Kitobni o'qish: ««Сухой закон» в России в воспоминаниях современников. 1914-1918 гг.»

Министерство науки и высшего образования Российской Федерации Сибирский федеральный университет

Рецензенты:

М.Д. Северьянов, доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории России, мировых и региональных цивилизаций Сибирского федерального университета;

А.И. Бакшеев, кандидат исторических наук, заведующий кафедрой философии и социально-гуманитарных наук Красноярского государственного медицинского университета;

А.А. Нихочина, кандидат исторических наук, доцент, заместитель руководителя – начальник отдела формирования архивных фондов и организации информационных услуг Архивного агентства Красноярского края

Электронный вариант издания см.: http://catalog.sfu-kras.ru

© Сибирский федеральный университет, 2022

Введение

«Сухой закон» в России, введенный царем Николаем II, был самым масштабным антиалкогольным проектом в истории нашей страны. В предлагаемой работе исследуется проведение данного курса в финансовой сфере в рамках борьбы с «пьяным» государственным бюджетом (в значительной степени основанном на доходах от продажи водки). Затрагиваются и такие сферы, как алкоголь в армии в условиях Первой мировой войны. При этом автор хотел бы проследить как положительные моменты введения «сухого закона», так и отрицательные последствия данного шага. Методологической основой исследования является принцип объективности. Используются цивилизационный и формационный подходы. Временные рамки охватывают период с начала 1914 г. до весны 1918 г.

В процессе исследования автор использовал большое количество работ и публикаций, посвященных данной проблеме. Особый интерес вызывают мемуары и воспоминания современников: военных, политических и общественных деятелей (российских и иностранных), дипломатов того периода, в которых затрагивается тема «сухого закона» в России.

Сохранилось и немало документальных свидетельств, повествующих о трудностях, с которым сталкивалось проведение «сухого закона» в жизнь, а также различных публицистических произведений.

В качестве источников используются некоторые газеты и журналы того периода: «Биржевые ведомости»; «Ведомости Петроградского градоначальства»; «Вестник Временного правительства»; «Вечернее время»; «Вечерние известия»; «Воронежские губернские ведомости»; «День»; «Домовладелец»; «Известия Петроградской городской думы»; «Московские новости»; «Новое время»; «Общественный врач»; «Петроградские ведомости»; «Правительственный вестник»; «Ресторанное дело»; «Русский воин»; «Русский инвалид»; «Санкт-Петербургские ведомости»; «Церковные ведомости».

В целом тема «сухого закона» в России не слишком исследована в отечественной историографии, однако существует ряд монографий и статей, где этот период получил определенное освещение (в основном в региональном аспекте).

Значительного интереса в этой связи заслуживает кандидатская диссертация Н.В. Савиновой, посвященная антинемецким погромам в России в период Первой мировой войны (Савинова Н.В. Российский национализм и немецкие погромы в России в годы Первой мировой войны: 1914–1917: дис… канд. истории, наук. СПб., 2008).

Анализируя источники по истории «сухого закона» в России, следует отметить, что сведения в них носят в основном отрывочный характер (за исключением некоторых публицистических работ начала XX в.), тема запрета продажи алкогольных напитков упоминается лишь вскользь в общей массе свидетельств того периода. В связи с этим, чтобы получить более или менее целостную картину происходивших событий, требуется использовать максимальное количество свидетельств. Периодическая печать данного времени (кроме журнала «Ресторанное дело») также в основном уделяла не слишком большое внимание политике «сухого закона», ограничиваясь, как правило, фельетонами по алкогольной проблематике. Историография советского периода вообще фактически умалчивала эту историческую проблему, что видимо было связано с тем, что советская питейная политика мало отличалась от царского периода. Более или менее стойкий интерес к истории «сухого закона» в России возник постсоветский период, однако в связи с тем, что данная тема считается не слишком академической, интерес к ней носит не постоянный, а периодический характер. Данная работа должна хотя бы частично восполнить существующий пробел с целью уменьшения неизученных и малоизученных «белых пятен» в истории «сухого закона» в России.

1. Установление «сухого закона» – путь к финансовому краху Российской империи

1.1. «Неожиданный министр финансов» П.Л. Барк и его курс на «сухой закон»

Борьба с пьянством в России носит периодический характер – она то вспыхивает, то затухает. Некоторые правители России одной рукой насаждали пьянство, а другой – боролись с ним. Например, Иван III сначала ввел впервые в истории нашей страны казенную винную монополию, а потом стал бороться с последствиями этого шага. Вторая крупная веха борьбы с пьянством в России относится ко времени правления царя Алексея Михайловича (1645–1676). В этот период был создан «Кружок ревнителей древнего благочестия», который объединял сторонников церковных реформ и выступил против повального спаивания населения, начавшегося со строительства кабаков во времена Ивана IV Грозного. Участники данного «Кружка» полагали, что пьянство является питательной средой для «бесовских игр». По этому поводу в 1636 г. протопопы подали царю челобитную, в которой утверждалось, что священники предаются лени и пьянству, служат, не считаясь с канонами. Разные жулики с шумом ходили по церквям, по шесть и более, ругались, бранились, дрались; часто их встречали вместе с разными пьяницами.

В 1648 г. начались кабацкие бунты. Причиной явилось то, что городские жители не могли платить по кабацким долгам. Кроме того, из-за массового пасхального пьянства в течение нескольких лет страдала посевная у крестьян. Данное движение возглавили церковники, которым незадолго до этого запретили изготовление и торговлю водкой. Для подавления пьяных бунтов пришлось использовать войска. В августе 1652 г. состоялся знаменитый «Собор о кабаках» Боярской думы, который постановил ограничить время торговли вином. Запрещалась его продажа во время постов, по воскресеньям, средам и пятницам; разрешалась в понедельник, вторник, четверг и субботу после обедни, т. е. после 14 часов, и прекращалась летом – за час «до вечера» (17 часов 30 минут), а зимой – «в отдачу часов денных» (17 часов). Категорически не разрешалось торговать водкой ночью. Количество спиртного, продаваемого одному лицу, было ограничено одной чаркой.

С 1702 г. на заводах российских промышленников Демидовых, владевших горнодобывающими предприятиями на Урале, придумали оригинальное наказание за пьянство – вешать на шею пьяницам чугунный орден в форме восьмиконечной звезды весом около 4 кг. В центре ордена красовалась надпись «За пьянство». Снять такое украшение рабочие не могли, так как оно крепилось на ошейник и запиралось на замок. Петр I позже позаимствовал идею и придал ей государственный масштаб. Значительно увеличив вес данной медали и добавив свой вензель, с 1714 г. он ввел эту «награду» в оборот. Медаль в форме звезды с такой же надписью «За пьянство» отливалась из чугуна и весила 6,8 кг, не считая цепей и ошейника. Полный вес медали достигал 16 кг (1 пуд). Медаль была в виде восьмиконечной звезды и похожа на высшую награду Российской империи – «Орден святого Андрея Первозванного». Пьяницу «награждали» в полицейском участке, и он целую неделю должен был носить ее на своей шее. Если провинившийся попадался повторно за пьянство, то срок ношения «награды» увеличивался двукратно. По сути, это было пыточное приспособление – с такой медалью нельзя было ходить прямо, постоянно болела шея и грудь. К тому же она выполняла роль позорного клейма, которое было невозможно спрятать от окружающих. Аристократы и зажиточные купцы медалью «За пьянство» не «награждались». Чаше всего медаль присуждалась матросам, которые любили выпить. Медаль «За пьянство» считается самой тяжелой медалью в мировой истории.

В 1765 г. при Екатерине II для увеличения сборов в казну от торговли водкой российское правительство ее продажу отдало на откуп частным лицам. Откупщик обязывался платить в казну определенную сумму денег за каждое выкупленное у государства ведро водки, а взамен получал монопольное право ее продажи на какой-либо территории. Александр I в указе о привилегиях купеческому сословию официально разрешал купцам запои по две недели (малые) и по месяцу (большие), трактуя их как душевную болезнь. В XIX в. вообще существовала практика, согласно которой каждый государственный крестьянин приписывался к определенному кабаку и должен был потратить на выпивку назначенную сумму в год. Если он не выпивал на необходимую сумму, тогда хозяева кабаков собирали с него же недостающие деньги.

В России к середине XIX в. винными откупами занималось 146 человек. Ежегодно они платили в казну налогов на сумму более 100 млн руб., но их личный доход был выше в пять раз. В 1858 г. российское правительство, стремясь компенсировать финансовые потери от Крымской войны (1853–1856), подняло цены на спиртные напитки. Ведро водки вместо трех рублей стало стоить десять. Крестьяне были возмущены такой политикой и стали бойкотировать кабаки. Они выставляли у входа в них охрану, которая не пропускала внутрь стремящихся выпить. Если кто-то данный запрет нарушал, того секли розгами. Через непродолжительное время к крестьянам присоединились рабочие, солдаты, мелкие чиновники и даже некоторые представители дворянского сословия из польских и прибалтийских губерний. Когда отказ от покупки спиртного стал приобретать массовый характер, виноторговцы-откупщики стали писать жалобы российскому правительству. Министерство финансов издало приказ на запрет трезвости. Простолюдинам запретили принимать участие в собраниях, где обсуждались вопросы отказа от употребления спиртного. Тогда начались крестьянские бунты и стали устраиваться погромы кабаков и других питейных заведений. Всего движение за дешевую водку охватили 32 губернии Российской империи. В общей сложности на каторгу за участие в беспорядках отправили 11 тыс. человек. В результате погромов было разгромлено более 3 тыс. питейных заведений. Важным итогом данных волнений была отмена откупной системы продажи водки.

Акцизная система продажи спиртных напитков была введена в России при императоре Александре II (1855–1881). Правительство рассчитывало, что введение акцизной системы в этой сфере позволит не только значительно увеличить ежегодные государственные доходы, но и унифицировать получение дохода от алкоголя по всей России. Введение акцизной системы на продажу водки должно было изменить принцип поступления доходов в государственную казну от производства и продажи спиртных напитков. Взамен единоличного права государства на производство и торговлю спиртными напитками, сдаваемого на откуп, предполагалось разрешить свободное производство и неограниченную торговлю алкогольной продукцией. Число мест продажи, цена и крепость спиртных напитков не регламентировались. Настоящим бедствием стало появления в этот период в России недорогой водки – «дешевки», что привело к спаиванию огромного количества населения.

После отмены акцизной системы продажи водки в 1894 г. начала вводиться казенная винная монополия, которую проводил министр финансов С.Ю. Витте (1892–1903). Разделение функций между предпринимателями и государством было сложным. Так, спирт мог производиться и частными заводами. От спиртовых заводчиков не требовалось выпускать очищенный 96-градусный спирт. Его сдавали на казенные спиртоочистительные заводы, где догоняли до 96 градусов, прогоняли через ректификатор. Казна закупала очищенный спирт у производителей. После этого на казенных заводах и складах из него изготавливались казенное хлебное вино (стандартный сорт водки) и столовое казенное вино (улучшенный сорт водки). Расфасовка была различной – от 60 мл до 3,1 л. Далее государство продавало водку в казенных винных лавках, также в них торговали и 95 %-ным спиртом. Частные спиртные напитки сдавались на казенный винный склад, где на них наклеивалась особая бандероль с обозначением минимальной государственной цены. После этого напитки можно было продавать, в том числе и в частных магазинах, заведениях общественного питания, имевших лицензию на продажу алкоголя. Иногда частные напитки даже принимали на комиссию в казенные лавки. Пиво и виноградное вино были льготными напитками. На пиво был установлен такой акциз, при котором грамм спирта в пиве стоил примерно в два раза дешевле, чем в водке. А российские виноградные вина вообще освобождались от акциза. Государственная казна получала доход тремя способами: через акциз, коммерческую прибыль и продажу лицензий. Производители спирта и пива платили акциз по содержанию чистого спирта в выпускаемом продукте. Введение казенной винной монополии в России способствовало дальнейшей алкоголизации населения.

К началу 1914 г. вопрос об ограничении или запрете продажи водки обсуждался на различных уровнях. 18 июля 1914 г. императорским указом местным органам самоуправления было предоставлено право по их усмотрению и под их ответственность закрывать алкогольную торговлю. 16 августа 1914 г. «сухой закон» продлили до конца войны. Установление «сухого закона» в России тесно связано с личностью министра финансов Петра Львовича (Людвиговича) Барка (6 мая 1914 г. – 28 февраля 1917 г.), именно ему пришлось проводить в жизнь данную политику, инициатором которой был царь Николай II. П.Л. Барк родился 6 апреля 1869 г. в селе Новотроицкое Александровского уезда Екатеринославской губернии, его отец Л.Г. Барк был выходцем из Лифляндской губернии. Неспокойная служба занесла Л.Г. Барка в Екатеринославскую губернию, где с 1867 г. он управлял Велико-Анадольским казенным лесничеством и обрел супругу – ею стала 16-летняя Ю.П. Тимченко-Ерещенко, дочь местного помещика. В соответствии с тогдашними вероисповедными законами Российской империи дети лютеранина Л.Г. Барка – Петр и его сестра Елена – по вероисповеданию матери были уже православными.

После награждения Л.Г. Барка орденом Святого Владимира IV степени Правительствующий Сенат в 1878 г. утвердил его с женой и детьми (11-летняя дочь и 9-летний сын) в потомственном дворянстве с правом на внесение в третью часть дворянской родословной книги Екатеринославской губернии. Следовательно, П.Л. Барк происходил не из потомственных дворян, а из разночинцев, чем не представлял исключения по сравнению с другими государственными деятелями Российской империи.

В 1879 г. Л.Г. Барк получил повышение по службе и переехал с семьей в Санкт-Петербург, где Петр поступил в Анненшуле – гимназию при Лютеранской церкви Святой Анны, причем уже тогда он совершенно свободно говорил на немецком и французском языках, что свидетельствовало о качественном домашнем образовании. Неудивительно, что в гимназии Петр обнаружил большие способности и всегда был первым учеником. Однако в 1882 г. семейство Барков постигла невосполнимая утрата – скончался отец, имевший уже чин статского советника и хорошие служебные перспективы – благодаря покровительству товарища (заместителя) министра государственных имуществ А.Н. Куломзина.

П.Л. Барк должен был навсегда забыть о беззаботном детстве и для пополнения семейного бюджета заняться репетиторством, в чем ему помогали директора Анненшуле (Ю.Г. Кирхнер – до 1884 г., затем – И.И. Кениг), подбиравшие юному репетитору учеников. Многолетний опыт репетиторства научил П.Л. Барка умению общаться с разными людьми и с каждым говорить на его языке, что будущему министру финансов пригодилось позднее. В 1887 г. П.Л. Барк окончил Анненшуле, получив по всем предметам «очень хорошие» (т. е. отличные) отметки за исключением математики и естествознания, по которым имел просто «хорошие» отметки.

Первоначально, в июле 1887 г., П.Л. Барк подал прошение о зачислении его на математическое отделение физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета, однако уже в сентябре того же года просил о переводе на юридический факультет. «Барка, – вспоминал В.Б. Лопухин, – я еще помню по университету студентом. Он был курса на два, на три старше меня. Репетиторствовал у кого-то из власть имущих. Приобрел протекцию. По окончании университета был по протекции определен в Государственный банк и ускоренно в нем продвигаем»¹.

После обучения на юридическом факультете со степенью кандидата прав, т. е. формально, как обладатель первой ученой степени, войдя в научное сообщество, П.Л. Барк 19 мая 1892 г. поступил в Особенную канцелярию по кредитной части Министерства финансов на должность младшего помощника столоначальника с чином коллежского секретаря. Именно в этот период П.Л. Барк сменил отчество «Людвигович» на «Львович».

Кредитная канцелярия входила в четверку наиболее элитарных учреждений Российской империи конца XIX – начала XX в. «В Санкт-Петербурге, – вспоминал М.В. Шахматов, – существовало убеждение, что блестящим молодым людям следует начинать свою службу в одном из следующих четырех учреждений: Министерстве иностранных дел, Кредитной канцелярии Министерства финансов, Канцелярии Совета министров или Государственной канцелярии»².

Кредитная канцелярия не только вбирала в себя молодых чиновников особого рода, но и обеспечивала им быструю карьеру по банковской линии. «Это было, – писал о Кредитной канцелярии А.В. Ивановский, – почетное учреждение для детей высшей буржуазии, как Государственная канцелярия – для детей высшего чиновничества. Из деятелей Кредитной канцелярии выходили директора частных банков и провинциальных отделений Государственного банка». Здесь «густо пахло торгово-промышленной психологией»³.

К моменту поступления П.Л. Барка в Кредитную канцелярию ее директором был Э.Д. Плеске, а вице-директором – С.И. Тимашев. Именно этот тандем определил карьеру П.Л. Барка на ближайшие полтора десятка лет, хотя великосветские сплетники и по данному поводу имели свое мнение, полагая, что он «начал службу при Плеске и что-то натворил при нем, сватался»⁴. Между тем ко времени появления П.Л. Барка в Кредитной канцелярии старшей дочери Э.Д. Плеске (Нине) было 10 лет, а младшей (Анне) – только 2 года, а потому при всем своем желании П.Л. Барк свататься к ним не мог ни тогда, ни позднее. Более того, он находился на хорошем счету у Э.Д. Плеске, поскольку уже в августе 1894 г. получил повышение – должность младшего столоначальника Кредитной канцелярии.

28 августа 1892 г., за два дня до назначения С.Ю. Витте, И.А. Вышнеградский командировал П.Л. Барка в Берлин, Лондон и Амстердам «по делам службы». Впоследствии, уже при С.Ю. Витте, в 1893 и 1895–1898 гг. П.Л. Барка неоднократно командировали под тем же предлогом в Амстердам, Берлин, Лондон и Париж. Очевидно, к этому времени он в совершенстве владел не только немецким и французским, но и английским языком. В июне 1895 г. П.Л. Барк был командирован на шесть месяцев в Берлин «для изучения банковского дела». Полугодовую стажировку он проходил в банкирском доме «Мендельсон и Кº» и в Германском имперском банке, а также в Берлинском университете, где слушал лекции профессоров политэкономии А. Вагнера и Г. фон Шмоллера. С.Ю. Витте называл П.Л. Барка «моим сотрудником». «Когда он был еще совсем молодым человеком, только что окончившим учебное заведение, я, – вспоминал С.Ю. Витте, – его послал за границу, в Берлин, к Мендельсону, учиться банковскому делу»⁵.

Один из соратников П.А. Столыпина, И.И. Тхоржевский, привел другую характеристику, которую С.Ю. Витте дал П.Л. Барку: «Витте как министр финансов оказался удачливым. Он не только довел до конца начатое Вышнеградским (уже при Николае II) укрепление твердого курса русского рубля – введением у нас золотой валюты, но проявил и редкую изобретательность вообще в доставлении для казны денег. При самодержавно-бюрократическом строе, да еще при политике, неблагоприятной евреям, финансовым воротилам Запада, он умудрялся широко привлекать в Россию иностранные капиталы – сама Россия была тогда еще слишком бедна, чтобы разворачивать промышленность так широко, как этого добивался Витте. Русские финансы, налаженные Витте, отлично проявили себя и в дальнейшем, несмотря ни на какие испытания. Его преемнику, В.Н. Коковцову, досталось наследство уже благоустроенное, и поддерживать его на высоте было не так уж трудно. И Витте насмешливо любил назвать Коковцова, конечно за глаза, не иначе как „кухаркой за повара“. Барка, следующего затем министра, Витте расценивал выше. Когда-то он, будучи министром, посылал Барка, еще совсем молодого чиновника, в Германию доучиваться финансовой технике в банке Мендельсона и считал, что эта школа пошла Барку впрок. Помню сказанную при мне фразу Витте (у себя дома), кажется, по поводу назначения Барка только еще управляющим Петербургской конторой Государственного совета (место, влиятельное на бирже). Когда кто-то сказал: „Как – выдвигают Барка? Разве он так умен?“. Реплика Витте была: „Деньги-то платят разве за ум? Платят за нюх только“»⁶.

В.Б. Лопухин подозревал П.Л. Барка в каких-то темных делишках: «Потом, созрев, попал на баснословно высокий оклад в правление Волжско-Камского банка. Там он совершил какие-то художества, говорили, не совсем похвального свойства. Из банка был назначен товарищем министра торговли. С увольнением Коковцова от должности министра финансов товарищи его Н.Н. Покровский и С.Ф. Вебер были назначены в Государственный совет. Но им было предложено ввести Барка в курс управления финансовым ведомством, а до того повременить фактическим уходом из Министерства финансов»⁷.

На карьеру П.Л. Барка влиял тандем «Плеске – Тимашев». В июне 1893 г. С.И. Тимашев был назначен товарищем (заместителем) управляющего Государственным банком, в июле 1894 г. Э.Д. Плеске – его управляющим. И уже в январе 1895 г. П.Л. Барк оказывается на должности секретаря при управляющем Государственным банком, т. е. при том же Э.Д. Плеске. В мае 1896 г., очевидно – в связи с коронацией Николая II, П.Л. Барк получил свою первую награду – «высочайшую благодарность». В 1897–1905 гг. П.Л. Барк был директором Отделения заграничных операций Петербургской конторы Государственного банка. Параллельно в 1898–1911 гг. он состоял председателем правления Учетно-ссудного банка Персии, фактически являвшегося филиалом Государственого банка, а в 1902–1911 гг. – директором правлений Персидского страхового и транспортного общества и Энзели-Тегеранской и Тавризской железных дорог.

В марте 1900 и январе 1903 г. П.Л. Барка командировали «по делам службы» в Персию, в июле 1900 г. – в Париж, для переговоров с Мирзой Али Асгарханом (имевшим титул Атабек-е-Азам, т. е. «Высший правитель»), первым министром персидского шаха Мозафереддина. Первыми иностранными орденами, полученными П.Л. Барком, были персидские – Льва и Солнца 2-й (октябрь 1900 г.) и 1-й (январь 1903 г.) степени. В дополнение к уже упомянутым должностям в 1899–1905 гг. П.Л. Барк являлся членом правления Русско-Китайского банка, в котором контрольный пакет акций принадлежал Государственному банку. В связи с этим в декабре 1902 г. его наградили китайским орденом Двойного дракона 2-й степени 2-го класса.

В апреле 1899 г. П.Л. Барк получил свой первый русский орден – Святого Станислава 2-й степени, а в декабре 1901 г. стал кавалером Креста французского ордена Почетного легиона. Очевидно, что Э.Д. Плеске, а именно от непосредственного начальника зависело представление чиновника к награде, продолжал ценить своего молодого сотрудника⁸.

В 1900 г. П.Л. Барк женился на дочери барона Л.Ф. Берга – Софье Леопольдовне. В семье Барка росли двое детей – дочь Нина, в замужестве – Семенова-Тянь-Шанская (1900–1975) и сын Георгий (1904–1936), умерший молодым.

В 1900 г. С.Ю. Витте начал реформу Петербургской биржи. При ней планировалось создание фондового отдела. Разработкой положения о новом отделе от Госбанка занимался П.Л. Барк. Положение было призвано уберечь биржу от спекуляций со стороны сомнительных элементов, зависимости от банков и усилить влияние на ее деятельность финансового ведомства. В 1901 г. П.Л. Барк был избран товарищем председателя фондового отдела Петербургской биржи. Через год он стал директором правления Энзели-Тегеранской железной дороги и Персидского страхового и транспортного обществ.

Когда в России заполыхала первая революция 1905 г., отголоски которой проникли и в Министерство финансов, П.Л. Барк возглавил Санкт-Петербургскую контору Государственного банка, вынужденно оставив некоторые предыдущие должности. В 1906 г. он стал товарищем (заместителем) управляющего Государственным банком С.И. Тимашева. Революция явилась серьезным испытанием для финансов страны в условиях остановки фабрик и заводов, закрытия магазинов, вывода из строя водопровода и прекращения подачи электроэнергии. Однако руководство Государственного банка позаботилось о том, чтобы разместить на территории учреждения собственную электростанцию, началась разработка и новой системы сигнализации. Специальная комиссия охраняла Государственный банк, Казначейство, сберегательные кассы и Ссудную казну. Был установлен новый порядок перевозки ценностей, названный инкассацией.

В 1906 г. П.Л. Барк совместно с В.Н. Коковцовым, А.И. Вышнеградским и Я.И. Утиным участвовал в переговорах о получении займа в Париже. В ходе поездки стало известно, что на место С.И. Тимашева прочат престарелого управляющего киевской конторой Государственного банка Г.Е. Афанасьева. Рассмотрение новой кандидатуры на должность управляющего Государственным банком заставило П.Л. Барка уйти в отставку, так как он опасался, что вся тяжесть работы и ответственности обрушится на него. Такой поворот событий не входил в его планы на данном этапе и не очень соответствовал его характеру и темпераменту. Он предпочел службу в Министерстве внутренних дел и занятие коммерцией. П.Л. Барк входил в правления ряда транспортных и промышленных компаний, а в 1907 г. стал директором-распорядителем и членом правления Волжско-Камского коммерческого банка, который был в числе немногих депозитных банков России с широкой сетью отделений по всей стране. Министерство финансов через отделения данного банка неоднократно размещало внутренние займы.

В 1911 г. по представлению председателя Совета министров П.А. Столыпина П.Л. Барк был назначен товарищем (заместителем) министра торговли и промышленности С.И. Тимашева с производством в чин действительного статского советника. В соответствии с новой должностью он участвовал в разработке законодательных актов по промышленности, заседал в комиссиях по пересмотру торговых договоров и таможенных тарифов, делал представления в Совет министров о состоянии акционерных обществ и их уставах. Современники отзывались о нем неоднозначно. Русский посол в Лондоне А.К. Бенкендорф характеризовал П.Л. Барка как первоклассного финансиста, человека рассудительного, твердого, уравновешенного и без слепого упрямства. По отзыву коллег, не желавших его повышения по службе, П.Л. Барк отличался заносчивостью, нетерпимостью и недружелюбным отношением к людям. Большого доверия и благосклонности не испытывал к нему и министр С.И. Тимашев. Ходили слухи, что Барка прочили на пост министра финансов, но убийство П.А. Столыпина в сентябре 1911 г. в Киеве несколько отодвинуло это назначение.

Между тем постепенно наступало новое время – эпоха политики «сухого закона». Ее предвестниками являлись закрытия питейных заведений во время призыва новобранцев в вооруженные силы, мобилизаций периода русско-японской войны, войсковых маневров, крестных ходов, крупных общегосударственных праздников. Возможность таких мер была установлена циркулярами Главного управления неокладных сборов и казенной продажи питей управляющим акцизными сборами от 8 июля 1898 г., изданными министром внутренних дел 6 августа 1903 г. и предназначенными губернаторам. В соответствующих случаях и на необходимое время в населенных пунктах, через которые следовали команды мобилизуемых, в местах, где проводились маневры и проходили крестные ходы, казенные винные лавки должны были закрываться по распоряжению управляющего акцизными сборами губернии по соглашению с губернатором, а частные питейные заведения распоряжением последнего при согласовании с начальником акцизного ведомства. В дни общегосударственных юбилеев, например пятидесятилетия освобождения крестьян, трехсотлетия Романовых, закрывались питейные заведения на территории всей страны по соглашению министров финансов и внутренних дел.

Факторами, подтолкнувшими верховную власть отказаться от питейного дохода, являлись законопроекты, письма, речи части депутатов Государственной думы, отчеты некоторых губернаторов, постановления органов местного самоуправления, статьи в печати и записки частных лиц. Октябрист Н.В. Савич в своих мемуарах откровенно написал, почему это делалось: «Самым крупным источником доходов казны была винная монополия. Детище Витте, усовершенствованная и прекрасно организованная при Коковцове казенная продажа вина являлась мишенью нападок со стороны русского общества. Стало ходячим мнением утверждение, что казенная продажа вина есть безобразное явление, эксплуатация правительством народного порока, сознательное разорение широких масс ради возможности набить казенный сундук для содержания административного аппарата и непроизводительных расходов на армию и флот. Обычно при этом повторяли фразу, будто бы сказанную каким-то министром при Николае I: „Что ни кабак – то батальон“. Особенно обострилось отношение к винной монополии после событий 1906 г., когда был дан лозунг: „Выбирайте вклады из сберегательных касс, притом непременно в золоте“. Тогда действительно начался известный отлив из сберегательных касс, но опасения финансового ведомства были непродолжительны: очень скоро значительная часть выбранных денег стала поступать в кассы винной монополии. С этого момента агитация против казенной продажи вина чрезвычайно усилилась, в ней видели не только эксплуатацию порока населения, но и серьезную опору самодержавного режима. Вместе с тем эта шумиха давала возможность дискредитировать власть, обвинять ее в отсутствии действительной заботливости о благе народа. Словом, к моменту созыва Третьей Государственной думы в обществе и в прессе идея упразднения винной монополии была достаточно распространена»⁹.

Одним из самых ярких борцов за трезвость в Третьей Государственной думе был октябрист и купец-миллионер Михаил Дмитриевич Челышев. Он родился 27 сентября 1866 г. в крестьянской старообрядческой семье в селе Ворынино Владимирской губернии. 24 июня 1892 г. М.Д. Челышев был избран гласным Самарской городской думы и занимал этот пост вплоть до своей смерти в 1915 г. Как общественный деятель он полностью посвятил себя борьбе с пьянством. Прежде всего, М.Д. Челышев предложил полностью ограничить в черте города продажу спиртных напитков. Но вместе с тем продажа алкоголя приносила и без того дефицитному бюджету города основную массу налогов. Его предложение признавалось многими гласными городской думы «гуманным, но совершенно неоправданным, так как, помимо потери основных поступлений в городскую кассу, в Самаре с еще большей силой начнет процветать шинкарство». «Челышев происходил из той части России, где славянское племя в течение веков перемешивалось с монголо-татарскими выходцами, где создался и выкристаллизовался особый тип русских людей, – вспоминал о нем Н.В. Савич. – В его лице определенно сохранялись следы этого сложного происхождения его предков, в его характере ярко сказывались черты азиатского родича… Челышев крепко усвоил лишь одну идею, одну мысль: надо уничтожить народный порок – пьянство, – а для этого нет другого средства, как полная принудительная трезвость, запрещение государственною властью выделки и продажи в России спиртных напитков. Эта идея стала целью его жизни, во всяком случае, руководила всей его политической деятельностью, ради нее он пришел в Государственную думу, с помощью коей он надеялся убедить правительство, а в случае крайности и принудить его отказаться от казенной винной монополии, ввести в России сухой режим»¹⁰.

В своих умозаключениях М.Д. Челышев был слишком примитивен: «Сущность его рассуждений по этому сложному вопросу была до крайности проста. Он говорил: пьянство – порок, разоряющий множество русских людей, пить будут, пока есть водка, пока можно будет найти вино. Следовательно, чтобы искоренить пьянство, надо запретить выделку и продажу вина, притом всех напитков, содержащих алкоголь. Когда ему осторожно указывали, что нельзя бороться мерами запрещения с вековыми привычками нации, что это вызовет лишь пассивное сопротивление большинства населения, борьбу всех против закона и его исполнителей, приведет к умалению престижа закона, законности и правительственной власти, а в результате начнется процветание контрабанды, тайной выделки и продажи вина или его суррогатов, он выходил из себя… Когда возражали против его любимой мечты, он сразу зверел, говорил, что тех, кто будет противиться принудительной трезвости, начнет тайную продажу вина или выделку последнего, надлежит жестоко карать как убийц, ссылать на каторгу и т. д. Тут воочию сказывалась его психология, его понимание сущности и пределов прав государственной власти. Для него русский царь был то же, что хан, который все может, который не считается с нравами и волей народа… Сдвиг в общественном мнении в сторону идей Челышева, несомненно, наблюдался. В этом была в известной мере и наша вина, мы решительно ничего не сделали, чтобы противодействовать его пропаганде… Конечно, история никогда никого и ничему не учит, но этот урок следовало бы помнить. Ни Челышев, ни его левые союзники, ни мы, противники, об этом не думали»¹¹.

М.Д. Челышев писал в одной из своих брошюр: «Враги русского народа… выдвинули при дворе государя императора неизвестного до того человека (вероятно, С.Ю. Витте. – Прим. автора), который, достигнув доверия государя, обманул как самого государя, так и народ. Обманул изданием указа, что якобы для уменьшения пьянства и для равномерного употребления населением вина, необходимо продажу его взять в руки казны. И вот оказался на деле результат: там, где десятки лет не было кабака, посадили насильно винную лавку. Из отчета ясно видно, что с открытием монополии народ стал пить страшно много; со времени уничтожения крепостного права употребление вина и пива на душу крестьянского населения стало больше, чем в 10 раз… Лучшее здание в селе, да иногда и в городе – это питейное заведение, казенный винный завод или склад, а лучшая служба в последнее время – это по винному делу, потому что крупно оплачивается и в будущем обеспечена пенсией, да и знаний-то она никаких не требует, а наши народные учителя довольствуются грошами, живут впроголодь в курных избах, так что многие из них отказались от служения народу и ушли в кабачки… одним только образованием и им одним эту болезнь не вылечить… для этого нужно совсем почти прекратить приготовление и продажу алкоголя во всех его видах»¹².

Для борьбы с пьянством он предлагал следующие методы: «И в других странах уже осознали, что с отравой народа, каким бы то ни было наркотическим ядом, нужно бороться – и бороться решительными средствами: в Америке во многих штатах в настоящее время совсем нет алкоголя; в Японии недавно изданным законом курильщики опиума караются 5-летним тюремным заключением; в Китае – недавно обнародованным императорским указом приказано всем должностным лицам отрешиться от курения опиума, и если не исполнят – уволиться, а простому народу приказано не предаваться этому пороку; посев же мака совсем запрещен, а соседним государствам предложено прекратить, то есть свести на нет ввоз этого продукта в течение 6 лет. В Абиссинии совсем нет алкоголя, там запрещены ввоз и изготовление всякого рода спиртных напитков под страхом смертной казни. В соседней нам Финляндии, то есть в русском великом княжестве, находящемся на самом Крайнем Севере, население живет во много раз лучше нашего от того, что там с этим злом борятся, а с дарованием нашим государем императором им конституции, в Сейм внесен законопроект о совершенном прекращении как изготовления, так ввоза и продажи алкоголя во всех его видах. Финский народ пришел к тому твердому заключению, что никакой прогресс в стране не будет иметь должного успеха, пока народное пьянство не будет радикальным образом изъято законом. Но многие, сознавая это зло, говорят, что оно терпится по необходимости, так как доставляет средства государству, средства, безусловно, необходимые. Но, господа, ведь такой доход равен тому доходу, когда, мать живет от разврата своей родной дочери. Ведь подумайте, казна от этого берет только 400 млн, а народ затрачивает только материально на это 4 млрд, то есть чтобы 1 руб. поступил в казначейство, народ должен потратить 10 руб. Разве такой налог разумный?»¹³.

16 ноября 1907 г. М.Д. Челышев выступил в Государственной думе с речью против казенной винной монополии, в которой предложил конкретные меры борьбы с пьянством: «1) полное уничтожение выделки и продажи, а также ввоза заграничных спиртных напитков; 2) до полного уничтожения воспретить в тех уездах, где будет производиться продовольственная помощь, продажу всех спиртных напитков во все время оказания продовольственной помощи; 3) с начала 1909 г. систему взимания налогов с населения через спиртные напитки более не применять; 4) причислить алкоголь к ядам и продавать его только в аптеках по рецепту докторов; 5) предоставить всем крестьянским обществам право закрывать казенные кабаки; 6) в запретительных приговорах с правом голоса должны участвовать жены и матери домохозяев; 7) запретительный приговор должен обнимать собой и запрещение перевозки и хранения крепких напитков; 8) право запрещения продажи крепких напитков во всех местностях предоставляется учреждениям, от коих зависело разрешение открытия заведений; 9) усилить наказания: а) за беспатентную торговлю и за покупку крепких напитков у лиц, не имеющих права торговли ими, отдачей в арестантские роты от 1 года до 3 лет; б) за продажу крепких напитков лицам моложе 17 лет – от 1 до 3 месяцев тюремного заключения и в) за появление в пьяном виде на улицах, в общественных собраниях и присутственных местах – арест от 7 до 30 дней; 10) установить за обнаружение тайной продажи и покупки крепких напитков вознаграждение из имущества виновных от 25 до 300 руб. каждому открывателю»¹⁴.

11 декабря 1907 г. была создана Комиссия о мерах борьбы с пьянством Государственной думы. В нее входило 22 человека, председателем был избран епископ Гомельский Митрофан (Краснопольский). Его заместителем стал М.Д. Челышев. 4 апреля 1908 г. внепартийная думская группа в составе 192 депутатов внесла в Думу законопроект о закрытии питейных заведений в сельской местности, так как пьянство «поражает главным образом сельское население». В эту комиссию было передано законодательное предположение 31 члена Государственной думы «Об изменении и дополнении некоторых статей относительно продажи спиртных напитков». Комиссия о мерах борьбы с пьянством признала законодательное предположение 31 члена Государственной думы желательным. Тогда же представитель Министерства финансов заявил от имени ведомства о готовности правительства П.А. Столыпина также принять на себя составление соответствующего законопроекта. Думский законопроект 2 июля 1908 г. поступил к министру финансов В.Н. Коковцову. 11 октября 1908 г. в Государственную думу внесен выработанный Министерством финансов законопроект, который постановлением Думы от 20 октября 1908 г. был передан на рассмотрение Комиссии о мерах борьбы с пьянством. Ознакомившись с ним, Комиссия нашла меры правительства недостаточными и решила дополнить их некоторыми статьями из правительственного законопроекта. 29 ноября 1908 г. соответствующий доклад Комиссии о мерах борьбы с пьянством был передан на заключение Финансовой комиссии, а затем 18 марта 1909 г. – на заключение Судебной комиссии. Финансовая комиссия дала свое заключение лишь 17 декабря 1909 г., а судебная – 2 марта 1910 г. Комиссия о мерах борьбы с пьянством убедилась из переданных заключений, что большинство выработанных ею статей были или совершенно отклонены, или подверглись такому изменению, что ожидать достижения практических результатов в деле борьбы с пьянством при помощи предлагаемых этими Комиссиями мероприятий было едва ли возможно. Руководствуясь этим, Комиссия о мерах борьбы с пьянством признала выработанные ей первоначально статьи вполне целесообразными и внесла 14 июня 1910 г. в Государственную думу доклад, избрав докладчиками барона А.Ф. Мейендорфа и М.Д. Челышева. Докладчики выступили 21–22 января 1911 г. От Министерства финансов высказал его точку зрения товарищ министра В.И. Новицкий. В прения записалось 65 человек.

В своей речи М.Д. Челышев сказал: «Спиртные напитки, которые вызвали доклад Финансовой комиссии и вследствие которых внесен закон Министерством финансов, есть не напитки, а раствор яда, яда, ужасного по своим последствиям. Он ужасен не только для тех, кто пьет его неумеренно, он ужасен и для тех, кто пьет понемногу, умеренно. Он ужасен и отравляет не только живущих, а он содействует вырождению… Правительство на это не обращает внимания, оно сознательно это делает, оно ни перед чем не останавливалось, чтобы развить как можно больше винокуренную промышленность и распространить эту отраву среди населения. Правительство преследовало две цели: во-первых, иметь еще способ, иметь средство, аппарат, посредством которого можно было бы брать налоги и в то же время служить хорошим посредником для винокуренных заводчиков сбывать ими свою водку… у нас страшно растет преступность; преступность настолько велика, что за последние пять лет тюрьмы наполнены чуть ли не в пять раз больше, чем были. Судьи завалены делами, и дела не могут поступать на очередь по несколько месяцев. Не хватает рук. Преступность исходит из кабака и приходит в кабак, другими словами, все преступления, и если не все, то 99 %, совершаются через кабак. Спросите судей, адвокатов, присяжных заседателей, пред их глазами проходят сотни тысяч преступных людей; спросите их: какая причина, откуда пришел, куда пошел? Все это – кабак и все для кабака»¹⁵.

