Kitobni o'qish: «Русский клуб. Почему не победят евреи (сборник)»

Русско-еврейские разборки

Русско-еврейская война. Краткий курс

Заголовок звучит неожиданно. Что за баталия такая, когда и где происходила? Известны и хорошо описаны четыре русско-персидские войны, пять войн со Швецией и с Польшей и аж одиннадцать русско-турецких войн. Во всех этих событиях известны причины возникновения, начало, ход сражений и окончательные итоги. Но русско-еврейская – что такое?..

Да, объявления военных действий тут не случалось, сражений под Кунерсдорфом и Шипкой не наблюдалось, пушки и корабли не стреляли. Так, но острое напряжение между русским народом и еврейской общиной, переходившее порой в прямую борьбу, длится вот уже третье столетие, то затихая, то усиливаясь, и конца этому, к сожалению, пока не предвидится. История этой поистине «странной войны» не написана. Более того, даже говорить о том вслух почитается чем-то предосудительным, тут же раздадутся протестующие голоса, причем с разных сторон.

Однако попробуем разобраться, спокойно и объективно. Как известно, евреи в массовом числе появились в России относительно поздно, в самом конце XVIII столетия – с присоединением областей Белоруссии, Украины и Литвы, ранее захваченных Польшей. Сколько-нибудь значительную роль они стали играть со второй половины XIX века: с одной стороны, возникла крупная еврейская буржуазия, в основном банкирская и торговая. С другой – значительное число еврейских деятелей включилось в российское революционное движение. И то и другое не осталось без общественного внимания. Еврейскую новоявленную буржуазию клеймил в своих сатирах Некрасов, язвил Лев Толстой, сокрушался Достоевский. Ну а участие некоторого числа евреев в покушениях на царя-освободителя Александра II повсеместно вызвало возмущение среди самых широких слоев русского народа.

Еще до наступления мятежного 1905 года евреи в значительной мере становятся во главе так называемого «освободительного движения», как его умеренно-либеральной части, так и крайне революционной. В ту же пору чрезвычайно возросло влияние еврейства в российской культурной деятельности, особенно в периодической печати. В ответ последовали действия властей, самыми приметными из них остались в памяти пресловутая «черта оседлости», затруднявшая большинству лиц иудейского вероисповедания передвижение по коренным землям России, а также так называемая «процентная норма» для тех же лиц при поступлении в университеты. Обе эти неуклюжие меры носили декларативный характер, ибо весьма плохо исполнялись на практике. Однако это давало противникам власти удачный пропагандистский повод (хотя слоган «права человека» тогда еще не был изобретен).

Тогдашнее образованное сословие России, не знавшее еще ни про еврейских комиссаров, ни про еврейских «олигархов», горячо выступало на стороне еврейства, считая ограничения его прав делом несправедливым. К этому числу следует отнести и основную массу учащейся молодежи, весьма действенную политическую силу в ту пору (тогдашние гимназисты и студенты не знали еще про «рабфаки» и «красных профессоров»). Поскольку вождями революционных партий, действовавших среди российского пролетариата, в значительной мере были евреи, то и рабочее движение тоже зачастую выступало с проеврейскими лозунгами.

Попытка создания массовых национальных организаций вроде Союза русского народа и иных подобных оказалась мало действенной и по массовости членов, и по авторитету вождей, и по уровню пропагандистской деятельности. Грубоватая и недостаточно умелая печать «союзников» зачастую лишь отпугивала возможных сторонников. Наиболее популярный деятель их Пуришкевич, шумный оратор и литератор, в исторической перспективе удивительно соответствует Жириновскому, хотя и был тот русским дворянином, а не «сыном юриста». Отсюда логично последовали слабости и несчастный конец всего движения и его вождей.

Самое трудное здесь – память о еврейских погромах в России. Увы, так было. Написаны по тому поводу горы всякой всячины, отмеченной с обеих сторон раздражением, злобой, истерией, но вот беда – ни одного спокойно-объективного исследования пока у нас не известно. Квинтэссенцией взаимного озлобления служит известная формула В. Розанова о погромах: «Спазмы животного, которого заели паразиты». Обратим внимание на оценки: с одной стороны – «животные», совершающие «спазмы», то есть не управляемые даже по-животному действия, но с другой стороны – «паразиты». Получается, что с обеих сторон – недостойные сочувствия твари. Выкладки в розановском духе не распутывали, а лишь крепче затягивали тугой узел.

Меж тем к событиям надо присмотреться хладнокровно. Самые известные погромы – Кишиневский (1903) и Белостокский (1905). Если продраться сквозь окаменелую пену застарелой злобы, то оказывается, что убитые имелись и с еврейской, и с христианской стороны (не русской, а именно христианской). Видимо, жертв среди евреев было больше или заметно больше (сомнительные источники тут противоречивы), но дело не в этом: и трагедия, и справедливость равно безразличны к арифметике. И еще: в Кишиневе той поры жили в основном молдаване, украинцы, греки и пр., а собственно русские составляли незначительную часть христиан. Население тогдашнего Белостока поровну делилось на христиан и евреев, но среди христиан большинство принадлежало католикам (в основном полякам), а среди православных – белорусы и обрусевшие поляки, великороссов там было относительно немного. Конечно, это второстепенные обстоятельства, но они во всяком случае бесспорны.

Февральский переворот был явлением стихийным, хотя еврейская финансовая, а также одновременно и революционная верхушка и весь буржуазный Запад этот переворот настойчиво готовили. Облегчила их совместную игру слабая политическая воля Николая II и его окружение (сегодня некоторые неглубокие люди, поддерживаемые заведомыми провокаторами, пытаются представить его чуть ли не гением). Февраль, казалось бы, решал все еврейские вопросы в России – всеобщее равенство перед законом и т. п. Однако еврейское революционное меньшинство не желало этим удовлетвориться и попыталось оказаться непосредственно у руля бывшей Российской империи.

На какое-то время ему это удалось. Февраль с неизбежностью перешел в Октябрь. Почему это произошло, до сих пор идут споры. По нашему убеждению, в тех драматических событиях слились два потока, конечные цели которых были противоположными, а силы неравными. С одной стороны – гигантский творческий порыв русского трудового народа, который желал разом, единым напряженным рывком покончить с вековой и всеобщей несправедливостью, царящей на земле. Учредить, наконец, истинное царство свободы, где не будут более править сильные и богатые, где воцарится подлинный мир и равенство и не станет богатых и бедных, знатных и простых, когда все народы сольются навеки в братскую семью. Ведь не в кинофильмах, а в самой реальной тогдашней действительности выводили в тетрадях бывшие малограмотные: «Мы не рабы. Рабы не мы». Великие слова, над которыми напрасно пытаются иронизировать ныне.

С другой стороны, еврейская революционная верхушка попыталась оседлать этот поток и верховодить. На внешний взгляд это, как ей казалось, удалось. Но то был и обман, и самообман. Очень скоро то и другое обнаружилось.

Сейчас в среде либеральной интеллигенции принято ругать «революцию», «советский строй», «коммунизм». Не вступая в спор по сути, отметим лишь одно важное обстоятельство: и «революция», и «строй» не падают с неба, а создаются вполне определенными людьми, чьи имена, происхождение и биографии могут быть изучены и оценены. Так кто же были те люди, которые возглавляли в России всевластные ЦК и ЧК, Коминтерн, Совнархоз, Наркомпрос, Женотдел, РАПП, Рабис, ВХУТЕМАС и Общество воинствующих безбожников? Кто они были – баскаки иноземного захватчика, марсиане, спустившиеся с неба?

Так вот, во главе ЧК, РАППа и Общества воинствующих безбожников стояли в значительном представительстве евреи – русские, польские, венгерские, румынские, всякие прочие, даже американские. Составляли ли евреи во всех главнейших советских ипостасях большинство, даже в их руководстве? Трудно сказать при современном уровне изучения исторических источников, поэтому не станем спешить с ответом. Предварительные размышления приводят к выводу, что нет, не составляли, даже если иметь в виду полукровок и лиц, женатых на еврейках (последних было очень много).

При обсуждении острого вопроса спорщикам порой следует отвлечься… так, на пустяки, как то делают воспитанные англичане за чаем или в пабе. Вот спорт. Коснемся спорта, сугубо нам всем знакомого, советского. Если состав сборных многонационального Советского Союза просчитать по национальной принадлежности, то получится примечательная картина. Баскетбол – прибалты, занимающие ничтожное место в процентном отношении ко всему населению, составляют, оказывается, четверть-треть мест в сборной страны. Вольная борьба: народы Северного Кавказа, чья численность немного более прибалтов, чуть ли не вполовину Тяжелая атлетика или стрельба: почти сплошь славяне. Лыжи – сплошь великороссы. Хоккей – великороссы с небольшими вкраплениями татар, прибалтов, украинцев, кое-кого еще.

Данные тут объективные, их легко может проверить всякий. Что они означают? А никакой мистики, все объясняется психофизическими свойствами каждой нации. Что ж делать, если природа распорядилась так, что прибалты в среднем выше ростом, чем киргизы или армяне. Что резкость и быстрота движений у осетин и чеченцев выше, чем у русских или латышей. Что стрельба по цели требует крепких нервов, терпения и выдержки, что в изобилии есть у русских. И что бегать на лыжах и играть в хоккей довольно трудно мальчикам из Средней Азии, Закавказья или Молдавии. Все весьма просто, никому не обидно. Или вот подлинный «король спорта» футбол: в 1950—1960-х сборная состояла сплошь из славян с небольшим вкраплением грузин. Потом футбол расширился географически необычайно, и вот в сборной 80-х замелькали имена армянские, татарские, выходцев из Средней Азии и Прибалтики… да кого угодно! Что это значит? Только одно: футбол, как массовый спорт, стал всеобщим увлечением многонациональной страны.

Из далекого от политики спорта можно сделать важный общественный вывод: если та или иная нация в любой социальной сфере занимает место, превышающее ее долю в общем составе народа, это означает, что данная нация имеет к данному занятию большую склонность, чем нации соседние.

Каков был характер «занятий» в ЧКи Коминтерне, не стоит тут говорить: подробности не ясны и скрыты, а общая нравственная характеристика понятна каждому. Каково было долевое участие российских, венгерских, американских и всех прочих евреев в данных учреждениях? Составляли они 10, 20 или – как говорят иные раздраженные люди – 95 процентов? Сегодня никто этого точно не знает, хотя ясно любому объективному наблюдателю, что последняя выкладка очевидно предвзята. Ну а если только десять? Ведь евреев насчитывалось тогда около 2,5 % населения России, значит, увеличение в четыре раза, то есть на 400 %, это очень-очень много. Значит, евреи имели очевидную тягу к «пролетарской революции», значит, в значительной мере власть в СССР времен его образования можно назвать еврейской. «В значительной мере» – эти слова хотелось бы подчеркнуть.

Кратко отвлечемся еще раз. В народном сознании внешние явления выражаются не с математической точностью, а образно. Веками французы считали, что их соседи немцы – сплошь блондины. Потом этим заинтересовались ученые, и обнаружилось, что в Германии блондинов менее 50 %, то есть меньшинство населения. Что же, французы веками ошибались? Оказывается, нет: во Франции блондинов относительно мало, поэтому сравнение цвета волос у жителей Берлина и Парижа приводило последних к неточно выраженному заключению; оно научно формулируется так: у немцев много больше блондинов, чем у французов.

Для жителей Курска или Ярославля 1920-1930-х годов, где русские составляли подавляющее большинство населения, люди с еврейской внешностью сравнительно редко встречались на улице или в трамвае. Но когда тот же курянин или ярославец сворачивал с улицы в подъезд райкома, газетной редакции или – волей-неволей! – в ЧК-ГПУ, перед его взором относительное число лиц с еврейской внешностью увеличивалось многократно. Когда-нибудь это можно будет осветить с точными выкладками, ибо архивы сохранились, а пока выстроим два сходных обобщения: 1) все немцы блондины; 2) советская власть в первые два десятилетия была еврейской. Степень достоверности подобных заключений зависит от точки зрения наблюдателя, но сама достоверность в обоих случаях безусловно отразилась.

Если признать, что марксистский социализм и его политические атрибуты принесли благо русскому (грузинскому или тувинскому) народу, то стоит поблагодарить поколение евреев 1920-х годов за это. Если же наоборот, то…

Входе кровавой революционной смуты в России русские и евреи впервые в своей истории вступили в явное, хотя и никак не обозначенное состояние войны. Полюса тут хорошо обрисованы в историографии, литературе, театре и кино, в устных преданиях: еврей – комиссар в кожанке – и свирепый белогвардеец-погромщик. Да, как всякая историческая легенда, эти образы имели под собой реальные исторические прототипы. Вспомним тут нашу классику – роман «Тихий Дон», эту истинную и недооцененную до сих пор «Илиаду» великой русской революции, где дано всем враждующим сестрам по серьгам.

Вот Абрамсон, неизвестно откуда взявшийся комиссар в Ростове, с уст которого слово «расстрел» сходит легко и просто. А вот коренной донской казак, боевой ветеран войны

Дмитрий Коршунов, который палачествует не только над арестованными, но и малых детей хладнокровно убивает. Полюса эти одинаково противны, и таких примеров в подлинной жизни было, увы, предостаточно.

Разумеется, художественный образ, даже сильный и глубокий, не есть уточненное историческое обобщение. Как же обстояло дело в реальной действительности? Источников сохранилось довольно, присмотримся.

Начнем с белогвардейцев. Они сражались за «единую и неделимую Россию» и при этом люто ненавидели «жидов-комиссаров», а с ними порой и все еврейство в целом. Пленив такого комиссара, что, впрочем, случалось не часто, его без церемоний убивали. При этом командование белых сквозь пальцы смотрело на грабежи местечковых евреев, хотя понимало (чем полна белогвардейская мемуаристика), что это разлагает воинскую дисциплину. Но примечательно, что вожди «белого дела» в своих официальных заявлениях по «еврейскому вопросу» были весьма осторожны и даже скромны. Генерал Корнилов, эта олицетворенная «белая легенда», вообще не оставил в память о себе какого-либо высказывания о евреях. Зато в пик своих успехов летом 1917-го был окружен сонмом масонов, самый известный из которых – темноватый Б. Савинков (жена еврейка, от нее же единственный сын). Они-то и выдали пылкого, но политически неопытного вояку Керенскому и другим его «братьям» из Временного правительства.

Генерал Деникин возглавил белые силы на Юге России, где проживала тогда основная масса русского еврейства – от Одессы до Волги. В своих мемуарах Деникин описывает прием еврейской депутации, им было сказано: «Я не имею никаких оснований относиться с особенной симпатией к еврейскому народу. Но из соображений христианской морали и государственной целесообразности я делаю все, что могу, чтобы предотвратить насилие над еврейским населением». В политике деникинского правительства никаких ограничительных мер против евреев не предусматривалось. Исключение касалось только действующей армии: был приказ об отчислении офицеров иудейского вероисповедания в запас, а также «при создавшихся условиях острой борьбы» о непринятии их в Осваг (Осведомительное агентство – нечто вроде белого ТАССа).

Генерал Врангель в своих двухтомных мемуарах вообще не коснулся «еврейского вопроса», хотя среди заметных деятелей в белом Крыму имелись евреи. А уж членов масонских лож в окружении Врангеля и Деникина было полным-полно.

В этой связи не случайно, что отдых белых офицеров в тыловых городах обеспечивал, например, Арон Симанович, тот самый небезызвестный «друг» Григория Распутина. Он поставлял борцам с «жидовскими комиссарами» гимназисток с большими бантами в косах, а кто уж они были на самом деле, знал только он сам и его сутенеры. Да что там «гимназистки»! Под сенью белогвардейского трехцветного стяга сочиняли «патриотические», с христианским порой привкусом произведения С. Маршак, И. Эренбург и даже начинавший в Одессе Э. Багрицкий – те самые, кто позже будут славить комиссаров и их наследников до конца дней своих.

Так вот боролись с «жидами» белогвардейцы.

Ну а сами-то «комиссары в пыльных шлемах» действовали куда круче, целенаправленно и последовательно, о чем сейчас хорошо известно, много достоверного материала опубликовано. Поэтому скажем кратко. «Карающий меч революции» – ВЧК возглавляли в существенной мере евреи, и не очень уж тут важно, какой там пресловутый процент они составляли. Часто ссылаются на то, что Дзержинский был поляк. Да, его мать была польская дворянка, отец – крещенный в католичество еврей, жена – София Мушкат, варшавянка из богатой еврейской семьи, единственный сын от нее. Но дело даже не в этом. Много раз публиковались воспоминательные записи Дзержинского, как он, очень юный революционер, мечтал заполучить шапку-невидимку, чтобы перебить всех москалей (угнетавших якобы Польшу). Повзрослев, Железный Феликс смог приступить к исполнению своей юношеской мечты, не прибегая даже к сказочной шапке.

Главное, что тогдашние чекисты были одержимы духом мстительной злобы ко всей старой России, которая в их сознании была сплошь «черносотенной», реакционной, а принадлежность ко всему этому толковалась ими весьма широко. В той своеобычной среде, где тон задавали еврейские выходцы, царили презрение и даже ненависть к корневой исторической России, русской культуре во всей ее полноте. Доказательством тут пусть послужат печатные высказывания на этот счет Троцкого, Луначарского и прочих тогдашних вождей революции, включая «многонационального» Ильича. Только осмотрительный Сталин умолчал тут (позже он заговорит).

Сошлемся на общеизвестное. В ЧК сотрудничал писатель Исаак Бабель, а потом до конца дней своих от чекистских дел не отходил, выполняя весьма деликатные поручения. Он и погиб на Лубянке именно как приближенный «врага народа»

Ежова и многолетний любовник его жены. А теперь уместно вспомнить «Конармию» и другие его сочинения, там неприкрыто высказана отрицательная оценка России и Православия. Так думали и многие его сотоварищи.

«Еврейские комиссары» в ходе Гражданской войны не устраивали «погромов» дворянских гнезд и городских особняков – за них это охотно проделали «крестьяне-бедняки» и городская чернь, первоначально это даже поощрялось красными властями. Нет, борьба тут велась не спазматически нервно, как у белогвардейцев, а сугубо рационально, продуманно. Расстрел – основное лекарство «пролетариата» по отношению к «классовому врагу». О пресловутом «красном терроре» ныне хорошо известно, под его пули попали вовсе не только активные борцы с советской властью, тех было трудно достать, а бывшие офицеры, титулованные дворяне, высшее чиновничество и особенно православное духовенство (раввинов, мулл и баптистских проповедников тогда не трогали). «К стенке» ставились не только иерархи, но и простые сельские батюшки, примеров тому несть числа… Были и выборочные, или, как теперь выражаются, «точечные» расправы: казнили известного публициста М. Меньшикова, всех участников процесса Бейлиса и т. п.

Такая вот была у нас «диктатура пролетариата». Этот термин теперь мог бы показаться смешным, если не был бы столь мрачен на деле. В красном Кремле не нашлось ни одного путиловского или сормовского рабочего, но еврейские выходцы засели там в изобилии. Они-то и выступали от имени российского пролетариата, творя его «диктатуру». Вот почему, если в начальной коммунистической терминологии слово «пролетарий» заменить словом «еврей», то все становится гораздо яснее. Например: «У пролетариата нет отечества» – польские трудящиеся уже в 1919-1920-м доказали обратное. Или «пролетарское искусство»; да рабочих силой загоняли на «Мистерию» Маяковского в постановке Мейерхольда.

Многие деятели революционного еврейства в Советской России оставались (да и теперь) в тени, но их подлинное властное влияние безмерно превышало знаменитых красных маршалов вроде Клима Ворошилова, Буденного или Фрунзе. Впечатляет в этом ряду Эфраим Склянский, сын местечкового лавочника из Фастова, недоучившийся студент-медик. С Февраля он кинулся в революционный водоворот, не имея никакого революционного стажа, однако уже в октябре 1918-го, двадцати шести лет от роду, не имея ни малейшего военного опыта, стал заместителем Троцкого в Реввоенсовете. Троцкий политиканствовал, выступал на митингах, разъезжал по стране, а недавний студент-медик по сути вершил всеми делами громадного военного ведомства. Почему, за какие заслуги?! Но действовал решительно: отправлял на расстрел «пачками», как тогда выражались, брал семьи мобилизованных офицеров в заложники и все такое прочее.

Ясно, что с такой целеустремленностью и с такими вождями красные наголову разбили своих романтических и нервных противников.

Итак, настали победные для «еврейских комиссаров» 1920-е годы – любимейшая пора всех поклонников революции, начиная со свирепого Троцкого вплоть до тихого Мандельштама и его супруги. Действительно, для «избранных», принадлежащих к «пролетариату» и его «культуре», было все: власть, свобода слова, легкий выезд за рубеж, изобилие товаров и услуг, включая игорные дома, проституток и все прочее. Пролетарский поэт Маяковский (супруг Лили и друг Оси Бриков) имел собственный автомобиль с водителем – это примерно соответствует нынешнему «банкиру», имеющему собственный самолет.

Но этот рай мог существовать только при условии, что «моя милиция меня бережет». Ну, милиция-то пустяк, но грозное ОГПУ в эти благоденственные для кого-то 1920-е годы расстреливало легко и охотно всех «недобитых классовых врагов»: попов, кулаков, казаков, русских купцов и «буржуазную интеллигенцию» (бывший актер Императорских театров Мейерхольд числился по «пролетарскому» ведомству). Мало изучена трагедия детей всех этих «бывших», их тогда не брали в университеты, на службу в армию и госучреждения. И это ведь касалось судеб миллионов молодых людей! Зато дети раввинов и местечковых лавочников официально почитались принадлежащими к «угнетенной нации» и пользовались всеми правами «пролетариев».

Кто же правил тогда красной Россией? Возьмем совершенно объективный показатель – Политбюро, избранное в последний раз при жизни Ленина, с соблюдением, так сказать, «ленинских норм партийной жизни», о чем так долго тосковали потом наши русско-еврейские либералы. Итак, по состоянию на 26 апреля 1923 года членами высшего полновластного органа в стране состояли Г. Зиновьев, Л. Каменев, В. Ленин, А. Рыков, И. Сталин, М. Томский, Л. Троцкий, кандидаты Н. Бухарин, Ф. Дзержинский, М. Калинин, В. Молотов, Я. Рудзутак. Немного, всего двенадцать, и люди известные весьма. Кто же они были по «пятому пункту», как стали позже выражаться в народе российском?

Евреев, так сказать, «по паспорту» было всего трое – Зиновьев, Каменев и Троцкий. У Молотова жена еврейка, влиятельная партдама, с которой он дружно прошел всю свою сложную судьбу. Рыков и Калинин женились на еврейках вторым браком. О родителях Бухарина ничего точно не известно, но все три его официальные супруги были еврейки (от двух из них у него были сын и дочь). О Ленине и Дзержинском уже говорилось. Рудзутак был коренной латыш, о супружестве его ничего пока не известно. О Томском неизвестно ровным счетом ничего. Итак, безусловно никак не связанным кровно с еврейством был один лишь Сталин (первая жена грузинка, вторая русская с грузинской кровью).

