрет, а я с пером в руке застыну.

(Элиот «Женский портрет», перевод Я. Пробштейна)

Вeдь нoчи игpaть сaдятся в шaxмaты
Сo мнoй нa луннoм пapкeтнoм пoлу,
Aкaциeй пaxнeт, и oкнa paспaxнуты,
И стpaсть, кaк свидeтeль, сeдeeт в углу.
И тoпoль – кopoль. Я игpaю с бeссoнницeй.
И фepзь – сoлoвeй. Я тянусь к сoлoвью.
И нoчь пoбeждaeт, фигуpы стopoнятся,
Я бeлoe утpo в лицo узнaю.

(Пастернак «Марбург»)

…Их пенье не предназначалось мне.
Я видел, как русалки мчались в море
И космы волн хотели расчесать,
А черно-белый ветер гнал их вспять.
Мы грезили в русалочьей стране
И, голоса людские слыша, стонем,
И к жизни пробуждаемся, и тонем.

(Элиот «Любовная песнь…», перевод А. Сергеева)

Общим было влияние Лафорга. Как отмечал Вяч. Вс. Иванов: «Пастернак был под влиянием Лафорга примерно в 1914–1915 годы. Издательству “Всемирная литература” Пастернак предлагал свои переводы Лафорга (около 1919–1920 гг.), которые были отклонены»¹⁴⁸.

Сходство и различие не ограничиваются текстами. Пастернак, покидая Марбург, решил забросить философию и стать поэтом¹⁴⁹. Элиот, покидая Европу в 1911 году, решил, что будет заниматься философией. Но в 1914-м он побывал в Марбурге и выбрал поэзию.

Другим источником влияния было то, что и Элиот, и Пастернак застали конец Belle Epoque, прекрасной эпохи. Когда Пастернак писал «Марбург», он знал, что ей пришел конец. Элиот его предчувствовал, работая над «Любовной песнью Дж. Альфреда Пруфрока» и «Женским портретом».

13

Оправившись от недомогания, Элиот поехал в Италию. Благодаря железной дороге всего за две недели он смог побывать в Вероне, Виченце, Венеции, Падуе, Ферраре, Болонье, Модене, Парме, Милане и Бергамо. По дороге он приобрел карманный блокнот, в котором делал архитектурные зарисовки, сопровождая их комментариями¹⁵⁰.

Про Виченцу, где он поднялся к базилике Santa Maria di Monte Berico: «Вид от ближайшей церкви великолепен, на плоские равнины в одну сторону и к Альпам в другую. Голубая дымка и говорящие колокола. Дорога ведет <…> на виллу Вальмарана. Вилла и сад очаровательны, но Тьеполо скорее разочаровывает». К записи Элиот добавил план знаменитой ротонды архитектора Андреа Палладио, а в записной книжке сохранился засушенный цветок шиповника.

О площади Сан-Марко в Венеции: «Пьяцца не так привлекательна, как пл. Эрбе (или пл. Викт. – Эмм.) в Вероне. Она большая и величественная (я допускаю), но имеет странный, деловой и торговый вид». О знаменитом византийском иконостасе в Сан-Марко: «Непривлекательное золото». О не менее знаменитой библиотеке: «Libreria Vecchia… меня не впечатляет».

На него, однако, произвела глубокое впечатление фигура Богоматери в базилике Santi Marie e Donato на острове Мурано: «Дева-Заступница – это наиболее утонченная мозаика, которую я видел; наилучшая Дева и один из наиболее утонченных религиозных образов, виденных мною где бы то ни было».

Создается впечатление, что Элиот намеренно избегал следовать «Бедекеру», а мнения его шли вразрез путеводителю. О знаменитой «Пармской обители» (Chertosa di Parma) он писал: «Одно из самых отталкивающих произведений искусства Ренессанса. Произведение загнивающего искусства»¹⁵¹.

На обратном пути он заехал в Париж, но в сентябре уже был в Гарварде.

1.Burke’s Distinguished Families of Ameriсa (первое издание: London, 1826).

2.К слову, писатель-фантаст Рэй Брэдбери утверждал, что он потомок одной из подсудимых.

3.Ackroyd 1988. P. 15.

4.https://www.legendsofamerica.com/ma-salemcourt/4.

5.Эбигейл Адамс Кранч (1817–1908). Ее отец был племянником Эбигейл Адамс, жены Джона Адамса, второго президента Соединенных Штатов, и матери Джона Куинси Адамса, шестого президента.

