Kitobni o'qish: «От Садового кольца до границ Москвы. История окраин, шедевры зодчества, памятные места, людские судьбы»

Name: От Садового кольца до границ Москвы. История окраин, шедевры зодчества, памятные места, людские судьбы
Author: Сергей Романюк
ISBN: 978-5-227-10655-1

Сергей Романюк

Shrift:

Часть первая
Между Садовым кольцом и Камер-Коллежским валом

Введение

Еще на заре истории Москвы вокруг небольшой крепости с деревянными стенами, стоявшей среди густых лесов, на высоком мысу у впадения Неглинной в Москву-реку, находилось несколько сел, о которых рассказывает повесть о начале Москвы. Князь Юрий Долгорукий, «…прииде наместо, идеже ныне царьствующий град Москва, обо полы Москвы реки села красные… взыде на гору и обозрев с нея очима своима семо и овамо по обе страны Москвы реки и за Неглинною, и возлюби села оныя…».

Эти села, известия о которых дошли до нас из седой древности, по мере роста и развития Москвы соединялись с городом, становясь его неотъемлемыми и неразличимыми частями. Но город увеличивался не только за счет окружавших его сел. Москва росла, привлекая к себе охочий люд со всех концов государства. Тут они могли найти защиту себе и своей семье, тут же они находили и сбыт продуктам своего труда. Князья, бояре, монастырь стремились привлечь как можно больше трудолюбивых ремесленников в свой город: ведь чем больше их было, чем зажиточнее жили ремесленники, тем богаче становились они. Ремесленники селились вместе – кузнецы к кузнецам, кожевенники к кожевенникам. Обитателям слобод давались определенные привилегии, и в том числе самая главная – освобождение от налогов. Отсюда и само слово «слобода» или «свобода».

Так образовывались многочисленные московские слободы. Самыми старыми из них были ремесленные – кузнецов, плотников, кожевенников, серебряников. С увеличением потребностей княжеского двора и ростом города появлялись слободы пекарей, поваров, кислошников, иконников, а также слободы военные – стрельцов, воротников, пушкарей, бронников. Вот так – селами и слободами – и прирастала Москва.

При взгляде на современную карту Москвы сразу бросается в глаза то, что она похожа на срез ствола дерева с его кругами: первый – это Кремль, самая древняя часть города, откуда он и начал расти; второй – Китай-город, бывший торговый и ремесленный городской посад, ограниченный мощной крепостной стеной, выстроенной всем московским народом в 1535–1538 гг.; потом на линии бульваров – Белый город, стена которого заслонила от врагов жилые кварталы города; за ним Скородом, высокая деревянная крепость на земляном валу и рвом перед ним; и, наконец, линия Камер-Коллежского вала, бывшая в продолжение более чем ста лет границей города.

По линии Скородома или Земляного вала прошли современные Садовые улицы, а Камер-Коллежский вал можно проследить по современным московским улицам, в названиях которых есть слово «вал»: Преображенский, Рогожский, Пресненский, Грузинский и другие.

В части города, заключенной между двумя городскими кольцами, двумя валами – Земляным и Камер-Коллежским, где находились многие старинные московские села – Сущево, Елохово, Кудрино, где располагались слободы – Хамовники, Кожевники, Сыромятники, Мещанская, Басманная, Немецкая, ныне осталось много зримых следов московской истории – архитектурных и исторических памятников. Этому и посвящена первая часть книги. Вторая часть будет описывать местности за Камер-Коллежским валом и современной границей города.

Изучение и описание Москвы насчитывает много лет – первый путеводитель по городу вышел более 200 лет тому назад, и с тех пор москвоведческая литература стала поистине необозримой. Однако, как ни странно это может показаться, в ней не нашлось еще подробного описания местностей за Садовым кольцом.

Книга рассказывает об истории этих мест, о шедеврах зодчества и известных памятных местах, о зданиях, которые не столь на виду, о людях забытых, но славных в истории нашего города. В книге, по необходимости, затрагивается и современное состояние и изменение облика города за последнее время.

Описание начинается с местности в излучине Москвы-реки, с Хамовной слободы, и продолжается по часовой стрелке, заканчиваясь Калужской дорогой. В книге, как правило, используются исторические названия улиц и переулков, но приводятся и измененные в советское время.

За последние годы Москва стремительно меняется, книга могла и не поспеть за этими изменениями – внимательный читатель может найти в ней уже устарелые описания. Однако автор отнюдь не сетует на такие оплошности, а, наоборот, радуется им, радуется тому, что за последнее время город начинает преображаться – возрождаются старые дома, строятся новые, радующие глаз современной архитектурой и добротной отделкой.