Не вдаваясь в подробности, можем смело утверждать, что во всех властных сферах тогдашней советской жизни была примерно такая же картина. Особенно густо евреи осели в органах ГПУ и дипломатии, причем именно эти ответственные товарищи отнюдь не афишировали себя публично, а зачастую шли под русскими именами – Миронов, Островский, Литвинов… перечень можно длить бесконечно. Более того, даже замечать такое вслух почиталось деянием сугубо предосудительным. В те поры вышла известная книга «Евреи и антисемитизм в СССР», автор ее громкоголосый коммунист Ю. Ларин (Лурье), третий тесть женолюбивого Бухарина. Автор возмущенно говорил о московском профессоре, который осмелился в каком-то выступлении коснуться вопроса о еврейском представительстве в некоторых областях. Ларин напомнил «буржуазному интеллигенту», что по ленинскому декрету от 1918 года антисемитов полагалось объявлять вне закона, то есть, простодушно толковал он, расстреливать. Коротко и ясно.

Итак, мы приблизительно знаем, как обстояло на самом советском верху. А как было внизу? Достоверных сведений сохранилось немного, подневольные советские граждане боялись вести дневники на подобные небезопасные сюжеты, тем более обсуждать их в переписке. Однако кое-какие материалы по данному вопросу имеются, и красноречивые. Выдающийся русский социолог С.С. Маслов, бывший член Учредительного собрания от Вологодской губернии, после Гражданской войны некоторое время служивший в советской кооперации, затем высланный среди прочих за границу, издал в Париже в 1922 году двухтомный труд «Россия после четырех лет революции». Эта выдающаяся работа известна только узкому кругу специалистов, на нее ссылаются редко, попытка моя переиздать книгу уже в «реформаторские» годы успехом не увенчалась. Работа объективна и полна интеллигентской самокритики, материал там собран редчайший. Вот некоторые главы: «Воровство», «Рост религиозности», «Повышенная оценка образования», «Новое отношение к государству в России» и др., ново и необычно, не правда ли? Там же есть раздел «Юдофобство», на нем кратко остановимся.

Маслов напоминает, что до революции русская интеллигенция почти целиком, а вслед за ней и широкие слои населения во многом сочувствовали евреям, зато после Гражданской юдофобство стало «одной из самых резких черт в лице современной России». И далее:

«Интеллигенция, конечно, не считает советскую власть еврейской, но и она отмечает сильное участие в ней еврейства – участие, которое далеко не соответствует пропорции, которая выражается числом евреев по отношению к числу всего населения России».

Приведя многообразные примеры такого рода из разных сторон тогдашней действительности, Маслов сделал вывод, причем с горечью и безо всякого злорадства: «Советская власть, когда она в руках евреев, проявляется более выпячено своими отрицательными чертами: евреи грубее, наглее, вороватей, у них больше заносчивости, сильнее третирование населения». И далее смягчающая оговорка: «Может быть, в этих отрицательных свойствах сказывается невысокий уровень развития того еврейского слоя, который энергично впрягся в советскую телегу…» Ну как нынешнему российскому гражданину не оглянуться на Гайдара и Чубайса, Березовского и Гусинского? И не вспомнить публичный чубайсовский призыв – «больше наглости»?

Любопытно, что наблюдения и выводы С. Маслова вполне соответствуют точке зрения нескольких еврейских авторов, объединившихся в сборнике «Россия и евреи» (издан, разумеется, в эмиграции, чуть позже). Авторы были встревожены переизбытком евреев в руководстве «диктатуры пролетариата» в красной России, справедливо усматривая в этом грядущую опасность для еврейства в целом. Книга эта ныне известна, вот для примера лишь краткая цитата: «Теперь еврей – во всех углах, на всех ступенях власти. Русский человек видит его и во главе первопрестольной Москвы, и во главе Невской столицы, и во главе армии… Русский человек видит теперь еврея и судьей и палачом…»

Уже говорилось, что свидетельств частных лиц той поры по «еврейскому вопросу» осталось крайне мало («за антисемитизм вне закона»), но они есть, недавно опубликованы. Вот один лишь пример – дневник писателя Михаила Булгакова за 1923–1925 годы. Очень он был раздражен по поводу тогдашнего всевластия евреев, читаем вот: «Френкель, ныне московский издатель, в прошлом раввин (вероятно и сейчас, только тайный)… Это рак в груди». Круто сказано, однако это у Булгакова отнюдь не случайная обмолвка, а осознанное мнение. Сходных суждений, острых или осторожных, можно ныне отыскать немало и без особенных усилий, в последние годы это стало возможно публиковать.

Каково же было русское отношение ко всем этим явным проявлениям очевидного национального ущемления и унижения? Ну, во-первых, существовала в эмиграции немалая часть бывшей белой армии, объединенной в полувоенный Российский общевойсковой союз (РОВС) – несколько тысяч закаленных бойцов, преимущественно офицеров или казаков. То была сила, и немалая! Ненависть к победителям они сохранили, об этом много говорили и писали, но сделать-то ничего не сумели. Несколько малозначащих терактов в Москве, и все. Зато агенты ГПУ хозяйничали в их зарубежных центрах почти как у себя дома, вспомним пресловутую операцию «Трест» и похищение самих руководителей РОВСа генералов Кутепова и Миллера.

Ну а в России? Никакого серьезного организованного сопротивления и тут оказать не удалось, даже попыток таких не обнаружилось. Прежде всего это объяснялось неслыханным коварством и изощренной провокаторской изобретательностью тогдашних карательных органов. Для них создать целую липовую «партию» или «заговор» было гешефтом совершенно пустячным. Но это лишь одна сторона дела, внешняя. Была тут еще одна подоснова, весьма глубокая.

Покойный ныне писатель Олег Васильевич Волков был, что называется, ровесником века, из родовитых дворян, ставший после революции «лишенцем», хлебнувшим все, что выпало тяжкого на русскую долю, вплоть до тюрьмы и лагеря. Судьбу своего поколения он познал вполне. У него есть небольшой, полный трагизма рассказ, действие происходит как раз в 1920-е годы. Бывший гвардейский офицер живет под другим именем, где-то служит. Но каждый год в полковой праздник он в своем подвале надевает сохранившийся мундир и в одиночестве «празднует». Кто-то донес, и в подвал стали ломиться. Герой, закаленный солдат, принимает решение: нет, он не станет отстреливаться, ну, убьет он еще пару несчастных русских мужиков, а зачем, а потом? И он пускает пулю в себя… Это нежелание бессмысленно проливать братскую кровь воздействовало сильнее всего на многих ненавистников революции, что, например, отчетливо прослеживается в судьбе известного генерала Брусилова, который не принимал еврейских и всяких иных комиссаров.

Хрущев пытался заботиться о желудках граждан, при нем материальная жизнь народа, безусловно, улучшилась. Но в духовном смысле он принес России одну горечь. О погроме при нем Православия ныне хорошо известно. Всякие русско-патриотические традиции подавлялись. В 1959-м исполнилось 250-летие Полтавы, в 1962-м– юбилей Отечественной войны 1812 года, и крайне мало в печати! Истерическая ненависть к Сталину вызвала у Хрущева ненависть к русскому патриотизму.

Напоследок о Хрущеве следует вспомнить одну вроде бы незначительную, но характерную мелочь. Вскоре после утверждения во власти Хрущев прогнал тогдашнего министра культуры Г.Ф. Александрова (лето 1955 г.). Состряпали дело на него и еще нескольких, обвинив их (сугубо негласно) в разврате. Зато устная молва о том шумела, связывая последнего сталинско-ждановского идеолога с именем знаменитой русской киноактрисы. Недавно из достоверных материалов стало известно, что все это туфта, и про актрису тоже. Так Хрущев избавился от последнего идеолога с русским настроем.

Брежнев был добрый человек, но слабый руководитель, при нем действительно начался пресловутый «застой». Однако в русско-еврейских делах во время его правления произошли примечательные перемены. Виктория Пинхусовна Гольдберг – так звали в девичестве супругу Генсека. Ее фото в советской печати не появилось ни разу, но в Париж ее Брежнев однажды привез, помню, как вырезали мы из «Юманите» изображения «Виктории Петровны», внешность ее была сугубо местечковой. Впрочем, советский народ этого не знал. Прожила она скромно и добропорядочно, терпеть не могла распутную дочь Галину, которую била по щекам. В дела супруга не вмешивалась, за исключением одного примечательного обстоятельства, о чем далее. Но Брежнев-то знал, кто есть его супруга, и, хоть был пошлый бабник, прожил с женой до последнего дня и был неплохим семьянином.

…В августе 1978-го мне в очередной раз довелось побывать у Шолохова в Вешенской. Разговор шел в его кабинете в присутствии нескольких лиц. Вдруг он спрашивает: «Скажи, – он обращался к младшим на «ты», но сугубо уважительно. – Скажи, правда, что жена Брежнева – родственница Зиновьева?» Чем на это оглушительное известие мог ответить член КПСС и редактор политического журнала? Только вежливой шуткой. Но, вернувшись в Москву, просмотрел все доступные источники.

Тогда семьи местечковых евреев (как и российских мещан) были многочисленны, а родством, даже дальним, в той среде весьма считались. Что ж, автор «Тихого Дона» мог знать или догадываться о многом, нам недоступном…

Брежнев проводил «интернационалистскую» линию во внутренней политике вместе с Сусловым, Пономаревым и Капитоновым (все женаты на еврейках) и, разумеется, криптоиудеем Андроповым. Они действовали очень осторожно, однако русофобская подоснова Суслова и особенно Андропова ныне стала очевидной из документальных публикаций. С другой стороны, прорусские (хоть и в небольшой степени) деятели Мазуров, Полянский и Шелепин были отодвинуты, а самый сильный из них – Машеров – очень вовремя разбился на пустынном шоссе. Теперь-то тут явно прослеживается целенаправленная линия.

Сначала 1970-х произошло нечто новое в политике Советского государства – почти свободный выезд евреев в Израиль. Ну, «зов предков» был тут часто предлогом, половина выезжавших осели по всему свету, даже не залетев на «землю обетованную». Повод нашли, как всегда в таких случаях, весьма «гуманный» – «воссоединение семей». Вот и «воссоединялись» несуществующие семьи во Франции или Канаде. Вся страна знала, что вызовы от израильских «родственников» полная липа, и в КГБ знали о том лучше всех. Но выпускали. Гуманизм гуманизмом, но тут также имелись некоторые проблемы в отношении норм римского права.

В 1970-х годах среди граждан Советского Союза находилось достаточное число людей, которые готовы были покинуть страну по политическим соображениям или за вожделенным богатством. Но такая привилегия выпала только евреям. Русские, чеченцы или чукчи ее были лишены. Ну, о чукчах не будем, но вот чеченцы действительно имели родственников в Турции или Иордании, а русские после двух волн эмиграции расселились чуть ли не по всему земному шару. Но им «воссоединять семьи» не разрешалось. Вряд ли то было гуманно.

В начале широкого выезда советских евреев власти решили было взимать с них нечто вроде налога за получение высшего образования. Дескать, приедут в Израиль или Штаты с готовыми дипломами, а там-то они за деньги приобретаются, и немалые… И вот тут, свидетельствовали знатоки из аппарата ЦК КПСС, доброе еврейское сердце Виктории Пинхусовны не выдержало, и она попросила супруга не прижимать так уж отъезжающих на историческую родину соплеменников. Любящий супруг просьбу уважил. Советские евреи увозили свои здесь приобретенные дипломы бесплатно.

Руководство Брежнева – Суслова последовательно применяло в идеологических делах «политику качелей». Послабление «еврейской стороне» с подобающим антрактом предоставлялось затем и стороне «русской», и наоборот. Разумеется, эти самые послабления в условиях жесткого надзора были ничтожны, однако замечались всеми, в особенности обеими названными сторонами. Хрущев грубо пренебрегал русским самосознанием, женатые на еврейках Брежнев и Суслов были куда осмотрительнее. Именно при них создалось скромное поначалу Общество охраны памятников истории и культуры, из недр которого выросли едва ли не все деятели первой волны Русского Возрождения. Выходил не без трудностей либеральный «Новый мир», появилась и окрепла русская «Молодая гвардия».

Но вот что характерно. Первые шаги Русского Возрождения вызвали резкий отпор именно еврейской стороны, назовем лишь язвительные статьи в адрес «Писем из Русского музея» В. Солоухина, где ни малейших антиеврейских выпадов не было, а только сожаления об утратах русской культуры в начальные годы советской власти. Еще более характерен тогдашний самиздат, где мнения, естественно, выражались куда более откровенно. Вот известный Г. Померанц, его работа точно датирована: «Пицунда. Сентябрь 1967 – октябрь 1968». Читаем: «Уже сегодня русская почвенная идея, не успев завоевать признания, опошлилась. Привычный национализм дает Солоухину и Глазунову, Кожинову и Палиевскому удобную позицию, с которой можно уклоняться от нравственного выбора, сохраняя обманчивую окраску порядочного человека, и делать независимые жесты без риска неприятностей. Ибо кому следует ясно, что это всего лишь неофициальная разведка официального погрома». Злоба сатанинская, хоть и суховато выраженная.

Когда-то оружием «пролетариата», ведомого еврейскими революционерами, был булыжник. С началом брежневского правления оружием еврейских кругов стал институт помощников и консультантов (так и вспоминается булгаковский «консультант с копытом»).

Умственный и образовательный уровень Брежнева был убог, Суслова и Андропова получше (ненамного!), зато все они не имели и тени решимости и размаха (часто дурацкого!) Хрущева. К тому же Брежнев отличался вялой леностью, отлынивал от работы, отдавая время бабам, домино и охотничьим забавам. Куда прислониться слабому и ленивому уму? К доверенным лицам, причем негласным, чтобы не порождать ревность. Уже в начале высокой карьеры, в 1958-м, у Брежнева появился первый такой помощник, который потом сопровождал его всю жизнь, – Цуканов Генрих Эммануилович (позже ему переправили имя на более благозвучное – Георгий). Этот еврей писался русским, инженер-металлург, работал вместе с будущим Генсеком еще с довоенных времен, пользовался его полным доверием, никогда публично не вылезал, даже после кончины начальника. Был он близким человеком Брежневу; когда в начале 1970-х у Цуканова внезапно скончался сын, Генсек самолично участвовал в скромных похоронах на Новодевичьем, что никакими протоколами не предусматривалось. Цуканов был с молодых лет знаком с Викторией, по бабам и пьянкам не шатался, что укрепляло его положение при Генсеке.

Таков был главный советник Брежнева, причем самый незаметный из иных. А вот все остальные, напротив, охотно светились, люди известные, написавшие потом фальшивые «мемуары». А. Александров-Агентов, Г. Арбатов, А. Бовин, Г. Замятин, Н. Иноземцев. Все до одного еврейского происхождения. Агентов женат на еврейке. И это происходило при так называемом «государственном антисемитизме» в Советском Союзе. Кто же тогда этим Союзом управлял? Добавим, что Суслов очень прислушивался к своей жене, директору Московского стоматологического института, а его всевластный помощник

В. Воронцов женат был на ее сестре, что тщательно ими скрывалось. И еще, круг советников Брежнева и криптоиудея Андропова во многом совпадал.

Ясно, что переход власти от Брежнева к Андропову прошел гладко и естественно, без всяких значительных кадровых перемен. Да, по-прежнему в ЦК КПСС или КГБ СССР не висели на дверях кабинетов таблички с фамилиями Абрамович или Ясин (это случится при «демократии»), но высшие «консультанты» оставались те же. О проеврейском правлении Андропова и его кадрах написано уже довольно, сошлемся уж и на нашу книжку о нем. Русофобия его отчетливо выявлена и документирована, об этих хорошо известных делах говорить тут не станем. Достаточно вспомнить мелочь: именно Андропов извлек наверх дебильного Гайдара-внука, фанатичного ненавистника всего русского.

Не стоит внимания и пятнистый ублюдок, продажный и трусливый подкаблучник. Да и скучно, ведь давно описаны взятки, которые давали ему и жадной Раисе темные ложи, в которые он вступал, агенты влияния, шептавшие ему «советы» в тщеславное провинциальное ухо. Так что толковать сейчас о его позорном «царствовании» нет смысла. Пока. Но он просуществует долго, как резиновая галоша, и дотянет, пожалуй, до своего трибунала. Вот тогда он расскажет кое-что неизвестное.

О сегодняшнем состоянии обрезанной России и кто ею ныне управляет, тоже говорить нет смысла, это понятно даже самому темному телезрителю. Сами евреи о нынешней кремлевской верхушке по национальному составу говорить вслух не желают и, полностью оседлав центральное телерадио, другим тоже не дают. Прорвался до печати лишь легкомысленный «американец» Топельберг Эдуард Хаимович да рявкнул по телику русским матерком отставной Макашов. И все. Тот и другой ничего серьезного, разумеется, не сказали.

На эту тему осторожно высказалась лишь одна ученая дама – Р. Рывкина, соавтор шумной когда-то Т. Заславской (обе они соавторы вредительского проекта о погребении русских «неперспективных деревень»). Дама писала еще в 1996 году: «Позитивная тенденция постсоветской эпохи, расширившая возможность для самореализации евреев, – это развитие рыночной экономики. Реально сегодня, как в эпоху революции 1917 года, еврейская интеллигенция снова являет собой один из наиболее активных отрядов реформаторов – банкиров, руководителей новых общественных организаций, работников прессы и др.». Ну, о роли в Российской Федерации еврейских «банкиров» и «работников печати» мы спорить не станем, характерна тут и параллель с 1917-м.

Все неустройства нынешней России эпохи «дикого капитализма» современные либерально-еврейские публицисты пытаются переложить на русский народ. Недавно, уже в марте 2004 года, о том высказался Бенедикт Сарнов: «Мы живем в стране с тяжелой наследственностью, и это не только советская наследственность, она ведет свою историю от Ивана Грозного, царствования Николая I… Спросите у любого русского человека, что он предпочтет: свободу или безопасность. Конечно, он выберет безопасность».

Не любят нас, русских, Сарновы, но почему-то обязательно требуют в ответ нашей любви к ним. Что ж, по праву русского человека попробую ответить про нынешнее наше понимание свободы и безопасности. Отвлечемся на миг от суровой современности. Вспомним знаменитую картину «Последний день Помпеи». В центре изображена супружеская пара, пытающаяся укрыть от огненного камнепада двух малых деток. О чем они думали тогда, о свободе или безопасности?..

Патриотическую точку зрения на случившиеся печальные события в недавнем прошлом четко выразил философ и популярный публицист Александр Ципко: «Основными субъектами нашей августовской, 1991 года, революции были прежде всего те, кто пострадал от пресловутого «пятого пункта» и кто считал, что из-за советского государственного антисемитизма он не смог себя реализовать в полной мере… Лично для меня это время создания межрегиональной группы и выхода на политическую сцену активных деятелей кружка Сахарова и превращение его жены Елены Боннэр в духовного лидера демократической оппозиции было переломным… Уродство нашей демократической революции, уродство созданного ею режима, уродство наших экономических реформ и, прежде всего, нашей приватизации вызвано корыстными, эгоистическими интересами ее творцов, вызвано пристрастиями и страхами советской социалистической еврейской интеллигенции».

И как вывод, краткий и четкий: «Смысл всей этой революции состоял в том, чтобы окончательно отстранить народ, и прежде всего русских, от власти… Речь, наверное, сегодня должна идти прежде всего о том, что пора доверить Россию русским. Без этого радикального перелома, наверное, мы никогда не станем демократической страной» (См. «Россию пора доверить русским». М., 2003).

Тысячелетняя история государства Российского доказала несокрушимо, что нас завоевать извне никому не удавалось. Даже во время пресловутого монгольского завоевания на Руси правили русские князья, и по своим законам, а весь народ жил по вере отцов. Но в веке XX дважды в стране захватывали власть антирусские силы, которые творили свое правление по чуждым законам, пытались вытравить народную веру и культуру. В начале века то были Троцкий и Зиновьев «со товарищи», теперь… не хочется называть мерзких тех имен, ненавидимых, и открыто, всем народом российским. Конец первых известен, и он был для них не совсем благополучен. Пусть нынешние не надеются на исход иной, а каков будет и когда он случится, – не наше дело пророчествовать.

Наконец, как и во всяком справедливом рассмотрении дела, укажем на «смягчающие обстоятельства». Да, десяток лет после 1917-го и после 1991 годов Россией управляли в общем и целом евреи, это факт, хоть многим очень неприятно такое признать. Но какие это были евреи? Возьмем случай первый, рассмотрим один вопрос: образование. Троцкий окончил лишь «городское училище» (по-нынешнему «восьмилетка»), Зиновьев после «домашнего образования» проучился один курс в Бернском университете, а Луначарский – пару курсов в Цюрихе. Каменев – семестр на юридическом в МГУ, там же пару курсов продержался будущий «теоретик партии» Бухарин (напомним уж, три жены-еврейки).

Итак, среди знаменитой «ленинской гвардии» не сыскать ни единого профессора или раввина. Случай второй, нынешний, казалось бы, обратный. Какие ученые погоны навесили на себя ловкие евреи-разрушители! Недоразвитый Березовский – академик, Гайдар и Явлинский – доктора, профессора и так далее. Но все знают цену их учености и уму, их подлинным знаниям. И опять же: среди нынешних тоже ведь нет ни одного истинного профессора МГУ или ЛГУ, как и ни одного ученого раввина.

Зато нравственный и уголовный уровень у первой и второй «волны» полностью совпадает. Так что в обоих случаях, как можно полагать, Россией управляли и управляют не еврейство в целом, а его отребье. Как ни суди, но это все же «смягчающее обстоятельство» для российского и мирового еврейства в целом.

Ну а нам, русским, следует все же озаботиться поучительными выводами на будущее. Дважды при нашем попустительстве Кремль захватывали русофобские силы. Первый раз пронесло, во второй дело идет к тому же. Так пусть же наши сыновья и внуки, учтя горькие оплошности отцов и дедов, не допустят третьего случая такого же. Уж он-то наверняка может стать для нашей Родины последним.

Откуда есть пошла русская партия

Имена и названия, которые дает сама История, неоспоримы и не отменяемы. Обратимся тут к опыту Великой Русской революции. Остались навсегда в памяти знаменитые слова: «большевики» и «меньшевики». Ясно, что в самом наименовании первые неоспоримо предпочтительнее вторых. Сколько уж написано, и справедливо, что оба наименования случайны, возникли в связи со второстепенными событиями, сколько бы ни отрицали меньшевики свою кличку, именуя себя на европейский манер «социал-демократами», все напрасно. Как были «при жизни» меньшевиками, так и остались таковыми в истории, то есть как бы вторичными, даже второстепенными по сравнению с их соперниками большевиками.