6.Matthews. P. 3.

7.«Американские заметки», глава XII.

8.Он выкупил на свои средства и освободил нескольких рабов, а в годы Гражданской войны помог спастись от охотников за беглыми рабами Арчеру Александеру, послужившему моделью для памятника освобождению от рабства в Линкольн-парке в Вашингтоне. В дальнешем он написал его биографию.

9.Matthews. P. 5.

10.Здесь и далее, если не указано имя переводчика, тексты даются в переводе автора книги.

11.Eliot T. S. American Literature and the American Language. The Sewanee Review V. 74, № 1, 1966, p. 1—20.

12.Matthews. P. 8.

13.Matthews. P. 3.

14.Dreyser T. A Book about Myself. Cornell, 2009. В большинстве это были вагончики конки. Не позже 1894 г. появились и электрические трамваи.

15.В переводах А. Сергеева и С. Степанова God переводится как «богиня», по-видимому потому, что по-русски река женского рода.

16.Название отсылает к первой строке автоэпитафии римского императора Адриана – animula vagula blandula («душенька, скиталица нежная»).

17.«Я очень хотел бы иметь несколько маленьких рисунков отца, которые мог бы иметь у себя и вставить в рамки. Он иногда вкладывал очень смешные в свои письма…». To his mother. 19 January 1919. L1.

18.Charlotte Champ Eliot to Richard Cobb. 4 April 1905. L1.

19.From his Mother. 3 April 1910. L1.

20.«Возможно, родители опасались, что я раньше времени пристращусь к табаку или усвою какие-то другие дурные привычки героев», – иронически отмечал Элиот много лет спустя.

21.TWL, примеч. к ст. 412. Bradley F. H. Appearance and Reality. London, 1893 (6th edition—1916). Р. 346.

22.Crawford, 2015. Kindle, 436.

23.В оригинале «душному» соответствует rank, и тот же эпитет используется в саркастических строках о «Гришкиной» в стихотворении «Шепотки бессмертия» («Whispers of Immortality», 1920).

24.Thomas McKittrick (1889–1970). В 1937–1942 гг. он был президентом «The Bank for International Settlements», который обвиняли в финансовой поддержке гитлеровской Германии.

25.Отрывок из выступления на юбилее Mary Institute. Crawford, 2015. Kindle, 472.

26.Letter to Marquis W. Childs Esqre., St.-Louis Post Dispatch, 8.08.1930.

27.Из квартета «Драй Сэлведжес» (перевод С. Степанова).

28.Soldo J. The tempering of T. S. Eliot, 1888–1915. Harward University, 1972.

29.To his father. 23–24 June 1898. L1.

30.За второе полугодие 1899/1900 г. Том получил «А» по всем предметам, на следующий год он получил «В» по арифметике и чистописанию и «А» – за все остальное.

31.Eliot T. S. American Literature and the American Language. The Sewanee Review V 74, № 1, 1966, p. 1—20.

32.Soldo. P. 26.

33.T. S. Eliot to Herbert Read. 23 April 1928. L4.

34.Matthews. P. 16.

35.Из элегии Генри Кинга, епископа Чичестерского (1592–1669), на смерть жены.

36.Перевод И. Грингольца.

37.Dante (1929). SE. P. 237.

38.Eliot T. S. The Use of Poetry and the Use of Criticism. London, 1933. P. 33.

39.Перевод с английского О. Румера.

40.Soldo. P. 27.

41.Eliot T. S. The Use of Poetry and the Use of Criticism. London, 1933. P. 34.

42.Shelley, «To the Moon». Перевод К. Д. Бальмонта.

43.Dry Salvages, перевод А. Сергеева.

44.To his mother. 8 august 1917. L1.

45.Charlotte C. Eliot to the Head Master of Milton Academy (R. Cobb). L1.

46.Ребенком он удивлялся, почему герой детской книги не носит бандажа, считая, что именно это – норма.

47.James Н. Charles W. Eliot, president of Harvard University, 1869–1909, Vol. 1. AMS Press, 1930. P. 147.

48.Craword, 2015. P. 77.

49.Crawford, 2015. Глава «A full-fledged Harvard man…».

50.Eliot T. S. Donne in Our Time. In: Theodore Spencer, ed. A Garland for John Donne. Cambridge (Mass), 1931, 1.

51.Crawford, 2015. p. 83.

52.Crawford, 2015. p. 83.