Эта книга не могла бы быть написана, если бы не внимательная и бескорыстная помощь многих моих друзей. Приношу глубокую благодарность сотрудникам архивов, библиотек, музеев, без помощи которых написать эту книгу было бы невозможно. Но работать в архивах и библиотеках и писать книгу, да и вообще посвятить себя любимому делу, я не мог бы без помощи, поддержки, внимания моего друга и жены Галины Ивановны Овчинниковой.

Сбор материала для книги в архивах продолжался много лет, части книги печатались в периодической печати, они привлекли внимание читателей, многие из которых написали мне. Я очень благодарен им и надеюсь на дальнейшее сотрудничество, – несмотря на тщательность работы, в книге могут быть пропуски и неточности.

Следуя старинному писателю, я обращаюсь к читателям:

ОТЦЫ И БРАТИЯ,

еже где худо описал, или переписал, или не дописал,

чтите, исправляя Бога для, а не кляните.

Хамовники

С обрывистого холмистого правого берега Москвы-реки – Воробьевых гор – далеко видно низменное пространство по левому берегу, заключенное в большой излучине, покрытой когда-то лугами, заливаемыми при половодьях. Появление слободского населения на плодородной пойменной равнине относится к довольно позднему времени – вероятно, к концу XVI – началу XVII в.

Как писал исследователь истории московских слобод С.К. Богоявленский, в первой половине XVII в. за линией Земляного города в двух московских урочищах в речной излучине – Лужниках и Хамовниках, «отмечался глубокий клин поселений». На юге виднелись избы слободы Малые Лужники, имевшей 27 дворов в 1653 г.; западнее, ближе к Новодевичьему монастырю, находилась его монастырская слобода (132 двора в 1638 г. и 93 – в 1678 г.), рядом патриаршая Саввинская (35 дворов в 1638 г.), и к северо-востоку от нее, за большим полем, получившим название Девичьего, у Земляного вала стояла новая Конюшенная слобода. Недалеко от Крымского брода находилась слободка Чудова монастыря, в которой в 1638 г. насчитывалось всего 8 дворов. С ней граничила с запада дворцовая Хамовная слобода, по которой и весь район стал называться Хамовниками. Все эти слободы отделялись друг от друга огородами, садами, полями, пашнями и лугами.

Откуда же произошло это несколько странное для современного уха название – «хамовники»? Происхождение слова не совсем ясно: его якобы связывают с финским словом «hame» («юбка»), заимствованным из германского и готского «hamr» – «одевать», или с древнерусским словом «хам» («полотно»), встречающимся в русских текстах весьма рано. Так, в найденной в Новгороде берестяной грамоте, получившей № 288 и относящейся к XIV в., было написано о том, что «хаму 3 локти» нужно было выбелить и расшить разноцветными шелками. В сравнительно недавно обнаруженной грамоте (№ 644, 1985 г.), датируемой началом XII в., автор письма, женщина по имени Нежка, обращаясь к своим братьям Завиду и Нежате, употребляет слово «хамець», то есть уменьшительное от слова «хам» – «полотнишко». «А водале еси ми хамече (ты дал мне полотнишко)».

По крайней мере, в XVII в. слово «хамовник» не вызывало никаких вопросов – оно означало ткача. Сюда, в излучину Москвы-реки, в конце XVI в. переселили ткачей из деревни Константиновки близ Твери, и Хамовная слобода в Москве стала называться Тверской Константиновской, а вся местность Хамовниками. Слобода была не маленькой: в 1638 г. в ней насчитывалось 38 дворов, а в 1653 г. – уже 90.

В Хамовники можно попасть по двум основным городским магистралям – с Пречистенки по Большой Пироговской улице (бывшей Большой Царицынской) и с Остоженки по Комсомольскому проспекту (часть его, ближайшая к Садовому кольцу, носила название Чудовка).

Чудовка начиналась от Крымской площади и продолжалась до Хамовнического плаца напротив одноименных казарм. Ее название произошло от подворья кремлевского Чудова монастыря – с левой стороны улицы, выходя к берегу Москвы-реки, находился его большой участок («дворовая и огородная земля» для подворья была отдана Чудову монастырю в 1613 г.), на котором стояли два каменных и несколько деревянных строений. Уже в нашем столетии монастырь выстроил на части подворья доходный четырехэтажный дом по проекту архитектора И.П. Машкова (№ 3, 1909 г.). За ним, тоже на бывшем участке Чудовского подворья, в советское время построили жилой дом № 5 (1951–1952 гг., архитектор Г.К. Яковлев).