То же произошло и с главной партией тогдашней русской буржуазии. Ее деятели уже летом 1905 года выспренно назвали себя Конституционно-демократической партией. Тяжеловесное это название тут же в народном восприятии сократилось в аббревиатуру «к. д.», а в произношении просто «кадеты» – в ту пору очень распространенное слово, обозначавшее младших воспитанников военных училищ. Так они в истории и прописаны. Ужасно обижались интеллигентные кадетские деятели на такое название, после Февраля 1917 года сами себя нарекли Партией народной свободы, но этого никто и не заметил-то, тем паче внимания не обратил. И тогда, и ныне в исторических трудах у нас и за границей именуют тех неудавшихся политических западников коротко и просто: «кадеты»…

Русское духовное возрождение, пережившее страшный погром революционеров-интернационалистов в двадцатых годах, переживало, как можно заключить, два этапа, весьма разнящиеся как хронологически, так (и в особенности) по политическому содержанию. В первый раз оно проводилось сугубо «сверху», при Сталине в конце сороковых начале пятидесятых годов. Это очень интересный исторический сюжет, до сих пор не получивший сколько-нибудь серьезного научного изучения и, тем паче, осмысления. Рассмотрение вопроса выходит за рамки нашей скромной работы, скажем совсем кратко: Сталин на подъеме послевоенного патриотизма повел широкую кампанию по возрождению государственного российского патриотизма (он именовался, разумеется, советским). Одновременно повелась борьба с космополитизмом (тут слова точно соответствуют смыслу событий). Увы, Сталин не имел тут ни четкого плана, а главное – достойных исполнителей, особенно после внезапной кончины убежденного русского деятеля А. Жданова. По смерти Сталина эта кампания была прекращена тоже «сверху» и глубоких корней в народе не породила. В качестве язвительного анекдота осталось в памяти: «Россия – родина слонов». А многое положительное было затоптано и забыто.

Брежнев не управлял страной, а плыл вместе с ней по течению судеб. В этом, кстати, была его главная положительная сущность. Он не мешал (или не очень мешал) естественному росту природных сил и течений. А уже с начала тридцатых годов в поверженной недавно России отчетливо наметился вектор движения в сторону русского национального самосознания. Более того, по сравнению с дореволюционным уровнем это сознание было сильно обогащено грандиозным опытом Великой Русской революции, имевшей именно всемирный размах и последствия. Так наш русский опыт естественным путем сделался опытом всемирно-историческим.

В этих благоприятных, по сравнению не только с двадцатыми годами, но даже и с дурацким богоборцем Хрущевым, почти тепличных временах вот с середины шестидесятых дружно, быстро и широко стало развиваться и расти Русское Возрождение. Не исключено, что когда-нибудь его назовут великим. Да, ибо, как уже теперь видно, всходы те принесли устойчивые плоды. Как истинно серьезное явление, оно шло снизу, от обширного слоя русского образованного сословия. Не вдаваясь в терминологические дебри, можно четко обозначить этот слой как народную интеллигенцию. Русскую.

И вот тогда вдруг по всей Руси Великой взросло и живет по сию пору, падая и поднимаясь, то народное движение из самых его глубин, которое ныне получило уже, наконец, общепринятое название – Русская партия. Что ж, значит, так и станем себя именовать.

А уж как только не называли нас в недавнем прошлом! «Славянофилы», «русофилы», «патриоты» («квасные патриоты»), а вспомнив прошлое – «черносотенцы» или, оглядываясь на Запад, «нацисты». Но самым забавным в этом ряду стало нелепое слово «русисты». Именно так обозвал нас шеф КГБ Ю. Андропов в своей знаменитой записке на Политбюро с убойным названием «Об антисоветской деятельности Иванова А.М. и Семанова C.H.», поданной 28 марта 1981 года. Марк Любомудров печатно возмущался потом; почему это слово с одним «с», ведь так именуют лишь зарубежных специалистов по русской культуре?! Теперь-то, набравшись сведений из самых разнообразных источников, можно запоздало разъяснить, сославшись на беседу с одним из бывших подчиненных Андропова, что подсказал это слово лубянским грамотеям… один из видных членов Русской партии, давно осведомлявший КГБ. Был он человек образованный и начитанный и обнаружил выражение «русист» в сочинениях одного из крупных русских публицистов начала XX века.

Как бы то ни было, но все эти и иные прозвища не прижились, а в итоге сам наш великий язык стихийно определил: Русская партия. Конечно, никакой «партией» в точном смысле слова мы не были ни в шестидесятых годах, ни позже, ни теперь, но выражение это приживется безусловно надолго. От судьбы не уйдешь, как и от собственного имени, нравится уж оно или нет.

Чаще всего бывает, что дату рождения многих крупных общественных движений очень трудно определить, даже приблизительно. Но есть и примечательные исключения. Например, знаменитая в будущем партия большевиков создалась на скромном русско-еврейском собрании, названном в истории Вторым съездом РСДРП, дело произошло в июле – августе 1903 года. Так и отмечала большевистская партия свои юбилеи – в подполье и, будучи у власти, так и поминают себя ее нынешние никудышные наследники.

Не знаем, будет ли отмечать свои юбилеи Русская партия, но дата основания тут есть еще более точная – май 1965 года. Именно тогда в журнале «Молодая гвардия», который только еще восходил к своей будущей славе, была опубликована в номере пятом статья со знаковым, как теперь выражаются, заголовком «Берегите святыню нашу!». Каждое событие, большое или самое незначительное, может быть правильно истолковано лишь тогда, когда оно рассматривается в общем историческом контексте своей эпохи. Так и тут.

Слово «святость» и все производные от него были всегда остро враждебны материалистам-атеистам, а марксизму – в особенности. В двадцатые и начале тридцатых годов за неосторожное употребление этого слова могли и посадить. Перед войной слово это осторожно и постепенно разрешил к употреблению И. В. Сталин. В трагическом 41-м оно прозвучало в песне, ставшей военным гимном: «Идет война народная, священная война». После войны употребление слова расширилось, не пресекаясь даже при Хрущеве, но смысл имело только гражданский, а отнюдь не духовный, тем паче, не православный. И вот почти через полвека после русофобского переворота слово «святыня» обрело, наконец, свое первоначальное значение, и не в тихой храмовой молитве, а в многотиражном общественно-политическом издании. Это было не только нечто новое, но и поистине революционное (или контрреволюционное? Но тут опять-таки все зависит от точки зрения).

Авторами этой статьи (а по сути – обращения и призыва к новому молодому поколению) стали известные и уважаемые деятели старшего поколения – скульптор Сергей Коненков, художник Павел Корин и писатель Леонид Леонов. Все они родились еще в XIX веке и пережили, не изменяя русскому искусству, страшные послереволюционные потрясения, но сохранили ту вековую народную традицию, без которой гибнет всякое человеческое общество. Сохранили и русскую православную традицию. И завещали ее молодежи, восстанавливая разорванную связь времен. Значение этого невозможно переоценить.

Так возникло то духовное начало, которое потом станут называть Русским Возрождением, а из деятелей его составится Русская партия. Явление это уже получило свою периодизацию. Начальный этап – 1965–1970 годы. То было время начальных, порой наивных, а потому и по-юношески задорных, открытых выступлений. Первыми приметными выступлениями в «Молодой гвардии» стали заметки И. Глазунова и В. Солоухина. Они имели широкий успех, но тут же получили осуждающий отзыв со стороны кругов либеральных. Впрочем, эти яркие публикации носили, так сказать, оборонительный характер: нехорошо, мол, недооценивать русскую культуру и ее памятники. Нехорошо, конечно, а почему это происходило и происходит? Ответ на эти серьезные вопросы и попытались дать молодые публицисты «Молодой гвардии», а это был уже переход в наступление.

На исходе 60-х в «Молодой» (мы так и называли журнал) появился ряд боевых публикаций, и наиболее известными в том ряду стали статьи М. Лобанова, В. Чалмаева и С. Семанова. О них уже накопилась обширная библиография как у нас, так и за рубежом. Русская партия заявила о себе открыто и громко. И если раньше «Молодую» кусали, так сказать, отдельные литераторы, то на исходе 70-го последовал уже осудительный приговор высшего идеологического начальства. В сентябре – брюзгливый отзыв от редакции «Литературной газеты», а в декабре – самого главного журнала, «Коммуниста». Этому предшествовало заседание Секретариата ЦК КПСС, которое в тот раз вел сам Л. Брежнев (редко он это делал, обычно – А. Кириленко или М. Суслов). Линию «Молодой гвардии» осудили, но очень мягко, всего лишь за увлечение «стариной». Редактора А. Никонова освободили, но перевели (тоже главным) в старейший журнал «Вокруг света».

Второй этап – годы 1970–1972. Оказалось, что осуждающий глас со Старой площади никак не повлиял на лихих молодогвардейцев, они не только продолжили свое наступление, но и расширили его. Появились крепкие публикации в «Нашем современнике», «Москве», «Огоньке», даже в ряде провинциальных журналов, начали выходить боевые книги в издательстве «Молодая гвардия». Как будто и не снимали Никонова, не сердился теоретический орган ЦК «Коммунист». Русофобскую часть партийного идеологического аппарата это тревожило и даже раздражало. Так появилась известная статья фактического главы отдела пропаганды ЦК А. Яковлева в ноябре 1972 года в «Литературной газете». Там осуждались в привычных идеологических ярлыках почти все деятели молодой еще Русской партии.

Статья эта хорошо известна, не станем обсуждать ее. Скажем только, что Яковлев в своем карьерном нетерпении совершил главную оплошность азартного картежника – допустил перебор. И переиграл сам себя. Его осторожный Брежнев сослал послом в провинциальную Канаду, а русофобское выступление не стало «линией партии», как предполагалось по замыслу.

Получилось, что Яковлев, как ядовитый скорпион, сам себя укусил, однако в либеральном лагере это восприняли совсем иначе: мол, Русская партия имела сочувствующих ей на самом-самом верху, среди членов Политбюро. Тут следует разобраться.

Ныне стало известно много достоверного из эпохи Брежнева, и не по сплетням, а по самым подлинным документам кремлевских архивов и многим достоверным воспоминаниям осведомленных лиц. И оказалось, как это часто случается в подлинной истории, что многие расхожие суждения той поры оказались несостоятельными. Например, все мы полагали в 70-х, что сухой и мрачный Суслов есть наш недоброжелатель, а внимание его помощника В. Воронцова к нам есть нечто вроде контрразведки или даже похуже. Теперь выяснилось, что мы ошибались. Михаил Андреевич никаким русским патриотом, разумеется, не был как истинный марксист-ленинец, но как твердый советский государственник полагал, и разумно, что патриотическое начало необходимо так или иначе поддерживать. Что он и делал.

А вот «железный Шурик», как именовали А. Шелепина, выдвиженца Хрущева, никаким покровителем Русской партии не был, хотя именно это ему приписывала расхожая молва тогдашняя. Более того, ныне точно установлено, что он и его присные русской идее были совершенно чужды, партийные карьеристы, и только. Даже своему наследнику, лихому вождю комсомола в шестидесятых годах С. Павлову, он был совершенно безразличен. Зато Павлов проводил именно русскую линию. Он помогал Никонову в «Молодой гвардии», за что и поплатился.

Павлов, несомненно, был выдающимся русским политическим деятелем, и его жизнеописание еще ждет своего автора.

Сочувствовал Русской партии и Д. Полянский, открыто помогавший отважному И. Шевцову в его трудной литературной судьбе. Крупным и твердым русским государственником был белорусский партизан П. Машеров. Из провинциального Минска он осторожно, однако исключительно твердо помогал русским патриотам в Москве. В Кремле к нему относились настороженно, избрали его в 1966 году кандидатом в Политбюро, да так и остался он в этом половинчатом состоянии почти на 15 лет. Вплоть до странной своей кончины.

Особенно тут следует сказать о Константине Устиновиче Черненко. Кажется, в ту далекую пору в Русской партии к нему относились, судя по внешности: старый, невзрачный, невнятно говорящий… Теперь-то все выяснилось, образ его высветился совсем иначе. Как второстепенное, заметим, что в брежневском Политбюро он оказался единственным человеком с гуманитарным образованием (Шелепин не в счет, он был там недолго и на дела не влиял). Но главное в ином: он твердо придерживался не только советского, но и русского патриотизма, был враждебен Суслову, но особенно – русофобу Андропову. У слабохарактерного Брежнева он служил как бы противовесом им обоим. Он издалека, осторожно помогал деятелям Русской партии, хотя решающего влияния в Политбюро не имел. А Генсеком стал уже в больном состоянии и полностью взять власть в свои руки так и не успел, умер всего лишь через год.

Учитывая все эти несомненные обстоятельства, следует, тем не менее, признать, что поддержка «сверху» Русской партии была весьма незначительна. Все названные лица были не политическими деятелями, а серыми аппаратчиками, не умели толком даже интриговать (в отличие от Арбатова, Бовина, Иноземцева и прочих), имели весьма слабое представление о международной политической обстановке и месте в ней СССР-России. Они не могли не проиграть своим замаскированным противникам, и проиграли, что закономерно.

Но характерно, что молодогвардейские патриоты никогда не уповали и даже не надеялись на поддержку сверху. Они действовали как истые партизаны, сами, без приказа выходили «на железку» и подрывали по мере сил и возможностей вражеские составы. Именно в таком наступательном порыве проходил третий этап Русского Возрождения – последние годы семидесятых. Крупные победы перед грядущим разгромом.

Оглядываясь назад, нельзя не поразиться удивительным успехам наших публицистов и литераторов тех лет, а также их размаху и расширению по стране. Успехи эти следует признать тем более впечатляющими, что они сопровождались непрерывными поношениями в печати. И не только от литераторов-интернационалистов, нет, русских патриотов бранили в «Правде», «Коммунисте», иных партийных изданиях. Никакого значения это все не имело. Как будто и не было никогда в СССР «диктатуры пролетариата» и не стояла у власти партия твердокаменных марксистов-ленинцев, воспитанных в духе «воинствующего атеизма»! Более того: «демократический Запад» охотно поддакивал партийной печати и тоже осуждал «русских националистов», публикуя «жареные факты», которые в целомудренной советской печати поминать было бы неудобно. И тем не менее; Русская партия наступала, завоевывая все новые рубежи.

Почему же такое стало возможным?

Тут приходится сказать слова, которыми слишком часто злоупотребляли и злоупотребляют: Русскую партию поддерживал народ. Оговоримся уж для исторической достоверности: большинство советского многонационального народа и слыхом не слыхали о книгах, статьях и делах русских патриотов. Так, но знало о том все «образованное сословие», и не только в обеих столицах. Боевые публикации замелькали в ту пору в целом ряде изданий и издательств в провинциальных центрах – Ростове, Саратове, Новосибирске, Иркутске, Петрозаводске, Вологде. Более того, за линией Русской партии внимательно наблюдал средний слой идеологических работников и средний совпартаппарат, ведь журналы выходили тиражами в несколько сот тысяч, а «Комсомольская правда», «Советская Россия» и «Человек и закон» – миллионами. Было что читать! По множеству откликов, которыми мы уже тогда располагали, народ, низовой госпартаппарат, военные и правоохранительные органы весьма сочувствовали призывам к порядку, русским корням и укреплению народной нравственности. Осмотрительное брежневское руководство о том, разумеется, ведало и не могло не учитывать в своей идеологической политике.

И учитывали. Несмотря на печатную брань в адрес русских патриотов, Брежнев, Суслов и Черненко, руководившие и внимательно следившие за идеологией, строго избегали главного воздействия советской эпохи – так называемых «оргвыводов», то есть, проще говоря, снятия и замены руководящих кадров. Попытки таких мер предпринимались партработниками разного уровня, но на самом верху это не встречало поддержки. Так дело могло бы тянуться сколь угодно долго, но резко и неожиданно сыграл тут зловредную роль мрачный, замкнутый и молчаливый шеф Лубянки Андропов.

Теперь русофобские настроения его документально выявлены и описаны, мы тут об этом говорить не станем. Важно напомнить лишь тогдашний политический контекст: через свое доверительное лицо, главного кремлевского лекаря Е. Чазова, отлично был осведомлен Андропов о тяжелом состоянии здоровья руководства Политбюро – Брежнева, Суслова, Кириленко и Черненко. Снедаемый неуемным и тайным честолюбием, он торопил свой час, а некоторые деятели Русской партии уже стали числиться в «кадровом резерве» высоких партийных подразделений. Ясно, что Андропову такое было совсем не на руку, не говоря уже про общее неприятие и русского патриотизма. И он решился на крайние меры, хотя, надо полагать, понимал, что дело это обнажит его истинную суть.

Все спецслужбы всего мира действуют только исподтишка, основной характер их деятельности – провокации, так было всегда, для чего эти органы и создаются. Приклеить к деятелям Русской партии политические обвинения было нельзя, все они искренне и открыто стояли за Советскую власть, в диссиденты не стремились, с иностранцами не якшались, взяток не брали. Андропов применил способ, который с гениальной краткостью выразил Мао Цзэдун: «Огонь по штабам!» В декабре 1980-го некий мелкий чиновник подал в партийные органы записочку, что недавно слышал, как Ганичев, один космонавт и несколько их друзей, находясь в бане, произнесли, якобы, некие слова о желательности… ну, несколько обновить высшее партийное руководство. Известно, что Ганичев, космонавт и их товарищи спиртным не злоупотребляли и языки не распускали. Нет сомнений, что донос был изготовлен в «Пятке» (5-е управление КГБ, глава – Ф. Бобков).

Увы, бумага была рассчитана толково. Старцы тогдашнего Политбюро крайне ревниво и раздраженно относились к таким пересудам. Вряд ли до них лично изделие дошло, но в аппарате ЦК (в особенности в отделах пропаганды и культуры) было немало врагов Русской партии. Они и постарались дать делу ход, благо внешне все выглядело обыденно: баня, выпивка, лишние слова. Парторганы такие дела разбирали постоянно и с высказываниями не стеснялись.

Ганичев, как главный редактор центральной многомиллионной газеты, был в номенклатуре самого Политбюро, высшая номенклатурная ступень, поэтому ему объявил о снятии секретарь ЦК по идеологии М. Зимянин. Он объявил Ганичеву об увольнении и переводе на нижестоящий уровень без каких-либо пояснений. Для всех – и друзей, и недругов – это стало неожиданным и грозным предупреждением.

«Казус белли» с Ганичевым, секретность обвинений против него вызвали естественное смятение в Русской партии. Но партию эту Андропову надо было не только обезглавить, но и разгромить. Так вот и появилась три месяца спустя записка про «антисоветскую деятельность» Семанова, подписанная уже самим главой КГБ. Документ этот следует признать образчиком политического интриганства. По распределению обязанностей в Политбюро именно Генсек Брежнев, выражаясь аппаратным языком, вел КГБ, пристально вникая во все важные их дела (хорошо запомнил, как снимали Хрущева!). Андропов не раз направлял записки по таким серьезным вопросам на имя Генерального, по поводу Сахарова и Солженицына, например. Отметим, то были записки для Генсека и направлялись непосредственно на его имя. В этот раз было иначе.

По незыблемому правилу, существовавшему в аппарате ЦК со сталинских времен, любые документы, от писем трудящихся до докладных членов Политбюро, направлялись исключительно через Общий отдел – знал, что глава Общего отдела Черненко его русофобский выпад сможет как-то приостановить и загодя предупредить Брежнева. И шеф госбезопасности решился на меру довольно-таки необычную, его записка была направлена всем членам Политбюро, «веером», как говорится. Больной Брежнев и столь же больной Черненко были поставлены перед фактом, возражений с их стороны не последовало.

А ведь доказательная часть андроповской записки была весьма жидкой, даже неверной, и никакой серьезной проверки не выдерживала! Ну, обвинять нас, истинных сторонников Советской власти, в «антисоветчине» было как-то странно. Более того: в записке сообщалось членам Политбюро, что зловредные «русисты» привечаются в посольствах США, Италии, ФРГ и Канады. Четверть века миновало с тех пор, все вокруг нас изменилось, но могу поклясться, что ни разу в жизни в тех посольствах не побывал, даже не знаю, где они находятся (кроме американского, конечно).

Но дело было сшито добротно, меня сразу же убрали из журнала «Человек и закон»; выбросили, как тогда выражались, «на улицу». Разумеется, это тоже произвело гнетущее впечатление на наших товарищей. В ту же пору разгромили русское издательство «Современник», пригрозили издательству «Молодая гвардия», стукнули «Наш современник», сняли редактора патриотического журнала «Волга», кое-кого еще предупредили.

Восставить свои силы Русская партия не смогла вплоть до горбачевской «перестройки». Это пагубно сказалось на всех дальнейших идеологических событиях в стране.

Но это уже – иной рассказ.

«Молодая гвардия» русского возрождения

Начало русского возрождения навсегда останется связанным с легкими и лихими словами – «Молодая гвардия». Но что же такое русское возрождение?

Революция 17-го года была следствием широкого и глубокого недовольства русского народа существовавшим общественным строем (оговоримся с самого начала: русские – это великорусы, украинцы и белорусы, вместе взятые). Теперь очевидно, что дореволюционная Россия была расколота со времен петровских преобразований: правящий класс оторвался от народа, его корневой культуры, обычаев, традиций, нравственности. Правильно подметили поздние славянофилы, вроде Леонтьева: для русского крестьянина баре были те же иноземцы. В общем, это верно. Даже великий Пушкин одевался в простонародное платье, посещая ярмарки, но вотще: народ все равно узнавал в нем переодетого барина.

Все великие революции обходятся своим народам дорого, вспомним жертвы и потрясения английской или французских революций. Великая русская революция, в отличие от названных, обладала одним небывалым свойством, которое многократно увеличило ее разрушительное начало. Поскольку вопрос серьезный и острый, следует выражаться крайне осторожно. Так вот, Кромвели и Фоксы, Мараты и Робеспьеры, соратники-противники были людьми жестокими и крутыми, пролили потоки английской и французской крови, так, но все они были – по-своему! – горячими патриотами Англии, Франции, мечтали – по всему! – о величии своей Родины. И не случайно ведь, что Англия становится мировой державой при Кромвеле, а наследник якобинцев Наполеон чуть было не сделал Европу французской. Хорошо это, худо ли, навсегда останется предметом споров, но бесспорно, что Кромвель и Наполеон были патриотами своих отечеств.

Иное положение сложилось в России. Волну великой русской революции оседлали люди глубоко не русские по крови и духу. Конечно, в социальной истории случается всякое (ведь и Наполеон был не чистый француз, скорее итальянец), но безусловным отличием октябрьского переворота стало то, что его вожди не только не были русскими, но люто, до дрожи ненавидели Россию. Они повели за собой озлобленные низы и победили своих романтических и разрозненных противников.

История творится людьми, а не абстрактными «закономерностями». Так вот о лицах. Грузин Сталин (первая жена грузинка, вторая русская) в первое десятилетие Советской власти придерживался русофобских взглядов, впоследствии он резко переменился в силу многих причин, это уже иное дело. Яростным русофобом был и сомнительный поляк Дзержинский, женатый на дочери из богатого еврейского семейства в Варшаве. Русофобом был и сомнительный русский Бухарин (первая жена Гурвич, вторая Лурье), некоторые полагают его сегодня чуть ли не страдальцем за русское крестьянство. Этим несведущим полезно прочитать хотя бы одно его сочинение, легко доступное в любой библиотеке, – статью о Есенине в «Правде» в 1927 г: поношение русского народа и его культуры тут столь разнузданно, что выделялось даже на тогдашнем ядовитом фоне. Что же тогда вспоминать о Троцком, который в начале 20-х давал директивы об отсталости и примитивности русской истории, о всех этих Свердловых, Раковских, Радеках, Зиновьевых, Луначарских и бесчисленных прочих и подобных, самым приличным из которых был сын выкреста Каменев? А ведь здесь названы истинные, а не подставные руководители страны в первое пореволюционное время (Калинин никогда не стоил ничего, хотя и его вторым браком оженили, как положено, как и Рыкова). Ленин, в ком перемешалось полдюжины самых разных кровей, был по культуре и воспитанию, безусловно, русским, но о его любви к России лучше уж не говорить; кто сомневается, пусть раскроет его сочинения. Не надо забывать и тот известный факт, что российская революционная эмиграция была сплошь масонской. О большевистских вождях достоверных сведений пока, правда, не обнаружено, но иметь в виду это обстоятельство следует: масонство начала века отличалось особой ненавистью к православной и консервативной России. А теперь напомним: в сохранившихся высказываниях Марата и Робеспьера есть много всякого, но из них нельзя все же вычитать, что Франция – это помойка, а французы – полускоты…

Не будем здесь говорить о противниках Октября, они были столь разнообразны и самостоятельны, что один перечень их занял бы очень много места. В основном борьба с красными велась в двух течениях: белогвардейском и прогрессивно-демократическом. Обе стороны потерпели поражение, хотя каждая имела возможность для успеха (Деникин – летом 19-го, социалисты – весной 21-го). Потерпев поражение, они решили, как обычно, что оно случайно и временно. Началось долгое, но совершенно безнадежное продолжение борьбы, которое, затухая, дотянулось до Второй мировой войны. Оба названных направления и множество промежуточных полностью исчерпали себя: в современной России никому не придет в голову создавать Добровольческую армию или призывать к Учредительному собранию. Теперь все это уже история, и только история.