Министр финансов В.Н. Коковцов написал свое заключение на данный законопроект, в котором не согласился как с основным посылом, так и с предлагаемой мерой. По мнению министра финансов, «наблюдение над сельской и городской жизнью, казалось бы, вовсе не может привести к убеждению, что в селах пьянство развито больше, чем в городах… городской рабочий элемент, по большей части живущий на месячном жаловании, не задумывается над интересами хозяев и, запьянствовав в праздник, продолжает пить и в следующий, а то и в два следующие за праздником дня… С этой точки зрения более последовательным представляется даже утопический проект полного запрета выделки, продажи и ввоза крепких напитков вообще в пределах всего государства»¹⁶.

Между тем на сторону реформаторов финансовой системы перешел и сам Николай II. По воспоминаниям П.Л. Барка, «в конце 1913 г. государь решил окончательно приступить к реформам наших финансов и не пользоваться доходами от алкоголя как главной базой бюджета. Общественное мнение тоже сильно способствовало этому решению». Причиной послужили следующие события. Накануне по России прокатились четыре юбилея важных исторических событий: «Первое празднование было отмечено в 1909 г. – это двухсотлетие Полтавской битвы, 27 июля 1709 г. Петр Великий одержал решительную победу над Карлом XII. Начав войну со шведами в 1700 г., после девятилетней упорной войны, в которой победы и поражения чередовались, московский царь оказался окончательным победителем над шведской армией, под Полтавой. Вражда еще продолжалась до 1721 г., когда был заключен Ништадтский мир, но превосходство России было уже закреплено в Полтаве в 1709 г. Вторая дата отмечала двухсотлетие завоевания Балтийских провинций – тоже в царствование великого императора, оно было отпраздновано в Ревеле в 1910 г. Третий юбилей отмечал столетие Бородинского боя и праздновался в 1912 г. В следующем 1913 г. праздновалось трехсотлетие Дома Романовых»¹⁷.

Первые три события отметили достаточно стандартно: «Двухсотлетие Полтавы праздновалось без большой помпы. Государь приехал один, без своей семьи, и был встречен полками – Преображенским, Семеновским и Ингерманландским – они были в полном составе. Эти полки были сформированы Петром Великим и принимали участие в Полтавской битве. Государь возложил венок на могилу А.С. Келина (Келинга), который был комендантом Полтавы, посетил кустарную выставку земства и был затем принят дворянством… В 1910 г. государь с семьей пришел в Ригу на императорской яхте „Штандарт“. После приема представителями города царская семья посетила в первую очередь православный собор, потом протестантский храм. После этого… государь посетил Дворянское собрание, где представители балтийских провинций угощали чаем царскую семью… Официальное празднование 200-летия присоединения к России Прибалтийских губерний имело место 3–5 июля 1910 г. в Риге и ее окрестностях… При своем отъезде государь получил восторженные овации толпы. Вся Рига была действительно очарована своим государем… Столетие Бородина было отпраздновано с большим торжеством. 26 августа торжественная панихида была отслужена в память павших в этом бою. После чего государь принимал парад войскам: многие великие князья проходили мимо его величества во главе своих полков. Блестящие празднества были организованы в Москве»¹⁸.

Однако четвертый юбилей произвел на Николая II тягостное впечатление: «Четвертое событие, которое праздновали и которое я упоминал, было еще более значительно. Триста лет прошло со дня избрания на царство первого Романова – царя Михаила Феодоровича… Государь искал более глубокого духовного удовлетворения: с этой целью он предпринял паломничество в исторические места, которые были колыбелью Дома Романовых… государь во время своего путешествия по Волге принимал многочисленные крестьянские депутации. Он долго беседовал с ними. Он расспрашивал и об их нуждах, об их пожеланиях, и когда он сходил на берег, он мог видеть близко условия, в которых они жили. Он видел крестьян зажиточных и довольных условиями своей жизни, но он также мог наблюдать и большую нищету, и несчастные семьи. Эта бедность была часто следствием пьянства отца семейства. Понемногу государь пришел к твердому убеждению, что необходимо во что бы то ни стало приступить к коренной реформе нашей финансовой системы, которая была построена на винной монополии – последнее давало одну треть дохода в нашем государственном бюджете. Министры финансов, конечно, старались увеличивать доходность, т. е. увеличивать употребление алкоголя. Наибольшие потребители его были как раз крестьяне, пьянство которых имело гибельные последствия, о которых мы знали. Таким образом, создавался порочный круг: Министерство финансов поощряло пьянство и этим наносило ущерб благосостоянию народа, который должен был бы быть базой бюджетного равновесия и процветания нашей Родины. Проблема алкоголя тревожила государя уже давно. Ему казалось безнравственным, что государство увеличивает свои ресурсы, эксплуатируя порок, так как наибольшая статья доходов была построена на народном пьянстве. Государь неоднократно выражал своим министрам финансов свое желание крупной реформы в этой области. Увы, война с Японией и внутренние беспорядки, произошедшие после войны, нарушили равновесие наших финансов, и нужны были годы экономного ведения хозяйства, чтобы навести в этом отношении порядок»¹⁹.

Для проведения реформы нужно было устранить с поста министра финансов и председателя Совета министров В.Н. Коковцова, который стал министром финансов в феврале 1904 г. благодаря поддержке со стороны председателя Государственного совета графа Д.М. Сольского и министра внутренних дел В.К. Плеве. И хотя из-за сложных отношений с графом С.Ю. Витте он вынужден был в октябре 1905 г. покинуть правительство, уже в апреле 1906 г. император вернул ему министерский портфель. При П.Л. Горемыкине и П.А. Столыпине положение В.Н. Коковцова только усиливалось, и в сентябре 1911 г. именно он был назначен председателем Совета министров, оставшись при этом во главе финансового ведомства.

Заместитель министра внутренних дел В.Н. Гурко полагал, что В.Н. Коковцов много сделал для стабилизации финансового положения России после бурных событий начала XX в.: «В сравнительно тяжелый… период государственной жизни страны, только что пережившей серьезное поражение в своем боевом столкновении с Японией, и хотя по условию заключенного мира никакой контрибуции как таковой не уплатила, но тем не менее значительные суммы за причиненные Японии побочные убытки вынуждена была ей возместить. Словом, в общем, Японская война, по исчислению, произведенному нашим финансовым агентом в Париже Артуром Рафаловичем, обошлась Государственному казначейству в 2 300 млн руб. Смута 1905–1906 гг. тоже в значительной степени расстроила положение наших финансов, так что к 1 января 1906 г. Государственное казначейство не только не имело никакой свободной наличности, а еще состояло должным Государственному банку за выпущенные им шестипроцентные свидетельства Государственного казначейства 158 млн руб. Ежегодный наш бюджет также балансировался довольно крупным дефицитом, покрывавшимся путем иностранных займов, совершение коих было, впрочем, необходимо главным образом для поддержания на нормальном уровне курса нашей денежной единицы. Не прошло, однако, и двух лет, как, несмотря на значительное увеличение государственных расходов, бюджеты наши заключались в порядке их исполнения весьма значительным превышением доходов над расходами, отчего и получилась огромная свободная наличность Государственного казначейства. Составив на 1 января 1910 г. 107 млн руб., она достигла к 1911 г. 333 млн руб., к 1912 г. – 477 млн руб., а к 1913 г. – свыше 600 млн. Если наше государственное хозяйство развивалось и крепло, причем даже накапливало в свое распоряжение такие огромные суммы, которые ему совершенно не были нужны, то, конечно, лишь благодаря тому, что не по годам, а, можно сказать, по дням и по часам развивалось хозяйство народное. Решительно не было той отрасли производства, которая бы бурно не развивалась»²⁰.

К середине 1913 г. позиции премьера серьезно пошатнулись. К этому времени его покровители были уже мертвы, а искать опору в новых кружках и партиях В.Н. Коковцов не желал. Между тем с 1912 г. заметно усилилось влияние князя В.П. Мещерского и «притчей во языцех» являлся Г.Е. Распутин. Главным врагом В.Н. Коковцова был князь В.П. Мещерский, издававший журнал «Гражданин», который читал император. Первое заочное столкновение между ними произошло в 1909 г., когда В.П. Мещерский собирался отметить 50-летие своей публицистической деятельности и обратился к П.А. Столыпину с просьбой выдать ему на празднование юбилея 200 тыс. руб. П.А. Столыпин готов был оказать князю такую услугу, однако В.Н. Коковцов отговорил его, и князь получил лишь негласную пенсию в размере 6 тыс. руб. в год. Тем не менее до весны 1913 г. на страницах «Гражданина» в адрес В.Н. Коковцова часто звучали хвалебные эпитеты, отмечались его «ум и большой служебный опыт», а также блестящее красноречие, позволявшие влиять на Государственную думу. Более того, когда на главу правительства обрушилась критика националистов, В.П. Мещерский занял сторону В.Н. Коковцова.

Однако князь поддерживал только тех, кто был ему полезен и до тех пор, пока считал это выгодным. В правительстве наиболее «полезен» ему был его протеже, министр внутренних дел Н.А. Маклаков. Узнав о намерении Николая II заменить Н.А. Маклаковым уволенного А.А. Макарова, рекомендованного в 1911 г. самим В.Н. Коковцовым, премьер попытался отговорить императора. Когда же он понял, что вопрос о назначении Н.А. Маклакова предрешен, то не придумал ничего лучше, как вызвать будущего министра к себе на дачу и откровенно выразить свое недовольство его близостью к кружку князя Н.А. Мещерского. Со своей стороны, Н.А. Мещерский воспользовался произошедшим в Думе столкновением между премьером и Н.Е. Марковым (одним из лидеров русских националистов). В.Н. Коковцов обвинялся князем и «в потворстве евреям в ущерб государству», в частности, в финансовой поддержке оказавшегося на грани банкротства Л.С. Полякова (еврейского банкира). Оставляли желать лучшего и отношения главы Совета министров с Г.Е. Распутиным. В феврале 1912 г., когда в прессе и в Думе разгорался скандал относительно близости этой фигуры к царской семье, В.Н. Коковцов вызвал его к себе и предложил покинуть Санкт-Петербург. Вскоре во время аудиенции император неожиданно спросил у министра финансов о том, какое мнение сложилось у него о Г.Е. Распутине. В.Н. Коковцов признался, что тот оставил «самое неприятное впечатление», и охарактеризовал его как «типичного представителя сибирского бродяжничества», встречающегося «в пересыльных тюрьмах, на этапах и среди так называемых не помнящих родства». Николай II никак не отреагировал на эту характеристику, однако с тех пор Александра Федоровна при встречах демонстративно перестала замечать главу правительства²¹.

Помимо Н.А. Маклакова, оппонентами В.Н. Коковцова являлись министр земледелия и землеустройства А.В. Кривошеин, министр юстиции И.Г. Щегловитов, военный министр В.А. Сухомлинов. В Думе против В.Н. Коковцова выступали не только либеральная оппозиция, но и представители правых партий, недовольные тем, что новый премьер-министр, в отличие от П.А. Столыпина, считал их финансовую поддержку со стороны казны «нецелесообразной». В результате противникам В.Н. Коковцова не хватало лишь удобного повода, чтобы ускорить его отставку. И этот повод представился. В конце 1913 г. в Думе был разработан очередной проект борьбы с пьянством, предусматривавший расширение полномочий земств и городских дум относительно открытия трактирных заведений. В 1913 г. князь В.П. Мещерский, издатель влиятельного «Гражданина», на его страницах обвинял государственную монополию на водку в том, что она порождает в России «больше ужасов и опасностей», чем «любая война». В.П. Мещерский хотел «свалить» Коковцова, в котором видел узурпатора законных прав царя, а монополия на водку была «ахиллесовой пятой» позиции В.Н. Коковцова. В статье «Питейные успехи» газеты «Биржевые ведомости» за август 1913 г. сообщалось об огромных финансовых достижениях винной монополии: «На затраченный капитал казна получает более 50 % прибыли… В Государственную думу внесена смета на 1914 г. В этой же смете доходы питейного дела исчислены в 1300 млн руб. при расходах в 260 млн. Не только миллиард, но и миллиард с лишним имеет быть пропит страной по предвидениям ведомства, поставляющего материал для нашего бюджетного благополучия», после этого автор статьи сделал очень важное замечание: «Но не захватывает ли алкогольное отравление той части населения, в которой дисциплина поведения является важнейшим моментом ее нормальной жизни. Мы имеем в виду армию». Главное управление неокладных сборов и казенной продажи питей направило в редакцию газеты опровержение цифровых данных, приводимых в статье, так как журналист принял общую сумму доходов указанного ведомства за доход от казенной продажи питей. Схожее опровержение было написано на статью столичной газеты «Свет» от июля 1913 г. Однако гораздо интереснее следующие слова данной статьи: «Мы только что слышали из уст одного из министров о необходимости взаимного доверия между обществом и властью. Пусть же это доверие скажется в привлечении земств, городов и общественных организаций к борьбе за народную трезвость. Пусть наш бюджет получит не „пьяную“, а другую здоровую основу, зиждущуюся на производительном народном труде, на народном просвещении, благосостоянии и здоровье»²².

Октябрист Н.В. Савич впоследствии вспоминал: «Поползли странные слухи. Говорили, что окружение государя всецело разделяет идеи Челышева о необходимости раз и навсегда запретить продажу спиртных напитков, что временная мера должна превратиться в постоянное мероприятие, установленное в законодательном порядке. В связь с этими растущими при дворе настроениями ставили происшедшее несколько месяцев до начала войны увольнение в отставку Коковцова. Против последнего уже давно шла глухая борьба, вели подкоп приближенные императрицы. Но убедить государя расстаться с этим верным слугой трона, опытным министром финансов и председателем Совета министров, было трудно. Чтобы сломить это сопротивление, воспользовались „пьяным вопросом“. Прежде всего подготовили государя к мысли, что запрещение продажи вина есть священная задача его царствования, завещанная ему от господа. Его убедили, что он спасет свой народ от величайшего несчастия – пьянства, – сделает его богатым и счастливым, если раз навсегда запретит продажу вина на Руси. В то время государь уже начал впадать в некоторый мистицизм, эта идея ему понравилась. Было ясно, что Коковцов никогда не согласится на упразднение винной монополии. Поэтому первым подготовительным шагом к осуществлению этой идеи должно было быть увольнение этого министра. Это и было осуществлено»²³.

В принципе мнение Н.В. Савича было недалеко от истины; по свидетельству министра финансов П.Л. Барка, Николай II встречался с М.Д. Челышевым и действительно разделял его взгляды: «Это был тип настоящего русского самородка: косая сажень в плечах, густая шевелюра, открытый взгляд; ходил он всегда в поддевке и высоких сапогах. Он был избран в Государственную думу от города Самары и с самого начала сессии занялся энергичной пропагандой решительных мер, направленных на борьбу с пьянством. Он выступал не только с кафедры Государственной думы в общих собраниях, но работал много в думских комиссиях по этому вопросу и прилагал все усилия к распространению своих идей в обществе и печати. Челышев заинтересовал государя своей пламенной проповедью трезвости, удостоился высочайшей аудиенции в Ливадийском дворце в Крыму и произвел очень благоприятное впечатление своей убежденностью и искренностью. Государь подробно мне рассказывал о приеме им Челышева и с улыбкой говорил, что ничего не нашел в нем ненормального. На мой вопрос, почему в Челышеве можно было ожидать ненормального мышления, государь мне ответил, что мой предшественник, граф В.Н. Коковцов, неоднократно отзывался о нем, как о полупомешанном человеке, преследуемом навязчивыми идеями»²⁴.

В.Н. Гурко полагал, что к началу Первой мировой войны финансовое положение России настолько упрочилось, что можно было подумать и об отказе от «пьяного бюджета»: «Естественно, что при таких условиях силою вещей восстала и другая великая задача – освобождение населения от его главного врага – зелена вина – пьянства. Наш бюджет, как всем известно, покоился преимущественно на доходе от винной монополии. Понятно, что заведующие русскими финансами относились с величайшей опаской ко всем мерам, могущим сколько-нибудь решительно сократить этот источник государственных доходов. На этой же точке зрения стоял, разумеется, и председатель Совета министров и министр финансов В.Н. Коковцов»²⁵.

И в этом вопросе В.Н. Коковцов столкнулся с интересами А.В. Кривошеина: «Иначе смотрел на это А.В. Кривошеин, непосредственно в качестве главноуправляющего земледелия и землеустройства не ответственный за состояние русских государственных финансов, с другой стороны, вполне постигающий, какой огромный источник доходов составит русский трезвый крестьянин. Смелый и решительный в своих государственных начинаниях, Кривошеин, в то время пользовавшийся особым доверием не только государя, но и императрицы, решил взять быка за рога и, так или иначе, провести решительные меры против распространения пьянства. Государь, всегда увлекавшийся широкими планами, направленными к благоденствию широких народных масс, не только легко воспринял мысли Кривошеина, но тотчас сам сделался их горячим инициатором. Коковцову государь предложил немедленно внести в законодательные учреждения проект мер, направленных на уменьшение сбыта казенного вина, иначе говоря, водки. Едва ли с большой охотой, но подчиняясь царскому велению, Коковцов исполнил данное ему поручение. В Государственную думу был внесен законопроект под скромным наименованием «Некоторых изменений в положении о казенной продаже питий». Законопроект этот, в общем заключавший лишь незначительный паллиатив, вызвал в Государственной думе обширные дебаты. Говорил чуть ли не четырехчасовую речь член Думы от Самарской губернии Челышев, уже раньше занявший место проповедника трезвости, в которой он отстаивал мысль о полном воспрещении производства и продажи водки. Предлагались и другими членами Думы решительные меры к сокращению потребления вина, но в конечном результате законопроект был принят Думой лишь с незначительными дополнениями в смысле усиления мер, направленных против пьянства»²⁶.

Интересную позицию по вопросу борьбы с пьянством занял С.Ю. Витте: «Иная судьба постигла его первоначально в Государственном совете. Здесь решительным инициатором целого ряда радикальных мер против пьянства выступил ни кто иной как сам творец винной монополии С.Ю. Витте. Мотивы, которые им руководили, были при этом, несомненно, разнообразны; именно на винной монополии укрепивший положение Государственного казначейства Витте, пока он был во главе финансового ведомства, несомненно, принимал все меры к увеличению сбыта казенного вина. Так, именно по его настоянию агенты фиска всемерно старались об отмене подлежащею властью, вследствие несоблюдения ими тех или иных формальностей, приговоров сельских обществ о закрытии в их пределах продажи питий. Иное отношение к этому вопросу проявил Витте в декабре 1913 г., когда он обсуждался в Государственном совете. В пространной речи он доказывал, что его мысль, при создании по указанию императора Александра III винной монополии, была именно урегулировать потребление водки, но что эта мысль была его заместителями совершенно извращена, до такой степени, что ныне главное управление казенных питий превратилось в растлителя народной нравственности. В постоянных поисках способа возвращения к власти, Витте, надо полагать, в ту минуту мыслил, что лучшим средством вернуть себе царское благоволение было именно всемерно распинаться за распространение трезвости. Из его речей было ясно, что он лично берется сократить до крайности доход от винной монополии без нарушения государственного бюджета. Ему, как, впрочем, и всем близким к правительственным кругам лицам, было в то время хорошо известно, что мысль эта всецело овладела государем. Попутно потопить Коковцова, которого он до чрезвычайности не любил, ему тем более улыбалось, что тем самым открывалась вакансия министра финансов, вновь стать которым он не переставал надеяться»²⁷.

Однако А.В. Кривошеину так и не удалось стать министром финансов. Помешала этому случайность: «Чрезвычайную стойкость выказал при этом Коковцов. Он не мог, конечно, не понимать, что, продолжая упорствовать в отстаивании винной монополии как главного источника государственных доходов и отвечая на всякую радикальную меру решительным „поп possumus“ ("не можем"), он одновременно рисковал своим положением. Однако на все предложения, исходившие из среды Государственного совета об усилении мер, направленных к сокращению потребления водки, он отвечал решительным „non possumus“. Тем не менее в дуэли между двумя последовательными министрами финансов – Коковцовым и Витте – одолел бы, конечно, не последний: слишком глубоко запало в душу государя недоверие к вдохновителю Манифеста 17 октября, если бы в этот бой не вступило третье лицо, открыто, впрочем, не выступавшее, а именно тот же А.В. Кривошеин. С Коковцовым его отношения уже давно испортились. Постоянное сопротивление финансового ведомства увеличению ассигнований на землеустройство и агрономию и вообще всяких расходов Главного управления земледелия, конечно, раздражало Кривошеина, и хотя он неизменно оставался победителем, тем не менее, борьба с Коковцовым его утомляла и раздражала. Люди совершенно разных темпераментов, они вообще трудно уживались друг с другом. Преисполненный инициативы, мечтавший о грандиозных реформах Кривошеин не мог переваривать Коковцова – этого типичного представителя постепеновщины, равновесия, умеренности и аккуратности. Одновременно он, разумеется, стремился закрепить свое положение, превращаясь из фактического руководителя всей государственной политики, каким он, несомненно, был в то время, в ее официального главу. Эта мечта его была в то время необычайно близка к осуществлению. Вопрос этот был даже в принципе решен. Коковцов должен был быть уволен от должности председателя Совета министров, равно как министра финансов, а на пост председателя должен был быть назначен Кривошеин. Но тут судьба сыграла с ним злую шутку. Он внезапно заболел, причем весьма опасно. У него объявилась грудная жаба, жестокие приступы которой ежеминутно угрожали ему мгновенным концом. Заболел он, если не ошибаюсь, в начале ноября 1913 г., и в половине декабря его положение было весьма тяжелое. Ни о каком новом назначении его и речи не могло быть. Однако во второй половине декабря он настолько поправился, что всякая немедленная опасность исчезла, но приступить к работе он еще не мог: доктора прописали ему продолжительный отдых и поездку в теплые края. Как было выйти из этого положения? Министром финансов был назначен П.Л. Барк»²⁸.

И.И. Колышко, один из приближенных князя В.П. Мещерского, считал, что именно последний сделал П.Л. Барка министром финансов, как, впрочем, до этого помогал делать карьеру В.Н. Коковцову: «Мещерский, понятно, сделал все, чтобы акт 17-го октября стал „потерянным документом“. Победа Дурново над Витте в дни второго пришествия Витте к власти – в 1905–1906 гг. – дело рук Мещерского. А когда Коковцов объявил в Государственной думе: „У нас, слава богу, нет парламентаризма“, Мещерский перед ним склонился, хотя этот государственный деятель никогда не был его фаворитом. На его назначении премьером, после убийства Столыпина, настоял Мещерский. Но через несколько лет тот же Мещерский сломил Коковцову шею, чтобы посадить на его место своего фаворита Барка… Покуда жил граф Д. Толстой и орудовал Победоносцев, влияние Мещерского сказывалось лишь косвенно – он лишь подпевал этим слонам. Но вот настали дни „милейшего“ Дурново, и Мещерский стал хозяином положения. Назначение Витте, Тертия Филиппова, Кривошеина (первого), Плеве, Зенгера, Маклакова, Хвостова, Барка, Штюрмера и многих других сановников той эпохи – дело его рук. Его „литературные среды“, собиравшие прежде литературный Петербург, превратились теперь в политические. И к нему еще более, чем к генералу Богдановичу, ездили на поклон. И возле него курилась лесть, подхалимство, авантюризм. И борьба с либерализмом выродилась в травлю неугодных лиц. А священный огонь трибуна был задушен пеплом сплетни, доноса, лицеприятии»²⁹.

По свидетельству И.И. Колышко, с П.Л. Барком В.П. Мещерский общался свысока, а перед С.Ю. Витте робел: «Сам воспитанный, культурный и образованный, Мещерский пасовал перед невоспитанностью, малокультурностью и малообразованностью своего протеже. С Вышнеградским, Филипповым, Плеве, Дурново, не говоря уже о Штюрмере, Маклакове, Зенгере, Ванновском, Барке и десятке других, им вылепленных сановников, Мещерский не терял своего менторского тона и морально похлопывал их по плечу. Перед Витте он как-то робел. Играла в этом роль частью деловая зависимость его от министра финансов, хотя свои субсидии (грошовые) он получал лично от царей. Большую, однако, роль играла деловая зависимость от Витте друзей Мещерского, за которых он вечно хлопотал»³⁰.

В.Б. Лопухин выдвинул очень интересную версию, о том, что отставка В.Н. Коковцова была результатом интриги со стороны германского императора Вильгельма II: «Официально причиною увольнения Коковцова была его казначейская узость. Царя убедили в том, что цели общей политики и внешней политики Коковцов приносил в жертву интересам фиска. И гипертрофическое развитие придал представлявшейся весьма будто бы непопулярным источником государственных доходов казенной винной монополии. Петру Львовичу Барку, составлявшему, как настойчиво о том говорили, подкопные записки против Коковцова и посаженному в результате этих записок на место Коковцова по должности министра финансов, прямо ставилась задача изыскать такие источники, которые могли бы заменить собою монополию в государственном бюджете. Таковы были официальные поводы к освобождению Коковцова от лежавшего на нем бремени власти. Но были и другие поводы, едва ли не более решающего значения. Повредил Коковцову, едва ли преднамеренно, император Вильгельм. Возвращаясь из Парижа после совершения очередной кредитной операции, Коковцов проездом через Берлин был принят Вильгельмом и приглашен на обед. За обедом словоохотливый император не преминул произнести речь, в которой перечислял достоинства Коковцова. Закончил же он эту речь заверением, что пока „Россиею правит“ такой государственный деятель, как Коковцов, об устойчивости добрососедских русско-германских отношений беспокоиться не приходится»³¹.

Видимо эта фраза была последней каплей, которая переполнила чашу терпения: «И, конечно, это неловкое слово „Россиею правит Коковцов“ стало известно царю. А царь не выносил, когда говорили, что Россиею правит кто-то другой, а не он. Наслышался он этого за время пребывания у власти С.Ю. Витте, а потом П.А. Столыпина. И, как известно, крепко невзлюбил обоих. Быть затемняемым Коковцовым – совершенно незначительным и бледным по сравнению с Витте и Столыпиным – было еще обиднее. Отсюда досада на Коковцова. Если добавить к тому, что и этот малокалиберный по его личным свойствам министр осмелился докладывать царю о недопустимости оставления Распутина в его близости к царской семье, то станет понятным, что Коковцова стало царю достаточно. Пришло время его убрать. Подвернулся интриговавший против Коковцова Барк, бывший в ту пору товарищем министра торговли. Можно попробовать Барка. А председателем Совета министров можно вернуть, после выполненной Столыпиным миссии успокоения и при таком надежном министре внутренних дел, как Маклаков, верного старого Горемыкина, что и было сделано, нельзя сказать, чтобы очень умно. Убранную в сундук старую шубу снова встряхнули и опять надели, того не замечая, что от ветхости она уже расползлась по швам… Коковцов при увольнении с отчислением в Государственный совет получил в благодарность за службу титул графа. Он добивался назначения послом в Париж (о чем мечтал в свое время и граф Витте). Но Сазонов сумел настоять на оставлении на этом посту Извольского»³².

Председатель Российского общества винокуренных заводчиков А.Д. Голицын предполагал, что смещение В.Н. Коковцова было связано с тем, что тот конфликтовал с Г.Е. Распутиным: «По злой иронии судьбы в момент возникновения этой злополучной войны во главе правительства оказалась старая, хорошо нам знакомая личность, про которую еще в конце предыдущего столетия сложилась песенка, начинающаяся припевом: „Горе мыкали мы прежде, горе мыкаем теперь“. В феврале 1914 г. В.Н. Коковцев был уволен с занимаемой им со дня смерти Столыпина должности председателя Совета министров и министра финансов с рескриптом о производстве в графское достоинство, а на его место назначен во второй раз Иван Логгинович Горемыкин, а министром финансов стал П.Л. Барк. Мне Владимир Николаевич лично рассказывал, сколь неожиданно произошло это его увольнение. Накануне он был у государя с очередным докладом, и государь ни словом не обмолвился о своем решении расстаться с ним. На следующий день Коковцов получил с курьером рескрипт с пожалованием графского титула и личное письмо от государя, где он благодарит его за верную и беспорочную службу, но ввиду явного переутомления предоставляет ему возможность хорошенько отдохнуть от столь длительной и беспрерывной службы. Коковцов прибавил: для него увольнение было таким неожиданным, что он заплакал, когда вскрыл пакет и прочел его содержание. Он не высказал никаких соображений о причинах своего увольнения, и мне не удалось этого узнать. Думаю, что это произошло вследствие того, что Коковцов был открытым противником Распутина, записок его не принимал, ни одного из его ходатайств и рекомендаций не удовлетворял, а к тому времени уже государыня все больше и больше подпадала под его влияние, верила в его чудодейственную силу и старалась внушить те же чувства государю, указывая ему, что все, что старец просит, надо исполнять, ибо это предопределено свыше»³³.

По мнению В.И. Гурко, не совсем понятно, кто же сыграл решающую роль в продвижении П.Л. Барка на должность министра финансов: «Кто провел этого, впоследствии не стеснявшегося сношениями с Распутиным, смелого финансиста в министры? Кривошеин говорил, что это был его выбор. Витте утверждал, что Барк выбран по его рекомендации, в чем я, однако, весьма сомневаюсь. Витте всегда стремился сохранить видимость государственного деятеля, имеющего влияние на ход государственных дел, а приписывать себе инициативу в том или другом правительственном акте, не служившем предметом его нападок, было приемом, им издавна усвоенным. Витте хорошо понимал, что в Петербурге, для того чтобы играть известную роль, нужно не столько обладать действительным влиянием, сколько казаться, что им обладаешь. Таким путем достиг известного положения такой проходимец, как Андронников. Как бы то ни было, тотчас после совершившейся смены председателя Совета министров и министра финансов законопроект о пьянстве, еще не пропущенный Государственным советом и продолжающий возбуждать при его обсуждении горячие прения, тотчас утратил всякий интерес. Утратил к нему всякий интерес и Витте. Продолжение его обсуждения происходило уже в совершенно иной атмосфере. Проникшее в публику, а тем более в среду Государственного совета известие, что Барк получил портфель министра финансов, обязавшись перестроить весь государственный бюджет и принять действительные меры к сокращению потребления, а следовательно, и сбора с вина, отняло и смысл бороться с яростью на почве обсуждаемого проекта с новой главой финансового ведомства. Тем не менее Государственный совет внес в этот проект ряд новых мер, направленных к сокращению продажи водки, и именно в таком виде превратился он в действующий закон. Трудно сказать, в какой мере проведенные мероприятия оказались бы действительными. Возникшая шесть месяцев спустя мировая война и последовавшее с объявлением войны полное прекращение продажи водки, сопряженное с полным воспрещением ее сбыта, не дали возможности на практике испытать действительность упомянутого закона»³⁴.

Сам П.Л. Барк был высокого мнения о В.Н. Кововцове: «Министр финансов Коковцов, получивший титул графа после его отставки, заслуживал всякой похвалы. За исключением небольшого перерыва в несколько месяцев, он сохранял портфель министра финансов с 1904 г. В течение этого периода он сумел поддержать золотой баланс, который был установлен его предшественником графом Витте в 1897 г., хотя количество золота в Государственном банке очень уменьшилось из-за расходов на войну, а также из-за революционных беспорядков. Он сумел увеличить доходы, и, благодаря упорству Коковцова, расходы оставались нормальными. Он, наконец, добился равновесия в бюджете и создал понемногу даже излишек. Улучшение политического положения тоже способствовало стабилизации финансового положения; несмотря на то, что домогательства крайних либералов не были удовлетворены, председатель Совета министров Столыпин, который обладал редким политическим чутьем, добился сравнительно добродушных отношений между палатами и кабинетом»³⁵.

За время работы В.Н. Коковцова на посту министра финансов и председателя Совета министров Россия добилась больших экономических успехов: «Нельзя не отметить громадный прогресс в области экономической и финансовой. Иностранцы, посещавшие Россию, поражались. Я помню, как весной 1914 г. мой старый друг, Эдгар де Синсей, французский инженер, который имел громадные интересы в угольной промышленности на юге России и регулярно посещал нашу родину, зашел ко мне. Он мне заявил, что Россия развивается необычайно быстро и что ее преуспеяние стало в особенности внушительным со времени аграрной реформы Столыпина. Министр земледелия Кривошеин тоже мне говорил, что эта реформа привлекла внимание иностранцев. Германское правительство послало в Россию многочисленную делегацию, составленную из выдающихся экспертов, чтобы сделать анкету о результатах этой реформы. Делегация представила в Берлине докладную записку, в которой, во-первых, расхваливались практические меры, принятые в России для улучшения крестьянского благосостояния, и затем она высказала опасения, что, если Россия будет продолжать развиваться так быстро, не будучи обеспокоена войной, она сделается опасным соседом для Германии. Было легко прочесть между строк предупреждение Берлина относительно возможных последствий этой реформы для обновленной России»³⁶.

Однако это положение было достигнуто в том числе и путем чрезмерной эксплуатации «винного вопроса»: «Монополия, которая заменила акцизный сбор, должна была препятствовать невероятной наживе откупщиков и вместе с тем улучшить качество водки. Но Министерство финансов было очень радо возможности с легкостью увеличивать доходы бюджета, пользуясь тем, что монополия была под его абсолютным контролем; оно работало над тем, чтобы расширять продажу винных напитков. Пьянство увеличивалось с невероятной быстротой. Государство, которое заменило откупщиков, эксплуатировало еще больше, чем они, слабость земледельческого населения. Алкоголизм как национальное зло горячо обсуждался в прессе, и меры борьбы с пьянством требовались все с большей и большей настойчивостью»³⁷.

В.Н. Коковцов, по мнению П.Л. Барка, был рупором этой политики: «К несчастью, председатель Совета министров и министр финансов Коковцов занял непримиримую позицию. Он убеждал палаты, что система Министерства финансов была прекрасная. Он не допускал мысли, что он виноват в увеличении алкоголизма среди народа, и думал, что невозможно изменить исконные привычки нации законами и административными мерами. Но некоторые члены кабинета были совершенно иного мнения; Рухлов – министр путей сообщения и Кривошеин – министр земледелия были убежденными сторонниками перемен в нашей финансовой системе. Даже в то время, когда его большой друг, Столыпин, был председателем Совета министров, Кривошеин имел с ним частые беседы о практиковавшейся у нас финансовой системе. Это в сотрудничестве с Кривошеиным Столыпин провел свою аграрную реформу 1906–1909 гг., которая имела целью создать в России класс мелких земельных независимых собственников. Они оба считали, что финансовая реформа должна была быть проведена одновременно с аграрной. Они хотели добиться, чтобы наш бюджет не имел бы потребление алкоголя главной своей базой. Зная, что Коковцов – министр финансов – был страшным противником этой реформы и что они не могли добиться никакой помощи с его стороны, Столыпин и Кривошеин были убеждены, что необходимо приготовить для портфеля министра финансов кандидата, который бы разделял их точку зрения и мог бы заменить Коковцова. Это было в 1911 г., я тогда был администратором одного из наших наиболее крупных коммерческих банков – Волжско-Камского, и я часто встречал Кривошеина, с которым был очень дружен, с ним познакомился в трудное время первой революции 1905 г., когда мы оба принимали участие в многочисленных правительственных конференциях. Кривошеин был тогда товарищем министра земледелия и управляющим Санкт-Петербургской конторой Государственного банка. С тех пор мы с ним часто виделись и часто обсуждали экономические и финансовые проблемы. Мы с ним сходились по многим вопросам, и в частности по вопросу о срочной необходимости финансовой реформы»³⁸.

На свою беду В.Н. Коковцов собирался придерживаться прежней финансовой политики: «В это время палаты обсуждали проекты законов, предложенных Коковцовым, которые должны были ввести некоторые поправки в винную монополию. Предшественник Коковцова, граф Витте, нападал на этот проект с особой ожесточенностью. Он заявил, что этот проект скомпрометирует акцизную реформу, которую он в свое время провел с целью уменьшить злоупотребление алкоголем»³⁹.

В.Н. Коковцов написал в своих мемуарах, что его отставка началась с интриги С.Ю. Витте: «Еще перед роспуском Думы на рождественский вакант (свободное время. – Прим. автора) в Государственный совет поступил разработанный по инициативе Думы, но сильно исправленный Министерством финансов законопроект о мерах борьбы с пьянством. Довольно невинный, сам по себе, не вызвавший с моей стороны особых возражений, этот проект таил в себе пререкания с правительством лишь в одной области, а именно в предположении значительно расширить полномочия земств и городов в разрешении открытия заведений (трактиров) с продажею крепких напитков. Значительная часть Думы и сама сознавала, что такое расширение не целесообразно, так как оно могло давать место для больших злоупотреблений в смысле влияния частных интересов на разрешение открытия трактиров и развитие тайной торговли там, где усердие трезвенников не дало бы достаточного удовлетворения потребностям населения, но, по соображениям так называемой парламентской тактики, эта часть Думы не хотела проявлять как бы недоверия благоразумию местных органов самоуправления и предпочитала достигнуть примирения с правительством путем соглашения с Государственным советом, после рассмотрения им законопроекта. Не придавал особого значения этим спорным пунктам и я. Незадолго до роспуска Думы ко мне заезжали и Родзянко, и Алексеенко, и оба, точно сговорившись между собою, старались разъяснить, что на этом вопросе Дума должна уступить правительству, так как иначе, – говорили они, – все взятничество при разрешении трактиров падет на голову Думы, и правительство будет только справедливо торжествовать свою правоту. Нападение появилось оттуда, откуда я всего менее его ожидал. Как-то еще весною этого (1913) года ко мне позвонил граф Витте и спросил, застанет ли он меня дома, так как ему хочется повидать меня „по одному небольшому вопросу“, я предложил ему заехать к нему по дороге из министерства на острова. Я застал его за чтением думского проекта о мерах против пьянства, и он начал объяснять в очень туманной форме, что предполагает посвятить свой летний отдых на разработку своего проекта по тому же вопросу, так как считает думский проект „совершенно бесцельным“ или, как он выразился, „ублюдочным“»⁴⁰.

Реакция С.Ю. Витте удивила В.Н. Коковцова: «На вопрос мой, в чем заключаются его мысли по этому поводу, я не получил от графа Витте никакого определенного ответа. Он ограничился тем, что сказал что рассчитывает на то, что мы сойдемся в его основных положениях, но прибавил, что, советует мне дружески быть очень „широким в деле борьбы с пьянством и что такая широта взглядов нужна столько же для пользы народной, ибо народ гибнет от алкоголизма, сколько для моего личного положения, которое может сильно пострадать, если я буду отстаивать нынешний порядок вещей“. Меня такое обращение очень удивило, и я просил графа Витте сказать мне, в чем же дело, так как я повинен разве только в том, что соблюдал в точности законы, проведенные по его же инициативе, и не только не мешал действительным мерам борьбы против пьянства, если они применялись где-либо, но поощрял их всеми доступными мне средствами. На это я опять же не получил никакого ответа, и только Витте показал мне думскую справку о росте потребления вина, на что я ему заметил, что в самой Думе эта справка вызвала критику, так как она содержит в себе, одни абсолютные цифры и не считается с ростом населения, а если внести эту поправку, то окажется, что душевое потребление не растет, а падает и что Россия занимает чуть ли не последнее место среди всех государств по потреблению алкоголя всех видов. Мое объяснение не встретило никаких возражений, граф Витте сказал мне только на прощанье, что по возвращении из-за границы он познакомит меня с его проектом и заранее обещает, что не предпримет ничего, не войдя со мною в соглашение обо всем. „Вы знаете, как люблю и уважаю я вас, и не от меня же встретите вы какие-либо затруднения в несении вашего тяжелого креста. Подумайте только, что могло бы быть у нас, если бы на вашем месте не сидел такой благоразумный человек, как вы. Я всегда и всем твержу эту истину, в особенности, когда слышу, что вас критикуют за то, что вы скупы и слишком бережете казенные деньги“. На этом мы расстались и больше не возвращались к этому вопросу до самого начала прений в Государственном совете»⁴¹.