За Теплым переулком (с 1965 г. ул. Тимура Фрунзе) начинается, возможно, наиболее интересная часть Комсомольского проспекта, и тут сразу же обращает на себя внимание одна из самых красивых московских церквей: Святителя Николая, что в Хамовнической слободе, горкой кокошников поднимающаяся к сиянию золотых крестов. Она была приходской для ткацкой слободы и называлась «что в Хамовниках», а иногда «что у митрополичьих конюшен» – церковь стояла среди полей и лугов, продолжавших обширное Остожье, на которых паслись стада лошадей. Впервые церковь упоминается как деревянная в 1625 г., а в 1657 г. она значится в документах уже каменной. Современное живописное здание церкви заложили 21 мая 1679 г. несколько в стороне от существовавшего исстари и через три года – летом 1682 г. – освятили законченное и украшенное здание. Трапезная с приделами и колокольня были выстроены позднее, а настенная роспись относится к 1845 г. В церкви два придела: южный – святителя Алексия, митрополита Московского (1694 г.), и северный (1757 г.), занимающий часть трапезной, престол которого до 1872 г. был освящен в память святителя Дмитрия Ростовского, а сейчас в честь чтимой иконы Богоматери «Споручницы» (то есть поручительницы за грешных), прославившейся в 1844 г. в Никольском Одрине монастыре. Эта небольшая икона находится почти прямо против входа в храм.

Особенно привлекает внимание откровенная декоративность церкви, ее яркая контрастная раскраска – она похожа на детскую расписную игрушку.

Прекрасна щедро украшенная изразцами шатровая колокольня церкви с ее 32 «слухами». Любопытно, что она в некотором смысле наша «Пизанская башня», но, правда, не так сильно наклонившаяся, как ее итальянская «сестра».

За Долгим (Большим) Хамовническим переулком (с 1920 г. ул. Льва Толстого) начинался Хамовнический плац – обширное незастроенное пространство, предназначенное для строевых упражнений войск, расквартированных в Хамовнических казармах – комплексе зданий, занявшем почти весь квартал между Большим Трубецким (с 1939 г. пер. Хользунова) и Ксеньинским переулками. До конца XVIII в. войска в Москве размещались в частных домах: существовала так называемая «постойная повинность», ложившаяся тяжелым бременем на обывателей, и в особенности на небогатых; если состоятельные домовладельцы строили где-то подальше от своих жилищ или даже на отдельных участках избы для воинского постоя, то бедные были вынуждены мириться с присутствием воинских команд прямо у себя дома. В конце XVIII в. власти решили, что будет и дешевле и лучше для воинской дисциплины соорудить отдельные казармы, и поэтому начали взимать налог на их постройку. В 1790-х – начале 1800-х гг. в разных местах Москвы – и в центре и на окраинах – появились монументальные здания, еще и сейчас украшающие наш город: Покровские казармы около одноименных ворот Бульварного кольца, Красные казармы в Лефортове и Хамовнические казармы.

Хамовнические казармы находятся на месте текстильной фабрики, стоявшей здесь в начале XVIII в. Заботясь о развитии отечественной промышленности, и особенно тех ее отраслей, которые работали непосредственно на военные нужды, Петр I, в числе прочих, основал казенную полотняную фабрику в Хамовниках в той местности, где уже имелись готовые рабочие кадры для нее. Для фабрики передали конфискованные дворы у попавших в опалу Лопухиных, как в самом городе, так и на окраине. В 1707 г. в Хамовниках устроили прядильное отделение, но через некоторое время, убедившись, что под казенным управлением фабрика прозябает (работа «производилась чрез многие годы великим казенным убытком»), и, справедливо полагая, что частный хозяин не позволит ей захиреть, Петр в 1718 г. отдает фабрику «компанейщикам» во главе с Иваном Тамесом, с тем, чтобы на ней производились «полотна, и скатерти, и салфетки, и тики добротой против заморских». Компанейщикам давались немалые привилегии: они не служили, освобождались от постойной повинности, торговали первые пять лет беспошлинно, и Петр указывал «всем чинитъ всякое вспоможение, чтоб к тому вступающие люди вящую охоту имели и деньгу в ту компанию вкладывали без опасения».

О происхождении Ивана Павловича Тамеса известно немногое. Он, вероятно, был сыном гравера Павла Тамеса, одного из тех иноземцев, которых в большом количестве пригласил Петр из Западной Европы во время Великого посольства в 1697–1698 гг. Достоверно известно, что у Ивана Павловича был сын Иван, называвший себя голландским купцом (однако на его могиле на Введенском кладбище значилось «John Tames, Esq.», что заставляет предполагать его английское происхождение).

Об Иване Павловиче Тамесе сохранились воспоминания известного писателя XVIII в. П.И. Рычкова, отданного к нему в детстве для обучения языкам, бухгалтерии и коммерции: «Сей господин Тамес был муж великого сведения не только в коммерции, но и во многих других делах, и за его разум и многие полезные проекты к заведению и распространению в России разных мануфактур находился в особливой милости у его Величества, высокославные памяти государя императора Петра Великого».