Среди победителей, как всегда бывает, тут же начались расколы и разногласия, которые уже в условиях Советской власти быстро выяснили два взаимоисключающих подхода. Один – первоначально наиболее сильно укорененный в верхушке власти – это космополитический идеал всемирной революции, где красная Россия является лишь переходным этапом и средством. Второй – государственно-автаркический, с опорой прежде всего на собственные силы, а отсюда – с оглядкой на собственные национальные интересы Так возникла знаменитая дискуссия о возможности или невозможности «построения социализма в одной стране», которая сотрясала партию в течение нескольких лет. Итог известен: победил Сталин и начал создавать авторитарную и хозяйственно замкнутую империю. Империя эта первоначально ограничивалась урезанными пределами старой России, а в конце его жизни громадно распространилась. Кровавые насилия сталинского правления хорошо известны и ничем не могут быть оправданы, но не подлежит никакому сомнению: его победа над Троцким имеет в судьбе России значение, сравнимое лишь с величайшими свершениями нашей истории.

Сталинская послевоенная Россия 40-х годов была уже совершенно иным обществом, чем Россия послереволюционная. Произошло нечто вроде «славной революции» в послекромвелевской Англии и нечто вроде наполеоновского переворота во Франции. Канули в Лету русофобские мерзости Троцкого-Покровского, восстала из праха Православная церковь, понятия «русский» и «Россия» вновь приобрели положительный смысл, произошло в мелочах и прямое восстановление прошлого: советские школы стали походить на гимназии, вошли в обиход отмененные было слова «генерал», «офицер», «министр», а слово «интеллигент» перестало быть бранной кличкой. Главное, однако, состояло в том, что после войны в России к власти в общем и целом опять пришли патриоты, преимущественно русские по происхождению. Какие уж они были, на каких учебниках воспитаны – другой вопрос, но свою Родину – в их понятиях – они безусловно любили.

Сталинский режим был очень суровым. Всеобщее крепостное право не могло не вызывать широчайшего (и глубоко скрытого, конечно) недовольства. Какие же идеи это недовольство могло порождать? Реставрация стала бессмысленной утопией, «демократический социализм» был так опорочен историей, что его забыли. Словом, на исходе сталинского правления в России не имелось никаких противостоящих идей (грубой и примитивной пропаганде тогдашних «Голосов» не верили даже голодающие колхозники).

Смерть Сталина и хрущевские выпады против его наследства вновь породили в стране по второй половине 50-х годов общественное и идейное движение, чего не было 30 лет. Нетрудно догадаться, что оно началось как бы с прерванного предела: вспыхнула как бы «вдруг» борьба между наследниками сталинских имперцев-централистов и сторонниками троцкистского революционного космополитизма. Под другими названиями, не поминая, разумеется, предшественников, повели меж собой ожесточенный спор «Октябрь» и «Новый мир». Ничего русско-патриотического в тех шумных спорах не было: новомировцы воспитывали интеллигенцию в либерально-демократическом духе (позже это вполне выявилось в «пражской весне»), главными героями их были «жертвы культа личности», под которыми понимались, конечно, не сонмы замордованных русских священников, дворян, разночинцев-интеллигентов и крестьян, а исключительно сподвижники Троцких и Тухачевских. Кочетов, женатый на еврейке, имея главным советником Идашкина, был сторонником сталинской автократии, но отвергал любое русское своеобразие, а Православную церковь числил в одном ряду с ЦРУ и западногерманскими реваншистами.

Внешне не заметная, возникла в советской общественной жизни пресловутая «ловушка Иоффе» (так называется известный процесс в теоретической физике): пробуждающемуся русскому сознанию предлагались на выбор либеральный «Новый мир» или консервативный «Октябрь», но куда бы ни пошел тут несчастный русский человек, он в равной степени оказывался далеко-далеко от подлинной своей духовной Родины.

Положение стало резко меняться с 1965 года: появилась «Молодая гвардия», возглавляемая Анатолием Никоновым. Об этом человеке со временем будет написано много, а сейчас, когда он скончался в полной безвестности, пришла пора сказать: то был подлинный русский самородок. Получив неважное образование, лишенный литературных и иных гуманитарных дарований, он обладал природным вкусом и безупречным чутьем на все хорошее и дурное. Самодумкой, без подсказки он понял значение русской истории и культуры, распознал разрушительные силы, плясавшие на поверхности в разного рода маскхалатах. Необычайное обаяние и бескорыстие позволили ему сделаться подлинным вдохновителем первых, важнейших шагов русского возрождения. Как и положено у нас, недооцененный современниками на родине, он получил должную оценку у международных русофобов. Сомнительный француз Леон Робель, женатый на выпускнице МГУ и вхожий во многие московские салоны, писал в 1972 году в парижском либерально-марксистском журнале: «Когда Александра Твардовского вынудили отказаться от руководства журналом «Новый мир», во всем мире много говорили об этом… Когда же в начале прошлого года главный редактор журнала «Молодая гвардия» был освобожден от своих обязанностей, это решение, политически намного более важное, прошло при полном молчании…» Да, Робель знал свое дело: снятие Никонова было действительно «политически более важным», чем отставка спившегося и устаревшего Твардовского.

Начался период отчаянной молодогвардейской атаки. Первыми публикациями, вызвавшими огромный общественный отклик, стали «Письма из Русского музея» Солоухина и воспоминательные записки Глазунова. Пафос этих (и многих подобных) произведений был сугубо критический: о разрушении русской культуры в коминтерновские времена, о забвении великих имен и свершений русской истории. Казалось бы, критиканы из «Нового мира» должны были бы поддержать молодых и горячих обличителей «системы», но нет, именно из либерального, а не официального лагеря обрушился на них поток осудительных приговоров. Многих читателей «Нового мира», этого оплота тогдашнего свободомыслия, не могла не смутить политическая подкладка обвинений, прямые признаки того, что на либеральном же языке именовалось «доносом». Выяснилось также, что обличителями «молодогвардейцев» стали по преимуществу еврейские авторы (Волынский, Каменский и др.).

Первый период «МГ» продолжался до 1970 года включительно. Был дан широкий охват общественных вопросов, тон публикаций отличался боевитостью и прямотой. Подчеркнем, что речь идет не об одном журнале, а именно о движении, охватившем многие центры, «Молодая гвардия» – лишь собирательное имя этому. Никакой особенной там стратегии и тактики у неопытных и наивных молодогвардейских деятелей не имелось. Все казалось очень просто: руководители страны находятся в плену у омертвелой марксистской догмы и русофобской революционной традиции, этим пользуются враги России, подсовывая им разные вредные соблазны; надо объяснить руководителям, что и как, разоблачить подлинное лицо новомировских и всяких иных либералов и… все станет хорошо: постепенно СССР преобразуется в Великую Россию и начнет излечивать застарелые болезни.

Однако на практике все стало совсем не хорошо. Во второй половине 60-х годов в советском руководстве происходила напряженная, хотя и довольно мирная борьба за власть. Правящая группа Брежнева – Суслова – Пономарева держала курс на «разрядку» и сближение с Западом, а внутри страны искала опоры у нерусских сил. Тонкими, невидимыми нитями (через Симонова, Кожевникова, Черноуцана, многих иных) эта ведущая группа была связана с кругом либерально-еврейской интеллигенции, а по старым коминтерновским связям – еще дальше и глубже. Ей оказывала сопротивление группа Шелепина – Мазурова – Полянского, которые в общем придерживались умеренной сталинской линии; никакой связи с молодогвардейцами у них не было, они вообще оказались простоватыми бюрократами, не могли и не умели опереться на общественное движение.

Опыт и связи противников были слишком уж не равны, чтобы противостояние могло длиться долго. Решающие события произошли в 67-м: шелепинского Семичасного сменил на посту главы Госбезопасности бывший подчиненный Пономарева Андропов, а ключевой пост столичного градоначальника Егорычева, сторонника твердого курса, заместил «никакой» Гришин. Победа брежневско-сусловской группы была, однако, еще не полной, на среднем уровне засело много деятельных сталинистов, слабоватое верховное руководство не могло с ними так уж сразу управиться. Окончательно все решилось в течение 69-го года, в 90-летие Сталина. Год начался с резкого выпада шелепинских сторонников: появилась в «Коммунисте» статья явно просталинского толка, с выпадами в адрес либеральных идеологов, среди подписавших значилось несколько работников ЦК и один из помощников Брежнева Голиков. Верхушечные сталинисты получили поддержку со стороны «своего» фланга: в середине же года появился в «Октябре» боевой роман Кочетова: критика «разрядки» и сближения с Западом была там последовательной и удивительно смелой. Однако у Кочетова не имелось свежей положительной идеи, а от русского возрождения он резко и враждебно отмежевался (роман был столь скандальным, что его не издали отдельной книгой, это сделали только в Минске – Машеров был последовательный противник «разрядки» и борец с «сионизмом», в конце концов, он доигрался). К концу года готовились уже к изданию сочинения Сталина и многое прочее, но… ничего не вышло, сусловские люди пересилили.

Они все же были мастера высокого градуса, поэтому нанесли своим профанам-соперникам удар страшной силы, а главное – с неожиданной стороны. В том же 69-м в тихой Финляндии международный лазутчик, советский гражданин, бывший зек и мелкий фарцовщик в юности, некий Виктор Луи передал западным издательствам «мемуары Хрущева». Документ, как показало время, был в целом подлинным, но хорошо и целенаправленно отредактирован. Основная нехитрая идея «мемуаров» – разоблачение негуманного Сталина, но особенно – его антисемитизма (то, что простоватый Никита сам был грубым антисемитом, редакторов не смущало). Мировая «прогрессивная общественность» стала на дыбы: как! в Советском Союзе собираются вновь возвысить этого негодяя и антисемита?! Ясное дело, многие руководители западных компартий, а также все «прогрессивные деятели» доложили в ведомство Пономарева свое негодование. Пришлось, так сказать, согласиться с «прогрессивным общественным мнением» и реабилитацию Сталина отложить.

1969 год закончился, к несчастью для шелепинских сторонников, жалкой статейкой в «Правде», опрокинувшей все надежды сталинистов. В начале 70-го сусловцы извергли из своей среды двух сталинистов, занимавших ключевые посты в идеологии: зав. пропагандой ЦК Степакова и председателя Госкомиздата Михайлова, а также кое-кого помельче. Всё, Шелепин, Полянский и Мазуров еще ходили на заседания Политбюро, но жизнь текла уж мимо них. Вся власть в стране сосредоточилась в двух родственных центрах: Брежнева с его помощниками и Суслова – Пономарева (жены всех троих были одного происхождения).

Невидимый, но исключительно важный этот переворот оказал немедленное и очень сильное влияние на текущую идеологическую обстановку. Укрепившейся правящей группе уже не нужна стала шумная антисоветская оппозиция: как всякое общественное движение, оно могло привести Бог знает куда. Принимаются внешне жесткие меры: снят Твардовский, убраны из журнала наиболее воинственные либералы, утишается задиристая «Юность», этот бастион еврейской молодежи. Более того: резко придавили полулегальное «демократическое движение», теперь не нужна была «пражская весна» в Москве, власть находилась в надежных руках. Наиболее непримиримых диссидентов выслали в Париж, Иерусалим и Калифорнию, чтобы они тут не мутили воду своим честолюбивым нетерпением. Наконец, евреям разрешили широкий и по сути ничем не ограниченный выезд за рубеж: клапан недовольства с этой стороны был открыт полностью.

В правящем лагере воцарился порядок, тылы были укреплены, теперь следовало приструнить шумных и опасных молодогвардейцев. Тем временем русское движение захватило уже многие идеологические центры или части их. Молодогвардейцы и ранее подвергались непрерывной травле в печати, настало время для «оргвыводов». Как ни покажется странным, сделать это оказалось всесильному руководству Брежнева – Суслова не просто. Для марксистских догматиков труднейшей задачей стало: а как «по-марксистски» сформулировать претензии к русским патриотам? В отличие от новомировцев, они были подчеркнуто за Советскую власть, резко выступали против западных влияний, отстаивали народность, пользовались очевидной поддержкой в военных кругах. Тут пришлось вспомнить о пресловутом «классовом подходе», а дальше перекинуть мостик к «идеализации старины», «патриархальщине». Что и говорить, на фоне жутких новомировских ересей все это выглядело в глазах обыкновенных партработников, не посвященных в тонкости «разрядки», мелочью, простительной ошибкой погорячившихся в борьбе за правое дело молодых людей; а партработники средних лет хорошо знали: за праведную горячность нельзя наказывать строго; вот, скажем, во время оно сельские комсомольцы обрушили церковь – ну, нехорошо, может быть, однако… не исключать же за это!

Конечно, если бы Цуканов и Суслов имели бы сильную идею и политическую смелость, наплевали бы они на жалкие обрядовые предрассудки и раскатали бы наглых мальчишек, куда следует. Но они были боязливые интриганы, более всего опасавшиеся, как бы партия и народ не прознали бы об их истинных симпатиях и склонностях. Рассказы молодогвардейских ветеранов о том, как их «разобрали» тогда, рисуют ужасающе убогий оппортунизм брежневской команды. Но все же дело свершилось, в юнце 70-го Никонов был довольно мягко убран из «МГ» и переведен на почетную должность редактора «Вокруг света». Больше в журнале и вокруг никого не тронули. Это было куда менее сурово, чем обошлись недавно с новомировцами. Отсюда возникло суждение, неоднократно отмеченное потом в западных работах, что молодогвардейцы, дескать, были очень сильны и имели крепкую опору в верхах. Совсем наоборот. Это противники «МГ» были невероятно слабы идейно и ничего не могли противопоставить растущему русскому возрождению. Отсюда и жалкая слабость первых репрессий.

Круг «МГ» сравнительно легко пережил этот вялый удар, несмотря на тяжеловесное поношение в «Коммунисте» линии журнала и некоторых его авторов. Без потерь, конечно, не обошлось, от движения отскочила группа партийных карьеристов, которые надеялись ранее, что идея русского патриотизма вынесет их в высокие сферы. Бедняги ошиблись и поспешили перекантоваться; некоторых вознаградили, например жалкого стихослагателя Андрюшку Дементьева.

Второй период «МГ» – годы 71—72-й. Поскольку официально идеологией в ту пору уже сделалась – в прикровенном виде, еле заметном сквозь марксистскую фразеологию, – космополитическая линия разрядки, то теперь борьба против молодогвардейцев велась уже не новомировскими либералами, а по существу самим идеологическим руководством. Силы сторон поразительно не равны, поэтому замечательно то, что обмен встречными выпадами шел чуть ли не на равных! Объяснение тут опять следует искать в заскорузлости Суслова и слабости брежневских присных: и в политике, и в личных своих предприятиях они были способны только на мелкие гешефты. Однако в той среде нашелся один сильный и смелый человек, который сумел резко обострить затянувшуюся игру. Первый зам. отдела пропаганды Яковлев происходил из ярославского села, жену имел русскую, но целиком поставил на линию «разрядки» (возможно, тут помогло его долгое пребывание в США в качестве стажера). Соседом Яковлева по даче был Цуканов, что облегчало дело.

Конечно, никаких глубоких идей у Яковлева не имелось, но как острый карьерист он почуял, что хотелось бы брежневскому руководству, а как смелый человек не побоялся рискнуть. Он повел атаку на молодогвардейцев по всему фронту, используя для этого весь громоздкий идеологический аппарат. Недостатка в разоблачениях не было, но брань стала уже привычной, ее перестали бояться. Сами молодогвардейцы не стеснялись ее вовсе, огрызались и наступали, создавая тем самым в Советском Союзе опасный пример. Надо было снимать и наказывать, это ясно, но как сделать это под руководством вялых бюрократов, страшившихся малейших потрясений? Нужно было «решение» по поводу «МГ». Яковлев долго интриговал, но пробиться сквозь бюрократическую трясину не сумел. Играть так играть, и он решил состряпать партийное решение сам. Советники и помощники охотно подтолкнули его под локоток (дурака не жалко), и вот в ноябре 72-го появилась громадная статья Яковлева «Против антиисторизма».

Вся убогость брежневской внутриполитической линии потрясающе точно выражена в этом кратком заголовке! Во-первых, выступление ведущего идеолога направлено не на утверждение неких партийных истин, а «против» чего-то, – партия, стало быть, идет по чьим-то следам? Во-вторых, что это за обвинение – «антиисторизм»? В марксистском лексиконе накопилось множество жутких политических ярлыков, но о таком не слыхивали. Наконец, просто смешна словесная убогость заголовка: если латинское «анти» перевести на русский язык, то получится: «Против противоисторизма». Воистину невысок был уровень брежневско-сусловских присных и даже предприимчивый Яковлев не смог его приподнять.

Уже по выходе статьи стало ясно, что бедный замзав вдребезги проигрался. В рядах «МГ» струсили только самые уж трусливые. Грозная по «формулировкам» статья оказалась напечатанной в ведомственной газете и подписана каким-то «доктором наук», а не партийным титулом. На неловкого авантюриста обрушились все: и сторонники молодогвардейцев, и разбитые сталинисты, и замшелые столпы, и профессора соцреализма, и наконец, был дан повод партийным ортодоксам: как, учить партию через «Литгазету», от имени партии выступать не члену ЦК.

«Шестидесятники» были разные – русские и «пламенные»

Как-то по телевидению (сошлемся для точности – вторая программа 20 апреля 1991 г.) показывали пересмешки на современные темы, и два неизвестных мне актера исполнили частушку, достойную упоминания в печати. У нас, мол, недавно было выгодно бранить Запад, чем и занимались некоторые наши видные деятели, – затем припев:

 
Кто ж они? Сейфуль-Мулюков,
Цветов, деловой мужик,
Зорин, вроде б от науки,
И, конечно, Боровик.
 

Затем, напевали далее актеры, у нас начали вдруг превозносить Запад, опять нашлись исполнители: «Кто ж они? Сейфуль-Мулкжов…» и т. д. А если вдруг опять вскоре придется бранить Запад, и тогда найдутся деятели: «Кто ж они?.. И, конечно, Боровик».

Смешно, остроумно, а главное – точно. Как насчет ближайшего будущего – не знаем, но о прошлом и настоящем все правильно: из Савла в Павлы (или наоборот). Но если святой апостол Павел в многочисленных своих посланиях постоянно порицал свое прошлое в обличье грешника Савла, то нынешние-то и ухом не ведут. Другие тут заботы и терзания.

Ну, то политика, а у нас заметки о литературе. Правда, о «литературе», которая выпускалась в сугубо «политическом» издательстве. Да еще в каком!

В 1970-х годах управлял партийной идеологией в Советском Союзе известный ныне демократ А.Н. Яковлев. Имелось в его непосредственном подчинении издательство ЦК КПСС «Политиздат», а в оном с 1968 года появилась книжная серия «Пламенные революционеры». Цель ее была внешне проста – воспевать героев насильственной перекройки мира, начиная от Робеспьера и Марата до Дзержинского и «всесоюзного старосты» Калинина. Ну, ничего вроде бы особенного, мало ли такого добра выпускалось в наших издательствах?.. Но у Яковлева план был свой, особый и весьма неожиданный, как теперь можно с очевидностью разглядеть.

Кто же стал портретистом галереи «Пламенных…», кому доверили это почетное и небезвыгодное задание? Назовем имена авторов, издавших там не по одной книжке: В. Долгий, Э. Миндлин, Б. Костюковский и С. Табачников (соавторы), А. Славин и др.

Да, был спрос, нашлось и предложение. Кто разрабатывал поворот рек, кто БАМ или снос российских деревень, а кто-то воспевал Крупскую и Коллонтай. По Марксу, это и есть общественное разделение труда. Тут же оговоримся – в серии попадались и подлинно серьезные произведения, например Ю.

Давыдова, очень интересного и недооцененного у нас исторического писателя. Но это, подчеркнем, исключения. Однако важно и другое: большинство тех авторов не витийствовали тогда на литературных сбеговках и не либеральничают теперь задним числом. Каковыми были, таковыми и казались.

Ну а другие, кто не воспевал «пламенных», но жил и работал в ту же тягучую брежневскую пору, – мы-то безгрешны, что ли? Полезно в таких случаях спросить прежде всего с самого себя. Так вот: в 1961-м, совсем еще молодым автором, издал я в столичном «Учпедгизе» книжку с характерным названием: «Во имя народа. Очерк жизни и борьбы Александра Ульянова». Воспел я до небес несчастного юношу, который хотел учредить мировое счастье с помощью бомб, начиненных отравленными пулями, а бомбы те надлежало бросить среди бела дня на многолюдном Невском проспекте…

Ужасно это, как я сейчас понимаю, да разве я один! Тогда же, в самом конце 1950-х, многие молодые интеллигенты полагали совсем иначе, того же держался и я. Опять спрошу: бранить нас за это или пожалеть? Но главное в ином: именно так я тогда и думал, а не играл роль. Поветрие было такое в обществе, род социальной болезни, и я тоже ею перехворал. Неприятно мне теперь эту первую свою книгу в руки взять, но твердо скажу: совесть моя спокойна, ибо писал, как думал. Смешно и глупо было бы сейчас притворяться, что ничего не помню и не ведаю я о сентиментальном террористе.

Кто бросит в меня камень? Солженицын? Согласен принять удар из штата Вермонт, хотя и далековато оттуда до Москвы… Ну а кто еще? А ведь сейчас появился целый пучок людей, бывших членов Союза писателей и даже КПСС, что возвращаются сюда «из-за бугра» на сверкающих колесницах, мечут громы и молнии, разоблачают и поучают. Вот о них-то и пойдет далее речь.

Самая беспристрастная область гуманитарных знаний – библиография. Вот уж истинно тут ничего «не вырубишь топором», хотя попытки такие предпринимались неоднократно. Даем ниже объективную библиографическую справку в хронологическом, как положено, порядке:

1970: Гладилин А. Евангелие от Робеспьера.

1971: Окуджава Б. Глоток свободы. Повесть о Пестеле.

Аксенов В. Любовь к электричеству. Повесть о Красине.

1972: Войнович В. Степень доверия. Повесть о Вере Фигнер.