Но на заседании Государственного совета произошел форменный скандал и устроил его С.Ю. Витте: «По возвращении моем и графа Витте в Петербург мы не виделись с ним ни разу до дня заседания. Я дважды звонил по телефону, спрашивая его, когда он ознакомит меня, как он обещал, с своим проектом, но получил в ответ только, что он отказался от составления своего контрпроекта и предпочитает просто критиковать „думскую белиберду“, так как этим путем легче достигнуть чего-либо положительного. В самом конце ноября или в начале декабря начались прения в Государственном совете по думскому проекту. В первом же заседании Витте произнес чисто истерическую речь. Он вовсе не критиковал проекта Думы и даже не коснулся ни одного из его положений. Он начал с прямого и неприкрашенного обвинения Министерства финансов „в коренном извращении благодетельной реформы императора Александра III, который лично“, сказал он, „начертал все основные положения винной монополии и был единственным автором этого величайшего законодательного акта его славного царствования“. Он, Витте, был только простым исполнителем его воли и „вложил в осуществление этого предначертания всю силу своего разумения и всю горячую любовь к народу, который должен был быть спасен от кабака“. „За время моего управления, – говорил Витте, – в деле осуществления винной монополии не было иной мысли, кроме спасения народа от пьянства, и не было иной заботы, кроме стремления ограничить потребление водки всеми человечески доступными способами, не гоняясь ни за выгодою для казны, ни за тем, чтобы казна пухла, а народ нищал и развращался“. „После меня, – продолжал оратор, – все пошло прахом. Забыты заветы основателя реформы, широко раскрылись двери нового кабака, какими стали покровительствуемые министерством трактиры, акцизный надзор стал получать невероятные наставления, направленные к одному – во что бы то ни стало увеличивать доходы казны, расширять потребление, стали поощрять тех управляющих акцизными сборами, у которых головокружительно растет продажа этого яда, и те самые чиновники, которые при мне слышали только указание бороться с пьянством во что бы то ни стало, стали отличаться за то, что у них растет потребление, а отчеты самого министерства гордятся тем, как увеличивается потребление и как растут эти позорные доходы. Никому не приходит в голову даже на минуту остановиться на том, что водка дает у нас миллиард валового дохода или целую треть всего русского бюджета. Я говорю, я кричу об этом направо и налево, но все глухи кругом, и мне остается теперь только закричать на всю Россию и на весь мир: „Караул…"⁴².

Выступление С.Ю. Витте произвело странное впечатление на слушателей: «Это слово „Караул“ было произнесено таким неистовым, визгливым голосом, что весь Государственный совет буквально пришел в нескрываемое недоумение не от произведенного впечатления, а от неожиданности выходки, от беззастенчивости всей произнесенной речи, от ее несправедливых, искусственных сопоставлений и от ясной для всей залы цели – сводить какие-то счеты со мною и притом в форме, возмутившей всех до последней степени. Председатель объявил перерыв, ко мне стали подходить члены Совета самых разнообразных партий и группировок, и не было буквально никого, не исключая и явного противника винной монополии А.Ф. Кони, – кто бы не сказал мне сочувственного слова и ни осудил наперерыв возмутительной митинговой речи. Я выступил тотчас после перерыва и внес в мои возражения всю доступную мне сдержанность. Она стоила мне величайших усилий и напряжения нервов… по совести… общее сочувствие было на моей стороне, Витте не отвечал мне и ушел из заседания, не обменявшись ни с кем ни одним словом, а проходя мимо меня, демонстративно отвернулся. После этого, в декабре, до рождественского перерыва было еще всего одно или два заседания. Государственный совет перешел к постатейному рассмотрению, а после нового года по частным возражениям того же графа Витте дважды останавливал рассмотрение, передавая спорные вопросы на новое обсуждение двух своих комиссий – финансовой и законодательных предположений. В этих заседаниях опять были невероятные по резкости тона выступления Витте, и в двух наиболее существенных спорных вопросах он снова остался в ничтожном меньшинстве – настолько искусственность и предвзятость его мнений была очевидна для всех. Он буквально выходил из себя, говорил дерзости направо и налево, и члены комиссии кончили тем, что перестали ему отвечать и требовали простого голосования, так беззастенчивы и даже возмутительны были его реплики. Голосование было решительно против него, и дело возвращалось в Общее собрание в том виде, в каком оно вышло из него по его же требованию»⁴³.

Далее на политическую сцену вышел сам Николай II: «Государь вернулся из Ливадии около 16 декабря. На первом же моем докладе, протекавшем в обычной приветливой форме, он просил меня рассказать ему, что происходило в Государственном совете, и когда я точно, с дословными подробностями передал всю возмутительную сцену первого заседания, он обратился ко мне с обычной ласковой улыбкой и сказал: „Я надеюсь, что такая выходка не слишком волнует вас. Я и сам был бы рад, если бы оказалось возможным сократить пьянство, но разве кто-либо имеет меньше права, чем Витте, говорить то, что он, сказал. Разве не он 10 лет применял винную монополию, и почему же ни разу после своего ухода из министров он не сказал ни одного слова против того, что говорит теперь, а напротив того, каждый раз защищает вас от тех нападок, которые появляются против вас в Думе. Я не понимаю, что же теперь случилось нового?“. На этот вопрос я ответил в шутливой форме, что изменилось то, что министр финансов слишком засиделся, и что теперь стало модным спортом охотиться на него. „Пожалуй, что вы и правы“, – сказал государь… С окончанием короткого рождественского ваканта заседания Государственного совета возобновились в той же разгоряченной атмосфере, которую создало выступление Витте, нашедшего себе ревностного пособника в лице только А.Ф. Кони и В.И. Гурко. В половине января ко мне заехал председатель Совета Акимов посоветоваться, что делать с создавшимся невыносимым положением, которое поддерживается распускаемыми слухами о том, что государь поддерживает взгляды Витте, что это известно последнему, и он строит на этом такие несбыточные планы, как тот, что, сваливши меня, ему удастся снова занять пост министра финансов, на этот раз в роли поборника народной трезвости. Акимов прибавил, что на этой почве нет ничего удивительного, что в Общем собрании получится неожиданное голосование или, во всяком случае, разыграется какой-либо неожиданный скандал»⁴⁴.

Был выработан определенный план совместных действий: «Мы условились, что я напишу государю письмо от имени нас обоих и буду просить, чтобы он принял нас вместе и дал нам возможность доложить о тех демагогических приемах, к которым прибегают поборники трезвости, целясь на самом деле не в достижение трезвости, а в разрушение финансового положения России, которое положительно не дает покоя Витте… Доклад мой и председателя Государственного совета состоялся 21 января, в 4 часа дня… Мне пришлось говорить недолго. Зная, что государь не раз высказывал уже мысль о том, что наши меры борьбы против развития пьянства очень слабы и мало действительны, я старался устранить аргументацию Витте, что я не только не помогаю той борьбе, но напротив того торможу всякие почины в этом отношении и делаю это исключительно из боязни ослабления средств казны… Вы знаете, что я не граф Витте, я не могу заставить государя следовать моей воле, а могу только разъяснить откровенно перед ним тот вред, который испытывает государство от нашей административной неурядицы… Государь отпустил нас, сказавши, что он благодарен за все разъяснения, что настроение Витте ему давно известно и что он просит меня не обращать на его дерзости никакого внимания, так как все оценят его неожиданную склонность к народному отрезвлению после того, что он сам 10 лет только и делал, что поощрял увеличение потребления водки. На этом мы расстались, и, возвращаясь вместе с Акимовым в вагоне, я впервые услышал от него крайне поразившее меня замечание: „А вы не слышали, что будто бы вся эта кампания трезвости ведется Мещерским, главным образом, потому, что ему известно, что на эту тему постоянно твердит в Царском Селе Распутин и на этом строит свои расчеты и Витте, у которого имеются свои отношения к этому человеку“… Государь верно предполагал лично говорить со мною о моем увольнении и колебался сделать это, переживая, вероятно, нелегкое раздумье. Что решение его расстаться со мною уже в это время созрело… Утро 29 января после бессонной и тягостной от неотвязчивого раздумья ночи началось в обычной обстановке. Жена пошла на свою обычную прогулку, а я засел в моем кабинете за работу. Ровно в 11 часов курьер подал мне небольшого формата письмо от государя в конверте „Председателю Совета министров“… Не распечатывая его, я знал, что оно несет мне мое увольнение. Вот что в нем было изложено: „Владимир Николаевич! Не чувство неприязни, а давно и глубоко сознанная мною государственная необходимость заставляет меня высказать вам, что мне нужно с вами расстаться. Делаю это в письменной форме потому, что, не волнуясь, как при разговоре, легче подыскать правильные выражения»⁴⁵.

Таким образом, объединившись, князь В.П. Мещерский, министр внутренних дел Н.А. Маклаков, финансист Н.П. Манус и Г.Е. Распутин смогли снять с поста председателя Совета министров и министра финансов B. Н. Коковцова. Наиболее действенным инструментом они считали критику винной монополии. Для этого заговорщики заручились поддержкой C. Ю. Витте, отца государственной монополии на продажу спиртного. Тот открыто раскритиковал действия В.Н. Коковцова по увеличению стоимости водки. Официально его увольнение состоялось в пятницу 30 января 1914 г. при его последнем докладе государю. После отставки В.Н. Коковцов узнал, что, по мнению Николая II, он позволил Думе слишком много говорить, вмешиваться в дела правительства, великих князей и трона, словом, из трусости или по умыслу проявил себя противником «суверенного самодержавия». А еще он возражал против курса на войну с Австрией и Германией. «В порядке догадок» В.Н. Коковцов сообщил: «Я считаю, что я был уволен в результате, как я выразился, целой цепи охотников… Целая совокупность людей и ряд условий сделали это, рано или поздно это должно было быть. Во главе этой охотничьей цепи… стоял князь Мещерский. Мещерский меня не любил с моих молодых лет»⁴⁶.

П.Л. Барк утверждал, что А.В. Кривошеин сам не хотел быть министром финансов: «Прошло два года моей деятельности в Министерстве торговли и промышленности, когда министр земледелия Кривошеин опять заговорил со мной о портфеле министра финансов. Он пользовался большим доверием государя, и, вернувшись осенью 1913 г. из Крыма, побыл с докладом у государя, который в это время находился с семьей в Ливадии, он мне сказал, что имел продолжительную беседу с его величеством о необходимости реформы нашей финансовой системы. Государь хотел предложить ему портфель министра финансов, однако Кривошеин ответил, что он очень желал бы продолжать работу в своем министерстве, которое ведает крупнейшими земельными интересами в России. Он пояснил государю, что еще покойный Столыпин имел в виду меня взамен Коковцова и что, по его Кривошеина мнению, я наилучший кандидат для этой должности. Кривошеин и советовал мне не уезжать в отпуск, как я предполагал, и иметь в виду, что государь может меня вызвать и ближе познакомиться с моими взглядами. То свое намерение государь осуществил 26 января 1914 г. Я получил приказ прибыть в Царское Село к трем часам дня. Поезд из Санкт-Петербурга, которым я мог воспользоваться, приходил в Царское в два часа дня, меня отвезли в Большой дворец, где находились комнаты, которые предоставлялись в распоряжение министров. Впоследствии я обыкновенно завтракал там после моих докладов у государя»⁴⁷.

У П.Л. Барка оставался час времени, чтобы продумать еще раз предстоящую беседу с царем. К трем часам дня он прибыл в Александровский дворец, резиденцию Николая II, где его встретил дежурный флигель-адъютант. Царь, со свойственной ему аккуратностью, принял П.Л. Барка ровно в назначенное время. Поздоровавшись, Николай II сел за письменный стол и предложил П.Л. Барку занять кресло с правой стороны, где он впоследствии сидел каждую пятницу, приезжая с очередным докладом в Царское Село. Николай II пояснил, что он вызвал П.Л. Барка, чтобы узнать его взгляды по вопросам финансовой политики, и прибавил, что, насколько ему известно, П.Л. Барк начал службу в Министерстве финансов в бытность П.А. Вышнеградского министром финансов. Ответив утвердительно, П.Л. Барк вкратце изложил свои взгляды, упомянув, что, по его мнению, настала пора изменить российскую финансовую систему. Он сказал, что нельзя строить благополучие казны на продаже водки, которая подрывает народное благосостояние, необходимо как можно скорее ввести подоходный налог и принять все меры для сокращения ее потребления. Относительно подоходного налога П.Л. Барк пояснил, что мысль о его введении принадлежала предшественнику В.Н. Коковцова министру финансов И.П. Шилову (25.10.1905-25.04.1906), который зимой 1906 г. подготовил соответствующий законопроект, для внесения его в Первую Государственную думу, после ее открытии. Этот законопроект был передан в одну из думских комиссий и за истекшие восемь лет «не получил никакого движения». Между тем, по мнению П.Л. Барка, подоходный налог являлся самым справедливым обложением и служил краеугольным камнем благоустроенной финансовой системы в более передовых странах.

Николай II внимательно слушал объяснения П.Л. Барка, зачастую прерывая его вопросами, относившимися к разным областям финансового ведомства и государственного хозяйства. Затронуты были темы о вооружении, железнодорожном строительстве, торговле, промышленности, постройке портов, торговом мореплавании. Постепенно доклад П.Л. Барка превратился в оживленный диалог и беседа продолжалась пятьдесят минут. Между прочим Николай II сказал, что впервые запомнил фамилию П.Л. Барка, когда министр финансов С.Ю. Витте ему докладывал о его служебной поездке в Персию, которая имела место в 1903 г., то есть 11 лет тому назад. Николай II добавил, что на него произвело впечатление его решение покинуть Волжско-Камский банк и вернуться в ряды бюрократии. «Вы получали большое содержание в банке, вероятно, тысяч шестьдесят». Царь был поражен, когда П.Л. Барк ответил, что получал в банке больше чем вдвое названной цифры. Удивление Николая II еще более увеличилось, когда П.Л. Барк на заданный вопрос упомянул, что содержание товарища министра составляет 13 000 руб. «Что же побудило вас вернуться на государственную службу?». На это П.Л. Барк ответил: «Хотя тринадцати лет потерял своего отца и мне с юных лет пришлось зарабатывать свой хлеб, я никогда не придавал особенной ценности деньгам, предпочитая более широкую государственную деятельность, на пользу родины, служению частным интересам. Переход мой в Волжско-Камский банк был вызван стечением обстоятельств, и я смотрел на службу в этом банке как на временный этап в моей жизни»⁴⁸.

Царь во время разговора смотрел на П.Л. Барка «своими лучистыми, проницательными, бесконечно добрыми глазами». Когда беседа кончилась, он немного помолчал и потом обратился к П.Л. Барку со следующими словами: «Я решил предложить вам портфель министра финансов с тем, чтобы вы изменили нашу финансовую систему по моим указаниям и соответственно высказанным вами взглядам. Я знаю, что это задача не легкая, но я убежден, что благодаря вашему опыту и знаниям вы с нею справитесь. Я уверен, что вы примете на себя это бремя на пользу России и для меня». П.Л. Барк ответил, что бесконечно благодарен за оказанное доверие и приложит все старания, чтобы оправдать это доверие и справиться с возлагаемым на него трудным делом. Николай II встал, крепко пожал ему руку и на прощанье сказал, чтобы он никому не говорил пока о дарованной ему аудиенции. Царь сам решит, когда должно было последовать его назначение и уведомит об этом.

Вызов императором одного из товарищей министра в Царское Село не так легко было скрыть, и на следующий день в правительственных кругах стало известно об аудиенции П.Л. Барка. Министру торговли С.И. Тимашеву также сообщили об этом, и, позвонив П.Л. Барку по телефону, он предупредил его, что зайдет к нему домой для конфиденциальной беседы. Приехав к П.Л. Барку, он задал прямой вопрос, о том правда ли, что, наконец, он был у Николая II и подал ему записку о преобразовании финансовой системы. Положение оказалось чрезвычайно щекотливым и деликатным. С С.И. Тимашевым его связывали долголетние служебные и дружеские отношения, которые за время пребывания П.Л. Барка в должности товарища министра торговли стали особенно близкими. Между тем царь повелел П.Л. Барку никому не говорить об аудиенции. Скрепя сердце, П.Л. Барк ответил, что никакой записки не подавал, что соответствовало истине, и что Николая II не видел, что противоречило истине. С.И. Тимашев удовлетворился ответом, но выразил удивление, почему же с такой настойчивостью распространился слух о докладе П.Л. Барка у царя. Он прибавил, что на заседании Совета министров министр юстиции И.Г. Щегловитов ему категорически заявил, что в ближайшем будущем должно состояться назначение П.Л. Барка министром финансов.

Прошло четыре дня со времени поездки П.Л. Барка в Царское Село, и поздно вечером 30 января 1914 г. фельдъегерь привез ему рескрипт Николая II о назначении его на пост министра финансов: «Высочайший рескрипт, данный на имя управляющего Министерством финансов действительного статского советника Барка Петра Львовича. С божьей помощью совершенное мною в минувшем году путешествие по нескольким великорусским губерниям дало мне возможность непосредственно ознакомиться с жизненными нуждами окружавшего меня народа. С отрадою в душе я видел светлые проявления даровитого творчества и трудовой мощи моего народа, но рядом с этим с глубокою скорбью мне приходилось видеть печальную картину народной немощи, семейной нищеты и заброшенных хозяйств – неизбежные последствия нетрезвой жизни и подчас народного труда, лишенного в тяжкую минуту нужды денежной поддержки путем правильно поставленного и доступного кредита. С тех пор, постоянно обдумывая и проверяя полученные на местах народной жизни впечатления и сведения, я пришел к твердому убеждению, что на мне лежит перед богом и Россией обязанность ввести безотлагательно в заведывание государственными финансами и экономическими задачами страны коренные преобразования во благо моего возлюбленного народа. Нельзя ставить в зависимость благосостояние казны от разорения духовных и хозяйственных сил множества моих верноподданных, а посему необходимо направить финансовую политику к изысканию государственных доходов, добываемых из неисчерпаемых источников государственного богатства и от народного производительного труда, и, при соблюдении разумной бережливости, постоянно соединять заботы об увеличении производительных сил государства с заботою об удовлетворении нужд народа. Таковы должны быть цели желательных преобразований. В успехе их осуществления и в безотлагательной необходимости их для блага моего народа я тем более убежден, что и Государственная дума, и Государственный совет, по поводу пересмотра законов о казенной продаже питей, горячо откликнулись на эти нужды народной и государственной жизни. Призывая вас к управлению Министерством финансов, где вы начали при покойном П.А. Вышнеградском в царствование моего в „бозе почившего“ родителя вашу службу и возлагая на вас осуществление таких коренных преобразований, для которых подробные указания мною будут вам даны, я надеюсь, что с божьей помощью, с вашим опытом и вашими познаниями вы оправдаете мое к вам доверие и исполните на пользу России и народа, и мне в отраду, трудное дело, на вас мною возлагаемое. На подлинном собственною его императорского величества рукою подписано „Николай“. В Царском Селе, 30 января 1914 г.»⁴⁹.

Несмотря на то, что В.Н. Коковцов был отстранен от должности, он оставался в курсе всех событий, касающихся не только его прошлой деятельности, но и положения в стране. М. Палеолог, приехав к нему в гости в августе 1916 г., нашел его «настроенным более пессимистически, чем когда-либо. Отставка С.Д. Сазонова и генерала Беляева беспокоят его в высшей степени. „Императрица, – говорит он мне, – будет теперь всемогущей… Эгоистически я поздравляю себя, что я больше не министр, что на мне не лежит никакой ответственности за готовящуюся катастрофу! Но как гражданин я плачу о своей стране!“»⁵⁰. Из России В.Н. Коковцов эмигрировал в ноябре 1917 г. Лишь с большими предосторожностями, после допроса, он с женой смог бежать за границу через Финляндию. Они остановились в Париже. Здесь сыграли свою роль его прошлые связи с представителями французской элиты. В эмиграции стал председателем правления Коммерческого банка. Работал над мемуарами, которые вышли в Париже в 1933 г. В 1943 г. В.Н. Кововцов умер в оккупированной фашистами столице Франции, забытый в России.

Министр иностранных дел Н.Н. Покровский считал, что в деле защиты казенной винной монополии С.Ю. Витте и В.Н. Коковцов как бы поменялись ролями: «В податном деле теория в особенности ему (С.Ю. Витте. – Прим. автора) претила: вопреки ей он, опять-таки по соображениям целесообразности, отдавал решительное предпочтение косвенному обложению перед прямым: в большую уравнительность последнего он не верил, а большая простота и доходность первого казалась ему очевидной. В этой области осуществлена им громаднейшая реформа – введение казенной продажи питей. На нее нападали очень много, упрекали Сергея Юльевича за наш „пьяный бюджет“; мало того, он сам оказался неожиданным противником ее, когда задумал свергнуть В.Н. Коковцова, который с усердием, достойным лучшей участи, стал без всяких уступок отстаивать его же творение. В конце 1914 г. винная монополия, под влиянием увлечения идеею трезвости, была уничтожена, к великому восторгу нашей интеллигенции»⁵¹.

Один из сотрудников Министерства иностранных дел, В.Б. Лопухин, писал о том, что С.Ю. Витте, будучи министром финансов, поддерживал казенную винную монополию, и в качестве примера он привел случай из работы Государственного совета в 1906 г.: «Выступал С.Ю. Витте. Это был последний раз, что мне довелось его слушать. Выступал он по вопросу, касавшемуся одного из его творений – казенной винной монополии. Не помню, по какому поводу, но ему пришлось ее защищать. Доказывал он, по порядку прений, важное бюджетное значение этой меры, как будто предвидя запрет вина во время империалистической войны и появление такого неожиданного министра финансов, как Барк, взявшегося ликвидировать монополию, не продумав, чем ее реально заменить в бюджете. С.Ю. говорил, что всякий министр финансов, хоть сколько-нибудь сознающий свою ответственность за бюджет, очень и очень призадумается перед тем, как начнет ломать монополию»⁵².

П.Л. Барк воспоминал, что «наибольшее впечатление в правительственных, придворных, общественных кругах, также во всей стране произвел рескрипт на мое имя. Рескрипты давались заслуженным сановникам при пожаловании им высших наград (например, ордена Святого Андрея Первозванного), а также при увольнении высоких должностных лиц. Рескрипт же на имя сравнительного молодого бюрократа и при назначении его на должность был явлением совершенно необычным. В данном же случае возвещалось коренное преобразование нашей финансовой системы, причем новому министру финансов вменялось в обязанность принять меры к утверждению в народе трезвости. Возвещалась совершенно новая эра»⁵³.

Военный министр в 1905–1909 гг. А.Ф. Редигер саркастически заметил по этому поводу: «В начале 1914 г. Коковцов был уволен от должностей председателя Совета министров и министра финансов. Как произошло это увольнение, я не знаю; но увольнение его было нужно уже потому, что он был в разладе с большинством прочих министров. В Государственном совете в начале 1914 г. подробно обсуждался вопрос, поднятый по инициативе Совета, об ограничении у нас пьянства, вопрос крайне неприятный для Коковцова, так как представляемые им благоприятные бюджеты имели своим основанием усиленное потребление у нас водки. При увольнении Коковцова (совпавшем с десятилетием бытности его министром финансов) произошел курьез: ему был дан весьма милостивый рескрипт, в котором восхвалялась его деятельность и ему жаловалось графское достоинство. Но одновременно его преемнику, Барку, тоже был дан рескрипт с указанием на необходимые финансовые реформы, в том числе на необходимость бороться с народным пьянством, так что этот второй рескрипт являлся критикой деятельности Коковцова! Коковцов вернулся в Государственный Совет, где примкнул к группе, принявшей странное название „Внепартийные“. Под его руководством эта группа фактически стала близкой к левой группе Совета, сохраняя свое прежнее анонимное название, в ту же группу вскоре перешел и Поливанов»⁵⁴.

В целом новый министр финансов П.Л. Барк считал ситуацию с пьянством в России довольно мрачной: «Рескрипт государя при назначении меня управляющим министерством финансов вызвал большой интерес по всей России. Он показывал намерение государя провести новую финансовую систему, уже не основанную на громадном доходе от продажи алкоголя. Императорская декларация открывала новую эру и заключала в себе надежду на национальное возрождение. Некоторые наблюдатели наивно думали, что чудодейственное средство оздоровить Россию найдено и что финансовая система может быть изменена в один день. Даже председатель Совета министров спросил меня, готов ли уже новый закон и могу ли я выступить по этому поводу в Государственной думе и Государственном совете. Я ответил, что только что вступил в исполнение моих обязанностей, что в своем рескрипте его величество указал только направление реформы, и сказал, что детальные инструкции, которые помогли бы мне осуществить его пожелания, мне будут даны позже. Скептики с улыбкой высказывали свое недоверие. Они были убеждены, что пристрастие к алкоголю так вкоренилось в народе, что никакие меры, даже самые суровые, не удержат его от пьянства и всякие попытки регулировать продажу водки будут напрасны. Потребление алкоголя было всегда проблемой в России. С самых первых времен нашей национальной истории русский народ имел привычку пить. У нас было много пословиц, которые выражали общее мнение, что вино и алкоголь необходимы для счастья народа»⁵⁵.

Он считал, что водка глубоко въелась в российскую общественную жизнь: «Даже наши законы отражали эту психологию и суд, рассматривая нетрезвое состояние, как смягчающее вину обстоятельство для совершившего преступление. Государство было заинтересовано в продаже напитков с тех пор, как вина и спиртные напитки были обложены налогом. И когда казна желала увеличить свои доходы, она обращалась к наиболее доходным источникам. С другой стороны, правительство беспокоилось, когда видело слишком большое потребление алкоголя в народе. Разные методы обложения были испробованы. В течение долгого периода откупщики были собирателями дохода с алкоголя, но этот метод доказал на практике свою полную несостоятельность – были большие злоупотребления. Витте, будучи министром финансов, еще в царствование императора Александра III решил ввести государственную „питейную монополию“. Он обладал крупным талантом организатора для проведения в жизнь значительных реформ… Желая увеличить доход, естественно имел тенденцию умножать число казенных винных лавок, которые были под его контролем, и был глух к поступающим протестам со стороны губернаторов, а также представителей земств и городов, видевших воочию вред, приносимый на местах пьянством, и знавших, что увеличение числа преступлений, разрушение семейных очагов среди крестьянства и бедность рабочего класса были последствием сильного потребления водки… Противники этой системы вели пропаганду в прессе и разными другими способами. Создавались общества трезвости – они хлопотали о денежной поддержке для постройки театров, открытия спортивных площадок, публичных библиотек и читален»⁵⁶.

Чтобы исправить положение П.Л. Барк выдвинул свою программу: «Когда я представлял составленный мною бюджет Государственной думе в апреле 1914 г., я сказал, что две категории мероприятий необходимы для борьбы со злом пьянства. Первая должна быть направлена к уменьшению пунктов, торгующих спиртными напитками, а вторая должна преследовать цель – поднять моральный и интеллектуальный уровень народа. Но я добавил, что это очень трудная задача и потребуется много лет, чтобы ее осуществить. В нашей стране к пьяному человеку относятся снисходительно, и он даже пользуется некоторой безответственностью перед законом, так как считают, что он уже не может отвечать за свои действия, – необходимо коренным образом изменить наш национальный взгляд по этому вопросу. Необходимы суровые меры и новые законы, но надо помнить, что потребуются многие годы для достижения удовлетворительных результатов. Поэтому я опасаюсь, что, несмотря на энергичные меры со стороны министерства финансов, доход, поступающий с продажей спиртных напитков, не будет значительно уменьшаться в ближайшем будущем, но останется неизменным. Если же это опасение окажется неверным, то я нисколько не буду смущен тем, что бюджет не будет сбалансирован. Если будет уменьшение в потреблении народом алкоголя, то благосостояние населения, на котором зиждется все обложение, несомненно, возрастет. Тогда нетрудно будет выработать и взимать новые налоги. Я убежден, что подоходный налог станет постепенно основной базой нашей финансовой системы. Уже несколько лет тому назад закон о подоходном налоге был представлен на рассмотрение Думы, но ему не дали хода. Он может быть снова обсужден и пересмотрен и в подходящий момент поставлен на голосование. Другие предполагаемые налоги, с некоторыми из которых Дума уже была ознакомлена, могут быть снова обсуждены, новые уже подготовляются в министерстве финансов. Я закончил мои объяснения, сказав, что министерство финансов имеет под своим контролем 8 500 сберегательных касс и 25 000 винных лавок для продажи спиртных напитков, – по подсчету к 1 января 1914 г. Министерство будет стараться закрывать питейные учреждения и открывать вместо них сберегательные кассы. Когда эти цифры будут перевернуты и Россия будет иметь 8 500 винных лавок – и 25 000 сберегательных касс, которые показывали бы такой же оживленный оборот, какой имелся в казенных заведениях продажи питей, тогда наша цель будет достигнута»⁵⁷.

24 февраля 1914 г. Главное управление неокладных сборов и казенной продажи питей направило управляющим акцизными сборами предписание с просьбой донести, сколько за 1912 и 1913 гг. сельскими обществами было составлено приговоров о закрытии мест продажи крепких напитков и сколько из них удовлетворено. За эти два года в Тверской губернии был составлен 51 приговор, из них было удовлетворено 40; Минской в 1912 г. – соответственно 4 и 3 и в 1913 г. – 5 и 3; Орловской – 3 и 3, из них 1 удовлетворен в 1913 г. и 2 в начале 1914 г.; Калужской в 1912 г. – 8 и 1, в 1913 г. – 8 и 4; Виленской в 1912 г. – 7 и 2, в 1913 г. – 6 и 3; Курской в 1912 г. – 3 и 2, в 1913 г. – 2 и 2; Санкт-Петербургской в 1912 и 1913 гг. – 39 и 24; Архангельской в 1912 г. – 7 и 6, в 1913 г. – 3 и 3; Полтавской в 1912 г. – 18 и 15, в 1913 г. – 35 и 27; Тобольской и Акмолинской областях в 1912 г. – 25 и 19, в 1913 г.-46 и 37.

В «разъяснение вопросов, возникших в некоторых акцизных управлениях при исполнении циркулярного предложения» министра финансов от 11 марта 1914 г., П.Л. Барк 8 июля 1914 г. сообщил управляющим акцизными сборами, «что удовлетворению подлежат все законно состоявшиеся приговоры сельских обществ по ходатайствам как об общем воспрещении всякой торговли крепкими напитками, так и о частичном недопущении продажи или только казенных спирта, вина и водочных изделий, или кроме указанных еще других напитков, особо означенных в приговоpax. По удовлетворении… этих ходатайств казенные винные лавки должны быть закрываемы в ближайшее время, не считаясь с договорами о найме помещений, частные же места продажи подлежат… закрытию по окончании срока выданных разрешений, если в разрешительных свидетельствах не оговорена возможность немедленного прекращения их силы в случае составления запретительного приговора». В феврале – июле 1914 г. правительство утвердило 800 просьб сельских обществ запретить продажу алкоголя на их территории. Это было на 200 обращений больше, чем за весь период с 1895 по 1906 г.

Желая оправдать доверие царя, П.Л. Барк 11 марта 1914 г. выпустил циркуляр местным акцизным управляющим, где просил выработать конкретные предложения для выполнения воли государя (пока что в пределах действовавшего законодательства): «Надлежит направить все усилия к пресечению… тайной торговли водкой и винокурения… Каждые три месяца вами должны быть представляемы… списки продавцов казенных винных лавок, отличившихся в открытии корчемства с указанием числа случаев открытия для оказания им поощрения денежными наградами». Теперь уже работа закипела на местах. В губернских акцизных управлениях проводились заседания хозяйственных комитетов, где обсуждались конкретные меры. Управляющие издавали свои циркуляры с конкретными мерами, отправляли копии всем другим управлениям и просили их сделать то же самое, что обеспечило координацию действий в масштабах всей страны. Вначале, вплоть до августа, на местах не проявили особого рвения в деле отрезвления народа, называя главной причиной высокого уровня пьянства не государственную продажу водки, а ее незаконный оборот, прежде всего нелегальную перепродажу, именуемую шинкарством или корчемством. В основном все меры были направлены на борьбу именно с этим злом. От продавцов винных лавок требовали выдавать шинкарей и поощрять то же самое от населения. Но со стороны народа особой поддержки этому не нашлось, люди покрывали шинкарей, а лавки продавцов-доносчиков сжигали.

В апреле 1914 г. в Санкт-Петербурге при Главном управлении неокладных сборов и казенной продажи питей собралось совещание с участием управляющих акцизными сборами семи губерний под председательством начальника указанного ведомства. Была подытожена работа местных управлений, а также приняты новые меры, уже обязательные для всей страны, так как «в настоящее время военные власти озабочены упрочением в войсках трезвости, идя навстречу этому, следует, с соблюдением установленных правил, прекратить всякую торговлю крепкими напитками… вблизи мест постоянного или периодического расположения войсковых частей. Предположение это подлежит осуществлению по почину самого акцизного надзора, независимо от ходатайства о том военных властей». Решено было сократить время торговли крепкими напитками. Продавать разрешалось до 18 часов. Запретили продажу навынос в городах, а на селе ввели полный запрет в праздничные дни: 1 и 5 января, 9 мая, 29 июня, 20 июля, 29 и 30 августа, 26 сентября, 1 и 2 октября, 6, 24, 26 и 27 декабря, в день рождения императора, наследника и т. д. Запретили продажу 57 %-ного спирта, так как его смешивали с водкой, чтобы увеличить крепость. Ограничили крепость разрешаемых к продаже казенных питий на 37 %. В итоге увеличилось потребление денатурированного спирта, тем более что он не облагался акцизом и был дешевле. На его покупку требовалось специальное разрешение акцизного ведомства, которое народ легко получал. Главному управлению поручено было ужесточить выдачу разрешений⁵⁸.

П.Л. Барк сделал доклад на Совете министров по вопросу введения в России «сухого закона», но полной поддержки не получил. «Когда мы вернулись в Петроград, я на ближайшем заседании Совета министров высказал свои соображения о том, что необходимо воспользоваться исключительно сложившимися обстоятельствами военного времени для немедленного проведения в жизнь питейной реформы, предуказанной государем в рескрипте 30 января 1914 г. Я не скрывал от Совета министров, что, за исключением повышенных железнодорожных тарифов, другие намеченные министром финансов налоговые мероприятия не дадут немедленных результатов, и что по устранении из бюджета питейного дохода придется считаться с крупным дефицитом. Однако нет сомнения, что военные расходы будут исчисляться миллиардами, их можно будет покрывать только займами, и, таким образом, с огромным бюджетным дефицитом нам все равно предстоит иметь дело как с неизбежным последствием военных событий. При этих условиях увеличение такого дефицита, исчисляемого миллиардами, на несколько сот миллионов в год будет, конечно, менее ощутительно, чем если бы реформа была отложена на послевоенное время, когда необходимо будет соблюдать экономию во всех областях, и потребуются огромные усилия для восстановления нарушенного народного и государственного хозяйства. Практические мероприятия должны заключаться в том, чтобы, прежде всего, продлить срок, в течение коего казенные винные лавки и питейные заведения имеют оставаться закрытыми, и безотлагательно разработать подробный проект питейной реформы. Я придерживался данного в высочайшем повелении указания о закрытии питейных лавок лишь на непродолжительный срок, и, полагая, что простое закрытие винных лавок и питейных заведений еще не разрешает наболевшего вопроса о народном пьянстве, я находил, что правительство должно без замедления разработать целый комплекс мероприятий не только запретительного, но также творческого, положительного характера, направленных к утверждению в народе трезвости. Большинство моих коллег согласились со мной, другие же полагали, что сроком нужно поставить окончание военных действий и саму реформу приурочить лишь к восстановлению мирного течения жизни, когда, вероятно, придется сделать значительные послабления в вопросе потребления крепких напитков»⁵⁹.

Однако Николай II продолжал настаивать на введении «сухого закона»: «Через два дня я подробно доложил государю о происходивших в Совете министров суждениях и представил на его одобрение решение большинства Совета министров о том, чтобы в правительственном распоряжении был указан краткий срок, на который должно быть продлено закрытие винных лавок и питейных заведений; если не ошибаюсь, таким сроком был намечен ноябрь месяц. Государь посмотрел на дело с другой точки зрения и не согласился с этим решением. Он мне сказал, что ходатайства крестьян о запрещении продажи водки навсегда произвели на него такое глубокое впечатление и благодетельные последствия закрытия питейных лавок сказались так ярко в короткий промежуток времени, что он твердо решил не возобновлять казенной продажи питей, депутатам же от крестьян обещал, что продажа водки не будет производиться во время войны, а посему в правительственном объявлении, во всяком случае, должен быть указан этот последний срок. Указание же короткого срока может лишь породить сомнения в народе относительно искренности намерения правительства покончить навсегда с народным пьянством. На это я ответил, что слово, данное царем своему народу, решает все дело; не может быть, конечно, никакой речи о том, чтобы существовал в народе хоть малейший повод для сомнения в искреннем желании правительства выполнить царскую волю, ясно выраженную еще 30 января 1914 г., когда государем был дан знаменательный рескрипт на мое имя, и подтвержденную ныне в Москве при приеме депутаций от крестьян. Совету министров остается только строго придерживаться высочайших предначертаний. Таким образом, последовало высочайшее повеление о продлении срока закрытия казенных винных лавок и питейных заведений до окончания военных действий, коим, в сущности, был решен вопрос о коренном изменении нашего бюджета с устранением из него питейного дохода. Вместе с тем был одобрен государем план о безотлагательной разработке всей питейной реформы, обнимающей собой не только запретительные нормы, но также целый комплекс мероприятий положительного характера, направленных на постепенное утверждение трезвости»⁶⁰.

* * *

Таким образом, решение о введении «сухого закона» в России Николай II принял во многом спонтанно, без каких-либо предварительных расчетов последствий. Скорее всего, на принятие данного решения повлияло повальное пьянство во время празднования в 1913 г. 300-летия правления династии Романовых. Ужаснувшись масштабам данного явления, царь решил начать борьбу с пьянством, которое процветало в низших классах российского общества. При этом Николай II понимал, что тогдашний министр финансов В.Н. Коковцов ни при каких условиях не поддержит столь резкого разворота в финансовой политике, который грозил огромными потерями государственных доходов. Поэтому его пришлось устранить с поста главы Министерства финансов. Новый министр финансов П.Л. Барк поддержал политику «сухого закона» и оставался на своем посту три года, практически до Февральской революции 1917 г. (в ситуации, когда в данный период многие министерства лишались своих руководителей по нескольку раз), что говорит о важности для царя этого курса. Новый этап в политике отрезвления России наступил с началом Первой мировой войны.

1.2. Начало Первой мировой войны. Нападение на германское посольство в Санкт-Петербурге

Первая мировая война послужила толчком, решающим аргументом в деле провозглашения «сухого закона» в России. Причиной Первой мировой войны стала борьба за передел мира. На рубеже XIX–XX вв. начали складываться две враждебные группировки – Антанта и Тройственный союз. Так, еще в 80-х гг. XIX в. сложился военный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии (Тройственный союз). В 1890-х гг. образовался военный союз России и Франции, к которому в 1904–1907 гг. присоединилась Англия (Антанта). К 1871 г., когда сложилась Германская империя, мир был уже поделен между великими державами. Германия стала претендовать на значительную часть английских и французских колоний, строить планы укрепления на Балканах и Ближнем Востоке, а также захвата и отторжения от России Польши, Украины, Белоруссии, Прибалтики. В свою очередь, Россия также рассчитывала усилить свои позиции на Балканах и Ближнем Востоке, захватить черноморские проливы Босфор и Дарданеллы. Этому активно противодействовали Турция, Германия и Австро-Венгрия. Англия же стремилась сохранить свое господство на мировом рынке и устранить опасного конкурента в лице Германии. Франция надеялась вернуть себе, отторгнув у Германии, провинции Эльзас и Лотарингию, Саарский угольный бассейн.

Противоборствующие стороны предполагали ведение краткосрочной войны. Германия вынашивала планы молниеносной войны (блицкриг) на два фронта: сначала разгромить быстрыми и мощными ударами Францию (через две недели после начала войны немцы рассчитывали войти в Париж), а затем – Россию. Австро-Венгрия также планировала воевать на два фронта – против Сербии и России. Франция занимала пассивно-выжидательную, противоречивую позицию, четкого плана действий у нее не было. Англия отводила себе второстепенную роль, всю тяжесть войны она предполагала перенести на плечи Франции и России. Россия основной удар хотела нанести против Австро-Венгрии, а остальные силы направить против Германии. В целом же страны Антанты предполагали разгромить страны Тройственного союза, зажав их в тиски двух фронтов – с запада и востока.