53.«Блоха», перевод Г. Кружкова.

54.«The Waste Land». В дальнейшем поэма упоминается весьма часто и будет использоваться сокращение TWL. «Бесплодная земля» – обычный перевод этого названия.

55.Matthews. P. 24.

56.Matthews. P. 24.

57.Crawford, 2015. P. 88.

58.Matthews. P. 26.

59.Matthews. P. 27. Другим «относительно близким» гарвардским другом был Тинком-Фернандес.

60.Aiken С. King Bolo and Others. In: Tambimutti. P. 20–24.

61.L3. P. 679 (footnote).

62.Aiken С. King Bolo and Others. Tambumutti. P. 21–24.

63.IMH. P. 317.

64.Виссарион Никейский (1403–1472) – византийский митрополит, возведенный в сан кардинала в 1439 году за содействие унии православной церкви с Римом.

65.Crawford 2015. Kindle, 2158.

66.Crawford 2015. Р. 104.

67.Перевод А. Сергеева.

68.Ackroyd. P. 38.

69.Перевод Т. Ю. Стамовой. ЛП, с. 58.

70.Саймонс А. Символистское движение в литературе. СПб, 2018.

71.Encore un de mes pierrots mort; / Mort d’un chronique orphelinisme; / C’était un cœur plein de dandysme / Lunaire, en un drôle de corps…

72.Название отсылает к «Алисе» Л. Кэрролла.

73.Eliot T. S. American Literature and the American Language. The Sewanee Review,74, 1 (Winter, 1966), Р. 1—20.

74.Shand-Tucci D. The Crimson Letter. Ed. Kindle, 2807—11.

75.Shand-Tucci D. The Crimson Letter. Ed. Kindle, 2838.

76.Shand-Tucci D. The Crimson Letter. Ed. Kindle, 2798.

77.Crawford R. 2015. Р. 113.

78.Цитата по Crawford, 2015. Kindle, 2524.

79.To Sydney Schiff. 4 August 1920. L1.

80.Reflections on Contemporary Poetry. Egoist, July 1919, 39.

81.Моррас – роялист, католик, антисемит. В 1940-е годы – сторонник Петена, в 1945–1952 годах сидел в тюрьме по обвинению в коллаборационизме. Но тогда все это было впереди, а Бэббита и молодого Элиота привлекало в нем совсем другое – элитарность в культуре, стремление сохранить достижения прошлого.

82.From his mother. 3 April 1910. L1. Церемония проходила 24 июня. Ода была одновременно опубликована в Harvard Advocate, Boston Evening Transcript и Boston Evening Herald.

83.From his mother. 3 April 1910. L1.

84.Crawford, 2015. Kindle, 2890.

85.H. W. Eliot to T. L. Eliot. 12 may 1910. L1.

86.Crawford, 2015. Kindle 3022–3032.

87.Подстрочный перевод последней строфы.

88.«Таинственной невстречи / Пустынны торжества…» (А. Ахматова).

89.Eliot T. S. To Criticize the Critic and Other Writings. P. 126–127.

90.Gordon, 1977. P. 30.

91.Перевод И. Имазина: https://www.topos.ru/article/poeziya/garvardskie-stihotvoreniya-ts-eliota-1907—1910

92.Ackroyd 1988. P. 38.

93.В стихотворении Бодлера «Путешествие на Киферу» на берегу «острова любви» стоит виселица.

94.Апофегма – нравоучительное замечание.

95.Gordon, 1977. P. 34. «The Portret of a Lady» был опубликован через несколько лет.

96.Crawford, 2015. Kindle, 3065.

97.«Гарольд Питерс (1888–1941) был назван историком контр-адмиралом Самюэлем Элиотом Морисоном “одним из лучших моряков-любителей северо-восточного побережья”… В 1932 г. он… осуществил кругосветное плавание в качестве шкипера на 85-футовой вспомогательной шхуне, а до этого участвовал в трансатлантических гонках от Ньюпорта до Плимута и в Fastnet Race». L1. P. 306 (прим. 2).

98.Crawford, 2015. Kindle, 3086.

99.Crawford, 2015. Kindle, 3090.

100.Вольный перевод двух первых строк. Баллада «Cruise of the Lapwing» («Плавание Чибиса») была написана в 1870 году Джоном Рэдли, моряком из Джоунспорта.

101.Перевод А. Сергеева.

102.Из примечаний к TWL.