1973: Войнович В. Указ. соч., 2-е изд.

Корнилов В. Сказать не желаю. Повесть о В. Обнорском.

1974: Гладилин А. Сны Шлиссельбурга. Повесть о Мышкине.

Аксенов В. Указ. соч., 2-е изд.

1975: Орлова Р. Поднявший меч. Повесть о Джоне Брауне.

Поповский М. Побежденное время. Повесть о Н. Морозове.

Продолжим справку: тиражи тут обыкновенно достигали двухсот тысяч, авторский гонорар – наивысший для той поры. Поскольку серия выходила под знаком ЦК КПСС, все книги были вне воздействия критики – о них либо молчали, либо скучновато хвалили. Кажется, только автор этих строк решился покритиковать в печати книгу Аксенова, причем никак не касаясь вопросов идеологии, а именно за «небрежение к солидной основательности, свойственной жанру», за «историческую приблизительность» («Вопросы литературы», М., 1973, № 10). Несмотря на сугубую академичность упреков, тут же мне стал возражать друг и коллега автора А. Гладилин, хотя и он соглашался, что книга «грешит беглой исторической разработкой» и ее «нельзя причислить к шедеврам биографического жанра».

Ну, о каких-либо «шедеврах» относительно данного книжного ряда не стоит даже упоминать. Литературно-исторический уровень всех сочинений весьма невысок, куда уж. Некоторым исключением является книга покойной Р. Орловой: специалист по литературе США, она составила обстоятельное жизнеописание американского революционера прошлого века Джона Брауна, хотя искусственный «революционный пафос» и здесь до неприятности чрезмерен (в середине 1970-х подобного уже не требовалось).

А все остальные… Не хочу и не буду употреблять никаких осудительных слов, довольно их слышим мы ныне вокруг, но нельзя объективно не признать, что авторы чертили эти свои произведения «одной левой», кое-как, явно полагая их чем-то для себя второстепенным. Сейчас, когда все мы дожили наконец до относительной свободы слова, да и роль «пламенных» в судьбе несчастной России стала очевидной, составить литературный фельетон на данный сюжет легче легкого. Вот почему и не станем этого делать – бить лежачего. Книги самых известных писателей в этом ряду – Аксенова, Войновича и Гладилина – настолько безнадежно слабы, что в том может убедиться всякий непредубежденный читатель: книжного добра этого полно в любой библиотеке.

Это особенно хорошо видно на примере даровитого Булата Окуджавы, которому выпала обязанность воспеть маниакального цареубийцу – Пестеля. Уж как ему не хотелось выражаться прямо! И отвлечений много напридумывал, и главным по сути персонажем сделал некоего вымышленного чиновника из мелких и молодых, и замолчал многие весьма мрачные обстоятельства в заветах героя. Пришлось автору прибегнуть к разного рода намекам («аллюзиям»), мол, Россия – страна деспотическая, так было, так и пребудет вовеки. Не станем тут запоздало пенять по поводу намеков и иносказаний, многим приходилось тогда так поступать (и автору этих строк тоже, другого выхода подчас не имелось). Но в итоге получилась не биография Пестеля, а именно некая сумма намеков. Тут же произошел непредвиденный казус: книгу Окуджавы переиздало издательство «Посев» с ясными политическими намерениями. Возник у нас небольшой идеологический скандальчик. Окуджаве пришлось осторожно покаяться в «Литгазете», и дело замяли. Эпизод, прямо скажем, характерный для давнего сюжета.

К намекам прибегали многие авторы «пламенных». Почему, например, из сонма «ленинской гвардии» Аксенов выбрал именно Красина? Да ясно. В ту пору во главе «диссидентов» шли потомки той самой «гвардии»: сын Якира, внуки Красина и Литвинова. Они настойчиво требовали от брежневского руководства причитающейся им доли «революционного наследства». Аксеновский кукиш в кармане был тогда понятен всем, кому предназначался.

У нас о серии «Пламенных…» писали редко и тускло. Но вот за рубежом немногие отклики бывали порой весьма двусмысленны. Едва успел Аксенов испечь книжку о Красине (деятеле, к слову сказать, до сих пор не проясненном), как откликнулась американская русскоязычная газета «Новое русское слово». Автор рецензии А. Даров с простодушной прямотой писал: «Как и читателям СССР, Василий Аксенов известен в эмиграции по «Апельсинам из Марокко», а также потому, что он – сын Евгении Гинзбург… Если сравнить с другими авторами бесконечной «ленинианы» – Аксенов все же единственный, осмелившийся пустить в священные жилы Ленина электрическую кровь. Но больше всего он, кажется, любит апельсины, и они у него хороши, которые из Марокко» (4 ноября 1975 г.).

Комплименты тут весьма заданные («сын Евгении Гинзбург») и даже вынужденные. Не станем спорить, но отметим как нечто бесспорное: за годы долгой уже «перестройки» ни один московский кооператив не переиздал тех самых «Апельсинов…», хотя они только и занимаются перепечатками. И правильно, прогорели бы начинающие предприниматели.

Итак, отвлечемся от эстетики, ибо она тут изначально слабо представлена, но вот о подборе «пламенных» авторов нельзя не сказать, ибо в этом – вся суть примечательной книжной серии.

Рассмотрим дело, как говорили древние, «без гнева и пристрастия». Выше упомянуты в библиографическом перечне десять книг семи известных авторов. Из этих семи пятеро вскоре после выхода своих книг в издательстве ЦК КПСС (напомним: Аксенов, Войнович и Гладилин по два раза) выехали «за бугор». Корнилов и Окуджава за ними не последовали, но верность коллегам сохраняли. Весьма примечательно тут соседство партийных ортодоксов (смотри выше) с этими самыми «диссидентами» в рамках одной книжной редакции. Отчего же, почему именно они, эти последние, были допущены к столь богатой фирме, а не иные-прочие?

Вот, скажем, так называемые «славянофилы», тоже ведь находившиеся в явной оппозиции к господствующей идеологии, где они тут? Нет их. Беспристрастно отметим, что такие известные тогда и сейчас авторы, как В. Кожинов, М. Лобанов, Ю. Лощиц и О. Михайлов, много занимались русской литературой и историей прошлого века. И даже более углубленно, чем Аксенов с Гладилиным. Почему же их тогда «не привлекли» к столь прибыльному сотрудничеству?

Ну, ладно, «славянофилов» тогда резко бранили в официальной печати, чему пример подал сам А.Н. Яковлев. Но ведь имелись еще и те, кто не исповедовал резких суждений, назовем двух весьма известных – Л. Аннинский, И. Золотусский. Тоже ведь не пригласили их в «пламенную» серию, хотя они – признанные знатоки русского XIX века, как, добавим, и В. Лакшин. Почему же? Или этих имен не слыхали хозяева серии? «Тайна сия глубока есть».

Что же, с другой стороны, влекло Аксенова, Гладилина и всех прочих в партийную серию, кроме житейски вполне понятного сребролюбия? Трудно даже предположить, чтобы, к примеру, Золотусский, автор биографии Гоголя, или Лобанов, автор биографии драматурга Островского, вдруг одновременно сочиняли бы жизнеописания современников своих героев – декабристов и разбуженного ими Герцена. Очень это выглядело бы странным.

Конечно, у Аксенова и иных «пламенных» сочинителей духовная и даже генетическая связь с «революцией» имелась. Ведь создал же один автор сентиментальных романсов молитвенное песнопение про «комиссаров в пыльных шлемах» как о своей единственной любви. Ну, не в том даже дело, что шлемы те и кожанки не только пылью были испачканы, а еще кое-чем. Любопытно тут противоречие: комиссары те не очень-то жаловали авторов сентиментальных песенок, отвлекающих «массы» от идеалов «мировой революции», и на практике поступали с ними довольно круто. Но факт есть факт: «Синий троллейбус» и многое прочее в том же роде сочинил поклонник приснопамятной «единственной гражданской» – одного из самых страшных бедствий в истории России. Родство с жестоким Пестелем тут, несомненно, обнаруживается.

Слов нет, участие «диссидентов» в изданиях ЦК КПСС было типичным «браком по расчету», причем с обеих сторон. Странноватое это «сожительство» продолжалось относительно недолго, но оно в высшей степени характеристично и заслуживает общественного внимания. Самое время о нем напомнить, учитывая необычайную активность некоторых бывших авторов и их поклонников в Москве.

Дальнейшая судьба певцов «пламенных» хорошо известна. Гладилин совершил особенно примечательную перепрыжку: от кассы ЦК КПСС прямо к сейфу радио «Свобода», где жалованье выплачивают службы… как бы сказать полегче… ну, антикоммунистические. И от такого перепада давлений не лопнули сосуды у «молодого писателя» на шестом десятке, крепкий, видать, мужик, как раньше на Руси выражались, – хват. А никому не нужную серию «пламенных» вскоре потихоньку прикрыли: «перевоспитывать» добрым дедушкам от ЦК было уже некого, а неблагодарные «внуки» разлетелись кто куда.

Заканчивая наш сюжет, вспомним его начало. Кто не так давно воспевал «пламенных революционеров», предтеч и творцов «Октября»?

 
Ясно кто: Базиль Аксенов
И Гладилин, крепкий хват,
И Войнович, без препонов,
И, естественно, Булат.
 

Наступили иные времена, соратников Ленина и Сталина теперь модно ругать, исполнители кто же? «Ясно кто: Базиль Аксенов…» и т. д. А вдруг победит на очередных выборах Нина Андреева? Значит, опять воскреснет «пламенная» книжная серия. А певцы кто?

Ясно кто.

Из года в год многие литературно-политические издания, радио и телевидение твердят о «шестидесятниках» – они, дескать, и подготовили «перестройку» в нашей стране. Основной набор имен тут привычен: эмигранты Аксенов, Войнович, Гладилин, Синявский, а из тех, что не уехали, – Евтушенко, Окуджава, Рождественский и другие в том же ряду.

В эту же команду самозванно записали себя и профессиональные политиканы: партийный журналист и плодовитый автор «Ленинианы» Е. Яковлев, питомец Академии общественных наук при ЦК КПСС В. Оскоцкий и многие подобные.

Они, значит, издавна готовили преобразование России… Странно готовили. Евтушенко воспевал стройки коммунизма и Фиделя, Вознесенский – ленинскую спецшколу в Лонжюмо, Аксенов, Гладилин и Окуджава пекли в партийном издательстве толстые книги о «пламенных революционерах», ну а Рождественский вообще был как бы придворным стихослагателем. А ведь как жили-поживали! Постоянно в загранках с казенной подорожной, и даровыми дачами их не обижали, и квартирами. Не жизнь – малина. Какие же тут требовались «преобразования»?

И вниманием высокого начальства были обласканы. Как-то появилось авторитетное свидетельство – воспоминания верного помощника Брежнева, известного Александрова-Агентова. Там он, между прочим, очень тепло пишет про Андропова – вот что пишет: «По моей просьбе он помог выходу на сцену прекрасной пьесы Шатрова «Так победим!..», вел «душеспасительные» личные беседы с Евтушенко и другими полудиссидентами в мире литературы» («Воскресенье», № 1, 1994).

Выражение «полудиссиденты» воистину великолепно: именно «полу», а во второй половине – партийные пропагандисты. Кстати, интересно было бы спросить у Евтушенко, о чем и о ком они «беседовали» с тогдашним шефом КГБ?..

Впрочем, хватит толковать об этих вечно благополучных товарищах-господах, тут все уже ясно. Поговорим о других, которые тоже трудились на литературно-общественном поприще в тех же 1960-х. Только трудились они иначе и совершенно в других условиях.

У нас есть на этот счет одно свидетельство, весьма своеобразное, но независимо от воли автора вполне объективное – известная статья А. Яковлева, опубликованная в «Литературной газете» в ноябре 1972 года под диким заголовком «Против антиисторизма» (ведь если латинское «анти» перевести на русский язык, то получится «Против противоисторизма»). В этом пространном сочинении Яковлев, громыхая всеми марксистскими ругательствами, составил целый проскрипционный список отечественных литераторов. Приглядимся же к подбору имен.

Михаил Лобанов – в прошлом рядовой солдат на Курской дуге, откуда его вскоре увезли с покалеченной рукой. Одним из первых он начал писать о русском патриотизме и его нравственно-исторических корнях. Разумеется, он не мог тогда открыто оспаривать марксистскую догму, но из его страстных произведений было отчетливо видно, откуда автор выводит истоки случившегося всероссийского погрома национальной культуры и народной нравственности.

Михаила Лобанова куда как не баловали. Никаких заграничных вояжей! И никаких казенных дач! Проживал он в ту пору в захудалой квартирке на окраине Москвы. А теперь уместно вспомнить, сколько раз каялись и клялись в преданности Евтушенко и К°, сколько раз торговались с властями, вышибая себе разного рода дополнительные блага? Михаил Лобанов никогда ничего не клянчил, а заставить его покаяться было совершенно невозможно. Так вот он работал, в таких условиях.

Через пень-колоду шла тогда жизнь у талантливого критика Олега Михайлова. А ведь это именно он, прикрываясь широкой спиной Твардовского (который, как положено литературным генералам, ничего тут не делал), именно он издал первое в России собрание сочинений Бунина. Никаких благодарностей он от писательских и всяких иных «инстанций» не получил, одни щипки и даже пинки. Тот же Михайлов в «Литературной энциклопедии» и других специальных изданиях пытался всеми правдами и неправдами рассказать согражданам о русских писателях-эмигрантах. Да, ему приходилось делать всякого рода оговорки, порой неприятные, но даже они не спасали его от тех же пинков и печатных поношений.

…Однажды беседовал я с молодым и очень способным русским литератором. Он стал шпынять старое («михайловское») издание Бунина: купюры… извинительные предисловия… двусмысленные комментарии… Я давно уже не раздражаюсь на подобные суждения, ибо не первый раз их слышу, но тут обозлился за Олега: если бы не его тогдашнее издание, то вы и ваши товарищи до сих пор, возможно, ничего бы и не ведали об Иване Бунине!..

И опять-таки: не Окуджава и не Вознесенский собирали разрозненные сведения о зарубежных русских классиках, они ездили за рубеж «просто так», своего удовольствия ради. Разница тут очевидна.

Не станем говорить о других русских литераторах, задетых А. Яковлевым, это затянуло бы изложение. Скажем лишь, что в яковлевской статье поносились В. Кожинов, А. Ланщиков, В. Петелин и другие, ныне весьма известные и почитаемые деятели отечественной культуры. Вот кто входил в проскрипционный список А. Яковлева.

Тут самое время упомянуть еще одного человека, которого Яковлев не назвал, хотя хорошо знал и «охотился» за ним не один год. Этот человек сделал неоценимый вклад в развитие русского патриотического движения, не написав ни одной статьи. Речь идет об Анатолии Васильевиче Никонове, редакторе журнала «Молодая гвардия» с 1963-го по 1970 год.

Итак, подведем некоторые итоги. Кто впервые поднял голос в защиту памятников русской истории и культуры, а шире – за возрождение всей русской культуры, разрушаемой столь долго и целенаправленно? Ясно, что не Евтушенко. Кто вытягивал на свет божий забытые имена русских мыслителей и их труды? Только не Аксенов. Кто последовательно и страстно отстаивал сбережение отечественной природы? Уж никак не «братья» Яковлевы.

Вся эта борьба увенчалась в итоге полным успехом. Сегодня даже Ельцин с Лужковым стоят во храмах со свечечками. Даже А. Яковлев печатно хвалил сборник «Вехи», а еще недавно именовал его, вослед за Лениным, «позорным». Даже тяжеловесное и неповоротливое правительство «бывшего СССР» прикрыло пресловутый «поворот северных рек». Что ж, заслуги немалые. Но с какими неприятностями и даже жертвами давалось все это патриотам-шестидесятникам! Ведь отношение к ним всегда (всегда!) было самое пристрастное и придирчивое. Это по меньшей мере.

Вот об этом разном отношении властей предержащих к разным видам «шестидесятников» я хотел бы в заключение рассказать.

…На дворе сентябрь 1982 года. Брежнев помирает, власть все более и более сосредоточивается в руках жестокого Андропова. (Некоторые русские патриоты почему-то склонны оценивать его с долей положительности – «наводил порядок», но сам Андропов «русистов», как он выражался, ненавидел; впрочем, об этом в другой раз.) В ту пору мы с Окуджавой, как рядовые коммунисты, состояли на учете в одной партийной организации СП Москвы.

Тогда же начало разворачиваться мое шумное политическое «дело». С подачи КГБ партком получил «частное определение» суда в мой адрес, где я обвинялся в чтении и хранении «самиздата». Тут же из «инстанций» последовала строгая команда: из Союза и из партии, немедленно!

Примерно в те же поры Окуджава пребывал в Париже, где жил у Гладилина: тот работал на радио «Свобода», подвластном ЦРУ. В паре они выступали по французскому телевидению. Ну, другого советского гражданина, тем паче члена КПСС, за такое четвертовали бы, но Окуджаве это даже не поставили в вину. Почему с ним обошлись так «гуманно», мог бы объяснить он сам.

Возвращаясь в Москву после парижских бесед, Окуджава дал небольшую промашку. Рассказывали тогда, что вез он с собой нечто печатное (ну, мы все тогда возили). Подъезжая к границе, он не придумал ничего лучшего, как прилепить везомое липучкой под днище спальной полки. Видимо, не знал, бедолага, что пограничников уже на первых занятиях учат, где и как прячут «враждебную литературу». Нашли, составили протокол и запустили шифровку, как тогда водилось, в несколько адресов.

И тут-то обнаружились некоторые расхождения в дозах партийной ответственности. Окуджаве тут же пришел срочный вызов, насколько я помню, из Италии на какой-то прогрессивный фестиваль. И что же? Окуджаве партком потихоньку «ставит на вид» (пустяковое наказание, его даже не заносят в учетную карточку), и он преспокойно отбывает на прогрессивное мероприятие.

Ну, со мной обошлись построже. Не стану вдаваться в подробности, но вот итог: три года я «проскучал», полностью лишенный работы, – не только в штат меня не брали, но и не печатали. Жил, как птичка божья, но тоже ведь не каялся и ничего не клянчил, даже в мыслях такого не держал. Не жаловался и не жалуюсь, ибо получил то, что должен был получить. Даже не без удовольствия вспоминаю то ненастное время: была борьба, в которой должен был выстоять, ясность цели и удовлетворение от содеянного.

Что ж, я тоже шестидесятник (без кавычек), ибо начал свою скромную идейную деятельность именно в середине 1960-х годов. В конце их перешел твердо в патриотический лагерь и пребываю в оном по сей день.

Словом, шестидесятники были очень разные.

«Русский клуб»

Примечательное это было время – 1960-е годы уже ушедшего XX столетия! Но на нашем, русском, фланге общественного движения и подъема самым примечательным, бесспорно, был «Русский клуб».

Так именовались сходки небольшой поначалу кучки русских интеллигентов в Высокопетровском монастыре, что на углу Петровки и Бульварного кольца. На углу первого этажа был знаменитый на всю Москву мебельный магазин, чем этот квартал и славился, ну а мы собирались на втором этаже здания монастырского подворья. Как-никак XVII век постройки, да и фасад ничуть не изменился, резной камень белый, лепота! А в комнатах было уютно, хоть и шумновато: окна на Петровку.

Монастырь своим внешним видом в точности отражал тогдашнее состояние русской культуры, материальной и духовной. Запустение, облезлые стены, бесчисленные конторы, самые порой нелепые, лепившиеся в храмах и палатах, непременные в таких случаях кучи мусора, а главное – сбитые кресты и покосившиеся купола, а прорези для колоколен выглядели как пустые глазницы. Так было в центре Москвы, так и по всей Руси Великой.

Но – и это тоже соответствовало духу повеявших перемен! – началась уже кое-какая «реставрация». Началась она известно как: завезли кучи кирпичей, какие-то плитки, возвели вокруг куполов жидкие дощатые леса. И все бросили. И все это годами гнило или растаскивалось.

Точно так же, как и со старой русской культурой той поры!

А пора была – конец шестидесятых. После свержения надоевшего всем баламута Никиты страна немного передохнула. По сути, впервые за весь XX век, и не с 1917-го даже года, а с того самого тысяча девятьсот проклятого пятого, с того самого «Кровавого воскресенья». Именно оттуда потянулась – и тянется до сих пор, то затихая, то обостряясь, – Великая Русская Смута. Но не о ней тут речь, а совсем о другом – о тех силах, которые ей попытались сопротивляться.

…Дело было в славном Новгороде – колыбели государства Российского. Дам уж для точности справку из самого что ни есть официального отчета, к тому же опубликованного: «29– 31 мая 1968 года в Новгороде проходила научная конференция на тему «Тысячелетние корни русской культуры», организованная Центральным советом и Новгородским областным советом Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры… Участниками конференции были представители 24 областей, краев, автономных республик РСФСР, городов Москвы и Ленинграда… Вступительное слово произнес лауреат Ленинской премии и Государственной премии СССР академик И.В. Петрянов (Москва)».

Далее перечислялись докладчики примечательных тех бдений; назовем лишь некоторых, наиболее именитых, опустив всевозможные титулы и звания: Д. Лихачев, В. Янин, П. Палиевский, В. Кожинов, профессор М. Каргер, писатель О. Волков, певец И. Козловский, многие иные, тоже достойные и заслуженные люди.

Одних уж нет, а те далече… Уже скончались много сделавшие для русской культуры Игорь Васильевич Петрянов, Михаил Константинович Каргер, Вадим Валерианович Кожинов, Олег Васильевич Волков, Иван Семенович Козловский. Помянем же добром их честные имена…

А теперь цитата из другого документа, сугубо неофициального, из моих собственных скромных летописных записей. От 3 июня 1968 года значится (записывал я всегда очень кратко, протокольно): «На конференции пережил поразительное явление: за столом сидели человек 15 гуманитариев – и ни одного «товарища», то есть можно было говорить абсолютно свободно. Марк сострил, что у него чувство, будто его из тюрьмы вывели на прогулку. А вообще верно, что мы уже полвека в оккупированной стране».

Напомним, что речь идет о событиях сорокалетней давности, так что для современного читателя необходимы некоторые пояснения. Ну, Марк – это известный Марк Николаевич Любомудров, мой друг со студенческих времен. «Товарищи» – это простоватая маскировка, заимствованная из белогвардейского лексикона, имелись в виду марксисты по убеждению, а в особенности по происхождению. Это теперь русские читатели привыкли встречать печатные слова про «оккупационный режим Е.Б.Н.», а тогда суть внутренней оккупации России осознанно ощущали очень немногие. В том числе мы, собравшиеся в Новгороде на свою, по сути, первую сходку. Заметим, чтобы закончить сюжет, что по итогам конференции новгородцы выпустили во всех отношениях превосходный сборник, где опубликованы основные наши доклады.

Примечательное новгородское действо выросло именно из «Русского клуба». Он к тому времени уже сложился, хотя пик своего взлета ему еще предстояло пережить. Возник он в рамках недавно созданного по указу властей Общества по охране памятников истории и культуры. Для уяснения этих давних и не слишком известных событий придется дать краткую историческую справку. Истеричный Хрущ был прежде всего хамом в самом истинном, библейском значении этого слова. И придется признать, хоть это и не является «национальной гордостью великороссов», что русский хам – самый дикий и наглый на свете. Хамы ненавидят свое родство. Хрущ ненавидел родство с великой культурой предков. Отсюда «подаренный» Крым и снос исторического Арбата. Мы, русские, дружно проявили это качество в 1917-м, проявляем и сейчас.