Накануне Первой мировой войны 7 июля 1914 г. в два часа дня на броненосце «Ла Франс» в Кронштадт с официальным визитом на четыре дня в Россию прибыл французский президент Раймонд Пуанкаре. Его сопровождали броненосец «Жан Барт» и два эсминца. Николай II вышел навстречу французской эскадре на яхте «Александрия». Появилось бесконечное количество пароходов и яхт, переполненных пришедшими в восторг жителями города, которые своими криками старались заглушить производившиеся под звуки «Марсельезы» салюты. Морской министр И.К. Григорович доставил французского президента на царскую яхту; после взаимного представления свит пошли в Петергоф, где Пуанкаре последовал в комнаты, приготовленные для него в Большом дворце.

Французский посол в России М. Палеолог отметил, что встреча прошла в дружеской атмосфере при некотором доминировании Р. Пуанкаре: «В половине двенадцатого мы останавливаемся в маленькой гавани Петергофа, где нас ждет „Александрия“, любимая яхта императора. Николай II, в адмиральской форме, почти тотчас же подъезжает к пристани. Мы пересаживаемся на „Александрию“. Завтрак немедленно подан… Едва подан кофе, как дают сигналы о прибытии французской эскадры. Император заставляет меня подняться с ним на мостик. Зрелище величественное. В дрожащем серебристом свете на бирюзовых и изумрудных волнах „Франция“ медленно продвигается вперед, оставляя длинный след за кормой, затем величественно останавливается. Грозный броненосец, который привозит главу французского государства, красноречиво оправдывает свое название – это действительно Франция идет к России. Я чувствую, как бьется мое сердце. В продолжение нескольких минут рейд оглашается громким шумом: выстрелы из пушек эскадры и сухопутных батарей, „ура“ судовых команд, „Марсельеза“ в ответ на русский гимн, восклицания тысяч зрителей, приплывших из Петербурга на яхтах и прочих прогулочных судах. Президент республики подплывает наконец к „Александрии“, император встречает его у трапа. Как только представления окончены, императорская яхта поворачивает носом к Петергофу. Сидя на корме, император и президент тотчас же вступают в беседу, я сказал бы скорее – в переговоры, так как видно, что они взаимно друг друга спрашивают, о чем-то спорят. По-видимому, Пуанкаре направляет разговор. Вскоре говорит он один. Император только соглашается, но все его лицо свидетельствует о том, что он искренно одобряет, что он чувствует себя в атмосфере доверия и симпатии»⁶¹.

В 7 часов 30 минут вечера в Большом Петергофском дворце был дан парадный обед, во время которого Николаем II и Р. Пуанкаре были произнесены речи, подчеркивающие политическое единомыслие России и Франции: «Вскоре мы приплываем в Петергоф. Наверху длинной террасы, с которой величественно ниспадает пенящийся водопад, сквозь великолепный парк и бьющие фонтаны воды показывается любимое жилище Екатерины II. Наши экипажи скорой рысью поднимаются по аллее, которая ведет к главному подъезду дворца. При всяком повороте открываются далекие виды, украшенные статуями, фонтанами и балюстрадами. Несмотря на всю искусственность обстановки, здесь, при ласкающем дневном свете, вдыхаешь живой и очаровательный аромат Версаля. В половине восьмого начинается торжественный обед в Елизаветинском зале. По пышности мундиров, по роскоши туалетов, по богатству ливрей, по пышности убранства, общему выражению блеска и могущества зрелище так великолепно, что ни один двор в мире не мог бы с ним сравниться. Я надолго сохраню в глазах ослепительную лучистость драгоценных камней, рассыпанных на женских плечах. Это фантастический поток алмазов, жемчуга, рубинов, сапфиров, изумрудов, топазов, бериллов – поток света и огня. В этом волшебном окружении черная одежда Пуанкаре производит неважное впечатление. Но широкая голубая лента ордена Святого Андрея, которая пересекает его грудь, поднимает в глазах русских его престиж. Наконец, все вскоре замечают, что император слушает его с серьезным и покорным вниманием»⁶².

М. Палеолог также обратил внимание на странное поведение Александры Федоровны – жены Николая II: «Во время обеда я наблюдал за Александрой Федоровной, против которой сидел. Хотя длинные церемонии являются для нее очень тяжелым испытанием, она захотела быть здесь в этот вечер, чтобы оказать честь президенту союзной республики. Ее голова, сияющая бриллиантами, ее фигура в декольтированном платье из белой парчи выглядят довольно красиво. Несмотря на свои сорок два года, она еще приятна лицом и очертаниями. С первой перемены блюд она старается завязать разговор с Пуанкаре, который сидит справа от нее. Но вскоре ее улыбка становится судорожной, ее щеки покрываются пятнами. Каждую минуту она кусает себе губы. И ее лихорадочное дыхание заставляет переливаться огнями бриллиантовую сетку, покрывающую ее грудь. До конца обеда, который продолжается долго, бедная женщина, видимо, борется с истерическим припадком. Ее черты внезапно разглаживаются, когда император встает, чтобы произнести тост. Августейшее слово выслушано с благоговением, но особенно хочется всем услышать ответ. Вместо того чтобы прочесть свою речь, как сделал император, Пуанкаре говорит без бумажки. Никогда его голос не был более ясным, более определенным, более внушительным. То, что он говорит, не более как пошлое дипломатическое пустословие, но слова в его устах приобретают замечательную силу, значение и властность. Присутствующие, воспитанные в деспотических традициях и в дисциплине двора, заметно заинтересованы. Я убежден, что среди всех этих обшитых галунами сановников многие думают: „Вот как должен был бы говорить самодержец“. После обеда император собирает около себя кружок. Поспешность, с которой представляются Пуанкаре, свидетельствует о его успехе. Даже немецкая партия, даже ультрареакционное крыло домогаются чести приблизиться к Пуанкаре. В одиннадцать часов начинается разъезд. Император провожает президента до его покоев»⁶³.

Р. Пуанкаре провел день в Санкт-Петербурге, проезжая по улицам столицы в открытом экипаже, сопровождаемом почетным конвоем уральских казаков, его приветствовала бурными овациями ожидавшая его появления публика. Сначала Р. Пуанкаре направился в Петропавловский собор и возложил венок на могилу императора Александра III – творца русско-французского союза. В три часа дня во французском посольстве президент принял делегатов французских колоний Санкт-Петербурга и всей России. В четыре часа в Зимнем дворце Пуанкаре принял послов и посланников, аккредитованных в Петербурге. Первым подошел германский посол в России граф Ф. фон Пурталес. Затем французский посол М. Палеолог подвел к президенту английского посла Джорджа Бьюкенена. Это был спортивного вида старик с надушенными усами и свастикой в брошке черного галстука. Наконец Р. Пуанкаре представили австрийского посла графа Ф. Сапари. Французский президент выразил сочувствие по случаю убийства сербами герцога Франца Фердинанда. В восемь часов вечера французское посольство давало обед русской знати. Стол был накрыт на 86 кувертов (куверт (от французского слова couvert, т. е. покрытый) – термин, обозначающий полный набор предметов для одного человека на накрытом столе; выражение «стол на 86 кувертов» означает стол, накрытый на 86 персон; в куверт входят столовые приборы (ножи, ложки, вилки), тарелки, бокалы, салфетка), все посольство было украшено розами и орхидеями. В 11 часов вечера президент удалился из французского посольства и с послом М. Палеологом отправился в городскую думу, где угощали офицеров французской эскадры.

9 июля в 11 часов утра Николай II принял депутацию от румынского 5-го Рошиорского полка, шефом которого он недавно стал. Депутация привезла ему форму полка и несколько альбомов с фотографиями от румынского короля. В 11 часов 30 минут утра к государю прибыл президент Пуанкаре, который привез подарки для императрицы и царских детей. Затем Николай II и Р. Пуанкаре отправились в Большой Петергофский дворец, где для президента, старших офицеров французской эскадры и румынской депутации был дан парадный завтрак. После завтрака в три часа дня все отправились царским поездом в Красное Село. Здесь состоялся объезд войск красносельского лагеря, выстроившихся на большом поле. Николай II объезжал войска верхом. За ним в коляске ехала императрица с президентом и двумя дочерьми – Марией и Анастасией. Царь с удовлетворением отметит в дневнике: «Войска выглядели замечательно бодрыми». По окончании церемонии объезда войск главнокомандующий войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа великий князь Николай Николаевич (младший) и его супруга пригласили царскую семью и французского президента на праздничный обед, который состоялся в большом шатре. Весь Красносельский лагерь был расцвечен русскими и французскими флагами. В 9 часов 30 минут вечера гости великого князя Николая Николаевича отправились на спектакль в Красносельский театр.

10 июля Николай II начал с парада войскам лагерного сбора на Военном поле Красного Села, на котором пехота проходила перед российским императором и французским президентом под звуки французских маршей. Войска были в лагерной форме. В смотре принимало участие около 60 тысяч человек. Военное поле в последний раз увидело русскую армию, проходящую перед царем. После прохождения войск, закончившегося в 12 часов 15 минут дня, в Красносельской палатке состоялся завтрак. После завтрака Николай II с Р. Пуанкаре в три часа дня вернулись в Петергоф по железной дороге. В 7 часов 30 минут вечера на французском броненосце «Ла Франс», стоявшем на Кронштадтском рейде, французы дали своим гостеприимным хозяевам прощальный обед на 104 человека. Парадный стол был с большим вкусом украшен чудными цветами. Его поставили в раскинутой на палубе палатке, причем приглашенные оказались сидящими под четырьмя громадными орудиями французской морской артиллерии. Гостившие французы были царем награждены орденами и подарками; тем же ответил и президент, наградив русских, принимавших какое-нибудь участие в приеме французских гостей. В 10 часов вечера государь и сопровождавшие его лица простились с французским президентом и пошли на яхте в Петергоф. Французская эскадра снялась с якоря, покинула Кронштадтский рейд и направилась в Стокгольм.

М. Палеолог вспоминал, как Р. Пуанкаре покинул Россию: «Одиннадцать часов. Наступает время отъезда. Стража берет на караул, раздаются короткие приказания, шлюпка „Александрии“ подходит к „Франции“. При звуках русского гимна и „Марсельезы“ происходит обмен прощальными приветствиями. Император выказывает по отношению к президенту республики большую сердечность. Я прощаюсь с Пуанкаре, который любезно назначает мне свидание в Париже через две недели»⁶⁴.

Накануне объявления войны было неспокойно, по всему Санкт-Петербургу бастовали десятки тысяч рабочих. Полиция беспощадно разгоняла демонстрации, ответом стали баррикады. Первая из них появилась на Выборгской стороне 6 июля. Ее построили из восьми вагонов конно-железной дороги, направлявшихся в парк. И в других пролетарских районах рабочие строили баррикады, нападали на трамвайные вагоны, бросали в полицейских и городовых булыжники. Те отвечали холостыми залпами (так утверждалось в официальной печати). По ночам вспыхивали перестрелки между рабочими и полицией. Больницы города переполнились ранеными, многие из которых были просто случайными прохожими или зеваками. В районы, где было особенно неспокойно, власти стягивали казачьи сотни, конных жандармов и эскадроны гвардейских кавалеристов. Трамвайная связь центра города с окраинами прервалась. В тот же день демонстранты пытались поджечь деревянный Сампсониевский мост. Кроме того, толпа забастовщиков перерезала движение по Сестрорецкой железной дороге. Под угрозой расправы машинистам пришлось увести поезда обратно – в Санкт-Петербург и Лахту. Очагами бесчинств стали Выборгская сторона и Невская застава. В других рабочих районах было не лучше.

Газета «Вечернее время» сообщала: «Почти вся Московская застава как бы на военном положении. Повсюду совместно с городовыми дежурят и солдаты. Усиленные разъезды конно-полицейской стражи, подкрепленные кавалерийскими отрядами, разъезжают по всем улицам. Никому из рабочих выходить на улицу не разрешается. Исключения делаются лишь для женщин. Почти все магазины в этом районе закрыты. Та же картина наблюдается и за Нарвской заставой»⁶⁵.

8 июля 1914 г. полиция произвела аресты среди рабочих. Была закрыта газета «Правда», которая только в 1914 г. несколько раз меняла свое название: «Пролетарская правда», «Путь правды», «Рабочий», «Трудовая правда». Сотрудники газеты были арестованы. На Васильевском острове дело дошло до вооруженных схваток с полицией. На Большом проспекте были воздвигнуты баррикады из бочек. Исполнявший обязанности градоначальника И.О. Вендорф прислал отряд казаков, расквартированных в манеже 1-го Кадетского корпуса, и усиленный наряд полиции, появление которых было встречено камнями⁶⁶.

13 июля во многих рабочих районах стало спокойнее. Войска ушли, только на Выборгской стороне еще виделись патрули. З.Н. Гиппиус записала в своем дневнике: «Меня, в предпоследние дни, поражали петербургские беспорядки. Я не была в городе, но к нам на дачу приезжали самые разнообразные люди и рассказывали, очень подробно, сочувственно… Однако я ровно ничего не понимала, и чувствовалось, что рассказывающий тоже ничего не понимает. И даже было ясно, сами волнующиеся рабочие ничего не понимают, хотя разбивают вагоны трамвая, останавливают движение, идет стрельба, скачут казаки. Выступление без повода, без предлогов, без лозунгов, без смысла… Что за чепуха? Против французских гостей они что ли? Ничуть. Ни один не мог объяснить, в чем дело. И чего он хочет. Точно они по чьему-то формальному приказу били эти вагоны. Интеллигенция только рот раскрывала – на нее это как июльский снег на голову. Да и для всех подпольных революционных организаций, очевидно. М. приезжал взволнованный, говорил, что это органическое начало революции, а что лозунгов нет – виновата интеллигенция, их не дающая. А я не знала, что думать. И не нравилось мне все это – сама не знаю почему. Вероятно, решилась, бессознательно понялась близость неотвратимого несчастья»⁶⁷.

Поводом к войне стало убийство австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда 19-летним студентом, членом сербской националистической организации «Народна обрана» Гаврилой Принципом. 10 июля по старому стилю (23 июля – по новому) 1914 г. сербскому правительству в г. Белграде был вручен австрийский ультиматум, который Сербия в целом приняла, не согласившись лишь пустить на свою территорию австрийскую полицию. Тем не менее 15 июля (28 июля) 1914 г. Австро-Венгрия объявила Сербии войну. Россия с 11 июля (24 июля) начала мобилизацию. Германия ультиматумом потребовала ее отмены, но Россия отказалась.

Председатель Российского общества винокуренных заводчиков А.Д. Голицын полагал, что Первую мировую войну спровоцировала уступчивость Сербии Австро-Венгрии: «Австрия, по-видимому имевшая намерение поглотить при этом удобном случае почти все Балканы присоединением и Сербии к своей империи, повела деятельные, но пока скрытые переговоры с канцлером Германии Батвен-Гольвегом. Получив заверения Германии о поддержании всех своих требований, Австрия 5 августа предъявила Сербии ультиматум. По своей форме и размерам требований он оказался настолько оскорбительным для государства, хотя и маленького по своим размерам, но все же суверенного, что вызвал повсюду, кроме Германии, ошеломляющее впечатление своим возмутительным содержанием. Австрия требовала в сорокавосьмичасовой срок удовлетворить все девять пунктов ультиматума. Сербия, совершенно не подготовленная к войне, имевшая свою столицу у самой границы с Австрией, отделенную от нее лишь Дунаем при впадении Саввы, вынуждена была принять с небольшими оговорками восемь пунктов предъявленного ей ультиматума, отказавшись лишь от шестого пункта, по которому от нее требовалось допущение австрийских чиновников к производству следствия на сербской территории. Уступчивость, которую проявила Сербия в принятии почти полностью всего ультиматума, кроме пункта, затрагивающего ее суверенность, несмотря на явную унизительность для нее такого факта, снова произвела большое впечатление во всей Европе, но, к сожалению, ободрила Австрию, уверенную в помощи со стороны Германии в выполнении ранее ею намеченного плана. По истечении сорока восьми часов Австро-Венгерская миссия покинула Белград, что означало несомненный разрыв»⁶⁸.

В субботу 1 августа (19 июля по старому стилю) 1914 г. в полдень срок ультиматума России, на который она так и не дала ответа, истек. Через час германскому послу в Санк-Петербурге была направлена телеграмма, в которой содержались инструкции об объявлении России войны в тот же день в 5 час. вечера. В 5 час. кайзер издал декрет о всеобщей мобилизации. Некоторые предварительные мероприятия были уже проведены накануне, после объявления «угрожающего положения». В пять тридцать канцлер Т. фон Бетман-Хольвег, читая на ходу какой-то документ, в сопровождении министра иностранных дел Г. фон Ягова поспешно спустился по ступеням Министерства иностранных дел, взял обыкновенное такси и умчался во дворец. Вскоре после этого генерала Х.К.Б. фон Мольтке, мрачного начальника Генерального штаба, ехавшего с приказом о мобилизации, подписанным кайзером, догнал на автомобиле курьер и передал срочную просьбу вернуться во дворец. Там Х.К.Б. фон Мольтке услышал последнее, отчаянное, вызвавшее слезы у Х.К.Б. фон Мольтке предложение кайзера, которое могло бы изменить историю XX в.⁶⁹

Теперь, когда наступил решающий момент, кайзера обуял страх потерять Восточную Пруссию, несмотря на шестинедельный запас времени, остававшийся у него, по мнению Генерального штаба, до полной мобилизации русских. «Я ненавижу славян, – признался он одному австрийскому офицеру. – Я знаю, что это грешно. Но я не могу не ненавидеть их». Престарелый посол граф Ф. фон Пурталес, который провел семь лет в России, пришел к выводу и постоянно заверял свое правительство в том, что эта страна не вступит в войну из-за страха революции. Капитан И.А. фон Эгеллинг, немецкий военный атташе, после объявления Россией мобилизации сообщал, что она «планирует не решительное наступление, а постепенное отступление, как в 1812 г.». Эти мнения явились своеобразным рекордом ошибок германской дипломатии. Они утешили кайзера, составившего тридцать первого июля послание для «ориентировки» своего штаба, в котором он с радостью извещал о том, что, по свидетельствам его дипломатов, в русской армии и при дворе царило «настроение больного кота».

А.Д. Голицын считал, что царь долго колебался: объявлять мобилизацию или нет: «Европа всполошилась. Пуанкаре, после блестящего смотра всех войск, расположенных в Красном Селе, поспешил отплыть во Францию и прибыл к себе чуть ли не накануне вспыхнувшей войны. Россия пыталась склонить Австрию возобновить переговоры с Сербией. Франция и Италия ее поддержали, но Грей начал по обыкновению английской дипломатии увиливать. Тогда королевич Александр от имени своего отца обратился к государю, взывая о помощи и вручая в его руки судьбу своей страны, государь ответил 9 августа, что он сделает все, чтобы спасти Сербию. Военный министр Сухомлинов настаивал на немедленной мобилизации, но государь колебался. Имеющийся план мобилизации касался всей западной границы России. Поэтому нельзя было провести мобилизацию только против Австрии, не угрожая одновременно и Германии. Когда фактически под давлением Сухомлинова государь отдал приказ о мобилизации ввиду того, что Австрия 10 августа объявила войну Сербии, Германия, несмотря на личное обращение государя к Вильгельму II, разъяснявшее, что мобилизация идет исключительно против Австро-Венгрии, не приняла это во внимание и со своей стороны объявила войну России, доказывая потом, что виновником возникновения Первой мировой войны была не Германия, а Россия. Все попытки уладить конфликт и предотвратить войну оказались тщетны. 13 августа последовал приказ о дополнительной мобилизации Австро-Венгрии против России, а 14 августа, или 1 августа по нашему тогдашнему стилю, Россия вступила в войну на всем своем западном фронте от Черного моря до Балтийского»⁷⁰.

Также председатель Российского общества винокуренных заводчиков полагал, что на распутье было и российское правительство: «В эти трагические моменты, переживаемые Россией, оказавшиеся для нее фатальными, я по делам оказался в Петербурге. Проживая один на своей квартире без прислуги, ибо моя семья, как обычно, перекочевывала на лето в деревню, я столоваться дома не мог. Будучи членом Нового клуба, на углу Дворцовой набережной и Машкова переулка, я завтракал и часто обедал в этом клубе, где летом все депутаты, принужденные оставаться в столице по служебным обстоятельствам, так же, как и я, собирались в часы завтрака. Одним из таких ежедневных посетителей клуба оказался А.В. Кривошеин, входивший в состав Совета министров в качестве министра земледелия и землеустройства. Все беседы, естественно, велись на жгучие темы разворачивающихся событий, причем от него мы узнавали и были осведомлены о той борьбе, которая шла в составе Совета министров: быть или не быть войне. Голоса в составе Совета „за“ и „против“ поделились почти поровну. Ярым сторонником войны был военный министр Сухомлинов, он уверял государя, что вполне подготовлен к войне и что Франция горит желанием взять реванш, а потому пророчил, что война будет закончена в три месяца в результате полной победы союзников. Ему вторил тогдашний министр иностранных дел Сазонов. Кривошеин же, не доверяя хвастливым заверениям Сухомлинова о полной готовности, всеми мерами старался предотвратить войну, имея горячего сторонника в лице только что назначенного министра финансов Барка. Я слушал все эти разговоры и, не имея определенного мнения, склонялся скорее интуитивно в сторону Кривошеина. Не знаю почему, но не лежало у меня сердце к сторонникам войны. Перебирая теперь в памяти и сравнивая те чувства, которыми я был охвачен в моменты объявления войны с Японией и десять лет спустя с Австро-Венгрией и Германией, мне приходится констатировать, что в русско-японскую войну, когда мне было тридцать лет, я горел желанием тем или иным способом включиться в нее и, бросив все, шесть месяцев своей жизни отдал служению в Красном Кресте в первый период этой войны на далекой окраине нашего Отечества. Однако десять лет спустя, в тот же короткий промежуток времени, когда решался вопрос, быть войне или удастся уладить конфликт дипломатическим путем, я не ощущал абсолютно никакого энтузиазма. Словно предчувствовал, что результатом этой войны будет катастрофа»⁷¹.

1 августа 1914 г. в Берлине тысячи людей, заполнившие улицы, толпами стекавшиеся на площадь перед дворцом, были охвачены чувством напряженности и беспокойства. Хотя кайзер, выступивший накануне вечером с речью по поводу введения военного положения, и заявил, «что нас заставили взять в руки меч», люди все еще смутно надеялись, что русские ответят. Срок ультиматума истек. Один журналист, находившийся в толпе, чувствовал, «что воздух был наэлектризован слухами». Говорили, что Россия попросила отсрочки. Биржу охватила паника. Конец дня прошел почти в «невыносимом мучительном ожидании». Т. фон Бетман-Хольвег опубликовал заявление, кончавшееся словами: «Если нам выпадет участь сражаться, да поможет нам бог». В пять часов у ворот дворца появился полицейский и объявил народу о мобилизации. Толпа послушно подхватила национальный гимн «Возблагодарим все господа нашего». По Унтер-ден-Линден мчались автомобили, офицеры стоя размахивали платками и кричали: «Мобилизация!» Люди в угаре шовинизма бросались избивать мнимых русских шпионов, некоторых до смерти, давая выход своим патриотическим чувствам⁷².

Вечером 19 июля (1 августа) 1914 г. германский посол Ф. фон Пурталес вручил министру иностранных дел С.Д. Сазонову ноту об объявлении войны России. Произошло это так: в 5 часов вечера граф Ф. фон Пурталес сообщил по телефону начальнику канцелярии министра иностранных дел барону М.Ф. Шиллингу, что ему необходимо безотлагательно видеть министра иностранных дел. Предупрежденный о желании Ф. фон Пурталеса приехать в министерство С.Д. Сазонов не обольщал себя никакими надеждами и, идя навстречу послу, бросил мимоходом барону М.Ф. Шиллингу, что Ф. фон Пурталес, вероятно, привез объявление войны. Министр иностранных дел С.Д. Сазонов писал: «В 7 часов вечера ко мне явился граф Пурталес и с первых же слов спросил меня, готово ли русское правительство дать благоприятный ответ на предъявленный им накануне ультиматум. Я ответил отрицательно и заметил, что хотя общая мобилизация не могла быть отменена, Россия, тем не менее, была по-прежнему расположена продолжать переговоры для разрешения спора мирным путем. Граф Пурталес был в большом волнении. Он повторил свой вопрос и подчеркнул те тяжелые последствия, которые повлечет за собою наш отказ считаться с германским требованием отмены мобилизации. Я повторил уже данный ему раньше ответ. Посол, вынув из кармана сложенный лист бумаги, дрожащим голосом повторил в третий раз тот же вопрос. Я сказал ему, что не могу дать ему другого ответа. Посол, с видимым усилием и глубоко взволнованный, сказал мне: „В таком случае мне поручено моим правительством передать вам следующую ноту“. Дрожащая рука Пурталеса вручила мне ноту, содержащую объявление нам войны. В ней заключалось два варианта, попавшие по недосмотру германского посольства в один текст. Эта оплошность обратила на себя внимание лишь позже, так как содержание ноты было совершенно ясно. К тому же я не имел времени в ту пору подвергнуть ее дословному разбору. После вручения ноты посол, которому, видимо, стоило большого усилия исполнить возложенное на него поручение, потерял всякое самообладание и, прислонившись к окну, заплакал, подняв руки и повторяя: „Кто мог бы предвидеть, что мне придется покинуть Петроград при таких условиях!“. Несмотря на собственное мое волнение, которым мне, однако, удалось овладеть, я почувствовал к нему искреннюю жалость, и мы обнялись перед тем, как он вышел нетвердыми шагами из моего кабинета»⁷³.

Объявление войны послужило усилению антинемецких настроений среди русского населения. В тот вечер в Санкт-Петербургское телеграфное агентство со всех концов России поступали многочисленные телеграммы о происходивших патриотических манифестациях, подъем народного духа везде был необычайный. В различных частях крупных городских центров в патриотических манифестациях участвовали многие тысячи людей разных общественных слоев и групп. Такие же манифестации происходили во многих средних, малых и совсем ничтожных по количеству населения местечках. В газетах можно было прочесть о манифестациях в Харькове, Киеве, Одессе, Варшаве, Риге, Саратове, Тифлисе, Твери, Кишиневе, Рязани, Азове, Ялте, Тихвине, Новой Ладоге и т. п.

Распространившееся по Санкт-Петербургу известие об объявлении Германией войны России было встречено грандиозными манифестациями.

19 июля в ресторане «Вена» состоялся очередной славянский обед, где присутствовали представители всех славянских обществ и организаций. На собрании было определено время и место грандиозного митинга, устраиваемого

20 июля. Так, в два часа дня предполагалось отслужить молебен в Казанском соборе о даровании победы русскому оружию, затем отправиться по Невскому проспекту к посольствам Сербии, Франции, Англии и Болгарии, а оттуда – на Марсово поле, где, соорудив четыре трибуны для произнесения речей, устроить митинг под открытым небом. Комиссия, избранная советом Общества славянской взаимности для организации митинга на Марсовом поле, провела переговоры с исполняющим обязанности петербургского градоначальника генерал-лейтенантом И.О. Вендорфом. Он заявил, что, «в принципе, ничего не имеет против такого митинга, но опасается разрешить его, так как в Петербурге ощущается недостаток нижних чинов полиции, а потому трудно будет предотвратить возможные беспорядки»⁷⁴.

Ходатайство комиссии было передано на рассмотрение министру внутренних дел Н.А. Маклакову, который также не решился дать согласие на это мероприятие. Кроме того, в этот же день в петербургских газетах было напечатано официальное обращение правительства к населению, в котором звучал призыв соблюдать спокойствие и сдержанность. Несмотря на это, ночью по Невскому проспекту проехала процессия из нескольких автомобилей, стоявшие в них мужчины и женщины кричали: «Долой немцев из русских предприятий!», «Долой германские товары!»⁷⁵.

20 июля грандиозная демонстрация по случаю объявления Германией войны была устроена перед Зимним дворцом, в котором состоялся торжественный молебен о ниспослании русскому оружию победы над вражеским игом. На молебне присутствовали Николай II, императорская фамилия, высшие военные и гражданские чины, офицеры и дипломатический корпус (в том числе французский посол М. Палеолог и сербский посланник М. Спалайкович). Манифестанты расположились около ворот дворца, заняв чуть ли не всю Дворцовую площадь. Было поднято несколько флагов, в том числе русский национальный, сербский и французский, под сенью которых толпа несла портрет императора.

По окончании богослужения Николай II произнес речь, благословляя армию на труд ратный, после чего все военные во главе с великим князем Николаем Николаевичем опустились на колени, и оглушительное «Ура!», а затем «Боже, царя храни» прозвучали под дворцовыми сводами. После манифестации Николай II отбыл в Новый Петергоф, а народная волна от дворца переместилась к зданию военного ведомства. При появлении манифестантов на балконе министерства показалось несколько высших чинов. Манифестанты пели «Спаси, господи, люди твоя», а затем гимн, который завершили восторженные «Ура!», «Да здравствует государь император!», «Да здравствует русская армия!».

Несмотря на отсутствие официального разрешения на проведение грандиозного митинга, задуманного 19 июля на собрании славянских обществ, 20 июля прошли стихийные манифестации на Невском проспекте, на Марсовом поле, у французского и английского посольств и сербской миссии. Участники шествий держали транспаранты «Долой Австрию!», «Война Германии!». В патриотически настроенных манифестациях прошел еще один день – 21 июля, и вновь Санкт-Петербург гудел и волновался. Во время шествий по улицам города рождались следующие лозунги: «Долой немцев!», «Бей их!», а также решались вопросы дальнейшей судьбы немецкого населения.

По сведениям рапорта петербургскому градоначальнику пристава I участка Казанской части, толпа манифестантов в количестве от 3 до 4 тыс. человек с национальными флагами подошла к Казанскому собору и пропела несколько раз гимн, после чего кем-то из толпы было предложено обратиться к градоначальнику с ходатайством об удалении всех немцев и немок с телеграфных учреждений. По отношению к немцам было решено держать себя спокойно, но ходатайствовать перед правительством об удалении их из Санкт-Петербурга. При этом указывалось, что если правительство не примет соответствующих мер, манифестанты будут расправляться с немцами своими силами. Этим же днем у подъезда германского посольства со стены была снята медная доска, на которой значилось, что в этом доме помещалась канцелярия германской миссии.

Предложения объявления бойкота всем немцам, оставшимся в России, а также аналогичные требования немедленного их выселения можно было услышать и во время патриотической манифестации рабочих Петербургской стороны, проходившей около шести часов вечера 22 июля. Тем не менее ждать действий со стороны правительства у населения Петербурга терпения не хватило, и события приняли другой оборот.

День 22 июля во всех районах столицы и на окраинах прошел с удивительным подъемом. В разных частях города, за заставами были организованы грандиозные патриотические манифестации. К вечеру по городу распространились слухи о крайне некорректном отношении немецких правительственных органов к покидавшим Германию российским подданным, в том числе и к чинам российского дипломатического представительства; о задержании поезда, в котором следовала вдовствующая императрица Мария Федоровна; о том, что немцы не отнеслись с должным уважением к великому князю Константину Константиновичу, который был вынужден пешком перейти границу; о враждебной демонстрации перед русским посольством в Берлине и даже о его разгроме. Кроме того, в этот вечер Англия предъявила ультиматум Германии с требованием безоговорочного нейтралитета.

Известие об этом событии быстро распространилось в Санкт-Петербурге, что также вдохновило манифестантов. На Невском проспекте стали собираться толпы народа, над ними появились портреты Николая II и цесаревича Алексея, национальные русские флаги и стяги с различными плакатами. Манифестанты направились к английскому посольству, по пути остановились у Казанского собора, затем направились на Дворцовую площадь. У Александровской колонны выступивший оратор объявил, что России суждено начать вторую отечественную войну, и с пением «Славься ты, славься, русский царь!» манифестанты двинулись на Миллионную улицу⁷⁶.

Возглавляли шествие офицер и два нижних чина, которые несли большой национальный флаг. Вскоре толпа вышла на Суворовскую площадь, где около памятника А.В. Суворову состоялся патриотический митинг. Преклонив колени, манифестанты спели «Вечную память» и двинулись к зданию английского посольства. Так как посол отсутствовал, манифестанты постепенно стали расходиться. Часть из них отправилась к французскому посольству, а часть, исполнив гимн, спокойно рассеялась по набережной. В это же время состоялась манифестация у памятника Александру III на Знаменской площади (ныне площадь Восстания).

Этот день мог бы показаться таким же, как и предшествующие, если бы не антигерманские и антиавстрийские погромы, эпицентром совершения которых стал район Невского проспекта – Исаакиевской площади, мест сосредоточения манифестирующих. Около половины десятого вечера на Невском проспекте собралась огромная толпа, занявшая пространство от Фонтанки до Садовой улицы. Здесь слились манифестанты, собравшиеся на Невском проспекте, вернувшиеся из Александро-Невской лавры, подошедшие к Аничкову дворцу от Троицкого моста и Марсова поля, а также с Фурштатской улицы. В толпе было много национальных флагов и плакатов с надписью «Долой немцев!». Толпа в несколько тысяч человек направилась по Невскому проспекту.

Вскоре ее внимание привлекло кафе «Рейтер», находившееся на углу Садовой улицы и Невского проспекта, напротив места, где обыкновенно собирались патриотические манифестации. Кем-то из участников шествия было выдвинуто предположение, что из окон этой немецкой кофейни немецкие шпионы наблюдали за русскими и доносили своему правительству. Кто-то предложил разбить надпись с фамилией Рейтер на витринах, и все витрины огромного помещения кафе, выходящего на две центральные улицы, были разбиты палками. Одновременно манифестанты очистили тротуар на Садовой улице и, разобрав мостовую, начали камнями бомбардировать окна кафе. Городовые тщетно пытались оттеснить толпу, запрудившую весь Невский проспект. Между тем владелицей упомянутого кафе оказалась Варвара Николаевна Рейтер, жена почетного гражданина чеха Филиппа Робертовича Рейтера, в девичестве дворянка Васильева. После разгрома кафе по требованию полиции было закрыто.

В этом же доме (Невский проспект, 50) находился модный магазин «Венский шик», владельцем которого был И.Л. Фридлендер. В нем были разбиты окна. Жертвами манифестантов стали также витрина и крыльцо книжного магазина «А. Излер», владельцем которого был швейцарский подданный Бруно Андреевич Излер, и редакция немецкой газеты St. Petersburger Zeitung (оба помещения – Невский проспект, 20).

В предшествующие дни манифестанты, проходящие мимо редакции, не раз выражали свое недовольство вывеской на немецком языке. 22 июля 1914 г. они решили самостоятельно исправить положение. По описанию очевидца событий, главного редактора немецкой газеты Карла Павловича Кюгельгена, идущие впереди толпы мальчишки по знаку вожаков выстроились цепью перед зданием редакции, перегородив Невский проспект, и, обращаясь к многотысячной толпе, стали требовать снятия немецких вывесок.

Нападению подверглись витрины книжного магазина Излера. С криками «Ура!» толпа разбила стекла, выбросила на улицу книги, которые тут же были изорваны так, что повсюду в воздухе летали листки бумаги. При этом многие прохожие осуждали подобный «вандализм». Затем в толпе появилась лестница, один из вожаков взобрался по ней и прикрепил веревку на вывеску книжного магазина. Первая попытка стащить вывеску вниз не удалась, так как веревка не выдержала и порвалась. Но манифестанты не отступали. Была разбита и вывеска немецкой газеты. Несколько человек выбили стекла в двери редакции, несмотря на уговоры офицера, пытавшегося оградить редакцию от разгрома. Не остановила толпу и пространная речь военно-морского офицера, в которой он призывал задуматься о том, как будет огорчен император, когда узнает, что его народ под звуки национального гимна выбивает стекла и срывает вывески. Его выступление выслушала лишь небольшая группа манифестантов. Находящийся на месте погрома помощник пристава сказал членам редакции, что сделать ничего нельзя и нужно ждать подкрепления. Редакция была предупреждена о готовящейся враждебной манифестации и обратилась в градоначальство, но жандармы не успели приехать до начала разгрома. И вот, наконец, когда подкрепление прибыло и оттеснило толпу, манифестанты, вполне удовлетворенные содеянным, двинулись дальше.

Пройдя через Невский проспект, толпа, состоявшая, по сведениям пристава столичной полиции подполковника А.Н. Перепелицына, преимущественно из рабочих низшего класса и подростков, с прилегающих улиц (главным образом, по улице Гоголя (Малая Морская) и Вознесенскому проспекту) направилась к германскому посольству на Исаакиевской площади, 43. Здание охраняли восемь конных городовых, наряд из 20 пеших городовых при двух офицерах и взвод жандармов. При появлении манифестантов они вышли им навстречу, но были смяты толпою и, потеряв между собою связь, быстро прошли ближе к зданию посольства, где соединились у тротуара⁷⁷.

Число манифестантов было столь велико, что оттеснить их от посольства не было возможности. Несмотря на усилия конной полиции, манифестантам удалось выбить стекла в нижнем этаже здания. Через 5-10 минут бегом, с флагами в руках, толпа бросилась к железным воротам здания, которые после нескольких атак были открыты. Двум-трем десяткам манифестантов удалось проникнуть во двор здания. Однако дальнейший доступ во двор энергичными действиями полиции был прекращен. Пока погромщики вели переговоры с полицией о допущении их внутрь, несколько человек показалось на крыше посольства. В толпе раздались крики: «Ура!», «Браво!», «Вон коней и фигуры!», «Долой немецкий штандарт!». Германское знамя и штандарт вскоре были сброшены с крыши на землю, где в миг превращены в жалкие остатки. Вместо германского герба, утопленного затем в реке Мойке, появился русский флаг. С прибытием к посольству дополнительных нарядов и петербургского градоначальника толпу удалось несколько отодвинуть от здания. Постепенно были удалены и проникшие в помещения посольства «дебоширы».

В этой ситуации манифестанты решили идти к австрийскому посольству на Сергиевской улице. Узнав об этом, градоначальник и дополнительный полицейский отряд направились им наперерез. Встретив сильное сопротивление полиции, не пропущенная к австрийскому посольству толпа по Кирочной улице, через Знаменскую площадь, по Невскому проспекту вернулась на Исаакиевскую площадь. Здесь оставшимся без поддержки полицейским чинам не удалось предотвратить проникновение группы манифестантов через разбитые окна посольства со стороны Исаакиевского сквера внутрь здания. В посольстве оказалось около 1 тыс. человек. Энтузиазм толпы продолжал расти. Двери со стороны Морской улицы вновь были открыты, и толпа хлынула внутрь. Прижатые к дверям, полицейские чины требований удалиться манифестантам уже не предъявляли и вынуждены были просить их хотя бы проходить, в здание по одному.

Чтобы понять ненависть русского населения Санкт-Петербурга к внешнему виду германского посольства нужно вспомнить то, что 27 января 1913 г., в день рождения императора Вильгельма II, состоялось торжественное открытие нового здания германского посольства. Над зданием был поднят флаг Германии, и когда полотно, закрывающее конструкцию на крыше, сползло вниз, публика застыла, пораженная увиденным. На крыше посольства стояли мощные страшные тевтонские Диоскуры (диоскуры – в греческой мифологии Кастор и Полидевк, близнецы, сыновья Зевса, братья Елены и Клитеместры; по одной из версий мифа, Полидевк и Елена – дети Леды от Зевса, Кастор и Клитеместра – ее дети от спартанского царя – ее супруга Тиндарея (поэтому Полидевк считался бессмертным, а Кастор – смертным)). Угроза, выраженная в камне и бронзе, была очевидна для всех. Критик описывал: «Две фигуры изображающие бритых молодых людей жирного телосложения и весьма безучастного вида». «Грозят ли они… стерегут? А кто эти люди – боги или конюхи?…Сила животная рядом с силой человеческой, откормленной, покрытой чудовищной мускулатурой»⁷⁸. Выставив гигантские скульптуры на крыше, немцы обошли указ Николая I 1844 г., ограничивающий высоту гражданских зданий на одну сажень ниже карниза Зимнего дворца. Высотность по карнизу была соблюдена, а ограничения по высоте на скульптуру не распространялись.

Здание, благодаря семиметровым Диоскурам откровенно доминировало на площади. Грубая, безжалостная мощь архитектуры Беренса ассоциировалась у петербуржцев с германским милитаризмом.