103.Теперь «Мыслитель» находится в музее Родена.

104.Eliot T. S. What France Means to You // La France Libre (15 June 1944), 94. Crawford, 2015. Kindle, 3141.

105.Ахматова А. А. Стихотворения и поэмы. Л., 1979. С. 20.

106.Henry-Albain Fournier (1886–1914). Alain-Fournier – его литературный псевдоним.

107.«Поэма без героя».

108.L1. P. 25 (примечание).

109.The Edinburgh Companion to T. S. Eliot and the Arts. Edinburgh, 2016. P. 58–59.

110.Русский перевод «Творческой эволюции» вышел в 1913 году.

111.To Herbert Read. 9 april 1926. L3.

112.Crawford, 2015. Kindle, 3345.

113.Eliot T. S. A Commentary. Criterion 13. 52 (April 1934): 451–452.

114.Название дается в переводе М. Зенкевича.

115.Шарль-Луи Филипп (1874–1909) служил мелким чиновником в администрации Парижа. Его книгами восхищались Ф. Жамм, Ж. Жироду, А. Жид, О. Мирбо и другие известные писатели. Умер от менингита.

116.Перевод В. Топорова.

117.Smith G. Charles-Louis Philippe and T. S. Eliot // American Literature, 1950, Vol. 22, N3. Р. 254–259.

118.Smith G. Charles-Louis Philippe and T. S. Eliot // American Literature, 1950, Vol. 22, N3. Р. 254–259.

119.Перевод А. Сергеева.

120.Перевод М. Зенкевича.

121.Перевод А. Сергеева.

122.Julien (Julian) Green (1900–1998).

123.Green J. Jeunesse. Paris, 1974. Р. 169.

124.И. Эренбург одно время «предполагал принять католичество и отправиться в бенедиктинский монастырь». (Писатели. Автобиографии и портреты современных русских прозаиков. М., 1928. С. 385.)

125.Crawford, 2015. Р. 145.

126.Shand-Tucci, pp. 129—36.

127.Peter J. A New Interpretation of The Waste Land // Essays in Criticism 2 (July 1952). Р. 242–266.

128.T. S. Eliot to Eleanor Hinkley, 26 april 1911. L1.

129.J. Verdenal to T. S. Eliot. Dimanche [July? 1911]. L1.

130.J. Verdenal to T. S. Eliot. [Mid-July 1911.] L1.

131.J. Verdenal to T. S. Eliot. 17 Octobre [1911]. L1.

132.J. Verdenal to T. S. Eliot. 5 Février 1912. L1.

133.Из повести «Топи» А. Жида (перевод И. Сабовой).

134.J. Verdenal to T. S. Eliot. 22 April 1912. L1.

135.J. Verdenal to T. S. Eliot. 26 August 1912. L1.

136.J. Verdenal to T. S. Eliot. 26 December 1912. L1.

137.Eliot T. S.. A Commentary. Criterion 13. 52 (April 1934): 451–452.

138.Or puoi la quantitate / Comprender dell’ amor ch’a te mi scalda, / Quando dismento nostra vanitate, / Trattando l’ombre come cosa salda. (Purgatorio, XX1, 133–136).

139.Watson G. Quest for a Frenchman // The Sewanee Review, Vol. 84, No. 3 (Summer, 1976). Р. 465–475.

140.Watson G. Quest for a Frenchman // The Sewanee Review, Vol. 84, No. 3 (Summer, 1976). Р. 465–475.

141.Morris G, Marie, Marie, Hold on Tight // Partisan Review, 21. 2 (1954), 231–234.

142.Facsimile and Transcript. Editor Note. P. 126.

143.В оригинале по-французски «Ballade pour la grosse Lulu» (IMH. P. 312).

144.Лулу перекочевала в поэму из пьес немецкого модерниста Ф. Ведекинда.

145.«Женский портрет». Перевод Я. Пробштейна.

146.Гарольд Монро (1879–1932) владел магазином и издательством «Poetry Bookshop».

147.Gordon 2012. P. 68.

148.Иванов Вяч. Вс. К истории поэтики Пастернака футуристического периода. В кн.: «На меже меж Голосом и Эхом»: сборник статей в честь Т. В. Цивьян. М., 2007. С. 9—30.

149.Об этом – «Охранная грамота».

150.Хранится в Houghton Library в Гарварде.

151.Цитаты по: Crawford, 2015. Kindle, 3571.

Bepul matn qismi tugad.