При осмотрительном Брежневе многое тут изменилось к лучшему. Не раз уже приходилось мне высказываться устно и печатно, что теперь склонен оценивать Леонида Ильича с долей симпатии (при его жизни поносил беднягу как мог, за что и поплатился). Так вот, Брежнев в глубине своей не очень глубокой души всегда почитал Сталина, хоть и скрытно, кое-что из сталинских имперских установлений, порушенных Хрущом, он осторожно восстановил. Так, в частности, возникло то самое общество с длиннющим и скучным наименованием. Все мы, кстати, меж собой говорили о нем в титулатуре самой краткой – Общество. И только.

…Помню, как в том же Новгороде пошли мы гурьбой в ресторан. Заведение было интуристовским, у дверей стоял бдительный страж в ливрее. «Вы откуда?» – спросил он у явно не иностранной компании. Тогда Митя Урнов, ныне американец, хоть был еще тверезый, перепутал слова и рявкнул кучерским рыком с высоты здоровенного роста: «Мы из охраны общества!» Примечательная оговорка, мы потом долго над ней смеялись. Но швейцар понял как надо и пропустил.

Итак, Общество. Когда возникает серьезное и плодоносящее движение, то у рождественских яслей появляются люди яркие, но порой недолговечные. Расскажу об одном, ныне покойном: Святослав Котенко, 1936 года рождения, выпускник филфака МГУ, красавец с актерской внешностью и способностями, талантливый журналист, человек очень своеобычного ума и сильного характера. Теперь трудно представить подобное, но во второй половине 1960-х в «Молодой гвардии» периодически появлялись его обзоры… всех программ Центрального телевидения! Да-да. Он раздавал строгие (и по-русски правильные) оценки, это волновало всю Шаболовку (Останкинский шприц еще строился), даже разбиралось в высоких кабинетах. Наивные, навсегда ушедшие времена!

Свет (так мы его звали) не выдержал напряжения, взятого на жизненном старте, стал сдавать, потом болеть. От нашего движения отошел, не изменяя, а потом тихо скончался, не дожив до шестидесяти. Мир его памяти, свой долг русского патриота он выполнил.

Были и иные, рано и по-разному отошедшие. Но о человеке, который сыграл в становлении «Русского клуба» ключевую роль, нужно сказать особо. Это Палиевский Петр Васильевич. Нет сомнений, что на поколение своих современников он оказал огромное, ни с чем не сравнимое влияние. Сошлюсь уж не только на свое скромное мнение, но и на Вадима Кожинова и Олега Михайлова, с которыми мы, уже много спустя, не раз о том говорили. Теперь, через сорок лет после описываемых событий, а это громадный срок для быстротекучей человеческой жизни, это может показаться странным молодым русским гуманитариям, но они будут не правы. Было именно так.

Волею судеб получилось, что Русское Возрождение (да-да, не побоимся тут прописных букв) началось с насильно прерванного исторического пути. Вроде бы так: мы, молодые люди 1930-х годов рождения, пришли в школу, не имея ни учителей, ни учебников. Учебники были заперты в «спецхранах», а учителя… Одни были известно где, другие оглушены случившимся. От них глубинного понимания происходящего мы не услышали. И понятно, катаклизм Февраля-Октября так потряс русское образованное общество, что разобраться в нем, осмыслить, тем паче – отработать глубинные выводы было невозможно. Это хорошо видно по сочинениям русских эмигрантов 1920—1930-х годов.

Учились мы все самодумкой, но «первым учеником» среди всех нас был, несомненно, Петр Васильевич, Петя, как именовали его тогда. Он знал три основных европейских языка, свободно объяснялся на них, что было редкостью в то время. Но главное – в ином. Он раньше всех нас прочел труды Флоренского, С. Булгакова, Леонтьева и в особенности – своего любимого Розанова, даже имел набор его прижизненных изданий. Ну, я-то об этих авторах до знакомства с Палиевским даже не слыхал.

Выделялся он также тем, что никогда не пил, даже не пригублял в бесчисленных наших застольях. Ядовито и беспощадно обличал всех нас за слабости, особенно литературные. Вкус его к слову, устному или письменному, был безупречен. Помню, как он прилюдно и с преувеличенным восторгом крикнул одному известному поэту, только что прочитавшему новый стих: «Это даже похоже на поэзию!» Любопытно, что его резкости воспринимались всеми вполне безропотно.

Договорим уж до конца. Сегодня гуманитарная молодежь имя Палиевского знает нетвердо, влияние на них его печатные сочинения, весьма немногочисленные, имеют слабое. Это так. Меня спрашивали не раз: ну, читали Палиевского, и что такого, все это хорошо известно… а вот Ильин… а вот Лосев… Что тут скажешь? Разве только то, что ныне закон Архимеда знают школьники пятого класса, но это уж никак не значит, что они равны по разуму великому греку, они просто могут рано использовать чужой и устоявшийся опыт.

А Палиевский? Он, как это часто случалось, словно бы надорвался, заставляя работать свой ум и волю «за семерых». За нас, которые тогда у него учились. На этом я и закончу свое последнее отступление.

Общество, получившее омерзительную аббревиатуру ВООПИК, возникло как типичное бюрократическое учреждение тусклой брежневской эпохи: штатное расписание с раз и навсегда установленной зарплатой, казенное планирование «мероприятий», неизбежная политпропаганда и все такое прочее, но… Все получилось в итоге несколько не так, как обычно. Председателем был избран Игорь Васильевич Петрянов – академик по отделению химических наук, тогда шестидесятилетний, подвижный, для начальства – солидный и одновременно колоритный – с бородой, как у доктора Айболита. (Для аппаратного сознания той поры была потребность видеть в «заслуженном интеллигенте» какую-нибудь «странность»: галстук бабочкой или чубчик, свисающий на лоб, а наш Петрянов мог бы сыграть Айболита без грима – значит, по их разумению, настоящий ученый; это ему помогало в наших делах).

Игорь Васильевич для Общества сделал много, ибо был для всех идеальным прикрытием. Казалось бы: сам он всю жизнь занимался изготовлением отравляющих газов (вот уж истинно охрана культуры!). Однако русская природа нередко берет свое наперекор всем ядам, химическим и физическим. Так и он. Вспомнил на закате жизни свое русско-крестьянское происхождение, что когда-то по дурости нахулиганил в отчем доме, отчего икона с киота свалилась, и как за это его, спасения души ради, отодрали… Да мало ли, сколь может вынести русская натура, и кого угодно, и что угодно.

Петрянов охотно «включился в дело», но, как специалист по ядовитым газам, он в нем плохо понимал, так что все зависело от помощников. К счастью, замом ему определили Иванова Владимира Николаевича, образованного архитектора и знающего историка. Был он русский без примесей и супружеств, хотя номенклатурно осторожен. И то слава богу! А люди вокруг него подобрались совсем неплохие и дельные.

Вот в эту-то среду и «внедрились», как выражаются профессиональные разведчики, Палиевский, Котенко, Кожинов, Ланщиков, Байгушев, Кольченко и другие. Ну, «мы историю не пишем», а кратко: случилось маленькое чудо – молодые русские патриоты получили право на законные собрания-заседания, и не в овраге за городом, а в центре столицы СССР. Общество получило апартаменты в одном из домов Высокопетровского монастыря, весьма просторного.

Вот здесь-то и стала собираться «общественность», законно предусмотренная уставом. Возникли у нас споры, как обозначить наши сборища для бюрократических отчетов. Название напрашивалось сразу, долгожданное – «Русский клуб». Но осторожный Палиевский настоял, чтобы наши собеседования именовались расплывчато и вместе с тем безмерно широко: «Комиссия по комплексному изучению русской истории и культуры». Нельзя не признать, что этикетка оказалась надежной. Мы, впрочем, все именовали наши сходки исключительно как «Русский клуб». Но не только мы. Так нас стали именовать и за пределами монастырской ограды. И чаще всего – словом недобрым.

Начались с 1968-го горячие, искренние и, конечно, весьма наивные обсуждения всевозможных вопросов. Хоть время было не очень уж либеральное, говорили мы совершенно прямо и открыто. Мы все были горячими патриотами, горой стояли за советскую власть… с патриотическими поправками, конечно. Помню, я любил прилюдно шутить: вот Ленин говорил, что у нас советская власть с бюрократическими извращениями, а сегодня – с извращениями сионистическими. Все посмеивались да еще покруче высказывались. Казалось, чего нам опасаться? Запад и вообще всю буржуазную сущность и культуру мы нескрываемо презирали, а ведь именно там был – официально! – главный враг страны. Один из наших сотоварищей неоднократно предлагал ввести в состав комиссии представителя Лубянки! Чего, мол, нам скрывать… Ну, от такой дурости удержал нас Господь, но Лубянка в неведении не осталась. Как и положено, в Общество загодя были вкраплены свои люди. Они провозглашали православно-патриотические лозунги громче всех, занимались поисками «жидовствующих» внутри нас яростнее всех, но вот что странно: как только разрешенное властями «славянофильство» было прикрыто, они перестроились еще до пресловутой «перестройки». И спокойно занялись иными делами. Об этом как-нибудь в другой раз.

Увы, по русской легкомысленности никакой документации у нас не велось. Даже в моих записях о собраниях Общества есть только краткие отрывки, общей картины они не составят. Видимо, историю тут нам всем, оставшимся, придется восстанавливать по несовершенной памяти. Но об отдельных выразительных эпизодах расскажем буквально в двух словах.

Вот Святослав Котенко рассуждает о кино и вдрызг разносит сверхпартийный фильм Габриловича и Райзмана «Коммунист», увенчанный всеми премиальными погремушками. «В этой картине, – повышает голос Свет, хоть помещение небольшое и народу немного, – коммунист реквизирует жену у русского крестьянина!» Таких слов в ту пору нигде нельзя было больше услышать.

Выступает Марк Любомудров о русском театре вчера и сегодня. Начинает прямо с таких вот слов: «Русского театра больше нет. Его убили». Через некоторое время Любомудров был отчислен из Ленинградского театрального института за «профнепригодность», меж тем как множество его коллег откочевали в сторону «земли обетованной». Вот они-то всегда были «востребованы» – и здесь, и там. Как тут не вспомнить ленинское учение о двух культурах…

Летом 1970-го съехались мы в Смоленске на конференцию. По завершении собрались в ресторане. После первого тоста за хозяев грянули дружным хором свою любимую, что не раз певали: «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам», а во время исполнения припева – «Так за Царя, за Русь, за нашу Веру…» – все «наши» вскочили, держа рюмки на согнутой руке у груди. Сидевший рядом с Петряновым секретарь обкома по идеологии осторожно шепнул ему: «Но ведь это, кажется, белогвардейская песня?» Академик по ядовитым газам благодушно улыбнулся: «Ну что вы, это же Пушкин».

На Петровке собирались мы обыкновенно по вторникам. Не всякий раз, конечно, с пропусками, и немалыми, – обычная российская небрежность в ведении дел. Но однажды аж отпечатали пригласительный билет. Он у меня сохранился, и не случайно: «Дорогой друг! 3 февраля 1970 года состоится наш традиционный «Вторник». Тема реферата «Борьба В. И. Ленина против троцкизма в области истории и культуры».

Докладчиком был автор этих строк. Ну, Троцкого можно было материть сколько угодно, но вот излагать его русофобские идеи возбранялось строго. А мы поступили наоборот. Осторожный В.Н. Иванов даже стенографистку пригласил, единственный раз за всю нашу веселую историю. Сделал я, разумеется, все необходимые оговорки, но товарища Троцкого процитировал вдосталь, благо выписок из «спецхрана» у меня накопилось довольно. После мы услышали, что стенограмму немедленно запросили в отдел пропаганды ЦК. Нас это только обрадовало: пусть, мол, почитают товарищи… А главным – то читателем, как после выяснилось, оказался сам Александр Николаевич Яковлев. Впрочем, копия стенограммы сохранилась и в моем архиве.

Заседание то было одним из самых многолюдных, до полусотни набралось людей, боевых и дельных, уж больно острой и злободневной была тема. Да и закрытая, по сути. Обсуждение выдалось весьма крутым, ибо касалось, как мы тогда шутили, «основного вопроса философии». После доклада сразу же Дмитрий Жуков поднялся и спросил: «А каково было отношение Троцкого к сионизму?» Ну ясно, о чем тут шла и пошла речь…

Два слова о Диме Жукове, колоритном участнике наших собраний. Высокий, представительный, одетый в черную кожаную куртку, что в те годы совсем не выглядело обыденным, он был весьма приметен. Способный литератор, он много сделал для «распечатывания» кладовых русской истории, а отчасти и современности. Конечно, и тогда было видно, а теперь особенно, что некоторые его сочинения были поверхностны, но свою роль они сыграли, и вполне положительную. Мешал общему делу его тяжелый характер, частые запальчивые перепалки с товарищами, что вызывало порой мелочные расколы и распри. Но об этом, как и о своих не вполне нам до сих пор известных биографических обстоятельствах, пусть расскажет он сам. Последнее, что запомнилось из его новейших публикаций, – это восторженная ода «сыну юриста».

И много, много потом в наших собраниях было примечательного и полезного. Навсегда запомнили все присутствовавшие выступление в «Русском клубе» академика Бориса Александровича Рыбакова. Истинно великий русский ученый, он всегда оставался предельно прост и скромен в общении, охотно помогал младшим, совсем уж не чиновным. Никогда не забуду, да не только я, как после выступления мы почтили его долгой и совершенно искренней овацией. Такого не случалось у нас ни до, ни после. Все мы тогда расходились с посветлевшими лицами. О, такое запоминается на всю жизнь.

Очень интересно выступил писатель и образованный этнограф Дмитрий Балашов. Он увлекался тогда историософией Льва Гумилева, однако его суждения были не только сугубо самостоятельными, но и широкими, а образы и сравнения яркими. Вот некоторые записи его выступления в Клубе от 14 марта 1972-го: «У этноса – психологическая общность. Национальная культура – суть национального государства, при отсутствии национального своеобразия в рамках данного государства оно гибнет (Рим)… Коллективизм – свойство русского этноса… Дворянство разложилось к 1917-му г. и тем подписало себе смертный приговор… Мы поняли необходимость национального единства только во время Отечественной войны, но потом забыли. Необходимо переосознание этого, конкретное будущее зависит от наших усилий». И Балашову, старшему из нас, было тогда немного за сорок.

Участвовали в «Русском клубе» и люди вполне уже пожилые, заслуженные. Писатель Олег Волков, ровесник века, прошедший всю лагерную Голгофу, как бы передавал нам поклон от своего погибшего русского поколения. Но он появлялся нечасто. Зато постоянно присутствовал и охотно делился своим богатым опытом Валентин Дмитриевич Иванов. Он был широко известен романами из жизни Древней Руси, но самая примечательная книга вышла в 1956-м, ни разу не переиздавалась и была, как по команде, «не замечена» критикой. Речь идет о романе «Желтый металл», за которым в библиотеках составлялись очереди. И не мудрено. Там писатель впервые поведал о действиях в нашей стране той силы, которая много позже стала не вполне точно именоваться словечком «международный сионизм».

Не появлялись на наших заседаниях лица, находившиеся тогда под «гласным надзором», хотя с отцом Дмитрием Дудко или с Владимиром Николаевичем Осиповым многие из нас поддерживали добрые отношения. Как видно, все понимали «правила игры». И еще уж добавлю для полноты картины, что такие известные тогда деятели русской культуры, как Илья Глазунов или Владимир Солоухин, в работе Клуба не участвовали. Во всяком случае, я о том не могу вспомнить.

Ну а потом настали суровые времена. В последнем номере руководящего журнала «Коммунист» за 1970-й появилась «направляющая» статья, где осуждались скромный доцент факультета журналистики Юрий Иванов, наш постоянный оратор, Виктор Чалмаев, часто у нас бывавший, и автор этих заметок. Обвиняли нас, а намеками – всех прочих, в забвении «классового подхода» к отечественной истории. В переводе на человеческую речь с марксистского иврита это гласило: ни к чему воспевать Россию, ничего путного в ее истории и культуре не имелось, кроме Чернышевского и Ленина… Выпад пришелся прямо в наше Общество, что и задумывалось. Так все и поняли.

С горя написал я тогда шутливый стишок, который неосторожно пустил по рукам (десяток лет спустя мне это припомнили):

 
Разогнали русофилов,
Русофилов разнесли,
Ради пользы всех зоилов
Сионизма на земли.
 

А в ноябре 1972-го выступил с «разгромной» статьей уже сам завпропагандой ЦК Яковлев (через некоторое число лет – «прораб перестройки»). Тут уж досталось нам всем. Ну, статья известная, да и оценки ее тоже.

…Как и все на свете, «Русский клуб» стал с годами хиреть. Номенклатурным чиновникам от культуры он стал не только излишен, но и опасен. От него постарались «отмежеваться». Но это, так сказать, с одной стороны. Ас другой – у нас самих появились иные возможности, и они были нами завоеваны, «взяты на щит», открылись куда более широкие способы общественного воздействия. «Нашими» стали издательства «Молодая гвардия» и «Современник», журналы с теми же названиями, да многое, многое иное. И келейные заседания в Высокопетровском монастыре стали для нас тесноваты и вроде бы уже не очень важны.

Sic transit….

Так-то оно так, «транзит», да не забывается. И сколько бы далее ни развивалось и ни крепло Русское Возрождение, первый, слабый и неловкий, как шаги младенца, вклад «Русского клуба» в отечественную культуру останется навсегда приметным, поскольку был он именно первым.

А историю его пусть напишут люди будущего поколения, гораздо более свободные и широко глядящие, чем мы в свое время. Как уж они все это оценят – их забота, им и решать.

«…Вы сами знаете, каковы были мы для вас между вами» (1 Фес. 1, 5).

Исподлобья

Всем известно, что в зеркало смотреться необходимо. Не станем говорить о женщинах, но мужчинам тоже, хотя бы во время бритья или завязывания галстука. Еще более интересно «зеркало» совсем иного рода: знать, что думают иные люди о тебе самом, твоих близких, а шире – о твоей стране, народе, культуре.

Особенно важны тут суждения отрицательного, так сказать, порядка. Это – как смотреться в увеличительное зеркало, малейший изъян выпячивается весьма резко. Неприятно порой, зато весьма полезно. Опыт истории показывает, что сильный человек (народ, страна) не боится таких свидетельств. Слабые поступают иначе. Вот ренегат от КГБ бывший генерал О. Калугин поведал, как в брежневские времена кто-то вставил в секретнейшую справку для высшего руководства парочку дурных сплетен о Леониде Ильиче, доложенных сексотами. Произошел скандал – нельзя волновать Генсека!

Чем закончилось для страны и народа его правление, ясно теперь каждому. Современная Россия только своим врагам ныне кажется смертельно слабой. Выдавать желаемое за действительное – обычная доля злых нетерпеливцев. Полагаем обратное: Россия и русский народ сосредоточиваются (возможно, даже не осознавая этого) для новых усилий, свершений и побед. Потому мы и не боимся сейчас дурных сплетен и пересудов, они даже помогают нам скорее подтянуться и сосредоточиться.

Ныне всем очевидно широкое и властное участие российского и международного еврейства в пресловутых «реформах», хотя ни один гайдаро-чубайс не объявил внятно и гласно их суть и цель. «Реформы! Реформы! Реформы!» – верещат они, как некогда попугай на плече пирата Джона Сильвера кричал: «Пиастры! Пиастры! Пиастры!» Но все – и они сами лучше прочих! – понимают: задача «реформ» есть именно уничтожение России как великой державы. Вот они и уничтожают наш народ уже столько лет…

…Помните, как пушкинская Татьяна гадала на предмет своей первой, такой неудачной любви? «Как ваше имя? Смотрит он / И отвечает: Агафон». Нынешняя русская Татьяна, а таковых – вопреки нашему еврейскому телевидению – еще очень и очень много, спросит у «прорабов реформ» и получит такой ответ:

Как ваше имя? Смотрит он / И отвечает: Уринсон.

А теперь давайте посмотрим на себя, свою культуру и историю именно «со стороны». Как же ныне судят обо всем этом наши бывшие соотечественники, находящиеся в Израиле? В этой связи мы поговорим об отрывках из новейшей «Краткой еврейской энциклопедии», выходящей в Иерусалиме на русском языке.

I. РУССКИЕ ПИСАТЕЛИ В ИЗРАИЛЬСКОМ ОТРАЖЕНИИ

…Весной такого уже далекого 1991 года Александр Фоменко начал издавать еженедельник «Политика». Успех его в перегруженное всякими печатными новациями время был поразительным. В июльском девятом номере «Политики» под рубрикой «Интервью» значилось: «По просьбе редакции с Генеральным консулом государства Израиль в Москве Арье Левином встретился писатель Сергей Семанов и попросил его ответить на несколько вопросов».

Консул начал так: «Мои родители в 1924 году с Украины выехали в Израиль – тогда это была Палестина. Но обстоятельства сложились так, что они очутились в Иране. Там я и родился. Мы жили в Тегеране, а в русско-еврейской общине имели много друзей. В нашей семье все говорили по-русски». Последнюю фразу мы с Фоменко вынесли в заголовок материала.

Но вот, пожалуй, центральное в том разговоре: «Важно понять, что Израиль никогда не был врагом СССР, врагом русского народа. Наоборот, несмотря ни на что, в Израиле никогда не проявлялась враждебность к СССР. Израиль не участвовал в кознях против СССР. Мне кажется, что нет второй такой страны, где питали бы такие искренние чувства к СССР, как в Израиле».

Теперь такое даже трудно вообразить, но было так. Отметим, что это было первое выступление израильского консула в советской печати. Консул и его коллеги встретили материал с благодарностями и немедленно переслали его домой.

А знакомство наше началось в 1989-м, когда – через покойного уже Михаила Агурского – Арье Левин пригласил меня к себе в консульство. И не только меня, как скоро стало известно. В небольшом особнячке на Ордынке побывали тогда несколько деятелей, так сказать» «русского фланга», в том числе некоторые члены редколлегии «Нашего современника». Не знаю, как наши собеседники там, но мы, в условиях шаткой «перестройки», пытались установить какой-то modus vivendi с мировой еврейской общиной, представителями которой тогда, несомненно, были Арье Левин и его коллеги. Разговоры были интересными и весьма прямыми, подробнее о том как-нибудь в другой раз.

Естественно, что с любезными хозяевами мы обменивались подарками, книгами прежде всего. Так я стал обладателем редкостного у нас издания – «Краткой еврейской энциклопедии» на русском языке, издающейся в Иерусалиме. Первый том вышел в 1976-м, пятый, последний, который ко мне попал, в 1990-м.

О, это весьма своеобразное энциклопедическое издание. Оно посвящено исключительно евреям, и только им, даже если речь идет о совершенно ином предмете. Читаем: «Германия, страна на севере Центральной Европы… Евреи появились в Германии вместе с римскими легионерами. Они занимались торговлей и осели в основном в прирейнских городах», – и так далее. Или: «Москва, столица Советского Союза. Со второй половины XIII в. столица Московского княжества… Первое упоминание о пребывании евреев в М. относится к XV в.».