Скандал разгорелся сразу же. Если сам корпус здания вызывал только ехидную критику («фантазии на темы тюрьмы, фабрики и казармы»), то скульптурная группа на крыше пробуждала откровенный гнев. Общественность требовала убрать этих чудовищ. Первыми свою позицию обозначили градоохранители. Они заявили, что в таком виде здание не согласовывалось с городскими властями. С протестами выступили и православные активисты, посчитавшие, что публичный эксбиционизм двух германских язычников рядом с кафедральным собором есть неуважение к чувствам верующих христиан и самому Исаакию Далматскому (германские парнокопытные напротив Исаакиевского собора). Сказали свое слово и русские националисты: «Угрожающе нависшие над русскими прохожими германские половые органы есть жест демонстративный. Это неприкрытая демонстрация немецкого национального превосходства. Вот оно отношение немцев к русским! И то, что русское Министерство иностранных дел не заявляет по этому поводу ноту протеста, говорит о всевластии немецкой партии при дворе. Как долго будет продолжаться это издевательство?»⁷⁹.

Развернувшаяся дискуссия о здании германского посольства была прервана Первой мировой войной. И теперь местному населению предоставилась возможность расквитаться. Генерал-майор Отдельного корпуса жандармов А.И. Спиридович оставил воспоминания о разгроме немецкого посольства в Санкт-Петербурге. Причиной, по его мнению, было оскорбление немцами членов императорской фамилии: «22-го в газетах появились сведения, что немцы задержали на границе поезд с императрицей Марией Феодоровной и ее величеству пришлось вернуться в Данию. Негодование было общее. Появилось известие, как великий князь Константин Константинович должен был пешком перейти границу. Все бранили немцев. К вечеру я был послан в Петербург за всевозможными справками. Погода дивная, летняя. Невский полон народу. Было уже темно, когда я вошел в один из ресторанов, и едва успел сесть, как кто-то вбежал с криком – громят немецкое посольство. Я поспешил туда. По Морской бежал народ, скакали извозчики, неслись автомобили. Громадная толпа, с царским портретом впереди, шла к посольству. Слышались ругательства, угрозы по адресу Германии, императора Вильгельма. Странное зрелище увидел я, подъехав к площади, где, на углу Морской, возвышалось суровое здание немецкого посольства. Толпы народа вперемежку с извозчиками и автомобилями запрудили всю площадь и тротуары около посольства. Эскадрон конных жандармов удалял публику с тротуара посольства. Против здания, к стороне Исакия, горел громадный костер. Там копошились пожарные. „Это жгут Вильгельмовские портреты“, – сказал подбежавший ко мне юркий молодой человек и, прибавив, что скоро будет еще лучше, убежал. Громадное здание посольства было освещено только внизу. Там бегали какие-то люди и выбрасывали в окна какие-то предметы»⁸⁰.

Ситуация все больше и больше накалялась: «Скоро появился свет во втором этаже, затем и выше. Бегающие фигуры появились во всех этажах. Особенно суетилась там какая-то барышня в шляпке. Кипы бумаг полетели из окон верхнего этажа и, как снег, посыпались листами на толпу. Летели столы, стулья, комоды кресла… Все с грохотом падало на тротуары и разбивалось вдребезги. Публика улюлюкала и кричала «Ура». А на крыше здания какая-то группа, стуча и звеня молотками, старалась сбить две колоссальные конные статуи. Голые тевтоны, что держали лошадей, уже были сбиты. Их сбросили, с крыши и, под восторженное „Ура“, стащили волоком к Мойке и сбросили в воду. Около, на тротуаре, стал городовой. Кругом меня все галдело. Галдела интеллигенция. А из посольства все летели, летели разные предметы. Раздававшийся от падения треск и грохот вызывал „Ура“. Чем сильней был треск от разбитого, тем громче было „Ура“ и улюлюканье. Полиция только просила не ходить на тротуар посольства. Эскадрон стоял наготове. На площади был сам министр внутренних дел Маклаков, был и только что назначенный новый градоначальник князь Оболенский. Вдруг пронеслось, что на чердаке громилы нашли труп убитого человека. То был русский, долго служивший в посольстве. В группе начальства заволновались. У эскадрона жандармов послышалась команда. Публику стали просить расходиться. Никто не слушался. Появилась пожарная машина, в толпу направили струю воды, с хохотом стали разбегаться. Я сел в экипаж и поехал телефонировать моему начальнику. По дороге обогнал большую толпу. Шли громить австрийское посольство, но полиция не допустила разгрома. Я доложил обо всем генералу Воейкову. Он просил меня остаться в городе до утра. Утром, едучи на вокзал, я проехал посмотреть на посольство. Жуткая картина. Колоссальное здание зияет разбитыми окнами. На крыше покосившиеся лошади. Их не сумели сбить. Тротуары завалены грудами обломков и осколков. Полиция не позволяет приближаться. Публика смотрит молча. Ходят на Мойку смотреть, где сброшены статуи»⁸¹.

По другим сведениям толпу рассеивали усиленные наряды конной полиции, были вызваны войска. По данным, которыми располагал К.Д. Кафафов, при задержании нескольких студентов старший городовой обратился к ним с советом выбросить из карманов какие-либо немецкие вещи, если таковые туда «случайно попали», чтобы их потом не обвинили в грабеже. Но в карманах у задержанных и правда ничего не оказалось.

Труп, найденный в немецком посольстве, был обнаружен в уединенном месте чердака, куда, судя по уцелевшей обстановке, толпа не заходила, и только случайно находившийся на крыше участник погрома проник на чердак и, увидев тело, сообщил о нем полиции. На место немедленно были вызваны чины сыскной полиции и судебно-следственные власти. Был составлен протокол, и толпа разошлась, обнажив головы. Из опросов сторожей посольства и некоторых лиц, живших рядом со зданием, в убитом опознали по приметам и по буквам «А.К.» на рубашке драгомана (драгоман – официальная должность переводчика и посредника между ближневосточными и азиатскими державами, и европейскими дипломатическими и торговыми представительствами; должность предполагала как переводческие, так и дипломатические функции) посольства, служащего российского происхождения шестидесятилетнего Альфреда Маврикиевича Кетнера, который служил при посольстве нештатным переводчиком и корреспондентом, а также исполнял обязанности смотрителя здания. Он жил в доме № 7 по 12-й линии Васильевского острова и по домовым книгам значился выбывшим за границу 20 июля, в день отъезда германского посла из Санкт-Петербурга. В день объявления войны А.М. Катнер ушел из дома и не вернулся. Лицо, близко знавшее покойного, поведало, что Ф. фон Пурталес относился к Катнеру свысока и что Альфред Маврикиевич ни раз на него жаловался.

Дело о загадочном трупе было передано судебному следователю 28 участка, а здание затем неоднократно посещали министр внутренних дел Н.А. Маклаков, петербургский градоначальник А.Н. Оболенский, начальник Сыскной полиции В.Г. Филиппов и высшие судебные власти.

По воспоминаниям дворцового коменданта В.Н. Воейкова разгром немецкого посольства был спровоцирован германским послом Ф. фон Пурталесом, который угрожал России революцией в случае ее вступления в войну с Германией: «Накануне объявления нам войны германский посол граф Пурталес при посещении в Петергофе министра двора графа Фредерикса выставлял одним из мотивов необходимости для России подчиниться указаниям Берлина то обстоятельство, что в момент выступления мобилизованных войск в России может вспыхнуть революция, признаками которой, по словам посла, служили забастовки, в те дни происходившие на многих крупных фабриках и заводах Петербурга. Упорно циркулировали слухи, будто бы деньги на забастовочное движение широко лились из „Дойчебанк“. Этим обстоятельством многие объясняли осведомленность графа Пурталеса в деле настроения рабочих масс. Но в этот раз, несмотря на революционное настроение наших прогрессивных кругов общества, прилив немецкого золота не дал ожидаемых результатов. Можно было думать, что патриотизм в народе еще был силен: все немецкое усердно изгонялось, даже произошло казавшееся необходимым переименование Санкт-Петербурга в Петроград благодаря настоянию перед его величеством статс-секретаря А.В. Кривошеина. В действительности же, так как всякая война ложится тяжелым бременем главным образом на народ, это обстоятельство было и на этот раз учтено сеятелями смуты, которым было на руку возбуждение военного патриотизма. Мирные жители, ограничившиеся первые два дня после объявления войны ношением по улицам столицы портрета государя и пением народного гимна, решили на третий день принять более активное участие в начавшейся войне и разгромили здание германского посольства на углу Большой Морской и Исаакиевской площади. Не избегли уничтожения и бронзовые кони, украшавшие это весьма неудачное в архитектурном отношении здание. Снятые с крыши, они не без большого труда были потоплены в Мойке якобы патриотически настроенной толпою. От внутреннего убранства помещений посольства остались одни лишь воспоминания»⁸².

Французский посол М. Палеолог также оставил описание разгрома германского посольства, хотя и не столь детальное: «около десяти часов… мне докладывают, что народная толпа бросилась на германское посольство и разграбила его до основания. Расположенное на самой главной площади города, между Исаакиевским собором и Мариинским дворцом, германское посольство представляет собою колоссальное здание. Массивный фасад из финляндского гранита; тяжелые архитравы; циклопическая каменная кладка. Два громадных бронзовых коня на крыше, которых держат в поводьях гиганты, окончательно подавляют здание. Отвратительное как произведение искусства строение это очень символично; оно утверждает с грубой и шумной выразительностью желание Германии преобладать над Россией. Чернь наводнила особняк, била стекла, срывала обои, протыкала картины, выбросила в окно всю мебель, в том числе мрамор и бронзу эпохи Возрождения, которые составляли прелестную частную коллекцию Пурталеса. И, чтобы кончить, нападавшие сбросили на тротуар конную группу, которая возвышалась над фасадом. Разграбление продолжалось более часу, под снисходительными взорами полиции. Этот акт вандализма, будет ли он иметь также символическое значение? Предвещает ли он падение германского влияния в России?»⁸³.

Пыл погромщиков усилился после того, как в погребе нашли большое количество шампанского. Полиции с трудом удалось выдворить «патриотов» из здания. Всего задержали и арестовали 101 человека. Арестованные – рабочие, подмастерья, официанты и прочий питерский люд. Отсутствие в здании сотрудников немецкого посольства объяснили наличием тайного подземного хода между зданием посольства и зданием гостиницы «Астория», строившихся почти одновременно.

После разгона манифестантов у посольства была оставлена сильная охрана. До утра 23 июля на месте разгрома находились пожарные, которые убирали остатки мебели, камни и стекла. Поломанную мебель вносили в здание посольства, где складывали в кучу в одной комнате. Лежавшую на краю крыши поваленную статую пожарные в целях безопасности передвинули на середину. Утром же пожарная команда Казанской части с помощью канатов извлекла из Мойки сброшенную туда статую, бывшую на крыше германского посольства.

Несмотря на ранний час, обе стороны набережной были усеяны народом, с большим интересом наблюдавшим за работой пожарных. Вынутую из воды статую перетащили двор посольства. К первому часу дня 24 июля были завершены срочные работы по зашивке окон германского посольства, выходящих на Исаакиевскую площадь и Морскую улицу. Также по приказу градоначальника с крыши были сняты медные конные статуи. Фирма, пославшая опытных слесарей для работ по снятию лошадей, от денежного вознаграждения отказалась. Проведенный рабочими осмотр конных статуй показал, что крепления их с металлической фермой, служащей основанием, были погромщиками сильно расшатаны. Оставление статуй в таком состоянии на крыше посольства было признано опасным, так как вес каждого коня в отдельности составлял около 80–90 пудов.

Впоследствии эти события обрастали все новыми подробностями. Стали говорить, что на землю были сброшены и фигуры коней, причем из брюха одного из них будто бы выпала искровая радиостанция. Там же якобы виднелись остатки небольшой металлической лестницы, ведущей внутрь коня с чердака посольства, а проводимое тогда расследование будто показало, что эта радиостанция была связана с находящейся напротив посольства «Асторией», где обосновался один из шпионских центров германской разведки.

Российская пресса так осветила разгром германского посольства: около ста человек с топорами и кольями взобрались на крышу и стали сбивать гигантские бронзовые фигуры тевтонов и лошадей. «Каждый удар вызывал дружное одобрение и восторженные крики толпы», – отмечали репортеры, падение же одной из скульптур было встречено неописуемым ликованием. Одновременно часть толпы ворвалась внутрь посольства и устроила погром, не пощадив ни винный погреб с солидным запасом шампанского, ни хрустальную посуду, ни старинные картины, ни коллекцию бронзы эпохи Возрождения. Но при этом погромщики забрали из зала для приемов портреты Николая II и императрицы Александры Федоровны и затем с пением гимна пронесли их по городу. В какой-то момент в спальне посла Пурталеса начался пожар, и вскоре огонь охватил все здание. «Небывалое зрелище представляет собой бурное море десятков тысяч публики, через которое с большим трудом пробирались пожарные, освещая своими факелами толпу и придавая площади какой-то фантастический вид, – описывал происходившее журналист «Биржевых ведомостей». – Публика кричала „Ура“ и восторженно встречала пожарных, которых, однако, старалась не допустить до места пожара. „Пусть горит, пусть погибнут немцы“, – кричала толпа»⁸⁴.

Встречались и такие объяснения произошедшего: несмотря на запрещение продажи спиртных напитков сначала на время мобилизации, а 22 июля 1914 г. и на все время войны, существовало мнение, что погромы были вызваны обыкновенным опьянением народа. «К сожалению, опьянение непривычным угаром выразилось в весьма печальном явлении разразившихся погромов… Привычка опьяняться взяла свое», – писал автор статьи «Перекаты и буруны» в газете «Санкт-Петербургские ведомости»⁸⁵.

Одновременно с начавшимся погромом здания посольства, вечером 22 июля, часть толпы прошла в Кирпичный переулок и забросала камнями окна венской булочной (угол Кирпичного переулка, 3 и Морской улицы, 13), владельцем которой был австриец Генрих Робертович Сартори.

В двигавшейся от посольства по улице Гоголя толпе раздавались голоса, предлагавшие разгромить ресторан «Вена» (улица Гоголя, 13/8). Однако предложение не встретило сочувствия, так как в этом ресторане регулярно собирались славянские обеды и «Вена» пользовалась большой популярностью среди русских поэтов, писателей и художников. К тому же владельцем этого ресторана с 1903 г. был человек с отнюдь не австрийской фамилией – Иван Сергеевич Соколов. Из патриотических соображений «Вену» в августе – сентябре 1914 г. переименовали сначала в «Ресторан Ивана Сергеевича Соколова», затем в «Белград», а затем снова в «Ресторан» теперь уже «И.С. Соколова».

Значительно пострадал от настроений погромщиков находившийся неподалеку магазин венской гнутой мебели фирмы «Братьев Тонет», имевшей свои филиалы на улице Гоголя, 9 и Невском проспекте, 16. Основателем этой фирмы был Михаэль Францевич Тонет, а в начале XX в. ею владел австрийский подданный, немец по происхождению Карл Августович Тонет. Управляющим торговым домом в Петербурге был его представитель Александр Федорович Беккер.

Манифестантами был разгромлен и магазин инструментов для обработки металла и дерева «Шухардта и Шютте» (Невский проспект, 11). На момент разгрома владельцем торгового дома значился Бернгард Шухардт, а главным уполномоченным – Оскар Генрихович Бургхардт. Скорее всего, именно отсюда погромщики позаимствовали инструменты для демонтажа скульптурной группы «Диоскуры» на крыше германского посольства, что дало полиции повод назвать стремительное нападение на посольство заранее составленным планом, ведь многие в толпе имели топорики, молотки, ломики, рашпили и другие орудия.

В.Ф. Романов вспоминал начало Первой мировой войны как трагедию, как крушение старого, довоенного миропорядка: «В Петербург мы приехали ночью; хотелось очень есть; вещи мы отправили домой с прислугой, а сами, я и жена, прямо пошли ужинать к „Контану“; мы были в такой грязи и пыли, что еще три дня тому назад нам и в голову не могло прийти отправиться в фешенебельный ресторан в таком виде; теперь была война и рушились старые привычки; швейцар нисколько не удивился, так как таких, как мы, очевидно, перебывало в ресторане уже много. Мы ужинали в кабинете с окнами в общий зал; в последнем было уже не то, что было обычно ранее; группа подвыпивших офицеров разгуливала по длинной зале ресторана, а не сидела за столиками; кто-то приставал к румыну-капельмейстеру, за Германию он или нет, и угрожал убить его, если Румыния не выступит на нашей стороне. Уходя от „Контана“, мне и в голову не приходило, что в этом любимейшем моем ресторане, где столько в моей жизни было хороших дружеских встреч и бесед, я больше никогда в своей жизни не буду; я чувствовал только, что сейчас, в данный момент, в настоящей его обстановке, это было какой-то уже не хорошо знакомое мне, а совершенно чужое учреждение. Когда мы вышли из ресторана на Мариинскую площадь, там толпился народ, кричал „Ура“; мы посмотрели по направлению общих любопытных взглядов толпы, мы увидели, что конные статуи на мрачном здании германского посольства освещены; в лучах света были видны фигуры людей, копошившихся возле статуй; их связывали веревками, чтобы опустить на панель; когда это удалось, статуи были потоплены в Мойке, под дикие крики толпы. Я читал в первоапрельском номере какой-то газеты помещенную, в виде шутки, заметку о том, что В.М. Пуришкевич и компания, злясь на дом германского посольства, кстати сказать, действительно, не гармонировавший с красивейшей по ее окрестности площадью Мариинского дворца (Государственного совета) и Министерства земледелия, похитили ночью конные статуи с немецкой постройки; к заметке была, кажется, для большей ее убедительности, приложена даже фотография дома без статуй. Почти все мои знакомые догадались, что это известие – шутка на первое апреля. То, что казалось смешной шуткой в апреле, приходилось видеть собственными глазами в июле; была война, когда всякая нелепая шутка претворилась в действительность. На улице Гоголя мы прошли мимо приюта нашего литературно-артистического мира – знаменитого богемного ресторана „Вена“, излюбленного некоторыми моими друзьями; с него была сорвана вывеска и он был закрыт. Вблизи мы заметили разбитые витрины кондитерской „Berrin”, название которой толпа приняла за Берлин. Далее по Невскому темно было и в уютном итальянском ресторане „Альберт“, и в популярном немецком ресторане „Лейнер“. Над всеми улицами стоял неумолкавший гул толпы, уже разнузданной, несдерживаемой полицией, охмелевшей от ожидаемого пролития крови. Встречались громадные процессии с национальными знаменами, с портретами царя, певшие гимн»⁸⁶.

23 июля манифестанты ополчились против немецких колбасных. На углу Свечного переулка и Ямской улицы 20 человек из простонародья приставили лестницу к одной из колбасных лавок и белой краской стали закрашивать слово «немецкая», оставив «колбасная». После этого инцидента по распоряжению полиции со всех магазинов германских подданных были сняты или заклеены вывески, чтобы более не провоцировать враждебные действия народных масс.

Через день в газете «Ведомости Петроградского градоначальства» появилось объявление Санкт-Петербургского градоначальника А.Н. Оболенского: «13 июля обязательным постановлением воспрещены в столице всякие демонстрации и манифестации; однако проходившие в городе грандиозные патриотические шествия были допускаемы ввиду совершенно мирного их характера и высокой цели, а между тем в последние дни эти манифестации были омрачены появлением насилия, выразившегося в срывании вывесок, битье стекол и т. д. некоторых предприятий и завершившегося разгромом бывшего германского посольства. Ввиду этого считаю себя вынужденным напомнить населению столицы об указанном обязательном постановлении воспретить всякие шествия по улицам города. Обращаюсь ко всем жителям города с просьбой не допускать проявления каких-либо враждебных действий по отношению к иностранным подданным»⁸⁷.

Мера пресечения для обвиняемых выражалась в форме ареста на один месяц, однако уже 2 августа 1914 г. петербургский градоначальник генерал-майор А.Н. Оболенский направил приставу 2-го участка Адмиралтейской части А.Н. Перепелицыну секретную телеграмму, в которой велел немедленно освободить из-под ареста всех задержанных за бесчинство и озорство в отношении здания германского посольства.

К арестованным участникам погрома здания бывшего германского посольства были применены довольно мягкие меры наказания, которые вскоре сменились освобождением из-под ареста. Не сыграло здесь роли и то обстоятельство, что погром был произведен в здании дипломатической миссии. Более того, анализ материалов допросов арестованных и разбирательства по вопросу о возмещении убытков служащим посольства продемонстрировал отсутствие разработанного законодательства, которое бы могло послужить основой для разрешения связанных с немецкими погромами вопросов. Даже в определениях властями характера действий погромщиков наблюдались существенные расхождения – то их называли преступными, то – хулиганством и озорством. Несмотря на то, что немецкие погромы вызвали осуждение, и всюду высказывались сожаления по поводу случившегося, со стороны общественности и дипломатических кругов действия погромщиков находили не только объяснения, но и оправдания. Характерным было признание их естественной реакцией населения в условиях войны.

10 октября 1914 г. начались немецкие погромы в Москве. Первой жертвой разгрома стало товарищество паровой фабрики шоколада, конфет и чайного печенья «Эйнем», директорами правления которого были германские подданные братья Оскар и Юлий Гейс. Эта фирма долгое время подвергалась нападкам со стороны газет, призывающих к ее бойкоту. Кроме этого, в течение нескольких дней в разных магазинах товарищества или у их подъездов появлялись «бойкотисты-партизаны», которые стыдили покупателей за недостаток патриотизма и иногда поднимали большой шум, развязывая горячие дебаты.

Утром 10 октября в Верхние торговые ряды явилось несколько неизвестных, которые посоветовали управляющему закрыть на день магазин товарищества, что и было сделано. Днем несколько лиц, очень юных на вид, из простого класса, воспользовавшись скоплением народа на Красной площади по случаю молебствия, в том числе присутствием учащейся молодежи с флагами, стали агитировать за разгром «Эйнема». По сообщению «Голоса Москвы», у студентов агитация успеха не имела, и по окончании молебствия они отправились с манифестациями по улицам. Вслед за этим у Верхних торговых рядов сформировалось три группы с флагами в руках, среди которых не было учащихся и интеллигенции». Послышались крики «Долой немцев!», «Не смеют торговать в России». В зеркальные стекла кондитерского магазина полетели камни. Ворвавшись внутрь, толпа разгромила весь товар: конфеты, печенье, банки с вареньем были сброшены на пол и растоптаны; была сорвана электрическая арматура, испорчены украшения, разбита мраморная доска прилавка. Снаружи толпа сняла с вывески российский герб и сбила золотые буквы. При этом весь погром занял около 10 мин. Прибывшие на место большие наряды полиции разогнали толпу и произвели несколько арестов. Но немецкие погромы на этом не прекратились⁸⁸.

Главный магазин товарищества «Эйнем» на Петровке был также заперт, у него уже дежурила полиция. Одной из групп манифестантов удалось снять с вывески малого двуглавого орла, большого же, крепко прикрепленного, пришлось оставить. Вечером все же удалось разбить и это помещение. От погромных настроений пострадал и магазин товарищества в Лубянских торговых помещениях, у Ильинских ворот. Внутри него ничего не уцелело: все было смято, побито, поломано. В магазинах фирмы по производству готового платья «М. и И. Мандль», принадлежащей австрийскому подданному Людвигу Мандлю, на Петровке, Неглинном проезде и на Сретенке были разбиты зеркальные стекла. Магазин на Тверской улице пострадал сильнее: повредили даже вещи на выставке. По сообщению газет, у этого магазина толпа шумела и, несмотря на требование полиции, не хотела расходиться. Для водворения порядка сюда пришлось вызвать конные наряды. Полностью разгромлен был магазин фирмы «Мандль» на углу Софийской и Рождественской улиц, дважды подвергавшийся нападению толпы. Здесь разбили прилавки, зеркала, сломали мебель, товар частично «растаскали». Погромщики были вооружены ломами, палками. Из-за огромного количества осколков на улице приостановилось трамвайное движение.

На Театральном проезде пострадал еще один магазин готового платья – «Боген», к которому толпа подходила около 10 и 12 часов ночи. Погромщиками была разобрана даже асфальтовая мостовая около магазина, куски которой использовались в качестве орудий. Между тем Боген оказался словаком, управляющий – поляком, а все служащие были русские. На Никольской улице подвергся разгрому галантерейный магазин Рифферта, где были разбиты окна, витрины, разбросан товар. На Кузнецком мосту пострадали магазины музыкальных инструментов Юлия Генриха Циммермана, металлических изделий австрийского подданного Артура Круппа, экипажный магазин Фермана.

В мебельном магазине АО «Яков и Иосиф Кон» были разбиты витрины и испорчена мебель. Погром магазина чешской посуды графа Отто Гарраха нанес владельцу «громадный» ущерб, так как булыжниками были разбиты не только зеркальные стекла, но и хрусталь. 11 октября на досках, которыми были заколочены витрины, был вывешен плакат с надписью: «Владелец магазина – чех, славянин». 22 октября «Голос Москвы» опубликовал заметку о графе Гаррахе представителей московской чешской колонии, пораженных разгромом чешского магазина, где доказывалось не немецкое происхождение фирмы. Погромы охватили и Мясницкую улицу, где были разбиты витрины магазинов и окна технических контор. Так, пострадали контора ревельского машиностроительного завода «Виганд», изготавливающего двигатели «Русь», техническая контора и магазин локомобилей «Р. Вольф», техническая контора фирмы по изготовлению двигателей «Отто Дейц», контора Русского общества всеобщей компании электричества, магазины «Братьев Линдеман», Эмиля Гамрина, Густава Вюстера, Генриха Ланца, «Клар», «Грингауз».

Сильно пострадали контора и магазин австрийского акционерного товарищества сталелитейных заводов «Братья Беллер». Рядом оказался разгромленным старинный магазин белья «Ю. Тегелер». В находящейся напротив большой конторе московского товарищества Сущевских заводов машин, орудий и двигателей «Г. Кеппен» были разбиты все окна. Между тем сын основателя товарищества русского подданного Кеппена был незадолго до 10 октября убит в Восточной Пруссии в бою с германцами. Также были разбиты стекла в цветочном магазине «Райбле» и гастрономическом «Дрезден»⁸⁹.

Сначала «бушевавшие» правильно определяли, какой магазин немецкий, а какой нет. «В немецком все разнесут, а соседний шведский обойдут». Но скоро разбирать перестали: «Иностранная фамилия на вывеске – и звенят стекла, разбиваемые булыжником, то вынутым тут же из мостовой, то запасливо принесенными с собой». Не обращая внимания на надпись на окнах конторы «Э. Вейде и Э. Шульц», что фирма русская, погромщики разгромили и ее. Пострадали принадлежащие русским владельцам и российским подданным магазины «К. Лоренц и Кº», гласного думы Густава Листа. На Мясницкой улице погромщики дошли до аптеки Келлера, где успели разбить одно из окон, но были рассеяны полицией. Проехавший по улице после погромов очевидец так передавал свои впечатления: «Точно неприятель побывал в одной из главных деловых артерий города. Было жутко и стыдно глядеть. Зияли дыры на месте окон, поблескивало на электрическом свете битое стекло, белели доски, которыми наскоро зашиты злополучные магазины».

До поздней ночи полиция пыталась прекратить беспорядки. По первому требованию к месту погромов выезжали конные наряды. Но погромные настроения подавить не удалось. 11 октября все фирмы подданных враждебных России государств тщательно охранялись полицией. Магазины фирмы «Эйнем» были закрыты и спешно заколачивались досками. Оставшиеся после погрома орлы, на которых фирма имела право как поставщик императорского двора, были сняты, вывески затянуты полотном. Такой же вид имели магазины фирмы «Мандль», причем на дверях висела записка: «Служащие и рабочие – русские подданные». Всюду на улицах, где были погромы, попадались заколоченные окна, опущенные железные шторы, и масса публики перебывала там, осматривая разгромленные помещения. С утра по городу снова распространился слух, что по улицам ходят толпы подростков и разного люда и громят немецкие магазины, но до поздней ночи попытки небольших групп продолжить начатое успешно предотвращались полицией.

Враждебно настроенные манифестанты снова пытались совершить нападения на магазины «Эйнем» и «Мандль», пройти к магазинам на Мясницкой улице, однако везде их встречали сильные наряды полиции, и погромщики поворачивали обратно. И только около полуночи собравшейся на Арбате большой толпе удалось закидать камнями окна в ряде магазинов, причем пострадали в большинстве не немецкие фирмы, а принадлежащие французам и англичанам. Так, были разбиты стекла в красильной «Кутюрье», в магазине красок «Сий и Лок». Здесь же пострадали цветочный магазин Матцского и колбасная «Брош». По распоряжению московской администрации в целях недопущения беспорядков было установлено дежурство конной полиции в городских участках. Главноначальствующий над Москвой градоначальник генерал-майор А.А. Адрианов обратился к населению с воззванием, в котором указывал, что «на страже интересов Родины стоят законные власти и не случайному праздному человеку подобает решать вопрос о том, что полезно и что вредно для государства, а тем более приводить свое решение тут же в исполнение насильственными противозаконными мерами». Отметив, что «народный гимн – это молитва, а сопровождать молитву безобразием – кощунство», градоначальник предупредил, что к участникам «бесчинствующих толпищ» им будут строго применяться обязательные постановления, если виновный не подлежит более строгому наказанию по суду. А.А. Адрианов просил население помочь администрации в неуклонном поддержании порядка и спокойствия в дни, когда все силы государства должны быть направлены на отражение внешнего врага. Заканчивая свое обращение, он сообщил, что всем торговым предприятиям, которым могла бы угрожать опасность, предоставлялась возможность временно прекратить торговлю. Таким образом, в 1914 г. генерал-майору А.А. Адрианову удалось прекратить беспорядки одними увещаниями, без применения силы. Заметим, что под «силой» здесь следует понимать применение огнестрельного оружия. В остальном, как видно из содержащих описания погромов источников, для их прекращения градоначальником предпринимались далеко не одни увещательные меры.

На момент начала войны несколько тысяч российских подданных по тем или иным причинам находилось на территории Германии и Австро-Венгрии. Часть из них являлась курортниками и туристами, ибо в России были очень популярны курорты Австрии и Германии, особенно Мариенбад, Карлсбад, Баден-Баден и др. Многие россияне учились в престижных учебных заведениях Австро-Венгрии и Германии. Были и те, кто оказался на территории противника по делам бизнеса. Но самым обидным было попасть в руки врага, проезжая транзитом через территорию Германии и Австро-Венгрии.

Все мужчины – российские подданные от 18 до 50 лет, – попадавшие в категорию военнообязанных, подлежали аресту, и на них распространялся статус военнопленных. Причем им не разрешили проститься со своими родными, передать близким деньги и другие необходимые предметы. Кстати, в России с подданными Германии и Австро-Венгрии мужского пола поступили примерно таким же образом. Что касается женщин, детей и стариков, то они подвергались временному аресту с последующей депортацией на родину в основном через нейтральные страны⁹⁰.

В первые дни войны россияне естественно стремились найти убежище, получить помощь и необходимые консультации в посольстве России в Берлине. Оно рассматривалось как единственное безопасное место в условиях полной беспомощности российских консульств в различных немецких землях и городах. Однако эти иллюзии быстро улетучились, в посольстве царили паника и полная неопределенность. Сотрудники посольства рекомендовали всем срочно, любыми способами покинуть территорию Германии и желательно через нейтральные страны. Кроме нескольких «добрых советов» посольство не могло реально ничем помочь, тем более, что и судьба самого посольства в первые дни войны была неясной. В некоторых случаях оно выдавало небольшие суммы денег и бесплатные билеты россиянам, которые по тем или иным причинам оказались без средств к существованию. Этих денег, как правило, хватало только на приобретение билета на выезд из Германии. Следовательно, российские подданные оказались слабо защищенными от произвола германских властей.

Князь Ф.Ф. Юсупов накануне войны находился в Германии и был свидетелем ожесточенного отношения местного населения к русским: «В июле мы приехали в Киссинген. Атмосфера в Германии показалась нам крайне неприятной. Немцы упивались нелепыми газетными статейками о Распутине, бесчестившими нашего государя. Отец верил, что все обойдется, но вести приходили одна другой тревожней. Вскоре после приезда получили мы телеграмму от великой княгини Анастасии Николаевны, супруги нашего будущего главнокомандующего. Великая княгиня умоляла вернуться как можно скорее, пока выезд из Германии свободен. Австро-Венгрия напала на Сербию. В ответ Россия 30 июля объявила всеобщую мобилизацию. На другой день рано утром о том сообщили официально. Весь Кис-синген пришел в броженье. Толпы шли по городу с бранью и угрозами в адрес России. Пришлось вмешаться полиции, чтобы навести порядок. Уезжать надо было немедля. Матушку, больную, перевезли на носилках на вокзал, где сели мы в берлинский поезд. В Берлине царил хаос. Суматоха была в отеле „Континенталь“, где мы остановились. На другой день в восемь часов утра нас разбудила полиция. Пришли арестовать меня, нашего врача, отцова секретаря и всю мужскую прислугу. Отец тотчас позвонил в посольство, но ему отвечали, что все очень заняты и приехать к нам никто не может. Тем временем арестованных поместили в гостиничный номер, рассчитанный от силы человек на пятнадцать. Набралось нас, однако, с полсотни. Час за часом стояли мы, не имея возможности двигаться. Наконец нас отвели в комиссариат. Посмотрели наши бумаги, назвали нас „русскими свиньями“ и объявили, что упекут в тюрьму всякого, кто через шесть часов не покинет Берлина. Только к пяти смог я вернуться в гостиницу и успокоить отца с матерью. Думали они, что меня им уже не видать»⁹¹.

Оказалось, что выбраться из Германии практически невозможно: «Надо было решать немедленно. Ирина позвонила по телефону кузине, кронпринцессе Цецилии. Та обещала переговорить с кайзером и тут же дать ответ. Отец в свой черед пошел посоветоваться с русским послом Свербеевым. „Увы, моя миссия тут закончена, – сказал посол, – и не знаю теперь, чем вам помочь. Все же приходите вечером“. Времени не оставалось. Арестовать нас могли с минуту на минуту. Отец бросился к испанскому посланнику. Тот объявил, что не даст в обиду русских в Германии, и обещал прислать к нам своего секретаря. Тем временем позвонила кронпринцесса и сказала, что ей очень жаль, но помочь она не в силах. Собиралась заехать к нам, но предупредила, что кайзер отныне считает нас военнопленными и через адъютанта пришлет нам на подпись бумагу о нашем местопребывании: гарантирован нам выбор из трех вариантов и корректное обращение. Подоспел испанский секретарь. Не успели мы объяснить ему всего дела, как явился кайзеров адъютант. Он торжественно вынул из портфеля лист бумаги с красною восковою печатью и протянул нам. Текст бумаги гласил, что мы обещаем „не вмешиваться в политику и остаться в Германии навсегда“. Мы оторопели! С матушкой случился нервный припадок.

Она сказала, что сама пойдет к императору. Я показал нелепую бумагу испанцу. „Как можно требовать подписать подобную чушь? – вскричал он, прочитав. – Нет, тут явно какая-то ошибка. Наверно, не „навсегда”, а „на время военных действий“. Наскоро посовещавшись, мы вернули бумагу немцу, просив подтвердить правильность текста и привезти документ завтра в одиннадцать»⁹².

Решено было пойти на хитрость. «Отец снова поехал к Свербееву в сопровождении испанского дипломата. Наконец условились, что испанец потребует у министра иностранных дел фон Ягова предоставить в распоряжение русского посла специальный поезд для членов посольства и прочих русских граждан, желающих выехать из Германии. Список предполагаемых пассажиров министру сообщат немедленно. В списке, обещал Свербеев, будем и мы. Потом он рассказал отцу, что в тот день вдовствующая императрица Мария Федоровна и великая княгиня Ксения ехали поездом через Берлин. Узнав, что мы в „Отель-Континенталь“, они хотели было заехать к нам и увезти нас с собой в Россию. Но было поздно. Судьба их самих висела на волоске. Злобная толпа била стекла и срывала шторки в окнах вагона государыни. Императорский поезд спешно покинул берлинский вокзал. На другой день рано утром мы поехали в русское посольство, а оттуда на вокзал к копенгагенскому поезду. Никакого сопровождения, как полагалось бы иностранной миссии. Мы отданы были на милость разъяренным толпам. Всю дорогу они швыряли в нас камни. Уцелели мы чудом. Среди нас были женщины и дети, семьи дипломатов. Кому-то из русских палкой разбили голову, кого-то избили до крови. С людей срывали шляпы, иным в клочья изорвали одежду. Наш автомобиль был последним. Нас приняли за прислугу и не тронули. За минуту до отхода поезда прибежали наши слуги, перепутав вокзал. В панике они растеряли по дороге наши чемоданы. Мой камердинер, англичанин Артур, остался в гостинице с большей частью вещей, делая вид, что отлучились мы ненадолго. Артура арестовали и насильно удерживали в Германии все время войны. Только когда поезд тронулся, мы вздохнули с облегчением. Впоследствии выяснилось, что вскоре после нашего отъезда кайзеров адъютант явился в гостиницу. Когда императору Вильгельму доложили о нашем бегстве, он приказал арестовать нас на границе. Приказ опоздал. Мы проехали беспрепятственно. Несчастного адъютанта послали в наказанье на фронт»⁹³.

Из Германии удалось перебраться в Данию. «В Копенгаген мы приехали даже без зубной щетки. Отправились в гостиницу „Англетер“, и тут же начались визиты: посетили нас король и королева Дании со всеми родственниками, императрица Мария Федоровна с дочерью, тещей моей, и многие прочие, оказавшиеся проездом в датской столице. Все были потрясены случившимся. Императрица просила и добилась нескольких поездов для многочисленных русских, не имевших возможности вернуться на родину своим ходом. Назавтра мы покинули Данию. С парохода, плывшего в Швецию, императрица с явным волненьем смотрела, как удаляется берег родины ее. Но долг звал в Россию. В Финляндии нас ждал императорский поезд. Финны радостно приветствовали ее величество во все время пути. В Дании до нас дошли слухи о якобы финском восстании. Теперь эта встреча слух опровергла. А Петербург выглядел по-прежнему. Казалось, нет никакой воины»⁹⁴.

Большой интерес вызывают дневниковые записки врача Верхнеудинской больницы Забайкальской области Михаила Владимировича Танского, который со своей женой Екатериной Александровной был в августе 1914 г. в туристической поездке в Германии. 23 июля 1914 г. Танские прибыли в Берлин. Нахождение в городе омрачалось тревогой, а «самым насущным вопросом… являлся вопрос о… выезде из Берлина…Для этого необходимо было направиться в испанское посольство, под покровительство которого были отданы русские». На самом деле оказалось, что «посольство только визирует паспорт (ставит на нем свой штемпель и этим как бы берет официально под свою защиту)». «Физиономия города, – писал М.В. Танский, – резко изменилась: куда девалось прежнее спокойствие, беспечность?… Вокзальные платформы загромождены багажом, места в вагонах берутся с боя, и билеты продаются только до швейцарской границы», курс рубля резко упал, затем прекратились обменные операции, золото и серебро исчезло из обихода. Единственным удобным и быстрым путем возвращения домой был путь через Берлин. В последующем «заботы о русских подданных были возложены по договоренности на датское посольство в Берлине», оно решало вопросы о возвращении их на родину, но для этого требовалось время⁹⁵.

Жизнь русских в Берлине осложнялась тем, что «немцы в первые дни войны буквально все болели шпиономанией», поскольку «само правительство внушило народу, что Берлин полон шпионов, и призывало толпу следить за всеми иностранными подданными. Кайзер чуть ли не ежедневно обращался к народу со своими воззваниями, которые в форме афиш большого формата с неизменною надписью „К моему дорогому народу“ с государственным одноглавым с распростертыми крыльями орлом, с подписью „Вильгельм“ расклеивались на всех перекрестках. В результате такого патриотического сыска немцы тащили в участок не только чужих, но и своих… Даже самые элегантные дамы сыском не стеснялись; в то же время все проявляли крайне грубое отношение». Когда шпиономания достигла угрожающих размеров, кайзер обратился к подданным с новым воззванием, напоминая, что «большинство русских в Берлине – больные с курортов, что немцы ведут войну не с мирными гражданами, а на полях сражений… После таких воззваний, а главным образом и потому, что миновали первые, особенно острые, дни войны, отношение немцев стало ровнее, покойнее, можно уже было более свободно ходить по улицам, ездить в трамваях, по железной дороге – никто не трогал, нужно было только избегать говорить по-русски»⁹⁶.