Однако сосредоточим наше внимание на сюжетах литературных. Вот что сообщается о русских писателях М. Горьком и Ф. Достоевском.

Все тут очень прямо и логично. Ни слова о том, что Горький – «буревестник революции», принесшей России столько страданий, что был «другом» Ленина и основателем социалистического реализма, благословившим беломорканальскую каторгу. Главное – его «симпатии к сионизму» и все такое прочее.

О творчестве Достоевского, о его великом мировом значении – ни слова. Но главное тут в ином. Достоевский никак не был «антисемитом». Разумеется, в подлинном смысле этого не совсем точного термина (потому неточного, что арабы, с которыми израильтяне дерутся чуть ли не сто лет, – тоже семиты). Его отношение к российскому еврейству было очень сдержанным и внимательным. Никогда, даже в самых сокровенных записных книжках, не отыскать у писателя предложений о насильственных или даже административно-запретительных мерах. Однако, как чуткий художник, он ощущал опасность для русского народа и православной веры со стороны еврейских ростовщиков, торговцев сивухой, но особенно – от наглых хозяев наглых газет. Сегодняшней России это тоже весьма близко.

Да, все просто для израильских авторов и редакторов: Горький – «хороший», Достоевский – «плохой». Как любят «хохмить» нынешние российские евреи – «два мира, два Шапиро». Воистину так.

…В октябре 1991-го консульство Израиля было преобразовано в посольство. А вскоре Израиль стал, кажется, первой страной в мире, которая после предательского развала СССР в Беловежье уже в декабре признала сразу все «новые государства» на его «бывшей» территории. По странному совпадению, немного позже прекратила свое существование и «Политика» Александра Фоменко.

С 1992-го нас, русских гуманитариев, стали приглашать реже и до ворот посольства уже не провожали. А после октября следующего года и совсем уже позабыли.

До сих пор. Естественно, что шестого тома израильской энциклопедии у меня нет. Ведь здесь его не купишь.

Опыт, как известно, можно занимать где угодно и у кого угодно. Так вот пару слов в заключение. Мечтал бы я, имея некоторый опыт работы в различных энциклопедиях, сделать нашу, «Русскую». А там рассматривать события и лица исключительно с нашей, русской, точки зрения. Ну, например: «Иерусалим, город в Палестине, впервые русские паломники посетили его тогда-то»…

И мы тоже оценили бы деятелей всемирного еврейства по степени их отношения к России, хорошего или плохого. Скажем, Антон Рубинштейн – хороший человек, скульптор Антокольский и поэт Мандельштам тоже. А вот Мейерхольд и Эренбург – люди плохие. И Гайдаро-Чубайс, и Березовско-Гусинский, и Кириенко-Израильский, и… Что-то больше плохих получается. Значит, так уж нам, русским, не везет с сожителями по дому…

II. АВТОРЫ «САМИЗДАТА» В ИЗРАИЛЬСКОМ ОТРАЖЕНИИ

Для молодого поколения нынешних русских гуманитариев слово «самиздат» звучит как некий архаизм. Он полностью прекратился со второй половины 1980-х, то есть более двадцати уже лет тому назад. А сколь бурным и драматичным оказалось для нас это время, ясно. Вот почему все события «до того» враз стали далекой, а потому малоинтересной историей, и только ей. На уровне лично-бытового наблюдения это верно, а по глубинной сути – не очень.

С середины 1960-х и в течение двадцати последующих лет самиздат (здесь и далее употребим это слово без кавычек) стал заметным явлением в жизни самых широких слоев советской интеллигенции, всех ее слоев и оттенков. Широко ходил тогда анекдот: приходит человек к машинистке и просит ее перепечатать «Войну и мир», та в изумлении, а заказчик объясняет: у меня сын – старшеклассник, он читает только самиздат, а я хотел бы, чтобы он прочел этот роман…

Да что там анекдоты, недавно я извлек из собственного архива машинопись «Собачьего сердца» М. Булгакова. Помню, где-то в конце 1960-х дали мне затрепанную машинопись повести, я за день и ночь срочно отстукал 120 страниц… Хранить пачку бумаги уже не надо, а выбрасывать, признаться, жаль. Отдал я ее соседу, полубезработному инженеру, который чтение очень любит, а покупать книги уже не может. Ту же участь вскоре разделили сочинения Солженицына и все прочее и подобное в том же джентльменском наборе.

История этого очень важного идейного явления у нас в России совершенно не отражена, ни одной печатной работы нет. Мы, русские, как всегда, запаздываем с осмыслением собственного жизненного опыта, хорошего или плохого. Что ж, согласно пословице: русский человек медленно запрягает… Только поскачем ли? От нас же и зависит. А пока обратимся к опыту чужому.

Как-то в разгар лета посетил я Израильский культурный центр (Николо-Ямская, 51, что возле Таганки). Старый особняк, отремонтированный и покрашенный со вкусом, небольшой ухоженный палисадничек за оградой. У входа – вооруженный автоматом страж, в вестибюле другой страж, по виду безоружный и воспитанный, но внимательный и строгий: «Оставьте в раздевалке плащ и сумку… Вы куда, зачем?» Впрочем, документов не спрашивали, и я прошел на второй этаж в библиотеку, где на открытом доступе стояло интересующее меня издание – «Краткая еврейская энциклопедия», тома 6-й (1992) и 7-й (1994). Итак, статья Самиздат, первый обстоятельный обзор интересующего нас вопроса, с которым можно ознакомиться на русском языке. Данная статья, как обычно в этом издании, без подписи, помещена в седьмом томе.

Оказывается, по свидетельству анонимного, но осведомленного автора, самиздат был по преимуществу еврейским. Знали и догадывались о том мы, русские современники тех изданий? Поначалу нет, конечно, однако уже к концу 1960-х сообразили, «кто есть кто». И тогда из русских кругов пошел противоположный поток – русский самиздат. В статье о том говорится вскользь и бегло. Не станем утруждать читателя подробностями, но вот лишь один важный случай.

В феврале 1979 года Станислав Куняев написал в ЦК КПСС краткую, но сильную записку по поводу появления пресловутой рукописи «Метрополя», почти сплошь составленной из еврейских авторов. Куняев обращал внимание, что партийные власти, проявляя строгость к русским писателям-патриотам, тут весьма осторожны и едва ли не подобострастны. Записка осталась без последствий, если не считать, что автора ее вскоре под каким-то благовидным предлогом убрали с поста секретаря Московской писательской организации…

Однако Куняев обратился в ЦК открыто, поэтому его письмо стало гулять в копиях по Москве, и не только по Москве. Вдогонку вскоре появился в самиздате документ «По поводу письма Куняева», подписанный «Василий Рязанов». По утверждению следственного отдела КГБ, его автором был историк А. М. Иванов (см. «Источник», 1996, № 2). Это письмо дополняло фактический материал Куняева и, соответственно, заостряло вопрос. Распространилось оно тогда в немыслимых количествах по всей стране.

Документы эти очень хорошо известны, о них говорилось и в русскоязычной израильской печати, редакторы энциклопедии не могли этого не знать. Но умолчали. Точно так же «выборочно» поступили и с А. Солженицыным. Приводится сочувственная евреям цитата из его рассказа (это по сути краткий очерк). Однако Солженицын высказывался по «еврейскому вопросу» в гораздо более серьезных своих сочинениях– «В круге первом» и «Архипелаге ГУЛАГ», где прямо сказал об участии еврейских деятелей в создании этого самого «архипелага». Но об этом ни слова.

Впрочем, надо прежде всего сказать издателям спасибо за приведенные и систематизированные материалы, как бы ограниченны они ни были. Есть там и чрезвычайно важные подробности, приведем один лишь пример. Конечно, все московские писатели знали истинное происхождение разного рода «диссидентов» в советском литературном мире. Но ведь даже сказать о том вслух было немыслимо, не то что написать (напечатать). Тут же поднялся бы гвалт: как, откуда известно, что за расовый подход, фашизм?!

И вот теперь читаем, что черным по белому издано в далеком Иерусалиме, где «антисемиты», как известно, не водятся. У известных Владимова и Войновича матери – еврейки, а у менее известной Горбаневской еврей отец. У шумной когда-то «общественной деятельницы» со звучным русским наименованием Татьяна Великанова мать еврейка, а у модного недавно писателя Сергея Каледина отец еврей (где уж он заполучил такую знаменитую белогвардейскую фамилию, энциклопедия не сообщает).

Как говорится, спасибо и на этом.

III. РУССКАЯ ИСТОРИЯ В ИЗРАИЛЬСКОМ ОТРАЖЕНИИ

В 7-м томе «Краткой еврейской энциклопедии» напечатана статья «Россия», довольно пространная. У анонимных, как всегда, израильских авторов была тут очень выигрышная возможность. После краха Советского государства в 1991-м стали очевидны те внутренние силы, которые явно или по большей части тайно этот самый крах терпеливо готовили. Приоткрылись архивы, опубликовано множество документов, доселе совсекретных. Казалось бы, книги в руки, давайте, составьте объективную историю России, раз есть у вас такая возможность.

Не получилось. Статья слаба, клочковата, отрывочна, удивительно неполна по фактическому материалу, оценки даются прихотливо и пристрастно. Вот хотя бы такое. Наша история представлена там «от Гостомысла» до Февральской революции включительно, а потом – сразу с 1991-го, с торжества в стране пресловутой «демократии». Промежуток между «октябрем» и «августом» выделен в совершенно отдельную статью «Советский Союз», что помещена аж в следующем, 8-м томе. Даже в классические времена господства марксистско-ленинской историографии такие разрывы не допускались. Известный русофоб М. Покровский и его присные не раскалывали русскую историю так круто. И получается совсем уж нелепо: якобы развал нашего великого государства в 1991-м есть прямое следствие… всей старой российской истории!

И еще. Дух пренебрежения к русским историческим ценностям сквозит в изложении любого из сюжетов. Отрывочно, кое-как говорится о достижениях нашей культуры. Важнейшие события русской истории, грозные или героические, показаны вскользь, с проблемами. Дух Троцкого-Бронштейна словно витал над израильскими наследниками Дидро, Руссо и Вольтера…

Именно с последней исторической эпохи, по убеждению самих авторов и редакторов из Иерусалима, наступила пора особо значительного влияния евреев в российском обществе и государстве.

Авторы и редакторы энциклопедии сосредоточили внимание в основном на участии евреев в русском революционном движении. Так, но разве не было евреев-рабочих, пусть не слишком многочисленных? Но где история рабочего класса в России? Множество евреев участвовало в научной жизни, однако история российской науки и образования опущена полностью. Известно, что Россия конца XIX – начала XX столетий быстро и бурно развивалась. В чем выразилось это развитие и какова в нем роль еврейства? Все эти и многие иные важнейшие вопросы совершенно обойдены.

Российская империя была многоконфессиональной страной. Известно, сколь напряженной была религиозная мысль в рассматриваемый период времени. О разнообразных исканиях в русско-христианском мире нашему читателю ныне в общем-то известно. Но в русско-еврейском мире в ту пору тоже шла очень разнообразная религиозная жизнь, связанная, в частности, с возникновением идей сионизма. Буквально ни слова об этих важнейших духовных явлениях не говорится. То же следует сказать и про область культуры. Ну, о классиках русской литературы той поры не станем и вспоминать, но и в еврейской общине появились такие крупные, как утверждают в энциклопедии, литераторы, как X. Бялик, Шолом-Алейхем и иные. Как бы то ни было, но выросли они и воспитались на российской почве. О них есть отдельные статьи, но вне контекста с общим движением российской культуры.

И наконец, совсем опущены общегражданские явления. Например, русско-турецкая и русско-японская войны, которые – особенно последняя – вызвали сильный общественный отклик внутри страны. Приходится думать, что авторов и редакторов все это просто-напросто не интересует. Почему же? Почему все свое внимание они сосредоточивают только на описании тех сил, которые разрушали и в конце концов разрушили историческую Россию?

Впрочем, и любимая энциклопедистами революция освещена клочковато. О знаменитом «Кровавом воскресенье», потрясшем Россию, ни слова. Невнятно о причинах раскола между большевиками и меньшевиками, что имело огромные последствия для всей страны. Зато о делах еврейского Бунда рассказано подробно и с теплотой.

Нельзя не отметить, как существенно изменяется тональность в изложении судьбы евреев после приснопамятного развала СССР в Беловежье. Если в описаниях дореволюционной России преобладали ноты минорные или гневливые, следовали беспрерывные стенания и жалобы на горькую судьбину, а также выпячивание заслуг «своих» революционных героев-разрушителей, то здесь все вдруг круто изменилось.

В жизни еврейской общины в России после «августа» все выглядит чинно, благородно и очень скромно. Благотворительные общества, газеты, кружки, школы… Есть даже объединение еврейских предпринимателей, которые сугубо озабочены «экономическим возрождением страны». Что ж, исполать вам, добрые еврейские молодцы! И благотворительность развивайте, и экономику, почему-то упавшую, возрождайте.

Но где же, к примеру, наша знаменитая «семибанкирщина»? Или имена Березовского, Гусинского, Смоленского и всех прочих в Израиле неведомы? Или редакторы и авторы израильской энциклопедии все как один не видели телепередачи с этими самыми банкирами, которые хвастались своими успехами «в стране проживания», в России то есть? Куски из нее даже у нас показывали…

Видать, про Немцова тоже не слыхали в Краткой еврейской энциклопедии. И про Чубайса с Браверманом. И о Лившице с Уринсоном Яковом Моисеевичем не знают, не ведают… Прекратим этот бесконечный перечень, который, к сожалению, на слуху у всей потрясенной России. Жаль, что израильские энциклопедисты всех этих лиц в упор не видят. А им-то как раз многое известно, что сокрыто пока от бедного российского гражданина.

Что ж, подождем нового издания той же энциклопедии.

«Русская мафия». Русская ли?.

Из-за рубежа постоянно доносятся вопли, а наш телеэкран и газеты, обслуживающие интересы «банкиров» определенного окраса, их охотно у нас тиражируют, про злодейские деяния так называемой «русской мафии». Поймают где-нибудь в Голландии таджикского наркодельца, в Германии – грузинского «вора в законе», на Кипре – шайку азеров, торгующих «живым товаром», все это непременно называют «русской мафией», и никак иначе.

Особенно любопытные вещи происходят в этой связи в Соединенных Штатах. Уже почти два года гремит, то затихая, то возрастая до предела, воровской скандал вокруг «Бэнк оф Нью-Йорк». Мошенничество там грандиозное и до изумления наглое. Заголовки в материалах по делу самые разнообразные, но прилагательное «русский» в них присутствует неизбывно. Кто же главные фигуранты расследования? Могилевич, Раппопорт, Кагальский, Берлин, Прицкер, Булах, Гурфинкель… В этом списке мы никак не упустили Ивановых и Петровых, таковых там не возникало. Добавим, что последняя в перечне – дама средних лет, близкая подруга еще по Нижнему Новгороду вождя «правых» Немцова. Таков вот списочек подозреваемых по громкому воровскому делу. Все они почему-то именуются «русскими», включая Немцова. Не странно ли?

В Израиле издается на русском языке еженедельник «Панорама», один из самых там читаемых. Это понятно, ибо чуть ли не половина образованного сословия в этой стране – выходцы из СССР или стран Восточной Европы, где влияние русской культуры было исключительно сильным еще с XIX века. Подшивка еженедельника имеется в Израильском культурном центре в Москве, где она вполне доступна.

Статью парижского корреспондента «Панорамы» (4.04.2001) Бориса Шлаена «Разгул русской мафии» мы публикуем без всяких правок и сокращений.

«Министр внутренних дел Германии Отто Шили подписал в Вильнюсе вместе со своим литовским коллегой Витаутасом Маркявичюсом межправительственное соглашение о сотрудничестве в области борьбы с организованной преступностью.

С чем и с кем конкретно собираются усилить борьбу правоохранительные органы Германии, Литвы и других европейских стран?

По оценкам западных экспертов, в Европе сейчас действуют около 10 тысяч крупных и мелких преступных группировок, организованных выходцами из бывшего Советского Союза. Обычно всех их скопом называют русской мафией, однако речь идет не только о русских и не только о гражданах России. В криминальные группы входят и украинцы, и уроженцы Кавказа, и граждане прибалтийских республик… Так, например, в Германии в прошлом году официально зарегистрировано двести случаев торговли людьми (речь здесь чаще всего шла о принуждении к проституции). Каждый девятый из преступников, проходивших по этим уголовным делам, – гражданин Литвы. Это одна из причин, по которой немцы торопились с подписанием соглашения.

Цель документа – создать условия для более тесного сотрудничества правоохранительных органов обеих стран в борьбе с организованной преступностью. В качестве главных проблем Отто Шили назвал торговлю людьми (особенно – женщинами), распространение наркотиков и кражи автомобилей. Соглашение значительно расширит возможности правоохранительных органов по обмену информацией персонального характера о лицах, подозреваемых в преступной деятельности. О заметном росте литовской преступности в странах Северной и Западной Европы на протяжении последнего года местная пресса писала не раз. Особенно много сообщений криминального характера из стран Скандинавии. Однако, по мнению представителя пресс-службы МВД Литвы, говорить о существовании литовской мафии как особого явления пока нет оснований. В большинстве случаев речь идет, так сказать, об «индивидуалах», которые пытаются «заработать» на Западе.

Относительно частые сообщения о преступлениях литовцев свидетельствуют не об особых криминогенных склонностях последних, а, скорее, о все большем вживании Литвы в Европу, о расширении контактов и коммуникаций с Западом. К слову сказать, в страны Западной Европы литовцы ездят без визы, в отличие от граждан Белоруссии и России.

Но виза уголовникам – не помеха. Те, кому она необходима, получают право на въезд как легальным, так и нелегальным путем.

Например, недавно разразился скандал в связи с незаконным предоставлением бельгийского подданства грузинам, связанным с преступными группировками. Мафиози удалось подкупить сотрудника Службы натурализации. Как минимум, полтора десятка этих «новых бельгийцев» из Грузии владеют магазинами в районе антверпенской площади Фалькон, известной среди эмигрантов из бывшего Союза под названием «Красная площадь». Здесь продаются дешевые товары сомнительного происхождения для туристов из СНГ.

Несколько дней назад немецкие информационные агентства сообщили о том, что русская мафия готовила покушение на главного следователя отдела борьбы с организованной преступностью прокуратуры города Кобленца. Это стало известно в результате допросов трех арестованных мафиози: 38-летнего немца, приехавшего несколько лет назад на постоянное место жительства в Германию из Казахстана, 39-летнего латыша и его 28-летней подруги, также родом из Латвии.

Уголовное дело было заведено на них после того, как в полицию обратился живущий в Кобленце украинец, которого мафия «поставила на счетчик» за долги, угрожая убить. После ареста неудавшихся киллеров выяснилось, что они занимались контрабандой и продажей наркотиков, подделкой документов (с помощью которых в Германию переправлялись нелегальные иммигранты), а также были соучастниками других преступлений. Кроме того, троица разрабатывала планы убийства главного следователя прокуратуры по заданию вожаков мафии. Те даже внесли задаток. Во сколько именно была оценена голова следователя, пока держится в секрете.

В средствах у так называемой «русской мафии» недостатка нет. В семь миллиардов марок оценивается общая сумма денег, которые за последние три-четыре года мафиози из России и других стран СНГ отмыли через счета в немецких банках с помощью одной только скандально известной лондонской компании «Трансуорлд труп». Когда банки, наконец, обратили внимание на подозрительные переводы, они сообщили об этом в прокуратуру. Правда, без помощи российских правоохранительных органов (только те могут установить, из каких источников получены эти деньги и кто их переводил) расследование зашло в тупик.

Однако, по сообщению журнала «Шпигель», немецкая прокуратура считает бессмысленным обращаться за официальной помощью к России, потому что толку от этого все равно не будет.

Швейцария – самая популярная из европейских стран, в которых российские и прочие постсоветские мафиози хранят деньги. Хотя не меньше любят и Испанию. Российский криминальный элемент облюбовал Испанию лет десять назад. Помимо прекрасных условий для отдыха после «деяний» на родине, в Испании обнаружились возможности для надежного вложения неправедных денег. Дело в том, что многие местные банки, особенно мелкие, довольно неразборчивы в клиентах и от иностранцев не требуют никаких деклараций. Кроме того, вокруг прибывавших на отдых татуированных личностей сразу закружились местные дельцы.

Наблюдая, как гости швыряют деньгами в ресторанах и ночных клубах, они предложили им более рациональное вложение капиталов. К примеру, в недвижимость. Вскоре в некоторых курортных поселках возникли целые русские улицы с населением весьма подозрительной наружности. БМВ, «мерседесы» и роскошные яхты стали непременным атрибутом этой публики в Испании.

Между тем очень скоро испанские органы правопорядка столкнулись с проблемами: россияне устраивали между собой разборки, оставляя на улицах трупы своих соотечественников. Иногда полиции удавалось вмешаться и предотвратить очередное преступление. Так, летом 1999 года испанцы задержали в Марбелье, на юге страны, членов московской медведковской группировки. Те приехали, чтобы расправиться с живущим в Марбелье банкиром Зигаревым.

Криминогенная обстановка значительно ухудшилась, когда с середины 1990-х годов российский криминал решил не только вкладывать, но и зарабатывать деньги в Испании. С тех пор регулярно, не реже раза в месяц, россияне фигурируют в сводках полиции. Основной промысел – поставка проституток из России и Украины. Девиц при этом беспощадно обкрадывают, отнимая практически всю выручку.

Появился и еще один бизнес – эксплуатация нелегальной рабочей силы. Россиян устраивают в сельское хозяйство и на стройку. За «услуги» они вынуждены отдавать благодетелям-мафиози половину заработка. Две недели назад полиция арестовала 18 граждан России в туристском поселке Торребьеха на востоке страны, промышлявших подобным образом. Своих подопечных они содержали на нарах по 15–20 человек в одной комнате. За непослушание беспощадно избивали.

Занимаются некоторые россияне и откровенным разбоем. Двое молодых людей были задержаны в конце февраля за убийство с целью ограбления испанского таксиста.

Но самым ярким вкладом испанской полиции в борьбу с русской мафией стал недавний арест в Барселоне знаменитого ореховского авторитета по кличке Ося, совершившего у себя на родине, по меньшей мере, 29 убийств. Представ перед испанским судебным следователем, Ося категорически отказался от экстрадиции в Россию. Впрочем, возможно, вначале ему придется ответить и за свое пребывание в Испании. Ведь постоянно расхаживая с пистолетом да с фальшивыми документами, он заработал себе, в соответствии с местным законодательством, солидный тюремный срок.

Уголовные авторитеты, профессиональные киллеры, автоматные перестрелки в кафе, взорванные рестораны – все это еще совсем недавно жители западных стран знали исключительно по приключенческим фильмам и детективам, а сейчас, благодаря российским гостям, смогли увидеть воочию.