Постепенно Танские привыкли к сложившемуся положению, поселились на Auguststrasse, расположенной вдалеке от центра Берлина, и вернулись к традиционному, выработанному годами ритму повседневной жизни в Верхнеудинске (утренний кофе, обед «в час дня, а затем в большинстве случаев я оставался один и предавался чтению всяких случайных книжонок… Часов в 5–6 вечера пили чай, затем довольно часто засаживались играть в тетку… В 10–11 часов ужинали, и день заканчивался. Одним из постоянных развлечений, в особенности во время усиливавшейся тоски, было раскладывание какого-нибудь немудреного пасьянса»). Ни мебель («комната наша окнами выходила на улицу, уютная, просторная, с хорошей мебелью, такой работы и отделки, какой в России можно найти только у лучших мастеров, – диван, письменный стол, шкафчик, умывальный столик, гардероб, две кровати»), ни продуктовый набор («мясо для супа или две котлетки, бутылка молока, картофель, квашеная капуста, хлеб, коренья, крупа, масло, фрукты для компота, селедка, яйца») не отличались от домашних. Жизнь «в немецком плену» была скромной («жили экономно на две марки (обмен вышел марка 1 руб. 30 коп.) – не знали, сколько времени придется здесь пробыть») и «протекала в большом однообразии, с раннего утра до поздней ночи, окрашенная гнетом пленения и тоскою по родине». Можно с уверенностью говорить о том, что так протекало пребывание в Берлине первых месяцев войны многих средней руки путешественников⁹⁷.

Несмотря на тяжесть и неопределенность ситуации, М.В. Танский не потерял чуткого взгляда, остроты восприятия, фиксируя особенности жизни Берлина с первых дней войны. Традиционный уклад с началом войны не изменился: «Жизнь на нашей улице начиналась рано… Появлялся фургон с молоком, хлебом, углем… затем хозяйки… ученики с сумочками, направлявшиеся в школы… торговцы зеленью, овощами, фруктами… С часу дня на улице появлялись ребятишки всех возрастов и улица наполнялась шумом и гамом… Самая любимая забава у детей бегать на роликах… так же как и у нас играют в классы, чертя по мостовым мелом, в пятнашки и проч. Вечером улица хорошо освещалась… появлялись взрослые спортсмены на роликах, которые проделывали сложные фигуры. Затем движение понемногу ослабевало и улица затихала»⁹⁸.

Отдаленность улицы, на которой жили Танские, способствовала тому, что здесь образовалась «маленькая русская колония», с течением времени изменилось отношение к русским: «Обращались с нами вежливо, были дружелюбны». «В общем-то, хозяева наши относились к нам хорошо… Нередко проглядывалось даже сочувствие к нашему тяжелому положению, и мы за доброе отношение были признательны и благодарны». Наблюдая за «хозяевами», М.В. Танский подмечает глубокую привязанность их друг к другу и наивные знаки внимания, проявлявшиеся «с какой-то трогательной детскою наивностью и простоватостью». Такой же наивной простоватостью было пронизано и отношение к императорской чете: мужчины «боготворили» кайзера, женщины преклонялись перед императрицей, ездили к дворцу, чтобы «увидеть проезд императрицы и думать потом, что именно ей императрица махнула платочком и подарила улыбку»⁹⁹.

М.В. Танский сумел подметить различные проявления жизни Берлина, который «с началом войны оказался в трагикомическом положении. Пришлось сразу из патриотических побуждений перекрашивать, замазывать… массу вывесок, так как Германия оказалась в войне с пятью государствами. Не переделывать же было нельзя хотя бы из чувства самосохранения: так гостиницу „Харьков“ толпа разрушила». Неприятно поразил вид здания английского посольства: «в окнах не было ни одного целого стекла… посольство толпа разгромила», как только немцы узнали об объявлении Англией войны Германии. Удивление путешественника вызвал факт того, что «для большинства немцев объявление войны Англией было большой неожиданностью». Здание русского посольства погрому не подвергалось, но от него «тоскою веяло… как от покойника, среди живых… оно выглядело мертвецом»¹⁰⁰.

Посол Франции в Германии Ж. Камбон вспоминал, как было разгромлено английское посольство в Берлине: «Утром 3 августа 1914 г. статс-секретарь господин фон Ягов пришел во французское посольство в Берлине сообщить мне, что Германия разорвала с нами дипломатические отношения и что после полудня мне будут вручены паспорта. Мы находились у меня в кабинете. Окна его, выходившие на Парижскую площадь, были открыты. Распевая патриотические песни, по площади непрерывно проходили толпы молодых людей и рабочих; то и дело раздавались враждебные возгласы в адрес Франции. Я указал статс-секретарю на возбужденную толпу и спросил, когда положат конец этому шуму и сможет ли полиция защитить посольства, заверил меня, что сможет. Но не прошло и нескольких часов, как толпа двинулась к английскому посольству и камнями разбила там окна. Император послал одного из своих приближенных к моему коллеге сэру Эдуарду Гошену, чтобы выразить ему сожаление, и я никогда не сомневался, что господин фон Ягов был глубоко потрясен этим инцидентом. Германское правительство, которому повиновались как нигде и никогда, оказалось не в состоянии сдержать народные страсти. Народ словно опьянел»¹⁰¹.

Английский посол во Франции Ф.Б. Тейм оставил свидетельство о нападении на германское посольство в Лондоне: «7 августа 1914 г. Говорят, что толпа разбила окна в немецком посольстве в Лондоне; меня огорчает, что подобное событие произошло в Англии. Единственное утешение – в Берлине поведение толпы по отношению к сотрудникам русского посольства, включая женщин, было возмутительным»¹⁰². Подверглось нападению и германское посольство в Париже.

В условиях информационного голода, по мнению М.В. Танского, россияне жили «самыми разнообразными слухами… которые фабриковались по разным пансионам и отелям», и историями, которые порой превращались в своеобразные мифологические рассказы о страданиях, испытанных по пути в Берлин. Эпицентром слухов было посольство, здесь же завязывались знакомства, с некоторыми соотечественниками Танские будут долго переписываться, вспоминая эти дни. Нужно отдать должное здравому смыслу автора воспоминаний, критическому восприятию подобных сообщений: «Если даже верить на половину всем рассказам, то и тогда немцы проявили много грубости… Почти никто без неприятностей не доехал до Берлина, счастливое исключение, по видимому, представляли только мы одни»¹⁰³.

Вместе с тем бывали и другие истории. Например, сенатор С.В. Иванов опубликовал свою историю о том, как он оказался шпионом. Состав, направлявшийся в Россию, в котором находилось примерно 600 россиян, был остановлен на самой границе. В последний момент всех пассажиров выгрузили и повели пешим порядком в сторону Кёнигсберга. Конвоиры постоянно издевались над интернированными, симулируя сцены расстрела. По пути немецкие военнослужащие и гражданское население постоянно выкрикивали обвинения в шпионаже в адрес колонны, призывая к расправе над ними¹⁰⁴. По свидетельству члена Государственного совета С.В. Качалова, перед тем как группе россиян, снятой с железнодорожного состава и пешим ходом направленной в Кенигсберг, суждено было войти в город, кто-то распространил по столице Восточной Пруссии слухи о том, что русские были замечены в отравлении колодцев, шпионаже и прочих диверсиях: жители Кёнигсберга встретили колонну россиян с большой враждебностью¹⁰⁵. Любые, даже самые невинные действия русских были способны вызвать взрыв ненависти со стороны немцев и обвинения в шпионской деятельности. Так, попытка княгини Трубецкой встретиться с германским полковником тут же была расценена как попытка шпионажа. Также был воспринят и переход графини Воронцовой-Дашковой из одного вагона в другой. Когда один из подданных России, измученный долгими пешими переходами, выбросил свою ручную кладь, немецкие охранники сразу натравили на него собак, приняв его действия за метание самодельной бомбы¹⁰⁶.

Система психологического давления зачастую приобретала своеобразные формы. Россиян перевозили в грязных вагонах или в вагонах с только что покрашенными лавками, в которых было трудно не испачкать свою одежду. Часто германские солдаты загоняли людей в вагоны, используя грубую силу против детей, стариков и женщин. Кроме того, подданных России не кормили во время перевозки и запрещали посещать вагоны-рестораны, если таковые имелись. При этом германские офицеры и солдаты довольно часто устраивали публичные попойки в вагонах-ресторанах с обильным употреблением пищи на глазах у измученных россиян. По сведениям очевидцев, некоторые группы россиян не получали питание по два-три дня. По словам екатеринославского купца М.И. Эля, интернированные, с которыми он ехал, не получали продовольствия в течение двух суток, вода выдавалась только после долгих уговоров. Были случаи, когда воду приобретали на вокзалах по «бешеной» цене в 20 марок за стакан. Люди, имевшие при себе продукты, стремились поделиться ими с остальными россиянами. По сложившейся практике продукты распределялись среди женщин и детей, мужчины получали пищу в последнюю очередь, либо вообще оставались без нее. Правда, такие факты являлись скорее исключением, большинство подданных России имело возможность получить скромное питание. Наибольшее возмущение вызвал факт, изложенный известным российским театральным деятелем В.П. Немировичем-Данченко. По его свидетельству, одна из русских дам из-за нервного срыва не могла кормить ребенка грудью, она умоляла немецких охранников дать ей стакан молока. Охранники принесли молоко, но женщине его не передали, дразня ее, в результате чего несчастная женщина сошла с ума. Такого рода события приобретали большой резонанс, все ведущие издания страны и даже некоторые провинциальные перепечатывали эту информацию на своих страницах¹⁰⁷.

Большое оскорбление россиянам наносила процедура раздевания догола и тотальной проверки одежды, о чем с наибольшим возмущением вспоминал А.В. Бельгради. Особенно чувствительно данный произвол воспринимался применительно к женщинам и девушкам. По свидетельству россиян, немцы довольно часто устраивали обыски, заставляя девушек и женщин раздеваться догола на виду у немецких солдат и офицеров. В ряде случаев колонна делилась на две части мужскую и женскую, причем мужская половина не подвергалась таким процедурам. Встречались примеры издевательского обыска, проводимого германскими офицерами (в основном в обвинительных воспоминаниях фигурируют молодые лейтенанты германской армии), когда женщин и девушек не заставляли раздеваться, но это компенсировалось особой «тщательностью» обыска, выходившего за все моральные нормы. В Кёнигсберге после такого обыска госпожа Лагус была помещена в тюрьму вместе с проститутками, где россиянку заставили постоянно убирать камеру.

Особые переживания были связаны с утомительными процедурами построений и перекличек. Эта процедура превращалась в своеобразный ритуал, организованный немецкими властями. Людей выводили из эшелонов на плац, привокзальные площади или на любую территорию, находившуюся недалеко от вокзала, и выстраивали в шеренги. Вокруг россиян вставали германские солдаты, к ружьям в ряде случаев присоединялись штыки, что производило угрожающее впечатление. Очень часто общение конвоя и россиян сопровождалось периодическими переводами затвора ружей в боевое положение, что имитировало подготовку расстрела интернированных. Н.Л. Марков-Первый отмечал случай, когда ему и еще нескольким российским подданным в тюрьме Шпандау была устроена имитация расстрела из двух пулеметов. Построение могло продолжаться 5–6 часов, многие не выдерживали данной процедуры, теряли сознание и т. д.

Монологи подвыпивших германских солдат и офицеров стали особой темой в воспоминаниях россиян. Немцы выставляли русского царя в самом неприглядном виде, зачастую демонстрируя пленным карикатуры из германских газет и листовок, на которых правительство России рисовалось как сборище кровожадных и абсолютно неграмотных варваров и т. д. По свидетельству россиян, любимым ругательством немцев в их адрес была фраза «русские свиньи». Ругательство звучало как на русском, так и немецком языках без учета социальной принадлежности и могло быть направлено как в адрес инженера, так и аристократа.

Наибольший резонанс в России вызвала история жены директора канцелярии Министерства путей сообщения Н.А. Туган-Барановской. Женщина, страдая от заболевания кожи лица, проходила лечение в Германии. Как только началась война, ее сразу заставили покинуть германскую клинику и срочно выехать за пределы Германии. В то время как она нуждалась в постоянных перевязках и тщательном медицинском уходе, ее арестовали на железнодорожном вокзале Берлина и на три дня заключили в тюрьму, где с нее сорвали бинты и избили. В камере она не имела даже кровати, в течение трех дней Н.А. Туган-Барановскую практически не кормили. После этого ее погрузили в товарный состав, шедший к границам России. На границе интернированных выгнали из вагонов. Разъезд русской кавалерии подобрал женщину, но на пути в Петроград она умерла. Трагическая история Н.А. Туган-Барановской приобрела широкую известность в России и за ее пределами, она стала в этом плане хрестоматийной, войдя практически во все сборники, посвященные описанию германских зверств. Избиению подвергались как представительницы аристократии (например, графиня Воронцова-Дашкова, графиня Потоцкая и др.), так и представительницы других социальных групп российского общества¹⁰⁸.

Созданию мифа о войне способствовала пресса: «газетчики… выкрикивали название газет с сенсационными новостями с театра военных действий, сводившимися всегда к одной версии – «большая победа», иногда вызывая раздражение немцев против русских, «газетные листки приносили… тенденциозные вести о зверствах казаков и проч…Писали, что русские совершенно разбиты на Мазурских озерах, что взяты в плен 10 000, потом 40 000 и кончили цифрой 90 000». Когда немцы «широкою волною влились во Францию и война эта почти докатилась до Парижа», каждый «газетный выпуск в Берлине нес извещение в таком виде: 20 часов до Парижа, 18 часов, 12 часов и, кажется, последние вести были – 5 часов до Парижа»¹⁰⁹.

Из немецких газет Танские получали «вести с родины еще менее радостные, еще более печальные. В Петрограде революция, в Варшаве поляки восстали, уничтожили русские войска, русские власти свергнуты. В Одессе тоже революция, флот Черноморский разгромлен». И если они «к таким сообщениям… относились подозрительно, но, тем не менее, они оставляли большой осадок в душе», то немцы верили им безоговорочно. Более всего «душевный гнет… увеличивался от ликования немцев с самых первых дней войны. Сначала шумные овации, восторженные проводы войск на войну, затем вскоре же празднование победы», «сплошные манифестации, собирались тысячные толпы, показывались трофеи побед». Берлин принял праздничный вид, «разукрасился флагами» и в таком виде остался до конца пребывания Танских.

Наконец, к концу августа 1914 г. «слухи о вывозе русских из Берлина начали принимать более реальную форму»: «Утро 25 августа 1914 г. навсегда останется памятным: после пятинедельного немецкого пленения мы покидали Берлин». Сколь описание жизни в Берлине бессобытийно, столь стремительно разворачивается действие после: «В положенный час и минуты дверцы вагона быстро захлопнулись, поезд сорвался и полетел над улицами Берлина, унося нас на родину… Радостное чувство охватило всех…. А поезд уже бешено мчался… навстречу нам бежали поля, усадьбы, маленькие городки. Войны нигде не замечалось, воинских поездов не встречали; путь был свободный и, так как поезд был скорый, то мы безостановочно мчались к Штральзунду»¹¹⁰.

Это была не просто стремительность передвижения в пространстве, переданная вербально, это ощущение вновь приобретенной свободы – слово, которое часто употребляется на первых страницах этой записной книжки. Это и свободный путь, и свободное или открытое море. Дальше была паромная переправа на остров Рюген, затем небольшой приморский городок Засниц, где «пароход, окрашенный в темный цвет, на корме которого развевался шведский флаг, дымил всеми своими трубами», «вскоре впереди во мраке ночи заблистали… огни Треллеборга» и, наконец, «Гефле… где надлежало пересесть на пароход, чтобы переплыть в Финляндию и высадиться в Раумо».

М.В. Танский вспоминал: «Встретили нас шведы радушно… Наступивший день и то сердечное отношение и даже больше – овации, которые мы встречали на своем пути со стороны шведов, стряхнули угнетенное настроение и оживили. Не только в городах, в местечках, на станциях поезд наш встречали и провожали толпы народа, но и на полях, на дорогах, всюду, всюду посылали нам приветствия, махая платками, шляпами. Шведы в этом отношении исключительный и, вероятно, единственный народ в мире. Еще в прежний путь, когда мы плыли от Стокгольма к Гетеборгу по Гетеканалу, они изумляли нас своей приветливостью». Здесь в Евле пути супругов разошлись: мужчинам из-за опасностей военного времени был предложен путь через Торнио, а дамы могли безбоязненно плыть морем. Если на юге страны русских встречали восторженно, то «на севере страны – уже никто не махал платками и шляпами. Бросалось в глаза то обстоятельство, что чем ближе мы подъезжали к России, тем больше встречали войск… на небольших станциях всюду солдаты и офицеры… Швеция значительную часть… войск двинула на границы России, хотя казалось странным и невероятным, чтобы в… болотах могла проходить война. Но шведы издавна были запуганы немцами, что Россия стремится к свободному морю и может отхватить для этого север Швеции, и эта идея глубоко запала в народ и долгое время поддерживала недружественное отношение шведов к русским»¹¹¹.

И вот, наконец, супруги прибыли в столицу. Санкт-Петербург, который в «прежний путь… казался нам очень красивым городом, и мы… несколько раз любовались Невским и делились своими впечатлениями», теперь «поразил… своею мертвенностью…и главное, темнотою. Когда выехали на Невский… особенно удивительной показалась его мрачность. После залитых светом берлинских улиц даже таких, как… захолустная Augustrasse, после блестящих асфальтовых мостовых, в которых как в зеркале отражаются фонари, люди, дома, после того большого движения толпы, экипажей и, особенно, автомобилей, что было в Берлине, освещение в Петрограде и весь вид улиц являлись почти жалкими». Это разительное отличие внешнего вида столиц воюющих держав отражало «громадную разницу» в переживании войны двумя народами, которую нельзя было не заметить: «Там сплошной праздник, флаги, иллюминация, шумные манифестации, торжество побед, пьянство, иное здесь сдержанное, сосредоточенное настроение, сознание серьезности переживаемого момента, отсутствие всякой шумихи, полная трезвость вследствие запрета торговли спиртными напитками». Выдержанное отношение к происходящему рождало надежду, «что эта серьезность восторжествует над немецким легкомыслием»¹¹².

Оставшийся путь до Верхнеудинска прошел без осложнений. Навстречу им «буквально неудержимо лился поток людей… на запад, на театр военных действий, где смерть косила нещадно тысячи людей, поджидала и требовала новых жертв. А жертвы эти шли беспечно: поезда воинские мелькали мимо нас с песнями, часто под гармошку, лица солдат веселые, жизнерадостные, слышны смех, остроты, оживленный говор… Мы постоянно беседовали с солдатами и уныния в них никакого не замечали… Каждый верил в судьбу свою, думая, что он-то уж непременно вернется домой и, конечно, судьба многих жестоко обманула. Сибирские войска не успели даже отдохнуть от долгой дороги, из вагонов прямо пошли в бой под Варшавою и своим геройством и самоотверженностью спасли Варшаву»¹¹³.

Вступление России в Первую мировую войну произошло бурно, эмоции перехлестывали через край. Разгром германского посольства в Санкт-Петербурге стал одним из эпизодов в череде проявлений антинемецких настроений не только в нашей стране, но и в странах-союзницах России. Не без эксцессов произошло объявление войны Германии в Англии и Франции. Да и в самой Германии антирусские, антианглийские и антифранцузские настроения перехлестывали через край, что выливалось в нападения на иностранных туристов (в том числе и русских). Алкоголь при этом существенно повлиял на усиление негативных чувств русских к немцам и Германии в целом, а также немцев к русским и их союзникам, что выливалось в издевательства над военнопленными и интернированными гражданскими лицами.

1.3. Борьба с «пьяным бюджетом» как шаг в «финансовую пропасть»

Российские власти опасались вводить «сухой закон» единовременно, поэтому этот процесс осуществлялся постепенно. Так, 28 июля 1914 г. по представлению Министерства финансов Совет министров принял постановление «О повышении продажных цен казенных вина и спирт и размеров акциза со спирта, пивоварения и табачных изделий», которое гласило: 1) устанавливать во всех местностях, где введена казенная продажа питей, цены на вино в размерах, не превышающих следующих высших предельных цен: а) для очищенного вина крепостью в 40° – в 12 руб. 80 коп. за ведро; б) для ректификованного спирта – в 32 коп. за градус; в) для вина высшей очистки (столового) и водочных изделий – в 16 руб. 80 коп. за ведро; 2) акциз с вина и спирта, выкуриваемого из всякого рода припасов, кроме выкуриваемого на фруктово- и виноградно-водочных заводах из виноградных материалов и сырых фруктов и ягод всякого рода, взимать в размере не свыше 20 коп. с градуса (1/100 ведра) по металлическому спиртомеру, или не свыше 20 руб. с ведра безводного спирта; 3) акциз с выкуриваемого на фруктово-и виноградно-водочных заводах спирта из виноградных материалов и сырых фруктов и ягод всякого рода взимать в размере не свыше 14 коп. с градуса (1/100 ведра) по металлическому спиртомеру, или не свыше 14 руб. с ведра безводного спирта; 4) акциз с пивоварения взимать в размере не свыше 3 руб. с пуда поступающего в затор солода; 5) с пивоваренных заводов, производящих затирание солода с применением ручного способа или тяги животных и перерабатывающих в течение отчетного года не более 2 000 пудов солода, взимать акциз в размере не свыше 2 руб. 30 коп. с пуда учтенного солода; 6) с выпускаемых с табачных фабрик изделий, кроме облагаемых пониженной бандеролью, взимать независимо от акциза, уплачиваемого за бандероли, дополнительный акциз в размере не свыше 8 руб. с пуда, или не свыше 20 коп. с фунта заключающегося в этих изделиях табака; 7) акциз с табака-махорки взимать в размере не свыше 20 коп. с фунта¹¹⁴.

На заседании 1 августа 1914 г. Совет министров пришел к заключению о необходимости продлить срок существовавшего запрещения продажи навынос крепких напитков, а также действовавшего в отношении распивочной торговли ограничительных постановлений, по крайней мере, до 15 августа 1914 г. и предложил предоставить министру финансов «озаботиться надлежащими по данному предмету распоряжениями». Также на заседании 1 августа Совет министров одобрил предложение министра внутренних дел об издании следующего обязательного постановления: «1) воспрещается распитие крепких напитков на улицах, дорогах, площадях и в других открытых местах в черте усадебной оседлости селений и в помещениях крестьянского общественного управления; 2) воспрещается появление в общественных местах в черте усадебной оседлости селений и на проездных дорогах в состоянии явного опьянения; 3) воспрещается хранение в селениях крепких напитков в помещениях частных лиц, населяющих эти помещения; 4) владельцам домов в черте усадебной оседлости селений вменяется в обязанность не допускать в принадлежащих им помещениях неразрешенной продажи крепких напитков и о производстве такой продажи немедленно извещать полицию или сельские общественные власти и 5) чайные, а равно столовые, закусочные и всякие иные заведения трактирного промысла без права продажи крепких напитков не должны иметь внутренние сообщения с этими помещениями как содержателя заведения, так и его служащих и проживающих у него лиц»¹¹⁵.

Вместе с тем Совет министров признал необходимым поручить финансовому ведомству вместе с прочими заинтересованными ведомствами «войти в соображение финансовых для казны последствий» дальнейшего продления запрещения торговли спиртными напитками и выяснить следующее: 1) с какого срока представлялось бы нужным восстановить свободную торговлю спиртными напитками; 2) какие меры переходного характера являлись бы наиболее «целесоответственными», чтобы избегнуть слишком резкого перехода от полного запрещения торговли навынос к свободной продаже питей. При этом министр финансов П.Л. Барк заявил, что, по его мнению, с 16 августа 1914 г. возможно было бы разрешить продажу виноградных вин, не подлежавших акцизу. Что же касается всех прочих крепких напитков, то необходимо было продлить существовавшее запрещение торговли ими до 1 сентября 1914 г., не предрешая вопроса о дальнейших в этом направлении мерах. Наконец, в отношении продажи денатурированного спирта министр финансов полагал бы желательным разрешить ее в городах с 16 августа, в тех местах торговли, откуда отпуск данного спирта производился и ранее, но при непременном условии совершенного удаления из этих мест казенного вина и не подвергшегося денатурации спирта, а также всех не разрешенных к свободной продаже крепких напитков. Обсудив предложения П.Л. Барка, Совет министров заметил, что в местностях, объявленных на осадном или военном положениях, намеченные меры подлежат применению не иначе как с согласия на то военных властей. Также Совет министров не увидел необходимости запрещать в отдельных местностях продажу виноградного вина и денатурированного спирта¹¹⁶.

На заседании Совета министров 9 августа 1914 г. было решено продлить до 1 сентября продажу навынос всех, кроме виноградного вина, крепких напитков, а также действовавшие в отношении распивочной торговли ограничительные постановления, «не предрешая этим вопроса о дальнейших, в том же направлении, мерах». При подписании журнала заседания министр внутренних дел Н.А. Маклаков заявил особое мнение. «Полагаю необходимым, – написал он, – закрыть винные лавки на все время военных действий, ясно и решительно объявив об этом решении во всеобщее сведение; думаю, нельзя делать этого периодическими возобновлениями отсрочки открытия лавок»¹¹⁷.

22 августа 1914 г. последовало высочайшее повеление. Оно называлось «О продлении воспрещения продажи спирта, вина и водочных изделий для местного потребления в империи до окончания военного времени». Текст его был следующим: «Председатель Совета министров уведомил министра юстиции, что государь император, 22 августа 1914 г., высочайше повелеть соизволил: существующее воспрещение продажи спирта, вина и водочных изделий для местного потребления в империи продолжить впредь до окончания военного времени»¹¹⁸.

П.Л. Барк рассказал о визите к нему М.Д. Челышева, который он совершил после высочайшего повеления 22 августа 1914 г.: «Среди многочисленных людей и депутаций, которых мне приходилось принимать в связи с винной реформой… произвело на меня особенно глубокое впечатление… посещение члена Государственной думы Челышева, убежденного поборника трезвости… В беседе со мной Челышев высказал очень много здравых мыслей по интересовавшему нас обоих вопросу и как истинный представитель народа, близко соприкасавшийся с его нуждами и познавший, насколько гибельно отражается пьяный соблазн на всей народной жизни, проникновенно говорил мне о той радости, которую он испытал при чтении рескрипта государя на мое имя 30 января 1914 г. Этим «матфе-супом», как он называл рескрипт, пьянство осуждено с высоты престола, даны твердые указания министру финансов, и на Руси должно наступить отрезвление. Мечта всей его жизни осуществилась. Челышев, подробно рассказывая мне о тех затруднениях, которые он встречал постоянно, с разных сторон, когда прилагал все усилия к широкому распространению своей проповеди о вреде пьянства, говорил об успехах этой проповеди с тех пор как голос его раздался в стенах Государственной думы, и не мог равнодушно вспомнить о графе Коковцове, который всюду чинил ему препятствия, стараясь доказать, что его стремление к насаждению трезвости – пустые бредни, неосуществимые у нас на Руси, и смотрел на него, как на маниака… Не попав в Четвертую думу, Челышев очень опасался, что начатая им пропаганда не найдет должных последователей, что враги трезвенного движения возьмут верх и вопрос пьянства нельзя будет сринуть с мертвой точки»¹¹⁹.

Однако ситуация коренным образом изменилась: «Рескрипт государя 30 января 1914 г. воскресил все его надежды; он внимательно следил за деятельностью Министерства финансов, которое еще до начала войны успело уменьшить потребление водки, теперь же, когда кабаки закрыты и, ввиду ясно выраженной царской воли и решимости правительства, останутся, по-видимому, навсегда закрытыми, он может с облегченной душой сказать себе: „Ныне отпущаеши раба твоего, владыко“. Я возразил Челышеву, что практическая борьба с пьянством теперь только начинается; до настоящего времени существовала проповедь, зачастую горячая, но все же это были только слова, ныне слова претворяются в дело, в этот момент главные поборники трезвости не только не могут считать свою задачу оконченной, а должны удвоить свою энергию, чтобы идеи свои провести в жизнь. Я добавил, что общая наша цель будет достигнута только в том случае, если правительство сможет опереться на местах на таких апостолов трезвости, как он, и я не сомневаюсь, что нам еще часто придется встречаться за дружной совместной работой в области трезвенности. К сожалению, моему пожеланию не суждено было сбыться, так как в следующем году преждевременная смерть унесла в могилу Челышева – этого искреннего, убежденного проводника трезвости… Через несколько дней после посещения Челышева министр земледелия А.В. Кривошеин, здороваясь со мною в Мариинском дворце перед заседанием Совета министров, обратился ко мне со словами: „Правда ли, что у вас был Челышев и встав на колени, сделал вам земной поклон за вашу решимость покончить с „пьяным бюджетом”?“. Я был очень озадачен этим вопросом, так как даже никому из близких не рассказал о том, как меня поразил Челышев, когда вошел в кабинет, и прежде чем поздороваться, опустился передо мной на колени и сделал земной поклон. Я взял его за обе руки, помог ему подняться, обнял его и сразу не мог сказать ни слова, настолько велико было мое смущение. Только когда Челышев первый заговорил, я овладел собой и мог ответить на его приветствие. На выраженное мною удивление, откуда Кривошеину стало известно о посещении меня Челышевым, Александр Васильевич Кривошеин ответил мне, что во многих газетах, со слов самого Челышева, напечатана беседа его со мной, причем особо отмечено, как этот поборник трезвости меня приветствовал»¹²⁰.

Так, журнал «Ресторанное дело» писал о том, что М.Д. Челышева, прежде всего, волновал вопрос о том, на какой срок будет введен «сухой закон»: «Известный по Государственной думе М.Д. Челышев приехал в Петербург хлопотать перед высшими властями о продолжении воспрещения торговли крепкими напитками, если не навсегда, то хотя бы на все время войны. На днях он был принят по этому поводу министром финансов П.Л. Барком, с которым имел весьма продолжительную беседу. „Биржевые ведомости“, со слов Челышева, передают следующее о свидании Челышева с руководителем наших финансов. Гигантскаго роста, чисто русский человек, в высоких сапогах и своей обычной русской поддевке, М.Д. Челышев чисто по-русски поблагодарил министра финансов за закрытие винных лавок; войдя в кабинет министра, М.Д. Челышев в буквальном смысле этого слова поклонился П.Л. Барку в ноги. „Что вы, что вы, Михаил Дмитриевич,“ – смутился министр. „Не за себя благодарю, – ответил М.Д. Челышев, – а за всех тех измученных, исстрадавшихся и несчастных, кто воскреснет теперь к новой жизни. От имени всех земств Самарской губернии, целого ряда городских дум и биржевых комитетов, общественных учреждений и организаций“. М.Д. Челышев обратился к министру финансов с просьбой распорядиться о дальнейшем запрещении всех спиртных напитков на все время войны, а затем и навсегда. Министр финансов поспешил успокоить М.Д. Челышева. „В обычное время, – ответил П.Л. Барк, – я, быть может, и не решился бы применить эту меру. Ведь, мой предшественник всякий раз, как заходила речь о запрещении продажи спиртных напитков, неизменно говорил о том, что благодаря этому разовьются тайное винокурение и шинкарство. Прошло около месяца с тех пор, как запрещена продажа спиртных напитков, и мы видим, что ни того, ни другого, слава богу, нет. И я заявляю вам, что до конца войны продажа крепких спиртных напитков не будет разрешена нигде, а там, где этого потребует население, и вообще спиртных напитков. Путем составления сельских приговоров и постановлений городских дум, население должно заявить, что оно не желает продажи спиртных напитков в такой-то местности. Дайте мне эти приговоры, чтобы я мог на них опереться, и я заявляю вам, что воля государя императора об укреплении трезвости в народе будет осуществлена. Непродолжительный результат этой новой меры уже сказался во всех проявлениях народной жизни»¹²¹.

Также бывший депутат Государственной думы выразил опасения насчет разрешения продажи вина и работы ресторанов: «М.Д. Челышев обратил внимание министра финансов на то, что уже сейчас делается некоторое послабление в смысле разрешения с 16-го августа продажи виноградного вина. „Между тем, – заявил М.Д. Челышев, – под видом виноградного вина может продаваться бог знает что, вплоть до подкрашенного спирта. Статистика, например, показывает, что в Москву ввозится одно количество виноградного вина, а вывозится чуть ли не вдвое больше“. Министр финансов, по словам М.Д. Челышева, заявил, что, если население потребует прекращения продажи спиртных напитков в определенной местности, то запрещение это будет касаться не только крепких напитков, но и виноградного вина, причем продажа всех без исключения спиртных напитков не будет допущена даже в ресторанах»¹²².

В связи с вопросом о возмещении убытков казны от закрытия казенных винных лавок министр финансов П.Л. Барк отметил: «В обычное время недобор 70 млн в месяц, быть может, явился бы и ощутительным, но сейчас, когда война все равно потребует от нас высшего напряжения духовных и материальных сил, когда мы вынуждены будем затратить 1–3 млрд руб., то, конечно, недобор в 70 млн руб. не может явиться значительным».

Конечно же, возник вопрос и о том, чем же заменить доходы от продажи спиртного: «М.Д. Челышев обратил внимание министра финансов на незначительность исчисленных по смете текущего года налогов: государственного, поземельного, с недвижимых имуществ, промыслового и сборов с доходов с капиталов. Министр финансов согласился, что эти налоги должны быть увеличены, быть может, даже вдвое против нынешних ставок. „Но я глубоко убежден, – продолжал П.Л. Барк, – что и в мирное время мы сумеем обойтись без доходов от крепких напитков. Трезвое население даст государству хорошие и большие доходы, а главное, оставшиеся у населения сотни миллионов придут в казну другим, более здоровым путем, отчего и населению станет легче, и государству будет лучше. Можете быть уверены, что желание государя императора будет выполнено в точности“. Министр финансов добавил, что он не закрывает глаза на те препятствия со стороны определенных кругов, которые ему придется преодолеть на пути осуществления борьбы с народным пьянством и, между прочим, заметил, что, несмотря на все его усилия, законопроект о мерах борьбы с пьянством 123 до сих пор не стал законом»¹²³.

Последней была проблема алкоголя в армии: «М.Д. Челышев выразил опасение, не будут ли допущены в армию спиртные напитки, и заявил, что исключительно для этой цели он имел в виду даже исходатайствовать особое разрешение лично просить об этом верховного августейшего главнокомандующего. П.Л. Барк ответил, что в такой поездке решительно нет нужды. Спиртные напитки ни в коем случае не будут допущены в армию. „Даже больше того, – добавил министр финансов, – при занятии нами тех или иных неприятельских местностей немедленно отдается приказ опечатать все спиртные напитки и закрыть все винные лавки“»¹²⁴.

После встречи с министром финансов «М.Д. Челышев посетил Главное управление неокладных сборов и казенной продажи питей и осведомился, что здесь в данный момент идет серьезная работа по пути дальнейшей борьбы с пьянством. Прежде всего, принципиально решено вообще закрыть казенные винные лавки, трактиры и пивные на больших дорогах, где обыкновенно происходит большое движение крестьян. Возвращаясь с базаров, крестьяне обыкновенно соблазняются и пропивают здесь все свои достатки. Этот соблазн будет уничтожен»¹²⁵.

Невыясненным оставался лишь вопрос о запрещении торговли пивом и портером. Министр финансов, основываясь на отзывах должностных лиц на местах, а также на заключениях представителей органов местного общественного самоуправления о нежелательности восстановления свободной торговли указанными выше напитками, вошел в Совет министров с представлением о дальнейшем продлении существовавшего запрещения их продажи навынос до 1 октября 1914 г. Совет министров заслушал объяснения министра торговли и промышленности С.И. Тимашева, указавшего, что установленное со времени объявления мобилизации запрещение продажи пива и портера поставило многочисленные в России пивоваренные заводы в затруднительное положение. Предприятия эти терпели столь крупные убытки, что по имевшимся в торгово-промышленном ведомстве сведениям в случае дальнейшего, после 1 октября, продления установленных в отношении торговли пивом ограничений большинство из них вынуждено было бы ликвидировать свою деятельность. Прекращение деятельности целой группы заводов, являвшихся крупными потребителями продукции отечественного сельского хозяйства, дававших заработок значительному числу рабочих и уплачивавших немалые суммы в доход Государственного Казначейства, признано было нежелательным. Поэтому С.И. Тимашев полагал необходимым безотлагательно озаботиться изысканием возможных способов к ограждению интересов пивоваренной промышленности при непременном условии «ненанесения» этим ущерба делу охранения народной трезвости.

Совет министров посчитал, что разрешение свободной торговли пивом в значительной степени подорвало бы «благодетельные» последствия от запрещения торговли хлебным вином и водочными изделиями. Выделываемое в России пиво при высокой, сравнительно, крепости (до 9 % алкоголя) и общедоступности его цены легко в таком случае могло бы получить чрезмерное распространение, до известной степени заменив собою неразрешенные к продаже водочные изделия. Поэтому Совет министров не мог не присоединиться к заключению министра финансов о необходимости продления до 1 октября 1914 г. запрещения продажи навынос пива и портера, а также действовавших в отношении их распивочной торговли ограничений. Вместе с тем, однако, Совет министров полагал, что затруднительное положение пивоваренных заводов, несомненно, заслуживало самого внимательного к себе отношения. Поэтому он признал желательным, чтобы до 1 октября были изысканы способы для ослабления вредных сторон потребления пива, прежде всего путем понижения крепости его примерно до 3–4 % и выработки действенных мер контроля за выносной и распивочной пивной торговлей. Для этих целей Совет министров образовал при Главном Управлении неокладных сборов и казенной продажи питей Комиссию из представителей всех заинтересованных ведомств. Также Совет министров обратил внимание на «значительное разнообразие» в местных законах. Так, несмотря на общее запрещение торговли пивом, в Риге, по заявлению министра путей сообщения, «таковая имела место»; торговля виноградным вином, разрешенная в Москве, не разрешена была в Петрограде; правила, регулировавшие распивочную торговлю в заведениях трактирного промысла и в буфетах при железнодорожных станциях, даже в одних и тех же местностях были различными. Вместе с тем и целесообразность предоставления права торговли всеми без исключения крепкими напитками ресторанам I разряда представлялась сомнительной. В результате этого Совет министров признал необходимым, помимо упомянутой выше Комиссии по рассмотрению связанных с торговлей продуктами пивоварения мероприятий, образовать при Министерстве финансов Особое междуведомственное совещание из министров финансов, внутренних дел, путей сообщения, торговли и промышленности, а также государственного контролера и главноуправляющего землеустройством и земледелием для обсуждения и согласования действовавших в области продажи всех крепких напитков постановлений. На это совещание постановлением Совета министров от 2 сентября 1914 г. было возложено также обсуждение вопроса о целесообразности установления предельной крепости виноградного вина, а также принятия мер фискального характера, направленных против излишней доступности более крепких сортов виноградных вин и предотвращения замены ими водочных изделии¹²⁶.