Может быть, не столь опасная, как другие, зато весьма оригинальная и уникальная для Запада преступная группировка раскрыта в Италии. Весь мир обошла история с разоблачением весьма необычной организации – украинской мафиозной группировки, действовавшей на территории Италии, Франции и ряда других стран Европы. Ее особенность в том, что состояла она из глухонемых. Шайка, которая получила итальянское название «Иль-тетто» – «крыша», возглавлялась неким Толиком. Он заставлял глухонемых украинцев просить милостыню в вагонах электричек, продавать нехитрые сувениры, а выручку от подаяний сдавать в общую кассу, то есть ему самому. Число наемных работников Толика составляло 125 человек, но в летний сезон вызывали подкрепление из Украины. И тогда состав «поездной бригады» увеличивался до 300 человек. Все они общались на особом украинизированном языке мимики и жестов, что сейчас создает дополнительные трудности для французских и итальянских следователей. В Италии именно русская мафия наряду с албанской и китайской рассматривается как самая опасная. В последнем документе спецслужб, подготовленном для итальянского парламента, имеется даже специальный раздел «Русская мафия». В нем, в частности, говорится, что международная организованная преступность проявляет все больший интерес к сфере финансов, и на этом поприще наиболее активна так называемая русская мафия, которая уже прочно утвердилась в экономических кругах с целью отмывания денег, поступающих от разного рода незаконных операций. Итальянские эксперты считают русскую мафию наиболее коварной среди всех иностранных преступных организаций. Ее отличает способность к экспансии и участие в самых выгодных видах незаконного бизнеса, благодаря чему она располагает практически неограниченными финансовыми возможностями.

Здесь нельзя не сказать, что многие из мафиозных группировок, организованных выходцами из республик бывшего СССР, были раньше связаны с правоохранительными органами или с КГБ. Шантажом и запугиванием многие из них занимались и раньше – по долгу службы. Конспирацию они соблюдали, с оружием их учили обращаться. В общем опыт есть. И связи с прежних времен тоже остались. Поэтому такие уголовники попадаются реже, чем решившие ограбить таксиста гастролеры-одиночки».

Материал, как видим, вполне спокойный, содержательный и объективный. Вот только заголовок статьи вроде бы не вытекает из приводимых там фактов и навеян, надо полагать, штампами западной печати. Действительно, среди бандюг, орудующих в странах Запада, поименованы литовцы, грузин, немец из Казахстана, чудная парочка латышей, целая шайка украинских мафиози в Италии. В причастности к «русским» может быть отнесен только один эпизод, весьма, впрочем, сомнительный. В Испании задержали бандита по кличке Ося, якобы из ореховской преступной группировки. К нему приложен эпитет «знаменитый», но фамилия почему-то не названа. Странно. Заметим попутно, что среди современных великороссов имя Ося (то есть Осип или Остап) не встречается, и у бандюг тоже.

Однако в Испании встречались истинно знаменитые нарушители законов. Для полной объективности процитируем ту же «Панораму» от октября 2000 года. Никаких пояснений тут далее не потребуется, о какой именно мафии идет речь. Эйтан Филькенштейн из Мюнхена пишет:

«Средства массовой информации сообщали, что г-н Гусинский в обмен на обещание отдать за долги свой «Медиа-МОСТ» получил разрешение покинуть камеру Бутырской тюрьмы и отбыть на Гибралтар. Там он получил право на постоянное жительство и занимается тем, что возводит дворец, роскошь и великолепие которого должны затмить все, что было до сих пор там построено».

Давно обращал я внимание: русский еврей, прибыв на «историческую родину», если даже здесь он злился на Россию и русских, там, у себя, делается зачастую куда мягче к покинутой стране и людям. А подчас даже становится кем-то вроде русского патриота. Так ли, не так, но на страницах израильской «Панорамы» почти не присутствует русофобия, которая в изобилии хлещет из средств массовой информации российской столицы, хозяева которых на «историческую родину» пока еще не перебрались. Такая вот странная закономерность.

И вот помечталось: а хорошо было бы их отправить на длительную стажировку в окрестности Мертвого моря, чтобы там, вдали, они хоть бы чуть полюбили свою нынешнюю страну обитания. Или уж остались там насовсем.

А мы в заключение краткого сюжета вернемся к делам отечественным. Напомним на всякий случай, что в наших словарях итальянское слово mafia толкуется как тайное преступное сообщество, ставящее своей целью прежде всего незаконное обогащение. Запомним это, а теперь процитируем относительно недавние сообщения нашей печати о не слишком известных деяниях двух весьма известных лиц.

Цитируем: «Давний интерес коллекционеров вызывает автомотопарк министра по делам СМИ господина Лесина. По состоянию на 2000 год, на имя Михаила Юрьевича были приобретены «Мерседес-600», джип «Тойота-Лэндкрузер» и еще два «Мерседеса» представительского класса. Но самую потрясающую покупку сделал 43-летний министр Лесин 6 мая 2000 года – он приобрел новый супернавороченный мотоцикл «Харлей-Дэвидсон». Как говорится, конец цитаты.

А теперь цитата вторая: «А еще один член нашего правительства, вице-премьер Виктор Христенко, подарил своему сыну Володе на восемнадцатилетие годовалый (то есть новейшего выпуска. – С. С.) «Мерседес-600». О стоимости такого подарка даже подумать страшно». Нет-нет, это не бедные демонстранты, протестующие перед Думой против распродажи земли, пишут так в своих листовках! Это уверенно публикует журналист Олег Лурье в сугубо либеральной «Ноге» (то есть «Новой газете») от 4–6 июня 2001 года. Журналисту «даже подумать страшно» о расходах наших министров на себя и любимых деток. Нам тоже. Как и вам, читатели.

Так, не правда ли, приходится поневоле вспомнить относительно нынешнего правительства России короткое такое итальянское слово. Нам всем «страшно», а им?..

Кожинов и его товарищи в русской антимасонской ложе

Да, заголовок этих заметок – не шутка: было такое объединение молодых русских патриотов, сложившееся по образцу масонской ложи, но с целями совершенно противоположными. Носило оно длинное и удивительно скучное наименование – Советско-болгарский клуб творческой молодежи.

Вопреки уныло-бюрократическому названию, дело получилось живым и плодоносящим. Однако, как и многие иные русские положительные дела, никакого отражения в печати оно не получило, в наличии есть только скромный фотоальбомчик, изданный в Софии, да моя небольшая статья, очень сдержанная по оценкам и фактам. И не случайно: о деятельности масонских (и антимасонских) лож болтать всуе не полагалось. Как видно, это давно понимали сами масоны, а мы, хоть и молодые и неопытные, все же догадались им тут подражать.

«Клуб» – нечто вроде ложи, где люди собираются не по «горизонтали» (физики с физиками, шахтеры с шахтерами), а по «вертикали» – из самых разных слоев понемножку, причем подбираются они из одного центра и по одним вкусам и признакам (в данном случае – центром являлся отдел пропаганды ЦК комсомола, где сидел Ганичев и его люди). Встречаются представители самых разных профессий и с разных, скажем так, сторон – вроде бы и официально, но – и это главное – в «неформальной», так сказать, обстановке. Так складываются знакомства, которые в обыденной жизни не случаются. Здесь рождаются такие источники знания и понимания, какие трудно отыскать даже в самой большой и доступной библиотеке.

С формальной стороны события происходили так. Создавался «Клуб» этот в 1967 году как культурно-молодежное подразделение ЦК ВЛКСМ и Союза Дмитровской молодежи Болгарии. Пик его деятельности пришелся на 1968–1970 годы, потом он тихо дотянул до середины семидесятых и беззвучно затих.

Подоплека же событий, связанных с деятельностью «Клуба», была совсем не бюрократической, теперь о том уже можно рассказать. К середине шестидесятых в Москве и отчасти в Ленинграде среди узкого круга молодой русской интеллигенции началось национально-патриотическое движение. «Почковалось» оно вокруг только-только учрежденного Общества охраны памятников; наиболее известное из его подразделений – «Русский клуб» в Москве. Политической опорой начавшегося движения стал ЦК комсомола не случайно. Тогдашний первый секретарь С.П. Павлов открыто (в рамках дозволенного, конечно) поддерживал молодых патриотов, а сменивший его Е.М. Тяжельников делал то же, хоть весьма осторожно и сугубо молчаливо.

Не случайно, что в эпоху Брежнева – Суслова – Андропова оба они карьеры не сделали.

Но то – самый верх, они могли разрешить или запретить, а конкретные дела ведутся средним звеном. И возглавил его тогда завпропагандой ЦК Валерий Ганичев. Он обладал двумя необходимейшими качествами политического деятеля – решительностью и умением прикрыть реальные дела бюрократической стеной. Мы убеждены, кстати, без этих качеств ни у кого ничего в России не получится (что и видно на бессчетных примерах последних лет и десятилетий). Ганичев ловко провернул интригу с болгарской стороной, а соответствующие бумаги были оформлены с бюрократической безупречностью, то есть бесцветно, словно речь шла о каком-то очередном «мероприятии».

Но суть-то была очень серьезной. Нам, молодым и малоизвестным русским гуманитариям, было необходимо не только вполне достойное место встреч и обсуждений, но и хоть какой-то выход за рубеж, что всегда ценится. В те же годы закордонные двери ногой отворяли только евтушенки, Вознесенские и люди подобного им окраса и родства. И вот – мы собираемся, беседуем, выезжаем в «загранку». Кто же «мы»? Перечислим некоторые имена в беспристрастном алфавите: Василий Белов, Жанна Болотова, Лариса Васильева, Валерий Ганичев, Вадим Кожинов, Анатолий Ланщиков, Олег Михайлов, Петр Палиевский, Валентин Распутин, Всеволод Сахаров, Геннадий Серебряков, Валентин Сидоров, Дмитрий Урнов, Александр Ушаков, Феликс Чуев, Лариса Шепитько.

Одних уж нет, а те далече… Однако представлять, «кто есть кто» сейчас, тридцать лет спустя, уже никого не надо.

И вот теперь можно твердо заявить, что самой яркой, наиболее запомнившейся личностью среди всех названных или еще не названных лиц во времена расцвета нашего «Клуба» был, несомненно, Вадим Валерианович Кожинов. Легкий в движениях, быстрый и пластичный, с приятной внешностью и хорошо поставленным баритоном, он всегда обращал на себя внимание, даже когда молчал. А уж какой он был оратор и полемист, не стоит даже вспоминать, это знают все. Добавим сюда блестящее образование, игру на гитаре, знание бесчисленных песен и романсов – и довольно. Недаром Вадим был и остается постоянным героем интеллигентского фольклора.

Вот один лишь пример из жизни молодого Вадима, когда мелкая реальность стала гомерическим преданием. У бедолаги никогда не имелось денег, хотя он много и успешно трудился. Есть у нас тут предположения… но мы о фактах. Любил он, как и все мы, выпить и погулять, а «налички» у него недоставало. Вот и выдумывал он истинно «авантюрно-поэтические» сюжеты, которые не смог бы вообразить себе ни один классик, со времен Анакреона до наших дней грешных.

Однажды Вадим должен был с какой-то писательской группой отправиться на Украину. Он заранее узнал путь и установил, что первая остановка в Донецке, а там обитает молодой поэт Иваненко (а Вадим уже тогда почитался покровителем юных поэтических талантов). А далее в Запорожье – молодой поэт Петренко, в Чернигове – Сидоренко и так далее. И вот накануне отъезда группы из Москвы в московской молодежной газете появляется статья известного столичного критика Кожинова, где до небес возносятся дарования Иваненко, Петренко и прочих. Дальнейшее понятно: уже па первой остановке Вадима встречал у вагонной двери новоявленный «классик» с объемистой бутылкой горилки вместо никому не нужного букета. Последующее понятно еще более…

Остроумный Вадим даже выдал, так сказать, теоретическое обоснование всему этому (недаром служил в отделе теории). Как-то в начале 1960-х, еще молодые, мы с ним выпивали в Пестром зале ресторана ЦДЛ, угощал нас какой-то неведомый миру стихослагатель. Когда он снова направился к буфету, я шепнул Вадиму: «Неудобно, давай и мы его угостим». Ответ Вадима войдет в классику теории литературы: «Брось, он поэт, у него деньги шальные!»

А теперь вернемся к основному нашему сюжету. Заседание «Клуба», о котором пойдет речь, начиналось в июне 1969-го в богатом тогда Тифлисе. Кроме москвичей и иных русских присутствовали и представители тогдашних «братских республик», как неизбежный советский гарнир к любому культурно-политическому блюду. Присутствовали по полным правилам дипломатического протокола посланцы «братских социалистических стран», по одному-два от каждой: ГДР, Польши и других. Люди там были интересные, но не задержимся на них. А официальными гостями были болгары, столь же многочисленные, как и вся советская наша группа.

Вадим первым обратил внимание на то внешнее обстоятельство, что слишком многие представители православного славянского народа выглядели… ну, как будто они родились не на Балканском полуострове, а несколько юго-восточнее его. Когда открылись дебаты, и очень оживленные, то от болгар мы услышали вдруг ссылки на уже позабытый нами «исторический XX съезд», словеса о том, что народ есть не только носитель традиций, но и вынужден тяжко трудиться, жалобы, «как трудно проходил в Болгарии Брехт», и все такое прочее, что было для нас уже скучным вчерашним днем. С нашей же стороны раздавались крутые речи о сбережении и развитии традиционной культуры и нравственности, резкое поношение модернизма во всех формах и проявлениях, включая таких «социалистических» классиков, как Мейерхольд, Эйзенштейн и сам Брехт.

Тогда еще у молодых людей не был утерян обычай петь песни хором. На отдыхе, в застольях, но особенно – во время совместных поездок. Пели на теплоходах, в автобусах и поездах, на вокзалах в ожидании отъезда. Пели и мы, вовлекая в свой хор новых знакомых. Особенно любили переделку песни конца войны: «С боем взяли мы Орел, город весь прошли, на последней улице название прочли: Минская улица на запад нас ведет…» Затем поминались Минск, Варшава и сам Берлин.

Мы же начинали прямо с Берлина, где была Парижская улица. Затем, разумеется, «с боем взяли мы Париж» и прочли про Мадридскую улицу. И так далее, а заканчивалось все в городе Токио…

И еще помню, что именно Ганичев занес нам неведомо откуда взявшуюся песенку с припевом: «Шагом, шагом, шагом, братцы, шагом, / Мы дойдем до города Чикаго». Теперь, треть века спустя, представляю себе, с каким ужасом пересказывали о том наши «болгары» своим московским собратьям. Можно предположить, что нашу общую участь это не облегчило.

Заключительное заседание, главное, должно было состояться в Батуми, но перед отъездом туда Вадим опять показал нам свое авантюрно-творческое дарование в сфере быта. Он уже загодя опубликовал где-то рецензюшку на какого-то местного классика, привез издание с собой. Тот немедля пожаловал в нашу гостиницу и пригласил Вадима на угощение. В машину классика поместились также Саша Ушаков и автор этих воспоминаний. Нас повезли на уединенную лесистую гору, с которой виден был весь красивый город. Стол накрыли в маленьком духане, на веранде, увитой виноградной лозой. А стол… Истинно, «вам не видать таких сражений!». Где уж потом не приходилось гостевать, даже на берегу Амазонки лущил рыбу пиранью, вяленную по способу нашей воблы, много чего помню, но тот духан… Воистину, только поэтический гений Вадима мог породить такой же гений застолья!

Итак, мы в Батуми, в роскошной гостинице на берегу моря, кругом пальмы и прочая красота. Вечером мы весело гуляем по набережной, а завтра утром – заключительное заседание, где председателем Палиевский, а итоги дискуссии должен подвести Кожинов. Мы обсуждали, как лучше и вместе с тем тактичнее отразить нашу точку зрения, распределяли роли. Палиевский, собранный и суровый, строго-настрого велел Олегу Михайлову, Вадиму и мне вечером ничего не пить, ибо ночью в поезде Тифлис – Батум все мы трое малость перебрали, особенно Вадим.

Итак, возвращаемся на закате в гостиницу, в середине Палиевский, по бокам Вадим и я. Вижу, сопереживаю, что страшно мучается Вадим, душа требует опохмелиться. Но все знали, что ни рубля у него нет. И я не выдержал, за спиной потерявшего бдительность Палиевского передал Вадиму скомканную купюру. Он ловко подхватил, мигом развернулся и исчез за пальмами.

Палиевский устроил мне страшную выволочку: «Ты его погубил, вы пропьете все дело» и проч. В душе-то я знал, что Вадим ни в каком винном море не потонет, ни на каком пьяном костре не сгорит, но все же лег спать страшно опечаленный. Утром, едва проснувшись, узнаю: ночью два аджарца доставили молчаливого Вадима в номер. (Позже выяснилось, что он сунулся в ближайшую приморскую забегаловку, взял малость вина и угостил им двух соседей, те страшно обрадовались знакомству со столичным писателем и стали его щедро угощать; в ответ Вадим поклялся, что более всего на свете любит Аджарию и даже вроде бы намекнул, что его супруга тоже, мол, отчасти аджарка).

С тяжелым сердцем спускаюсь в ресторан завтракать. Сразу вижу Палиевского, пьет чай, опустив голову, меня в упор не видит. Но вдруг… за дальним столиком сидит Вадим – чистенький, свежий, из-под очков сверкают голубые блики. Я успокоился, и оказался прав. Вадим выступил блистательно. Ничего неожиданного он не сказал, в четкой и обобщенной форме изложив наши общие аргументы в спорах о народности и оценке модернизма. Но как он это проделал! Даже если бы сохранилась запись, она бы ничего не дала. Такое должно только видеть или слышать. Но уже не увидим и больше не услышим никогда…

Далее мы вылетели в Ростов-на-Дону. Вечером был большой прием в честь Шолохова. Из Москвы ради того прилетел Тяжельников и привез с собой космонавта Волынова, недавно возвратившегося из космоса, и героя-пограничника Бабанского, чье имя гремело после зимней стычки на советско-китайской границе. Во главе стола сидел Михаил Александрович, веселый и доброжелательный, очень моложавый. Ну а сам стол украшали тарелки с вареными раками (мы с Кожиновым это дело очень уважали). Начались тосты (говорил и я, о чем, не помню, но во время тоста Сашка Ушаков украл с моей тарелки самого крупного рака – до конца жизни ему этого не прощу!).

Вадим сидел напротив, помалкивал, но я чувствовал, что он сегодня выдаст. И уже под конец застолья он встал.

Сейчас, в пору пресловутой «свободы слова», когда нерусское косноязычие льется с телеэкрана, когда можно печатать любую гадость о ком угодно, и вполне безнаказанно, слово очень подешевело. Тогда – о, совсем иное дело! Чтобы провести вслух и публично нужную мысль, надо было выстроить ее в привычный словесный ряд, соответствующий общественному протоколу Эта трудно, ибо проговорки порицались, а грубые – даже сурово. Мы все тогда отстаивали идею, что нет раскола русской истории по «классовому» принципу – да, классы существовали и существуют, но есть и единая вечная Россия с ее тысячелетней культурой (про веру говорить тогда совсем уж было нельзя). Давили нас всех за то жестоко (отчасти и наши несколько сомнительные болгары). Итак, Вадим поднялся:

– Я провозглашаю тост во славу Александра Невского и Дмитрия Донского, Минина и Пожарского, Суворова и Кутузова. Я прошу всех выпить за их наследника героя лейтенанта Бабанского!

Обвал оваций, какой пожал Вадим, вряд ли кому доставался на самых людных собраниях.

Увы, на этой приподнято-романтической ноте наше повествование не может закончиться. Осенью наш «Клуб» примерно в том же составе съездил в Болгарию, где прения шли примерно на те же сюжеты, а через полгода… В марте 1970 года в советский МИД из нашего посольства в Болгарии пришел документ, где речь шла именно о нашем «Клубе». Документ был, разумеется, не для печати (куда уж там!), но копия его есть в моем архиве, цитирую:

«На беседе в Посольстве зав. отделом пропаганды ЦКДКСМ тов. В. Вытев высказался о работе Советско-болгарского клуба творческой молодежи: «Товарищи Палиевский, Ушаков, Михайлов и Семанов в своих толкованиях о советской культуре занимались возвеличиванием достоинств только одной русской культуры, ничего не говорили о национальных культурах других народов России. Их позиция вызвала отрицательную реакцию у представителей Грузии и Армении.

Как сказал тов. В. Вытев, характерным в выступлениях сов. товарищей было «пренебрежение к интернациональным чертам и задачам искусства», по утверждению этих же товарищей в сов. искусстве 1920-х годов были одни неудачи, надолго остановившие развитие сов. культуры. В подтверждение этого упоминалось творчество Эйзенштейна. По мнению выступавших сов. товарищей, Эйзенштейн не фигура в советской кинематографии, а главный герой в кинофильме «Броненосец «Потемкин» – народ – это толпа, которая следует за отдельными вожаками.

На заседаниях клуба представителям Болгарии приходилось защищать советское искусство. К тому же никто из советских товарищей на последнем заседании ни одного слова не сказал о предстоящем юбилее В.И. Ленина. Подобные дискуссии, да еще в присутствии представителей Чехословакии, Венгрии и других стран, вносят дополнительные трудности в работу с молодой творческой интеллигенцией Болгарии».

Как говорится, не слабо! Ведь Эйзенштейн хоть и советский классик из числа неприкасаемых, но это ничто в сравнении с такими жуткими идеологическими ересями, как отрицание интернационализма и недооценка роли Ленина, тут уже прямыми политическими обвинениями пахло! Впрочем, это и задумывалось нашими болгарскими «друзьями», имевшими в Москве своих друзей (уже без кавычек), с подачи которых, как мы потом узнали, софийская интрига и взросла.

Секретный этот документ из МИДа попал в ЦК ВЛКСМ на стол Тяжельникова. Тот мог поступить по-разному, как со всякой «телегой» (на тогдашнем аппаратном жаргоне так именовался документ доносительного характера). Дать бумаге официальный ход, то есть предъявить нам гласно те обвинения; передать в ЦК КПСС (дело-то международное!) – в обоих случаях пришлось бы нам дурно, а уж мы с Ушаковым, члены партии, занимавшие приметные должности!..

Евгений Михайлович Тяжельников, скрытый, но твердый государственник-патриот, пошел по пути третьему, единственно спасительному для нас: он эту «телегу» (опять выражусь на тогдашнем жаргоне) «закрыл». Он переправил ее для официального, но не публичного ответа редактору журнала «Молодая гвардия» Анатолию Васильевичу Никонову, который официально от ЦК комсомола был руководителем на последнем заседании «Клуба» в Болгарии. То есть, чисто по Крылову, бросил щуку в реку. Никонов строго конфиденциально попросил меня помочь ему в составлении справки, чтобы страшные попреки болгарской стороны осторожно опровергнуть. Так мы и сделали, не сказав никому ни слова. Никонов подписал бумагу и отвез ее Тяжельникову. Тот счел возможным удовлетвориться этим, и жуткая «телега» была «закрыта». На копии, которая осталась в моем архиве, есть пометка: «Доложено Тяжельникову 18. IV, снято с контроля». Тридцать лет миновало с тех пор, Никонов давно скончался, Тяжельников доживает на скромной пенсионной «должности», а я о той примечательной истории повествую впервые.

…В ту пору популярен был сатирический стих Валентина Сидорова: «А победили не новаторы, / Хотя казалось – боже мой! – / Слова дымились, словно кратеры, / Над обалдевшею толпой». А в честь нашего «Клуба» мы сложили такие вот шутливые куплеты:

 
А победили не новаторы,
Хотя казалось, – мать твою!
А победили консерваторы,
В жестоком выиграв бою.
Брега московские и невские
Дрожат от поступи тех сил,
А победили – Палиевские
И Клуб болгарский победил!