Это совещание выработало следующие рекомендации: 1) предоставить министру финансов разрешать, на определяемых им условиях, продажу с 1 ноября 1914 г. пива и портера, с тем чтобы данная продажа производилась в строго ограниченном числе заведений и только в городах, и не иначе как навынос; в местностях, состоящих на военном или осадном положениях, продажа пива и портера может быть разрешаема лишь с согласия на то военных властей; 2) приостановить дальнейшим производством возникшее предположение о повышении акциза с пуда употребляемого при пивоварении солода, поручив министру финансов разработку вопроса о наиболее целесообразных способах повышенного обложения пива и портера акцизом в связи с ограничением предельной крепости обыкновенного пива тремя градусами и, в частности, о возможности такового обложения путем «обандероливания», с тем чтобы выработанные по настоящему предмету предположения были внесены на утверждение Совета министров до 1 ноября 1914 г.; 3) установить впредь до окончания войны, что, по ходатайствам заинтересованных общественных учреждений о полном прекращении торговли крепкими напитками, «таковая прекращается в подлежащих местностях во всех, без всякого изъятия, местах продажи питей: по ходатайствам сельских и волостных обществ, земских собраний и городских дум – распоряжениями губернаторов и городских начальников, по ходатайствам же прочих заинтересованных учреждений, в случаях признания таковых ходатайств уважительными, – распоряжениями министра внутренних дел»; 4) отпускать из казенных винных складов, по разрешениям управляющих акцизными сборами или Министерства финансов, спирт и вино для химических, технических, ученых, учебных, фармацевтических, косметических и тому подобных надобностей; 5) допустить отпуск для тех же надобностей прочих запрещенных к свободной продаже крепких напитков из частных заведений по разрешениям местной полиции, с тем чтобы из аптек пригодные для питья алкогольные вещества отпускались лишь по рецептам врачей или удостоверениям врачебных управлений; 6) сохранить продажу денатурированного спирта и других содержащих алкоголь продуктов, не предназначенных для внутреннего употребления¹²⁷.

Однако Совет министров не мог прийти к единогласному заключению по вопросу о возможности разрешения с 1 ноября 1914 г. продажи пива. Два члена правительства (обер-прокурор Святейшего Синода В.К. Саблер и министр внутренних дел Н.А. Маклаков) считали, что нет решительно никаких оснований «колебать столь благоприятно сложившееся положение вещей и вновь подвергать народные массы тому соблазну, против которого устоять они не могут. Таким именно соблазном, несомненно, и послужит разрешение продажи пива». Дешевое по цене, привычное для населения, оно в связи с запрещением продажи прочих крепких напитков, безусловно, сразу же получит весьма широкое распространение. Между тем опьяняющие свойства пива настолько значительны, что потребление его может свести на нет все принятые к утверждению трезвости меры. Как было отмечено в журнале образованной при Министерстве финансов Особой комиссии, бутылка пива с содержанием по объему в 4 % алкоголя соответствует по количеству содержимого спирта, 1/200 ведра сорокаградусного казенного вина, а пять бутылок такого пива – 1/40 ведра водки. Но указанное выше количество алкоголя (4 %) содержат лишь некоторые сорта пива, другие же, как, например, так называемые мюнхенское, пильзенское, мартовское, достигают 5,5 %, а портер и эль по своей крепости значительно превышают и эту норму. К тому же, как было выяснено образованной при Министерстве финансов специальной комиссией, потребление пива в связи с существовавшими способами его изготовления оказывало вредное влияние на человеческий организм, притом в мере, далеко превышавшей степень вреда от содержавшихся в нем чистого алкоголя; особенно губительно действовало пиво на сердце, почки и сосудистую систему. Вместе с тем, по заключению той же комиссии, пиво, обладая свойством возбуждать жажду, развивало неумеренность в его потреблении, что при дешевой продажной его цене являлось весьма опасным для народной трезвости. Также пиво глубоко проникло в рабочую среду и в сельские местности, совершенно вытеснив безвредные напитки домашнего изготовления.

Между тем предполагалось не только разрешить продажу продуктов пивоварения, но и повысить крепость пива по сравнению с принятой Междуведомственными совещанием и Комиссией нормой (2,5 %) до 3,5 % и даже 3,75 % чистого алкоголя с сохранением намеченной комиссией еще большей предельной крепости портера и эля (7 %). Мало того, предлагалось выпустить на рынок без всякой переработки огромные, в сумме свыше 20 млн руб., запасы пива прежней варки, неограниченной и этими пределами крепости. Предвидя от такой меры самые неблагоприятные в отношении упрочения начал трезвости последствия, В.К. Саблер и Н.А. Маклаков считали своим долгом самым решительным образом высказаться за продление всех существовавших ограничительных в отношении торговли пивом постановлений до окончания военных действий, «не предрешая дальнейших в этой области после заключения мира мероприятий». Они осознавали всю тяжесть материальных потерь, ложившихся на пивоваренную промышленность, но, со своей стороны, полагали, что, где затронут общий интерес, приходится жертвовать интересами частными. Бесспорно, пивоваренная промышленность являлась крупным потребителем продукции отечественного сельского хозяйства и давала заработок значительному числу рабочих, приносила немалые суммы в доход Государственного казначейства. Но все эти соображения были применимы и к винокуренной промышленности¹²⁸.

Председатель Совета министров П.Л. Горемыкин и десять его членов (морской министр И.К. Григорович, государственный контролер П.А. Харитонов, министр путей сообщения С.В. Рухлов, главноуправляющий землеустройством и земледелием А.В. Кривошеин, министр иностранных дел С.Д. Сазонов, председатель Государственного совета И.Г. Щегловитов, министр торговли и промышленности С.И. Тимашев, министр народного просвещения Л.А. Кассо, министр финансов П.Л. Барк и помощник военного министра В.А. Сухомлинова А.П. Вернандер) полагали, что прочное утверждение трезвости в населении не может быть достигнуто путем одних только запретительных в области потребления каких бы то ни было крепких напитков, постановлений. Напротив, нельзя было не опасаться, что слишком решительные меры могут привести к совершенно обратным последствиям. Так, с одной стороны, огульное запрещение всех без исключения содержащих в себе алкоголь привычных для населения продуктов потребления легко может вызвать недовольство в широких кругах населения и тем самым нарушить столь необходимое между правительственной властью и общественным самосознанием «взаимодействие, при отсутствии коего сколько-нибудь прочное укрепление начал трезвости недостижимо». С другой стороны, нельзя не считаться и с тем обстоятельством, что слишком резкий переход от свободной торговли – как хлебным вином, так и прочими крепкими напитками – к совершенному запрещению продажи каких бы то ни было питей, заключающих в себе хотя бы минимальное содержание алкоголя, повлечет за собой опасное развитие тайного винокурения со всеми отрицательными его последствиями, не говоря уже о возможности усиленного распространения потребления всевозможных суррогатов спиртных напитков: денатурированного спирта, эфира и т. д.

Некоторая постепенность в деле насаждения трезвости сулила более верный успех, чем коренная ломка вековых привычек широких кругов населения. Поэтому, запрещая продажу хлебного вина, необходимо не было запрещать потребления хотя и спиртных, но менее вредных напитков, способных до некоторой степени заменить в обиходе водочные изделия и тем предотвратить неизбежные в противоположном случае поиски суррогатов хлебного вина.

При таких условиях не было достаточных оснований к запрещению продажи пива, являющегося по своей относительной слабости – в сравнении не только с хлебным, но даже и с разрешенным к продаже виноградным вином – почти «безвредным». Тем не менее в целях «вящего предотвращения неблагоприятного для народной трезвости влияния пива» Министерством финансов были намечены некоторые меры, направленные на понижение крепости допускавшихся в продажу пивоваренных изделий, повышение их продажной стоимости, строжайший контроль за пивной промышленностью и торговлей и установление для потребления пива условий, препятствовавших возникновению пьянства. При этом П.Л. Горемыкин и те, кто его поддерживал, полагали возможным несколько облегчить предполагаемые в отношении пивоварения крайние, по своей строгости, ограничительные постановления. Так, образованная при Министерстве финансов Междуведомственная комиссия хотела понизить крепость выпускавшегося в продажу пива до 2,5 % содержания алкоголя.

По мнению «пивного» лобби в правительстве, по техническим условиям производства, перевозки и хранения, а также в силу вкусовых требований – приготовление пива такой крепости являлось для тогдашней пивоваренной промышленности, по единодушным отзывам ее представителей, неосуществимым. Поэтому председатель правительства считал необходимым установить нормальную крепость для пива в 3,5–3,75 % содержания алкоголя.

Также И.Л. Горемыкин не мог не принять во внимание, что на пивоваренных заводах и на складах скопились весьма значительные запасы пива, оплаченные акцизом. Крепость этого пива большей частью не превышала 3–4 % и лишь незначительное количество напитков было с несколько повышенным содержанием спирта. «Надлежащее контролирование степени крепости означенных запасов, разлитых уже и вполне готовых к продаже, представляется, однако же, невозможным. Вместе с тем и переработка их, в видах понижения крепости до ныне устанавливаемой нормы, является по техническим условиям недостижимой». Поэтому И.Л. Горемыкин полагал возможным уполномочить Министра финансов разрешить выпуск на рынок наличных на заводах и складах запасов пива прежних варок вне зависимости от процентного содержания в них алкоголя. По мнению председателя правительства, это являлось жизненным вопросом для российской пивоваренной промышленности, переживавшей тяжелое положение, так как убыток одних только пивоваренных заводов достигал 80 млн руб.¹²⁹

Учитывая огромное значение винокуренной промышленности для сельского хозяйства и неминуемость ее ликвидации в случае отказа в приеме подлежащего выкурке спирта, Министерство финансов решило полностью принять от заводчиков все договоренное на 1914 г. и разверстанное на 1915 г. количество спирта, не делая разницы между поставками, основанными на окончательных договорах или на предварительных соглашениях. В соответствии с этим Главному управлению неокладных сборов и казенной продажи питей, при почти полном отсутствии сбыта, предстояло принять, сверх имевшихся в наличии запасов в 43 млн ведер 30 млн ведер спирта поставки 1914 г. и 94 млн ведер разверстки 1915 г.; между тем емкость имевшихся в распоряжении данного Управления помещений допускала возможность принять не свыше 11 млн ведер. В связи с этим министр финансов П.Л. Барк представил свои предположения: 1) владельцам и арендаторам винокуренных и дрожжево-винокуренных заводов предоставлялось право отказаться, полностью или частично, от поставки спирта, при этом в пользу отказавшихся от поставки отчислялось из полученных ими от казны задатков по 15 коп. за ведро сорокаградусного спирта – при выкурке из хлебных припасов и по 25 коп. за ведро такого же спирта – при выкурке из картофеля или кукурузы; 2) льготы не распространялись на заводы, не производившие винокурения в период 1913–1914 гг.; 3) спирт, подлежавший поставке в 1914 г. владельцами и арендаторами заводов, не пожелавшими отказаться от таковой поставки, принимался не позднее 1 января 1915 г.; 4) цены варьировались следующим образом: а) от заводов, которым была разрешена поставка не свыше 50 000 ведер (в Сибири – не менее 12 500 ведер) – 35 % с поставки, но не менее половины предоставлявшейся им без разверстки, по назначенным министром финансов ценам, поставки, б) от 50 001 до 100 000 ведер – 30 % с предоставлявшейся разверстки и не менее 17 500 ведер от каждого завода, в) от 100 001 до 200 000 ведер – 25 % поставки и не менее 30 000 ведер от каждого завода, г) от заводов с поставкой свыше 200 000 ведер – 20 % поставки и не менее 50 000 ведер по каждому заводу; 5) в случаях, когда подлежащий приемке спирт был, по соглашению с поставщиками, оставлен у них на хранение, под спирт этот выдавался аванс в размере 90 % установленной цены; при этом на покрытие трат по оставленному на хранение спирту отчислялось от его стоимости 0,4 % в год; 6) выдача вновь возникающим винокуренным заводам разрешений на поставку спирта в казну, по назначаемым министром финансов ценам временно повсеместно прекращалась, за исключением лишь тех случаев, когда строительство заводов было начато еще до соответствующего постановления.

Совет министров согласился с мнением П.Л. Барка о том, что «Впредь до окончательного выяснения в связи с упрочением трезвости в населении, будущего нашей винокуренной промышленности надлежит избегать таких мер, которые могли бы неблагоприятно на ней отразиться и тем подорвать эту первостепенной важности для нашего сельского хозяйства отрасль производства». Министр финансов объяснил, что «Вверенное ему ведомство имеет в виду употребить все зависящие меры к принятию в течение наступающего года возможно большего количества разверстанного спирта». П.Л. Барк считал, что западные государства, потреблявшие значительное количество спирта для технических целей и сократившие во время войны свое производство, «Заявят крупный спрос на русский спирт». Таким образом, этот продукт хотя бы на первое время найдет сбыт даже в том случае, если существовавшее запрещение продажи хлебного вина полностью сохранит свою силу. Далее будут изысканы способы для развития потребления спирта в технических целях. Совет министров предписал министру финансов принимать спирт 1915 г. производства до 1 января 1916 г., с тем чтобы не менее 1/3 было принято не позднее 1 сентября 1915 г., а остальные 2/3 – в течение последних четырех месяцев¹³⁰.

Один из активистов трезвеннического движения, Д.Н. Бородин, разразился по этому поводу гневной тирадой: «Грозные попытки со стороны пивоваров и виноделов добиться разрешения продажи пива и виноградного вина угрожают позиции, отвоеванной нами у народного пьянства. Запрещение казенной продажи спиртных напитков должно быть закреплено и по отношению к пиву и виноградным винам и тем более прочно, чем грознее и опаснее они представляются в руках врагов народного отрезвления… Пивовары и виноделы, распространяя в широком масштабе Записку Совета Съезда промышленников с изложением мнения Медицинского совета о безвредности 3 % пива основанного на заключении академика Данилевского, добиваются вселить в населении научную неправду о безвредности пива и виноградного вина и тем достигнуть своих плохо скрытых алчных целей – разрешения продажи этих якобы безвредных напитков для спаивания русского народа. Попытка эта зловещая, враг трезвости вооружился, а потому все, кому дорого отрезвление русского народа должны мобилизовать все силы, чтобы раздавить врага и доказать всю фальшь и лицемерие мнимых радетелей русского народа… Запрещение должно быть абсолютно и всякое шатание в сторону, всякие вылазки для возврата к пьяному прошлому – нарушение жизненных интересов русского народа. Совершенно непонятны нам колебания в сторону представителей наибольшего стремления вернуть нас к пьяному разгулу и хулиганству. В Петрограде, например, некоторое время ни водка, ни вино, ни пиво не продавались нигде, кроме первоклассных ресторанов. Затем нашли это почему-то неудобным и пошли на компромисс: из ресторанной продажи изъяли водку, водочные изделия, коньяк, ликеры и крепкие вина и разрешили погребам продавать легкое виноградное вино, а некоторым ресторанам и многоградусное пиво. Спустя короткое время и этот новый порядок подвергся изменению: признали возможным на ряду с легким вином допустить и крепкое, до 16 градусов. С нижних ступеней лестницы (легкое виноградное вино), поднялись на средние (крепкие, по большей части фальсифицированные вина), а там, смотрим, из-за хересов, мадер и портвейнов выплывет знакомый призрак водочных изделий, которые также могут быть крепостью не свыше 16 градусов. Ко всему этому, если удовлетворить домогательство пивоваров и допустить продажу их безвредного 3,7 % пива, то знакомая картина пьяного разгула будет блестяще восстановлена»¹³¹.

Таким образом, полного повсеместного запрета реализации алкогольной продукции не было. Распоряжения о полном запрете оборота алкоголя принимались в отдельных регионах России местными властями. В частности, в высочайше утвержденном Положении Совета министров от 10 октября 1914 г. «О сроках прекращения торговли крепкими напитками по ходатайствам о том сельских и городских общественных управлений» говорилось: «Волостным, тминным, станичным, сельским, селенным, хуторским, аульным и другим заменяющим их сходам и сборам, а в городах и посадах – городским думам и заменяющим их учреждениям предоставляется возбуждать, установленным порядком, выраженные в законносос-тоявшихся постановлениях и приговорах ходатайства о воспрещении в состоящих в их ведении местностях, а также на расстоянии ста саженей от границ означенных местностей продажи крепких напитков»¹³².

Первыми на эту инициативу откликнулись Петроградская и Московская городские думы, добившись полного прекращения продажи всяких спиртных напитков. Но в целом полный запрет спиртного коснулся только 22 % губернских городов и половины уездных – в остальных была разрешена реализация вина крепостью до 16 градусов и пива. Продажа водки была разрешена в прифронтовой зоне – ею снабжались солдаты и офицеры.

Постепенно отрицательные последствия «сухого закона» увеличивались. Так, на заседании Совета министров 19 декабря 1914 г. министр торговли и промышленности С.И. Тимашев указал на то, что за трехлетие 1910–1912 гг. при производстве спирта в 117 млн ведер ежегодно 77 % расходовалось на питьевое потребление, вследствие чего, несмотря на ряд принятых мер к поддержанию винокуренных заводчиков, не может не возникать опасение неизбежного сокращения производства спирта, имевшего столь существенное значение для сельского хозяйства. В еще худшем положении оказалась пивоваренная промышленность. В связи с совершенным запрещением торговли пивом в сельских местностях и почти повсеместным прекращением продажи его в городах пивоваренные заводы, оставшись с 20 млн ведер запаса готового и не находящего себе сбыта товара, по всей вероятности, вынуждены ликвидировать свою деятельность, тем более что предоставление общественным учреждениям права произвольно устанавливать запрещение торговли всеми крепкими, не исключая пива, напитками лишает эту отрасль производства должной устойчивости и обеспеченности.

Между тем число пивоваренных заводов уже в 1912 г. достигало 1017, причем общее количество вложенных в них капиталов достигло 200 млн руб., при годовом производстве на 150 млн руб. Если прибавить к этому, что данные заводы ежегодно перерабатывали свыше 14 млн пудов ячменя и 155 тыс. пудов хмеля, уплачивали акциз в сумме около 23 млн руб. и обеспечивали заработок до 24 000 человек рабочих, не считая владельцев и служащих, в 53 000 существовавших пивных лавках, всего, по подсчетам промышленников, до 325 000 человек, то следует признать за ними право отказаться от заключенных различного рода договоров и контрактов и возмещения им уплаченных казенных налогов, а также земских и городских сборов.

Отмечая ущерб, нанесенный запрещением продажи крепких напитков винодельческой промышленности, министр торговли и промышленности указал, что стекольными заводами в 1912 г. было изготовлено бутылочных изделий на сумму свыше 13 млн руб., причем в 1913 г. потребность в стеклянной посуде для нужд одной только казенной продажи питей выразилась в сумме свыше 535 0000 руб. При этом существовавший на рынке спрос на оконное, зеркальное и другие сорта стекла вполне обеспечивался приспособленными для этих разновидностей производства заводами, вследствие чего специализировавшиеся на выделке бутылочного стекла предприятия должны были неизбежно ликвидировать свою деятельность. По сведениям промышленников, насчитывалось уже до 15 закрывшихся стекольных предприятий сверх ряда заводов, сокративших свое производство, из которых только на одном было уволено свыше 1 000 рабочих. В не лучшем положении находилось 21 предприятие по выделке пробочных изделий с годовой суммой производства в 8,5 млн руб. и с числом рабочих в 4 500 человек.

Огромные убытки терпели предприятия трактирного промысла, доходность которых основывалась преимущественно на продаже напитков. Число этих заведений, по большей части вынужденных закрыться, достигало 21 000, к ним нужно было прибавить еще до 3 200 ренсковых погребов и других, специализировавшихся на выносной торговле питиями, предприятий. Большинство этих заведений было расположено в наемных помещениях, нередко по заключенным на продолжительные сроки контрактам, следствием чего являлась необходимость облегчить владельцам данных предприятий возможность освободиться от принятых на себя непосильных обязательств. Возник и вопрос о возмещении всем этим торговцам уплаченных ими государственных, земских и городских сборов. Ссылаясь на огромное количество всех оставшихся в связи с запрещением торговли спиртными напитками без определенного заработка мелких торговцев, служащих и рабочих, С.И. Тимашев пришел к заключению о желательности образовать Междуведомственное совещание с привлечением представителей торгово-промышленных организаций для всестороннего обсуждения условий, которые могли способствовать облегчению ликвидации вышеперечисленных промышленных и торговых предприятий.

Главноуправляющий землеустройством и земледелием А.В. Кривошеин заявил, что предоставленное органам общественного самоуправления право запрещения продажи крепких напитков на практике было истолковано многими городскими учреждениями с чрезмерной широтой и в целом ряде местностей установленные запретительные меры коснулись не только действительно вредных с точки зрения охранения народной трезвости продуктов, но и напитков безвредных, а в некоторых отношениях даже полезных. Следствием отмеченного явления оказывается, что разрешенное на основании высочайше утвержденного 13 октября 1914 г. положения Совета министров пиво, крепостью не свыше 3,7°, а также легкое виноградное, не свыше 16°, вино, допущенное к продаже согласно положению Совета министров от 9 августа 1914 г., во многих местностях изъято из употребления. Это обстоятельство, по мнению главноуправляющего землеустройством и земледелием, не могло «не возбуждать весьма серьезных сомнений». Будучи давним и решительным противником усиленного извлечения доходов посредством казенной продажи водки, А.В. Кривошеин полагал, что именно в целях прочного укоренения трезвости разрешение торговли легким виноградным вином и пивом – «при должном надзоре за правильностью таковой торговли, при ограничении ее исключительно городскими местностями и при полном и безусловном воспрещении торговли водкой и водочными изделиями» – является одним из наиболее верных способов борьбы с развитием тайного винокурения, а также с заметно усиливающимся распространением всяких суррогатов (эфира, одеколона, политуры и денатурированного спирта). Поэтому все внимание должно быть сосредоточено лишь на упорядочении торговли виноградными винами и на мерах настойчивой и беспощадной борьбы с их фальсификацией и подмешиванием алкоголя свыше установленной нормы. Потребление же натуральных виноградных вин, а также легкого пива едва ли может и должно быть запрещаемо. Нельзя упускать из вида и того обстоятельства, что полное запрещение продажи вина и пива грозит разорением двух немаловажных отраслей народного хозяйства, какими являются пивоваренная промышленность и в особенности виноделие. В южных губерниях, в Крыму, на Кавказе и в Туркестане, виноградарством и виноделием жила значительная часть населения; под виноградниками находилось свыше 230 тыс. дес., представлявших ценность в полмиллиарда рублей и дававших ежегодно до 75 млн пудов винограда, две трети которого перерабатывается на вино. Во всяком случае, вопрос о полном запрещении продажи пива и виноградных вин настолько сложен и важен, что разрешить его, в том или ином смысле, может только правительство. Нельзя допускать, чтобы вопросы столь крупного общегосударственного значения решались в зависимости от изменчивых и случайных настроений тех или иных местных общественных групп, вне общего соображения с интересами обширных районов нашего отечества, еще менее допустимо, чтобы один и тот же вопрос о продаже легкого вина и пива разрешался различно для соседних местностей, ибо при современной быстроте сообщений, такая бессистемность мер борьбы с нетрезвостью ведет лишь к бесчисленным обходам и лишает это важное дело всякого значения и устойчивости¹³³.

14 апреля 1915 г. было принято постановление Совета министров «О некоторых льготах владельцам винокуренных, водочных и спиртоочистительных заводов и оптовых складов, находящихся вне района казенной продажи питей», которое гласило: 1) предоставить министру финансов в местностях, находящихся вне района казенной продажи питей: а) освобождать винокуренные, водочные, фруктово-водочные, виноградо-водочные и спиртоочистительные заводы, а также оптовые склады вина и спирта от уплаты акциза за траты спирта, не превышающие 0,4 % в год на все количество находящегося на хранении заводчика или владельца склада продукта, с соответственным уменьшением отчисления на траты в зависимости от числа дней хранения этого спирта и с тем, чтобы применение данной меры допускалось лишь в отношении к опечатанным акцизным надзором запасам спирта; б) освобождать представленные в обеспечение рассроченного акциза спиртоочистительными заводами и оптовыми складами залоги; в) возвращать винокуренным и спиртоочистительным заводам и оптовым складам акциз, уплаченный за спирт, состоящий в наличности в заводских подвалах и оптовых складах, с тем, чтобы суммы возвращаемого акциза определялись местным акцизным управлением; 2) отпустить из средств Государственного Казначейства, на расходы по возврату акциза, не свыше 2 млн 200 тыс. руб.¹³⁴

В отчете государственного контролера, предоставленном Николаю II, за 1915 г. указывалось на сокращение продажи алкогольных напитков: «Со времени воспрещения, согласно предуказаниям вашего императорского величества, проникновения спиртных напитков в широкие массы населения непосредственное потребление казенных спирта и вина подверглось крайнему сокращенно и в 1915 г. составило всего лишь около 82 тыс. ведер, между тем как в 1913 г., когда казенная продажа питей производилась при прежних условиях, оно превысило 100 млн ведер. Вместе с тем значительно повысился расход спирта на различные специальные надобности, в зависимости от усиления спроса на него со стороны пороховых заводов, аптек, лазаретов, больниц, а также для приготовления косметических и парфюмерных изделий и фармацевтических препаратов, до войны получавшихся из-за границы»¹³⁵.

Весь же доход от казенной винной операции составил в 1915 г. лишь около 30 млн руб., тогда как раньше он достигал 900 млн руб. Запрещение казенной продажи питей сопровождалось закрытием большей части винных лавок и увольнением от службы состоявших в этих лавках продавцов. Из винных же складов «оказалось возможным» закрыть лишь немногие, так как все цистерны, имевшиеся в складах хранилища, были заполнены скопившимися громадными запасами спирта, большая же часть помещений складов была отдана либо под лазареты для раненых, либо для различных учреждений военного времени и воинских частей. Ликвидация казенной винной операции потребовала значительных казненных расходов, с одной стороны, на выдачу заштатных пособий уволенным от службы продавцам и другим служащим в количестве до 50 000 человек, а с другой – на выдачу вознаграждения винокуренным заводчикам за неприем от них в казну спирта по заключенным договорам, на уплату договорных неустоек за не-предоставление казной спирта для ректификации, на платежи владельцам помещений лавок за досрочное прекращение договоров с ними и на некоторые другие надобности.

При запрещении потребления спирта в качестве напитка возник вопрос об изыскании новых областей применения спирта. Решить данную проблему, по мнению государственного контролера, можно было путем «расширения продажи спирта в денатурованном виде для технических целей и вывоза его за границу. Широкое использование денатурованного спирта встречает пока серьезные затруднения вследствие несовершенства существующей денатурации, не исключающей возможности употребления такого спирта в качестве напитка, что приводит к необходимости принятия мер для стеснения и ограничения торговли денатуратом… Общее количество проданного в 1915 г. денатурованного спирта составило около 6,6 млн ведер, т. е. лишь весьма незначительную часть того, что расходовалось ранее в виде напитка… Что касается заграничного вывоза, который в будущем должен получить значительное развитие ввиду сокращения во время войны производства спирта западными государствами, то в целях, возможно, более широкой постановки этого дела предприняты уже меры, причем в минувшем году некоторое количество спирта продано французскому правительству, а также запродано для вывоза за границу через Владивосток. Однако более успешному развитию вывоза спирта в 1915 г. в союзные и дружественные страны воспрепятствовала возникшая в конце 1914 г. война с Турцией. В текущем году предполагается, тем не менее, возможность вывоза за границу до 15 млн ведер. Следует иметь в виду, что наша винокуренная промышленность, оказавшаяся ныне, в связи с изменившимися обстоятельствами, в крайне тяжелом положении, за малыми исключениями, тесно связана с интересами сельского хозяйства, причем большая часть винокуренных заводов являются чисто сельскохозяйственными, перерабатывая собственные и местные продукты. Обстоятельства эти заставляют с особым вниманием отнестись к изысканию новых областей применения спирта и расширенного вывоза его за границу. Однако меры эти могут получить широкое развитие не сразу, а лишь в более или менее близком будущем, ввиду чего, наряду с ними, необходимо обсуждение вопроса о возможности использования винокуренных и спиртоочистительных заводов для других производств»¹³⁶.

В октябре 1916 г. Совет министров решил запретить свободную продажу денатурата. П.Л. Барк в преамбуле данного постановления указал: «Воспоследовашее с объявлением мобилизации повсеместное воспрещение продажи вина, спирта и водочных изделий, благотворно отразившись на всей хозяйственной жизни страны, в то же время, однако, повлекло за собой довольно значительное развитие, в некоторых слоях населения, потребления всякого рода суррогатов спиртных напитков и в том числе, между прочим, приготовляемых из спирта и отбросов спиртоочистительного производства лака и политуры. Озабочиваясь возможным пресечением указанного явления, министр финансов приходит к заключению о необходимости положить предел свободной продаже означенных изделий, поставив таковую под ближайший контроль чинов акцизного надзора». Наряду с этим П.Л. Барк предложил: «В видах действительного соблюдения проектируемых правил отпуска спиртосодержащих лака и политуры, равно как и воспрещенного уже к свободному обращению денатурированного спирта, установить надлежащую денежную, за нарушение соответствующих постановлений, ответственность».

Данное постановление гласило: 1) продажа лака и политуры, приготовленных из спирта или отбросов спиртоочистительного производства, допускается по предварительному в том заявлению местному управляющему акцизными сборами: а) из лавок, открываемых для продажи только этих изделий, б) аптекарских магазинов, в) москательных лавок. Министром финансов, по ближайшему с министром торговли и промышленности соглашению, может быть разрешаема, в отдельных местностях, продажа означенных изделий, с соблюдением требования предварительного заявления управляющему акцизными сборами, а также из других, кроме перечисленных торговых заведений; 2) министру финансов предоставляется: а) издавать правила о порядке учета и хранения на лаково-политурных заводах и в торговых заведениях лака и политуры, изготовляемых из спирта или отбросов спиртоочистительного производства, а также о передвижении этих изделий из данных заводов в торговые заведения и из одних заведений в другие, б) определять условия отпуска лака и политуры с допущением свободной их продажи, отпуска по особым личным разрешениям либо на иных основаниях; 3) должностным лицам акцизного надзора предоставляется право свободного доступа во все торговые заведения и склады, в которых производятся продажа или хранение лака и политуры; 4) владельцы или арендаторы заводов и заведений, виновные в нарушении изданных министром финансов правил учета, хранения, передвижения и отпуска напитков, изготовленных из спирта или отбросов спиртоочистительного производства лака и политуры, а также денатурированного спирта, подвергаются: в первый и второй разы – денежному взысканию в размере не свыше ста рублей, в третий раз – денежному взысканию в размере не свыше ста рублей и, сверх того, лишению права на получение спирта и отбросов спиртоочистительного производства для изготовления лака и политуры, а также денатурированного спирта, и на торговлю данными изделиями¹³⁷.

Огромной проблемой стал поиск замены почти четверти бюджета, который давала продажа спиртных напитков. П.Л. Барк считал, что этого добиться так и не удалось. «В результате решения государя закрыть питейные заведения министру финансов пришлось взяться немедленно за работу для замены доходов от продажи алкоголя другими налогами… Проекты же налогов я намеревался подвергнуть предварительному рассмотрению в небольшой комиссии под председательством государственнаго контролера П.А. Харитонова… П.А. Харитонов согласился быть председателем комиссии, в которую, кроме графа С.Ю. Витте, были приглашены министры: земледелия А.В. Кривошеин, путей сообщения С.А. Рухлов, торговли и промышленности С.И. Тимашев, член Совета министра финансов П.П. Мигулин и бывший товарищ министра финансов, специалист по налоговым вопросам, член Государственного совета Н.П. Покровский. В виду спешности дела, заседания происходили несколько раз в неделю, по вечерам, на квартире П.А., и вследствие привычки всех участников к продуктивной работе Совещание быстро рассмотрело и одобрило предположения Министерства финансов о новых налогах, которые вносились много, отдельными записками, изготовлявшимися к каждому заседанию… Питейный доход был так велик потому, что налог на крепкие напитки захватывал огромное большинство населения, а так как это большинство с закрытием кабаков освободилось от падавшего на него обложения, то представлялось вполне целесообразным привлечь именно это большинство к уплате какого-либо другого налога, более равномерно распределяемого и более справедливого, но захватывающего всю толщу населения. Вследствие сего надлежало обложить такие предметы, которые насущно необходимы в каждом, даже самом скромном обиходе. Граф Витте указывал на то, что каждый человек должен непременно питаться и одеваться, и в поисках за крупными бюджетными поступлениями государство должно изобрести такие налоги, которые захватывали бы продукты питания и одежду. Из продуктов питания граф Витте предложил обложить хлеб, одежду же предполагал обложить при продаже тканей… После весьма обстоятельных прений выяснилось, что большинство нашей коллегии против обложения хлеба каким бы то ни было способом… Что же касается другой его мысли – об обложении одежды, то она встретила, наоборот, всеобщее сочувствие… По моему же мнению, подоходный налог должен был стать краеугольным камнем при перестройке нашей податной системы, и к проведению этого налога были направлены все мои помыслы… Другой мой проект – относительно обложения военных прибылей акционерных и других предприятий, коему в Государственном совете была подготовлена очень недружелюбная встреча… Интересно отметить, что Государственная дума, за все время войны, не удосужилась рассмотреть ни одного из моих налоговых мероприятий… Даже к рассмотрению законопроекта о подоходном налоге, на срочном обсуждении коего я энергично настаивал в своем выступлении летом 1915 г., как только возобновилась сессия, Государственная дума приступила крайне неохотно и так тянула с этим делом, которое лежало в Думе с 1907 г., было рассмотрено в бесконечном количестве комиссий и могло быть проведено в несколько дней, что законопроект не был своевременно передан в Государственный совет и был рассмотрен им только весной 1916 г. Вследствие такой потери времени Министерство финансов лишилось этого дохода в 1916 г. и могло внести свои первые исчисления подоходного налога лишь в бюджет 1917 г.»¹³⁸.

Недополученные многомиллионные доходы от казенной винной монополии начали интенсивно компенсировать повышением налогового бремени на спички, соль, дрова, лекарства и пр. Например, табачный доход в 1914 г. достиг 92,8 млн руб., а в 1917 г. наметился к 252,8 млн. За тот же период времени сахарный доход возрос от 139,5 млн до 231,5 млн руб. Придумали чайный налог с бюджетным поступлением в 23 млн руб. Увеличились пошлины с пассажиров и грузов – от 31,4 млн до 201,7 млн руб. возросли цены и на продукты питания. Например, в августе 1914 г. в Архангельской губернии за один русский фунт (490,51241 грамм) цена говядины 1-го сорта определилась в 20 коп., в Петрограде – 27 коп., в Новгороде – 20 коп., в Череповецком уезде Вологодской губернии – 13 коп. Яйца куриные за десяток стоили 22 коп., масло сливочное – 45 коп., сахарный песок – 13 коп., треска – 8 коп. В целях восполнения утраченной винной доходности министром финансов в 1915–1916 гг. последовательно четырежды увеличивался объем бумажных денег (эмиссия), что привело к падению покупательной способности рубля к 1917 г. на одну треть в сравнении с 1914 г. Финансовый эксперт от партии кадетов А.Н. Шингарев подсчитал, что к середине 1917 г. «сухой закон» лишил казну 2,5 млрд руб. дохода, что составляло около 10 % затрат на войну.

В 1914–1917 гг. при Министерстве финансов под председательством П.Л. Барка функционировало Межведомственное совещание при участии членов законодательных учреждений и торгово-промышленных организаций для рассмотрения выработанных министерством предположений о повышении в связи с чрезвычайными обстоятельствами военного времени ставок существующих видов обложения и о введении некоторых новых налогов.

С июля 1914 по октябрь 1916 г. по инициативе П.Л. Барка правительство, принимая во внимание мнение Межведомственного совещания, в чрезвычайно-указном порядке, согласно статье 87 Основных государственных законов, осуществило в области прямого налогообложения: введение временного налога на прирост прибыли лиц и предприятий, сбора с денежных капиталов, обеспеченных в качестве долгов, лежащих на недвижимых имуществах, и военного налога, повышение поземельного, промыслового и квартирного налогов и налога на городскую недвижимость, а также сбора со специальных текущих счетов и оброчной, и кибиточной податей.

В области косвенного налогообложения по инициативе П.Л. Барка правительство в том же порядке установило акцизы на виноградные вина и чай, налог на русский хлопок, перевозимый по железным дорогам, повысило акцизы на фруктово-виноградный спирт и прессованные дрожжи, налог на пиво- и медоварение и таможенные пошлины, дважды повысило налог на табак и акцизы на сахар, на спички и нефтяные продукты.

В сфере пошлин и сборов были введены новая оценка земли для исчисления пошлин с наследств, временные налоги на увеселения и зрелища и на тотализатор, повышены страховые и судебные пошлины, гербовые и портовые сборы. В сферах почтово-телеграфных и телефонных сообщений установлен государственный налог на телефоны и повышены почтовый и телеграфный тарифы, в сфере железнодорожных сообщений введен временный налог на перевозку пассажиров и грузов и повышен грузовой тариф. Законопроекты, соответствующие всем перечисленным мерам, П.Л. Барк неизменно вносил в Государственную думу, которая не рассмотрела их вплоть до Февральской революции 1917 г.

Заполнению пустоты, образовавшейся в доходной части бюджета после введения «сухого закона», призвано было и предусмотренное рескриптом 30 января 1914 г. реформирование налоговой системы в целом, в смысле перенесения центра тяжести с косвенных налогов на прямые, прежде всего путем введения прогрессивного подоходного налога. В связи с этим в 1914–1917 гг. при Министерстве финансов под председательством П.Л. Барка заседало другое Межведомственное совещание, с участием представителей законодательных палат, торговли и промышленности и науки, – для обсуждения предположений министерства о преобразовании действующей налоговой системы.

При этом совещании работали две комиссии: по прямым налогам – под председательством назначенного члена Государственного совета Н.Н. Покровского и по косвенным налогам и монополиям – под председательством товарища министра финансов А.И. Николаенко. На заседании Государственной думы 19 июля 1915 г. П.Л. Барк назвал подоходный налог «краеугольным камнем податной реформы, тем прочным фундаментом, на коем должно быть построено более совершенное здание». Закон о введении прогрессивного подоходного налога в августе 1915 г. был одобрен Думой, в феврале 1916 г. – Государственным советом и 6 апреля того же года утвержден Николаем II, с тем чтобы вступить в силу с 1 января 1917 г.

Главной причиной столь быстрой финансовой реформы стали обстоятельства персонального порядка, заключавшиеся в сознательном стремлении Николая II, провозглашенном в рескрипте 30 января 1914 г., заменить питейный доход подоходным налогом, законопроект о котором царское правительство внесло в Государственную думу еще в феврале 1907 г., и принципиальной готовности П.Л. Барка пойти на подобную замену даже в условиях военного времени.

Когда думский финансист А.И. Шингарев, беседуя 14 мая 1916 г. с тогдашним канцлером английского казначейства Р. Мак-Кенной, попытался парировать его упреки в недостаточном использовании русским правительством налогового пресса указанием на то, что в России уже введен подоходный налог, облагавший от 0,6 до 12 % доходов, канцлер казначейства заявил: «Но вы приняли его только теперь, и вступит он у вас в действие через два года после начала войны, и вы облагаетесь максимум в 12 %, а мы с начала войны, с первого дня, удвоили наше обложение доходов, и они у нас обложены 25 %, а если вы прибавите обложение военной прибыли и всех тех излишков, которые теперь получаются некоторыми, то наше обложение доходит до 48 %. Мы берем в пользу государства почти половину доходов, и когда вы дойдете до такого обложения, тогда вы можете говорить, что средства у вас исчерпаны, а пока вы облагаете себя несравненно легче»¹³⁹. В отличие от Англии в России доля государственных расходов, покрываемых за счет налогообложения, понизилась с 59 % в 1914 г. до 28,9 %, в 1915-м и до 22,2 % – в 1916-м, т. е. почти в три раза.

Если пополнение обыкновенного бюджета П.Л. Барк осуществлял за счет повышения старых и введения новых налогов, то пополнение Военного фонда происходило путем увеличения денежной эмиссии и заключения внутренних и внешних займов. Во всех воевавших странах бумажные деньги и займы стали главным средством финансирования войны, и Россия в этом смысле не представляла собой исключения из правил. К 19 июля 1914 г. финансовая наличность, находившаяся в распоряжении царского правительства, составляла 512 млн руб., однако этой суммы не хватило даже на первые две недели войны, когда в ее топку попали сразу 800 млн. Возникший дефицит можно было покрыть исключительно путем хотя бы временного прекращения обмена кредитных билетов на звонкую монету и усиленного выпуска бумажных денег. Соответствующие законы, пропущенные через одобрение обеих палат 26 июля 1914 г., Николай II утвердил 27 июля, повысив эмиссионное право Государственного банка на 1 200 млн руб. После этого по представлениям П.Л. Барка правительство повышало это право 17 марта (на 1 млрд) и 22 августа (на 1 млрд) 1915 г., 29 августа (на 2 млрд) и 27 декабря (на 1 млрд) 1916 г., всего – на 2 200 млн, доведя его до 6 500 млн руб. Усиление эмиссионного права привело к увеличению количества кредитных билетов, находившихся в обращении: к июлю 1914 г. их было на 1 633 млн руб., к марту 1917 – на 9 949 млн. С июля 1914 г. по март 1917 г. правительство выпустило в обращение бумажных денег на 8 317 млн руб. (в среднем по 264 млн руб. в месяц), и за указанный период они покрыли почти 30 % всех военных расходов. В результате этого в России с июля 1914 по март 1917 г. наличная денежная масса увеличилась почти в 3,4 раза, а товарные цены – в 4 раза.

Для покрытия военных расходов, помимо увеличения денежной эмиссии, П.Л. Барк обращался и к государственному кредиту, как российскому, так и зарубежному, к внутренним и внешним займам. В годы Первой мировой войны в России было шесть внутренних облигационных займов царского правительства на общую сумму в 8 млрд руб., с помощью которых было покрыто около 30 % военных расходов Российской империи в 1914–1916 гг. Еще 26 июля 1914 г. в ходе чрезвычайного заседания Государственной думы П.Л. Барк указывал на неизбежность внутренних займов, отметив, что их выпуск «зависит от условий денежного рынка». В конце лета – начале осени, когда истинные масштабы войны и объемы ее финансирования проявились в полной мере, в печати высказывались мнения о целесообразности незамедлительного проведения крупного внутреннего займа. Министерство финансов изучало вопрос о выпуске большого выигрышного займа, но нашло момент неподходящим, опасаясь провала подобной операции вследствие вызванных началом войны потрясений в финансовой и кредитно-денежной сфере, неясности перспектив войны и условий государственного кредита, а также вследствие преимущественной ориентации правящих кругов на эмиссионное покрытие военных затрат. Вместо этого в качестве «пробного шара» в конце августа состоялся выпуск билетов казначейства («серий») на 250 млн руб. Полученные неплохие результаты, видимо, подтолкнули к выпуску большого внутреннего займа¹⁴⁰.

Уже в начале осени, как казалось многим наблюдателям, хозяйственная жизнь страны стала приспосабливаться к обстоятельствам военного времени. В конце августа Министерство финансов даже обратилось к представителям биржевых, банковских и торгово-промышленных кругов с предложением рассмотреть вопрос о возобновлении деятельности Петроградской биржи, правда, при условии введения ряда мер, ограничивающих спекуляцию фондовыми ценностями. Признаки относительной стабилизации проявлялись и в сфере денежного обращения, несмотря на почти 60 %-ное увеличение количества кредитных билетов (с 1 633 млн руб. в канун войны до 2 613 млн в середине сентября). Благоприятным условием для выпуска займа представлялся также рост курса российской валюты за рубежом, снизившегося в первые недели войны. Если в августе стоимость рубля на заграничных валютных рынках составляла в среднем лишь 73 % от довоенной, то в сентябре – октябре она повысилась до 85 %. Наконец, влиял и социально-психологический фактор. Еще не угасший патриотический подъем, вызванный объявлением войны, давал основания ожидать, что различные слои общества, и в первую очередь крупная буржуазия, примут активное участие в займе. Рассчитывая именно на патриотические настроения населения, в октябре 1914 г. бывший министр финансов и премьер В.Н. Коковцов советовал председателю Совета министров П.Л. Горемыкину не ограничиваться полумиллиардным займом и довести его сумму до 2,5 млрд руб. Однако это предложение вызвало отрицательную реакцию председателя Комитета финансов С.Ю. Витте, который не замедлил обвинить своего давнего оппонента в намерении «утопить саму идею военного займа».

Вплоть до последнего момента идея о выпуске крупного внутреннего займа вызывала разногласия. Особенно много противников имела она в Комитете финансов, состав которого заметно обновился в начале 1914 г. Уповая на бумажно-денежную эмиссию и финансовую помощь союзников, многие члены Комитета считали выпуск крупного займа, по меньшей мере, несвоевременным. Позже П.Л. Барк утверждал, что лишь его личная настойчивость позволила преодолеть в октябре 1914 г. «сомнения» комитета и выпустить первый военный заем. Однако немаловажную роль, по всей видимости, здесь сыграла и позиция С.Ю. Витте, поддерживавшего инициативу П.Л. Барка.

Первый облигационный военный заем в 500 млн руб. был выпущен в России в начале октября 1914 г. Хотя в его официальном названии отсутствовало слово «военный», все средства от его реализации предназначались для покрытия расходов по чрезвычайному бюджету, т. е. для финансирования войны. Правовым основанием для проведения этой операции служил царский указ на имя министра финансов. Заем был рассчитан на погашение тиражами в течение 49 лет, начиная с 1916 г., имел фиксированный доход в 5 % годовых и выпускался по курсу 94 руб. за 100 номинальных.

Подобные кредитные операции проводились в тесном взаимодействии с частными банковскими учреждениями. В короткие сроки 24 ведущих акционерных банка и пять банкирских контор образовали специальный синдикат, который совместно с Государственным банком гарантировал обеспечение подпиской всей суммы займа. В свою очередь, оплачивая эти услуги, Министерство финансов отдавало заем входившим в синдикат коммерческим банкам по цене на 2 % ниже выпускной. Еще не сложившаяся военная конъюнктура, известный спад деловой активности, вызванный началом войны, относительная насыщенность денежного рынка невостребованными капиталами и сохранявшаяся зависимость частных банков от кредитов Государственного банка во многом обеспечили «успешную реализацию займа», как указывалось на заседании Комитета финансов 12 января 1915 г. В результате казна получила свыше 466 млн руб. Однако из-за продолжительной рассрочки при внесении платежей, а также крупных ссуд, которые предоставлялись Государственным банком под реализацию займа, не удалось решить одну из главных задач – существенно снизить количество находившихся в обращении кредитных билетов. Некоторое снижение (на 32 млн руб.) Государственный банк отметил лишь в середине января 1915 г. – сразу после срока уплаты последнего взноса. Однако уже через две недели количество бумажных денег возросло на 61 млн, превысив тем самым на 29 млн показатель предшествующего месяца и почти на 300 млн руб. – объем кредитных билетов накануне подписной кампании¹⁴¹.

Рост военных расходов (в конце 1914 г. более 18 млн руб. ежедневно) заставил правительство уже в самом начале 1915 г. вновь обратиться к внутреннему кредиту. 12 января Комитет финансов рассматривал проект нового облигационного займа на сумму в 500 млн руб. и схему его реализации. Большую часть, 300 млн, должны были разместить частные банки, с которыми уже была достигнута соответствующая договоренность. В фонд сберегательных касс намечалось зачислить 100 млн, делая им скидку в 1 % от выпускной цены. Оставшуюся часть займа планировалось реализовать через Государственный банк, пенсионные и эмеритальные кассы, а также за счет свободных средств различных ведомств. Предложенную схему Комитет одобрил, и в начале февраля последовал указ Николая II о проведении на внутреннем рынке нового займа.

Датой его официального выпуска объявлялось 2 марта 1915 г. Своими эмиссионными условиями, т. е. процентной ставкой дохода, выпускным курсом, сроком погашения, наконец, номиналами облигаций (свидетельств), новый заем был аналогичен предшествующему. Несколько изменялась лишь техника реализации. В целях ускорения размещения займа и повышения размеров публичной подписки к ее проведению были впервые привлечены постоянные казначейства. Фактически до девяти дней был увеличен период подписки и значительно сокращен срок рассрочки платежей. При подписке на крупные суммы рассрочка составлял 61 день – на три недели меньше по сравнению с прошлым.

По всей видимости, этот шаг был продиктован предыдущей неудачей с попыткой хотя бы на время стабилизировать объем бумажно-денежной массы в обращении. Реализация второго военного займа прошла менее успешно, чем первого. Об этом, в частности, свидетельствовал тот факт, что, несмотря на свои обязательства, синдикат акционерных коммерческих банков смог разместить лишь 72 % от взятой суммы, или 217 млн руб. Государственный банк и его агенты также испытывали немалые трудности. В итоге пришлось на счета сберегательных касс поместить вместо предполагавшихся 100 млн руб. почти 161 млн. В период проведения второго военного займа только с 1 по 8 марта 1915 г. долги частных банковских учреждений главному банку империи увеличились с 310 млн руб. до 462, т. е. более чем на 150 миллионов.

Несмотря на истечение срока поступления платежей по второму военному займу лишь в начале мая 1915 г., уже 20 апреля на заседании Комитета финансов был практически решен вопрос о выпуске на внутреннем рынке очередного займа в 1 млрд руб. Выбор такой суммы третьего займа не был случайным, размер его был «привязан» к тому миллиарду, на который, по решению Совета министров от 17 марта 1915 г., расширялось эмиссионное право Государственного банка. Поэтому одна из главных задач данной операции состояла в аккумуляции той массы кредитных билетов, которая должна была попасть в обращение в последующие несколько месяцев.

Таким образом, если два первых военных займа выступали во многом как средство сокращения наличной бумажно-денежной массы, пусть и малоэффективное, то третий – как инструмент последующего ограничения эмиссии за счет «вторичного» использования казной большей части того количества кредитных билетов, выпуск которых предусматривался указанным актом Совета министров. В период подписки реализовать заем полностью не удалось. Не помогло даже то, что банки перевыполнили свои обязательства и смогли разместить бумаг на 683 млн руб. Характерным являлось и отсутствие интереса к займу на периферии: в 15 наиболее крупных городах России он был размещен лишь на сумму в 32 млн рублей. Естественно, что при таком положении роль публичной подписки была незначительной.

Если первые три военных займа стали своего рода экспериментами, отражением поиска оптимальных для периода войны эмиссионно-технических характеристик кредитных операций государства и стратегии их размещения, то выпущенный в октябре 1915 г. четвертый заем был, по сути, результатом этих изысканий. Его главная особенность заключалась в том, что, в отличие от всех предыдущих правительственных займов, он был ориентирован не только на банки и крупных держателей, но и на массовую, широкую по своей социальной базе публичную подписку. Стремление привлечь к займу «мелкие капиталы» и существенно поднять размеры публичной подписки наложило отпечаток на его эмиссионные характеристики, условия реализации и даже на официальное название – впервые в нем фигурировало слово «военный». Последнее, как подчеркивалось в официальной печати, должно было придать участию в подписке смысл «патриотического шага», «исполнения долга перед Родиной»¹⁴².

С целью популяризации займа массовыми тиражами были выпущены афиша «Что нужно знать о военном займе 1915 г.», агитационная брошюра «Военный заем 1915 г.», а также отпечатан специальный плакат. Он содержал выразительное, подчиненное единой политической идее изображение молодого рабочего, вытачивающего на станке снаряды, и призыв: «Патриотично и выгодно! Покупайте военный 5 */₂ % заем». Исключительно важное значение в деле «демократизации» займа придавало Министерство финансов участию 3 тыс. учреждений мелкого кредита, впервые привлекаемых к подписке.

Несмотря на рост объема публичной подписки, достигшей 340 млн руб., правительству так и не удалось привлечь к ней широкие слои населения и, главное, крестьянство. По признанию самого П.Л. Барка, удалось реально разместить лишь около 800 млн руб., так как к окончанию подписной кампании у коммерческих банков, входивших в синдикат и взявших на себя 600 млн руб., оставалось на руках более 200 миллионов. В дальнейшем вся эта сумма была отчасти отдана банкам по более низкому курсу, отчасти списана на счета государственных кредитно-финансовых учреждений.

Таким образом, большая часть облигаций четвертого военного займа, как, впрочем, и всех остальных, оказалась сосредоточенной в руках крупной буржуазии. Участие ее капиталов по-прежнему оставалось решающим условием успеха внутренних кредитных операций царского правительства.

1916 г. был ознаменован выпуском в феврале и октябре очередных двух военных займов на 2 и 3 млрд руб. соответственно. Официально подписка на пятый военный заем начиналась 15 марта и должна была закончиться 22 апреля. На деле же из-за огромного размера реализуемой суммы и недостаточной подписной активности кампания продолжалась вплоть до середины июня. Аналогичная картина наблюдалась и при проведении следующего займа. Открытая 1 ноября сроком на два месяца, подписка фактически продлилась вплоть до Февральской революции. Задолго до опубликования указа Николая II о выпуске пятого военного займа, получившего несколько позже полуофициальное название «Заем Победы», Министерство финансов развернуло массированную пропагандистскую кампанию в печати. По примеру союзников к популяризации займов был привлечен и кинематограф. В марте 1916 г. фирмой «Русская лента В.С. Глаголин и К°» по заказу Министерства финансов были отсняты две «кинематографические пьесы» пропагандистского характера – «Заветная кубышка» и «Все для войны». Рекомендуя губернаторам и градоначальникам лично содействовать организации широкого показа этих кинолент, директор Департамента полиции генерал-майор Е.К. Климович сообщал, что ввиду «исключительных целей» Синод дал разрешение на их «повсеместное демонстрирование» даже в последнюю неделю великого поста. Позже, к концу года, число подобных кинолент существенно возросло, причем их создание было налажено даже на периферии¹⁴³.

Пропаганда займов 1916 г. велась также с помощью воззваний и обращений, авторами которых были видные политики, общественные деятели, военачальники, руководители различных ведомств и учреждений, губернаторы и т. д. В конце февраля с воззванием, обращенным к многонациональному населению Кавказа, выступил наместник, великий князь Николай Николаевич. По сообщениям прессы, отпечатанное на русском и «туземных языках», это воззвание якобы немало способствовало успеху подписки на Кавказе. Почти сразу после вступления в конце марта 1916 г. в должность командующего Юго-Западным фронтом с пространным обращением на эту же тему выступил А.А. Брусилов. Широкое распространение в тылу и на фронте имело и обращение к «русским людям» начальника штаба Верховного главнокомандующего М.В. Алексеева. По рекомендации Министерства внутренних дел накануне выпуска шестого займа со специальным воззванием к мусульманскому населению обратилось руководство магометанского духовенства. С соответствующим обращением выступил и лидер ламаистов Доше Доржиев.

Важное значение в ходе пропаганды займов придавалось плакатам. По данным отчета Государственного банка, в 1916 г. было выпущено более двух миллионов красочных плакатов и свыше 10 млн экземпляров популярных брошюр, в том числе на «местных языках» империи. Кроме того, по сюжетам плакатов в конце года Главное управление почт и телеграфов отпечатало 1 млн почтовых карточек и значительное количество марок-виньеток.

Немало усилий прилагалось для привлечения к подписке на займы крестьянских масс. «С прекращением продажи питей, с выгодной реализацией урожаев последних лет и вообще с притоком в деревню крупных сумм по реквизициям, по военным поставкам и по выдаче пайков, можно с уверенностью сказать, – подчеркивалось в одном из подписанных П.Л. Барком циркуляров, – что сумма сбережений, а вместе с тем и непроизводительно лежащих бумажных денежных знаков, возросла в сельской России до очень крупных размеров, исчисляемых не десятками, не сотнями миллионов, а миллиардами рублей»¹⁴⁴.

С января 1916 г. Министерство финансов привлекало к проведению пропагандистских акций сельских учителей, обещая им «особое вознаграждение». То же делал и Синод. Согласно его предписанию, духовенству, особенно сельскому, а также учителям церковно-приходских школ ставилось в обязанность «всемерно способствовать ознакомлению народа с целями, важностью и выгодностью» подписки на военные займы. Вести пропаганду среди жителей деревни должны были и земские начальники, служащие казенных палат, уездных раскладочных присутствий, почтово-телеграфного ведомства. Наибольшую активность проявляло Управление по делам мелкого кредита и подведомственные ему структуры на местах. Объяснялось это тем, что по распоряжению министра финансов на них была возложена основная работа по популяризации займов и проведению подписки в сельской местности.

Именно при губернских (областных) комитетах по делам мелкого кредита, подчинявшихся непосредственно губернаторам (начальникам областей), в сентябре – октябре 1916 г. во многих регионах империи (Киев, Ростов, Симферополь, Рязань, Тамбов, Воронеж, Саратов, Самара, Казань, Вятка, Красноярск, Иркутск, Чита и т. д.), согласно указаниям министра внутренних дел А.А. Хвостова и его преемника А.Д. Протопопова, были образованы специальные Совещания (особые заседания), занимавшиеся объединением усилий государственных учреждений, должностных лиц и «местных деятелей» по популяризации и размещению военного займа. Совещания должны были придать этой совместной деятельности «надлежащее направление». «Особенно важно» было, как подчеркивалось в одном из министерских циркуляров, «привлечение к подписке на предстоящий заем сельского населения». В целях «демократизации» подписки Управление по делам мелкого кредита в последние месяцы 1916 г. выпустило для бесплатной раздачи сборник под названием «В годину Великой войны. Календарь на 1917 г.». Изданный миллионным тиражом, он был адресован «широким слоям населения, преимущественно сельского».

И все же в масштабе всей страны пропаганде военных займов в 1916 г. среди крестьянства так и не удалось придать широкий и систематический характер. Более того, в ряде губерний, особенно удаленных от центра, она почти не проводилась. Несмотря на содержавшиеся в правительственных циркулярах предложения и рекомендации, которые осенью 1916 г. принимали тон категоричных требований, должностные лица на местах зачастую их просто игнорировали. Как писал после февраля 1917 г. министр финансов Временного правительства первого состава М.И. Терещенко, «успешность пропаганды займа в провинции зависела в значительной степени от отношения к этому вопросу губернаторов, причем, как показал опыт, многими из них не было проявлено достаточного интереса к делу популяризации военных займов»¹⁴⁵.

Драматизм ситуации заключался еще и в том, что с началом войны Россия крайне остро нуждалась в иностранных займах как таком источнике доходов, который, по сравнению с остальными их источниками, мог быть получен быстрее всего, причем не у Франции, традиционного кредитора царского правительства, а у Англии, чей кредит находился на более прочной основе, поскольку она, в отличие от союзников, сохранила золотое обращение. В то же время к началу 1915 г. золотые запасы Франции, России и Англии равнялись, по нисходящей, 168, 150 и 90 млн фунтов стерлингов соотвественно, а потому в связи с необходимостью поддержания британского кредита неизбежно вставал вопрос о пополнении золотого запаса Английского банка за счет его должников.

К 1914 г. Российская империя накопила свыше 1 533 тонн золотого запаса, из которых треть находилась в обращении монетами у населения. Уже в июле 1914 г. посол России в Англии граф А.К. Бенкендорф и агент Министерства торговли и промышленности в Лондоне М.В. Рутковский выступили за высылку русского золота в целях получения первого займа, получив поддержку министра иностранных дел С.Д.Сазонова и военного министра В.А. Сухомлинова. Через А.К. Бенкендорфа английское правительство предложило гарантировать размещение в Англии краткосрочных обязательств Государственного казначейства в сумме, не превышающей 15 млн фунтов стерлингов, при условии доставки в Лондон золота, которое служило бы гарантией исправности платежей, в количестве 50 % учетных обязательств. Одновременно английское правительство желало, чтобы половина суммы займа была бы предназначена для урегулирования в Англии обязательств российской торговли и промышленности по прежним и новым закупкам. П.Л. Барк признал предложение англичан совершенно неприемлемым, тем более что по этому предложению реальный кредит составил бы не 15, а 7,5 млн фунтов стерлингов, и настаивал на улучшении условий займа.

Согласно новому предложению Лондона, сумма учитываемых обязательств равнялась бы 12 млн фунтов стерлингов при условии доставления золота на 8 млн, причем последнее осталось бы в распоряжении русского правительства для производства необходимых ему закупок, и оно располагало бы в Англии суммой не в 7,5, а в 20 млн. Кроме того, британское правительство согласилось уменьшить отчисления на нужды промышленности и торговли до 40 %, реализовать обязательства из того же процента, что и для себя самого, и без комиссии и куртажа (куртаж – вознаграждение, получаемое биржевым брокером, маклером за посредничество в биржевых сделках) для посредника – банкирской конторы «Братья Бэринг и Кº», а также, в случае необходимости, произвести дополнительные краткосрочные кредитные операции на тех же основаниях.

Несмотря на то что П.Л. Барк являлся сторонником сохранения золота в России, под давлением Министерства иностранных дел, а главное – Военного ведомства и, косвенно, Ставки Верховного главнокомандующего, он был вынужден 27 сентября 1914 г. распорядиться о высылке в Англию через Архангельск золота на 8 млн фунтов стерлингов в монетах и слитках. Первое англо-русское финансовое соглашение подписали 17 октября 1914 г. в Лондоне А.К. Бенкендорф и лорд Д. Ревельсток, директор банкирской конторы «Братья Бэринг и Кº». В конце декабря 1914 г. (начале января 1915 г.) английское правительство предоставило России кредит в 20 млн. На время первоначальный валютный голод был утолен, и П.Л. Барк 1 января 1915 г. получил заслуженную награду – чин тайного советника.

Предстояло, однако, бороться за более выгодные условия внешних займов, и полем битвы стала первая финансовая конференция министров финансов трех союзных держав – Великобритании, России и Франции – Д. Ллойд Джорджа, П.Л. Барка и Л. Рибо, которая происходила в Париже 20–23 января (2–5 февраля) 1915 г. В начале конференции П.Л. Барк 20 января встретился с президентом Франции Р. Пуанкаре, который описал его так: «Это толстый, улыбающийся человек, еще молодой, очень хорошо говорящий по-французски и, видимо, большой специалист в области финансов. Я спрашиваю его, как обстоит дело с ружьями и снаряжением. Он ничего об этом не знает. Русский военный министр ни разу не сообщал своим коллегам детали относительно состояния вооружения, характер которых мог бы внушить им беспокойство. Ни разу он не говорил им, что великий князь Николай Николаевич и генеральный штаб обращались к нам с настоятельными и спешными просьбами о посылке оружия. Барк имеет лишь поручение просить у англичан и у нас финансовой помощи. Я напоминаю ему, что ни текст союзного договора, ни дух его не позволяли нам предвидеть, что Россия в один прекрасный день обратится к нам с просьбой поставить наш кредит на место ее кредита или же будет заклинать нас предоставить в ее распоряжение наш военный материал. Мы хотели сделать все, что в нашей власти. Но надо, чтобы нам дали сведения о состоянии русского снаряжения и производства, сведения, которых мы тщетно требовали. Вполне соглашаясь с правильностью моих замечаний, Барк ограничился тем, что обещал довести их до сведения царского правительства»¹⁴⁶.

Хотя переговоры велись между главными союзниками по Антанте, они осложнялись казавшимися непримиримыми позициями английского канцлера казначейства и французского министра финансов: Д. Ллойд Джордж обусловил довольно жестко предоставление Англией займов России и Франции высылкой ими в Английский банк золота, против чего решительно выступил А. Рибо. Помощник агента Министерства финансов во Франции П.Н. Апостол не видел, и вполне резонно, никаких оснований ставить под вопрос справедливость требования, чтобы Россия доставляла свое золото для операций, предпринятых британским правительством на американском рынке в интересах союзников, включая Россию. В позиции Д. Ллойда Джорджа была железная логика, выраженная позднее, в 1916 г., в Палате общин Д. Брайсом, который заявил: «Франция и Россия имеют по 200 млн фунтов золота. Зачем оно им? Они говорят: для поддержания своего кредита после войны, но в настоящее время их кредит поддерживается не ими самими, а нами, потому что платим мы. Почему же им не дать нам часть этого золота в беде? Я нахожу чудовищным такое положение, когда мы финансируем страны, две из которых накопляют золото, не оказывая нам никакой помощи при нашей крайней нужде в золоте. Я хочу, чтобы канцлер казначейства внушил этим странам необходимость сделать это»¹⁴⁷.

В данной ситуации П.Л. Барк предложил поистине соломоново решение – надо согласиться с необходимостью высылки золота в Англию, но в виде не оплаты займов, а временной ссуды, возвращаемой по окончании войны, оговорив это в договоре между тремя странами. В начале 1915 г., как и на двух последующих финансовых конференциях, П.Л. Барк, отмечал П.Н. Апостол, упорно отстаивал ту точку зрения, чтобы Россия оказывала Английскому банку поддержку золотом «на следующих двух условиях: во-первых, она должна носить характер займа, подлежащего возвращению в определенный срок; во-вторых, она должна быть совершенно независима от кредитов, которые Англия предоставит России, другими словами, эти кредиты не должны определяться суммами золота, данного Россией». П.Л. Барку удалось добиться уступок и от А. Рибо, т. е. его согласия на выдачу России максимальной суммы займа в 625 млн франков.

Комментируя это обстоятельство и подразумевая провозглашенную конференцией, по инициативе канцлера казначейства, финансовую и экономическую солидарность союзников, Р. Пуанкаре рассерженно записал 21 января 1915 г.: «Рибо докладывает мне о беседе по финансовым вопросам, которую он вел с Барком и Ллойд Джорджем… Канцлер казначейства не желает и слышать о коллективном займе в пользу трех союзных наций. Зато он желает, чтобы металлическая наличность Французского банка могла быть предоставляема к услугам Англии в случае сокращения золотого запаса Английского банка. Рибо совершенно правильно выступил решительным противником этой комбинации, которая могла обесценить нашу валюту. Самое большее, он соглашался на то, что в случае непосредственной опасности мы ссужаем Англии определенную сумму, например сто пятьдесят миллионов. Взамен этого он требовал, чтобы Англия открыла свой рынок для наших фондов и, во всяком случае, не запрещала своим банкам принимать наши боны национальной обороны. Кроме того, Рибо высказался в том смысле, что Антанта должна сообща выпустить или, по крайней мере, гарантировать займы, необходимые Бельгии, Сербии, Греции, Румынии. По этим последним пунктам еще ничего не решено. Однако установлены некоторые положения и приняты некоторые меры. По инициативе Ллойд Джорджа конференция провозгласила финансовую и экономическую солидарность союзников. В силу этого и в ожидании того, что обстоятельства позволят России разместить свои займы на рынках Франции и Англии, каждое из обоих правительств, английское и французское, выдают русскому правительству ссуды размером до двадцати пяти миллионов фунтов стерлингов. Таким образом, первый кредит, открытый в 1915 г. Францией для России, был установлен в максимальную сумму – в шестьсот двадцать пять миллионов франков. Та солидарность, которую придумал Ллойд Джордж, обращается пока только против нас»¹⁴⁸.

В развитие финансового соглашения от 23 января 1915 г. П.Л. Барк адресовал А. Рибо два письма (ноты) – от 24 января и 31 января. Письма зафиксировали условия получения Россией французской части займа, оказавшиеся весьма выгодными для нее. После окончания парижской конференции П.Л. Барк находился два дня в Лондоне, где 27 января 1915 г. подписал контракт с банкирским домом «Братья Бэринг». По этому контракту Россия получила еще 20 млн фунтов стерлингов. Займы, полученные царским правительством во второй половине 1914 г. – первой половине 1915 г. от Англии и Франции, составляли 120 млн фунтов стерлингов и 625 млн франков. Огромные заслуги П.Л. Барка в области финансового обеспечения ведения войны были бесспорны и для Николая II, который 22 марта 1915 г. наградил его орденом Святой Анны I степени.

Причем никакого золота в дальнейшем за них высылать не пришлось. Но заслуга в этом была не П.Л. Барка, а министра торговли и промышленности в 1915–1917 гг. В.Н. Шаховского, который впоследствии вспоминал, как союзники России начали требовать вывоза российского золота за границу: «С объявлением войны Государственный банк естественно приостановил золотое обращение. Последовавшие громадные расходы на войну и снаряжение потребовали сильнейшего напряжения государственных средств. Для производства этих расходов правительству пришлось неоднократно увеличивать эмиссионное право Государственного банка, что, естественно, вызывало падение покупной способности рубля, так как он все менее и менее имел обеспечение золотым запасом. В конце июля 1915 г. в секретной части заседания Совета министров на Елагином острове, летней резиденции председателя, министр финансов П.Л. Барк сделал Совету министров сообщение о полученной им от агента Министерства торговли и промышленности в Лондоне секретной телеграмме… Он сообщал, что министры финансов Англии и Франции решили сделать заем в Америке с привлечением к нему в равной доле и России, причем Россия должна, для гарантии платежей, перевести в Англию 250 млн золотых руб. Рутковский просил телеграммой ответа Барка о согласии русского правительства на предложенную комбинацию. Барк уже заготовил и прочитал проект своего ответа с принципиальным согласием… При этом Барк просил Совет министров одобрить его ответ. Как ни странно, но члены Совета отнеслись к этому делу крайне равнодушно и были готовы одобрить. Тогда я выступил решительно против этого предложения… Мне горячо возражали Барк и Сазонов… П.Л. Горемыкин приступил к голосованию. Напротив меня сидел А.В. Кривошеин, который очень хорошо понял серьезность моих доводов, но поддерживал всегда Барка, он и на этот раз не пожелал идти против него. Присоединиться прямо к мнению Барка было неловко: слишком мои доводы были ясны. Он вышел из этого положения тем, что заявил: „Я не финансист, я, право, в этих вопросах не разбираюсь“. Когда баллотировка оказалась небольшим числом голосов в пользу предложения Барка о посылке согласительной телеграммы, то я решил употребить последний довод, который произвел эффект разорвавшейся бомбы. Я заявил следующее: „Прошу Совет министров иметь в виду, что я в сегодняшнем постановлении не участвую, а кроме того, что на такого рода меру Совет может еще пойти только три раза“. Фраза эта не сразу была понята, но когда я разъяснил, что предполагаемое к высылке золото составляет почти 1/4 часть нашего золотого запаса, то старик Горемыкин понял первый серьезность только что вынесенного постановления и предложил сам Совету: „А правда, господа, не подождать ли поездки Петра Львовича заграницу?“. Возражений не последовало, и, таким образом, этот первый порыв союзников начать транспортировку нашего золота в свои кладовые был отпарирован». Впрочем, они скоро его возобновили с успехом для них»¹⁴⁹.

19 августа 1915 г. состоялось новое заседание Совета министров, где также рассматривался и вопрос внешних займов. После одобрения представленного А.В. Кривошеиным проекта высочайшего обращения при открытии особого совещания по обороне весь конец заседания был посвящен беседе о требовании союзников отправить в Америку русское золото для обеспечения платежей по заказам и для кредитных операций. Беседа эта в значительной степени носила технический характер. Но отдельные выступления касались общего вопроса об отношениях к нам со стороны союзников.

По свидетельству помощника управляющего делами Совета министров А.Н. Яхонтова, первым слово взял государственный контролер П.А. Харитонов: «Значит, с ножом к горлу прижимают нас добрые союзники – или золото давай, или ни гроша не получишь. Дай бог им здоровья, но так приличные люди не поступают». Ему ответил главноуправляющий землеустройством и земледелием А.В. Кривошеин: «Надо откровенно сознаться, что в отношении финансовом союзники к нам некорректны. Это мнение становится все более распространенным, особенно с той поры, как Государственной думе правительством были конфиденциально сообщены разъяснения по этому вопросу. Даже сам Шингарев не одобряет поведение Лондона и Парижа. Они восхищаются нашими подвигами для спасения союзных фронтов ценою наших собственных поражений, а в деньгах прижимают не хуже любого ростовщика. Миллионы жертв, которые несет Россия, отвлекая на себя немецкие удары, которые могли бы оказаться фатальными для союзников, заслуживают с их стороны более благожелательного отношения в смысле облегчения финансовых тягот. Неужели нельзя воздействовать на них дипломатическим путем». П.Л. Барк сказал что-то невнятное: «Трудно добиться от них реальных результатов, тем более, что сейчас вопрос идет о платежах в Америке, а не у союзников, которые сами вывозят для этого золото». А.В. Кривошеин ответил ему: «Хорошо, не буду спорить в данном случае, раз дело касается Америки, в войне не участвующей и пользующейся удобною обстановкою нажиться на несчастии Европы. Но ведь этой операцией не исчерпывается вопрос о деньгах на продолжение войны. Пусть господа союзники заранее подумают и позаботятся об оказании финансовой нам поддержки, раз они переносят на нас все бремя военных невзгод, а сами ведут себя на фронте за наш счет чрезмерно благоразумно»¹⁵⁰.

Министр иностранных дел С.Д. Сазонов посочувствовал союзникам: «Ну и мы тоже благоразумно отступаем, когда наши неисчерпаемые резервы допускают риск сражения, даже не одного, а нескольких. У французов же все в окопах, резервов у них нет, и риск для них равносилен гибели». Министр торговли В.Н. Шаховской поставил вопрос прямо: «Насколько могу судить, мы, говоря просто, находимся под ультиматумом наших союзников». П.Л. Барку пришлось признать: «Если хотите применить это слово, то я отвечу – да. Если мы откажемся вывезти золото, то мы ни гроша не получим в Америке и с нас за каждое ружье американцы будут требовать платы золотом». А.В. Кривошеин поддержал П.Л. Барка: «Раз вопрос зашел так далеко, то приходится подчиниться, но я сказал бы – в последний раз. Впредь надо твердо заявить союзникам: вы богаты золотом и бедны людьми, а мы бедны золотом и богаты людьми; если вы хотите пользоваться нашею силою, то дайте нам пользоваться вашею, иначе не будет соблюдено равновесие. Не следует забывать, что Отечественная война и вообще вся борьба с Наполеоном велась в значительной степени на английские деньги. Графу Бенкендорфу следовало бы напомнить об этом в Лондоне». П.А. Харитонов косвенно также подхватил мысль министра финансов: «Конечно, и нам нужно поприжать хорошенько союзников. Должен только по чувству справедливости отметить, что едва ли возможно отрицать заслуги Англии в отношении к нам – без ее флота Петроград давно бы не существовал»¹⁵¹.

Председатель Совета министров П.Л. Горемыкин высказался примирительно-обтекаемо: «Лучше не затрагивать щекотливый вопрос об отношениях с союзниками. Практически это нас ни к чему не приведет. Надо окончательно выяснить, насколько вывоз золота неизбежен и насколько этот вывоз отразится на нашем рубле». В.Н. Шаховской парировал: «Я считаю вывоз золота недопустимым, ибо это должно самым тяжелым образом отразиться на нашем денежном обращении». П.Л. Барк возразил: «Стоимость рубля находится в зависимости не от обеспечивающего его золота, а от перегруженности страны бумажными знаками и, больше всего, от удачливости военных действий. Охрана золотого запаса при запрете свободного размена – фетишизм. Нельзя ради отвлеченного принципа тормозить покупку шрапнелей и ружей. Если Совет министров откажет в согласии на вывоз золота, то я слагаю с себя ответственность за платежи в сентябре. Предвижу неизбежность катастрофы». П.А. Харитонов опять поддержал П.Л. Барка: «Несостоятельность России по американским платежам повлечет за собою такое падение курса, что рубль наш и 10 коп. не будет стоить. Как ни печально, но в данном вопросе приходится идти в хвосте у англичан и французов». А.В. Кривошеин вдруг обеспокоился реакцией общества на вывоз золотого запаса России за границу: «Я думаю, что вопрос этот полезно провести через Комитет финансов при участии финансовых и общественных деятелей. Надо застраховаться таким путем против законодательных учреждений, которые могут поднять скандал и встревожить общественное мнение. Опасен скандал и с точки зрения наших отношений с союзниками». П.А. Харитонов тоже высказался по этому вопросу: «В число сведущих лиц попадет, несомненно, и Шингарев с его, по меньшей мере, своеобразною оценкою финансово-экономических вопросов». А.В. Кривошеин посетовал: «Приходится мириться и с присутствием Шингарева. Человечество требует, прежде всего, не знаний, а вывески»¹⁵². Складывалось впечатление, что их пугал не сам факт вывоза российского золота за рубеж, а негативная реакция на это событие внутри страны.

В сентябре 1915 г. П.Л. Барк вел переговоры уже не с Д. Ллойд Джорджем, с его преемником на посту канцлера казначейства Р. Мак-Кенной, оказавшимся менее сговорчивым, тем более что в центре дискуссии снова находился вопрос о золоте. На этот раз его актуальность объяснялась Булонским финансовым соглашением, заключенным А. Рибо и Р. Мак-Кенной 9 августа 1915 г., согласно которому для обеспечения запланированного Лондоном займа в США в 120 млн фунтов стерлингов союзники должны были предоставить Англии, для последующей высылки в Америку, золота на 40 млн каждый. П.Л. Барк добился получения займа в 300 млн и согласия Р. Мак-Кенны на высылку золота не сразу и полностью, а в рассрочку и по частям. Подписанное ими 17 сентября 1915 г. англо-русское финансовое соглашение свидетельствовало о переходе роли главного кредитора России от Франции к Англии. В результате золото высылалось через Владивосток в канадский Ванкувер, по распоряжениям П.Л. Барка от 25 ноября 1915 г. (10 млн фунтов стерлингов), 19 мая (10 млн) и 7 декабря (20 млн) 1916 г., т. е. по окончании действия соглашения 17 сентября 1915 г.

Общение П.Л. Барка с А. Рибо осложняло только одно обстоятельство – стремление последнего к обеспечению займов, даваемых России Францией, если не золотом, то зерном и спиртом. Согласно русско-французскому финансовому соглашению, подписанному П.Л. Барком и А. Рибо 21 сентября 1915 г., Франция приняла на себя обязательство продолжать, как и ранее, давать России ежемесячные беспроцентные авансы по 125 млн франков. Французы, однако, не получили ни хлеба, ни спирта. Всего по сентябрьским финансовым соглашениям 1915 г. Россия получила 300 млн фунтов стерлингов в Англии и 1 500 млн франков во Франции.

Помочь П.Л. Барку пыталась Русская заграничная парламентская делегация, находившаяся в Англии с 22 апреля по 7 мая 1916 г. После отъезда делегации ее член А.И. Шингарев 14 мая 1916 г. имел беседу с Р. Мак-Кенной, которому сказал: «Разрешите мне мой недоуменный вопрос, почему вы так настойчиво и так упорно и в соглашениях и дальше просите высылки нашего золота?». В ответ канцлер казначейства заявил: «Золото мы требуем потому, что от нас его требуют. Каждую неделю я должен вывозить от 2–3 млн фунтов золота в Оттаву и Канадский банк для расчетов с Северо-Американскими Штатами… Как мы ни богаты, но тем не менее это продолжается второй год, и вы сами понимаете, что наши ресурсы весьма ограниченны. Если мы не будем получать поддержки с вашей стороны, со стороны Франции и Италии, то что же получится? В настоящее время все союзные державы имеют нашу помощь. Франция у нас берет деньги, вы берете у нас деньги. Италия берет деньги, Бельгия и Сербия берут деньги. В конце концов, мы ведь одни, что же вы хотите, чтобы мы прекратили платежи золотом в Америке? Ведь тогда не только мы, но и все вы начнете страдать. Получится общее финансовое расстройство, и ответственности за это я брать на себя не могу». Сообщив далее, что он «скупил все бумаги американские, какие есть в Америке», Р. Мак-Кенна заявил: «Я плачу постоянно этими бумагами. Если бы я не платил этими бумагами, мы бы давно все наше золото отдали, но я все время покупаю процентные бумаги американские железнодорожные, промышленных предприятий, банков, которые обращаются в Англии, и этими бумагами оплачиваю наши долги в Америке. Но их становится на рынке все меньше и меньше. Как ни богаты мы этими бумагами, но за два года войны мы значительную часть вычерпали. Наконец, мы обложили специально американские бумаги, с тем чтобы их было выгоднее нам отдавать. Мы покупаем их по высокой цене, но бывает время, когда я не могу купить на рынке бумаг: их нет, тогда нужно везти золото, и так как приток золота в данный момент очень слаб, так как все страны, которые нам его платят, до известной степени задерживают или не присылают его вовсе, тогда наступает острая необходимость оплаты золотом. На этот случай я держу обязательство ваше, французское, итальянское, чтоб иметь это золото для расплаты. Но вы еще не заплатили и половины, мы не получили по соглашению с вами и половины того, что вы обязаны дать»¹⁵³. Действительно, из 40 млн фунтов стерлингов золотом, которые по англо-русскому соглашению 17 сентября 1915 г. Россия обязалась передать Англии, к 14 мая 1916 г., когда происходила беседа между А.И. Шингаревым и Р. Мак-Кенной, в Канаду были переправлены лишь 10 млн.