Полотняная фабрика Тамеса на протяжении нескольких десятков лет была самой крупной в Москве: вначале, в 1720 г., на ней работали 841 рабочий и имелось 443 стана, расположенные в разных местах Москвы. Так, ткацкое ее отделение, контора и склад помещались в Белом городе, в Малом Знаменском переулке, а в Хамовниках находилось прядильное отделение. Здесь в 1720 г. к уже немалому своему участку Тамес прикупил еще несколько соседних владений (вдовы П. Сафоновой, капитана флота И.П. Шереметева, учителя Н. Вяземского) и с 1725 г. стал единоличным владельцем фабрики. В 1729 г. И.П. Тамес умер, и фабрикой стал управлять его сын Иван, который еще более увеличил ее: так, в 1752–1753 гг. он купил в Хамовниках 11 смежных владений. В межевой книге 1755 г. значится «двор с каменным и деревянным строением Ивана Иванова сына Тамеса», а «во оном дворе 8 десятин 441 квадратная сажень». Но кроме этого участка, на котором в основном находились производственные строения, ему по улице Чудовке принадлежал «двор с садом и прудом» общей площадью более 5 десятин. В 1775 г. ни одна из четырех имевшихся тогда в Москве полотняных фабрик даже и примерно не могла сравниться с тамесовской: так, если у Тамеса было тогда 259 станов, на которых работало 283 рабочих, то на второй по мощности фабрике Афанасия Гончарова у Яузских ворот было всего 10 станов с девятью (!) рабочими.

Но в конце XVIII в. полотняная фабрика разоряется. Наследники продают ее другим владельцам, и в конце концов ее участок, фабрику, станки и оборудование, а вместе с ними и крепостных крестьян, приписанных к фабрике, приобретает в 1802 г. казна. Оборудование и крестьян потом продали за ненадобностью купцам Колокольникову и Грачеву (они имели фабрики неподалеку), а тамесовский дом предположили «чрез выстройку его сделать удобным ко вмещению войск».

Хамовнические казармы, комплекс которых состоит из трех одинаково решенных корпусов, предназначенных для трех батальонов, строили в 1807–1809 гг. (на фасаде здания две даты: 1807 и 1926; первая относится к началу строительства, а вторая – к реставрации), и, как предположили исследователи, автором их был архитектор Луиджи Руска, чей проект практически воплощал сын выдающегося зодчего М.Ф. Казакова – Михаил Матвеевич.

Летом 1812 г. в казармах формировались отряды Московского ополчения. В 1863 г. здесь устроили две полковые церкви – во имя апостолов Петра и Павла при Перновском и Несвижском полках, а в XX столетии напротив казарм сложили деревянную, прихотливо украшенную церковь (проект архитектора И.И. Бони) Сумского гусарского полка, освященную в честь св. Георгия Победоносца 5 декабря 1910 г. Она не сохранилась: вероятно, была разобрана в годы Гражданской войны. При советской власти здания Хамовнических казарм также использовались по своему назначению – в них находились казармы имени Л.Д. Троцкого, позже имени М.В. Фрунзе.

С правой стороны от них, почти вплотную, стоит здание бывшей полицейской части (№ 16), построенное, вероятно, после пожара 1812 г. Здание, как ни странно это может показаться, было одним из культурных центров Москвы, сюда приходили почти все знаменитые русские писатели и художники того времени: в квартире на втором этаже жил критик и полицейский врач Сергей Сергеевич Голоушев (писательский псевдоним Глаголь), равным образом близкий и к медицине и к искусству. В комнатах, – как вспоминал Б.К. Зайцев, – смесь акушерства с литературой и этюдами Левитана».

Комплексу Хамовнических казарм принадлежал и великолепный «Шефский дом», прекрасный классический особняк с красивой формы портиком и пандусами въездов (Комсомольский просп., 13). Шефским этот дом назывался потому, что предназначался для шефа полка – в то время у каждого крупного воинского соединения был не только непосредственный начальник, но и свой шеф, часто крупный сановник или же член императорской фамилии.

Дом известен в истории декабристского движения тем, что, вероятно, в нем в 1817 г. проходили совещания офицеров гвардейских полков, прибывших в Москву для участия в церемониях открытия памятника Минину и Пожарскому и закладки храма Христа Спасителя. В собраниях у полковника А.Н. Муравьева, начальника штаба сводного гвардейского отряда, участвовали будущие декабристы И.Д. Якушкин, М.А. Фонвизин, С.И. и М.И. Муравьевы-Апостолы, М.С. Лунин, Ф.П. Шаховской и другие.

В результате встреч и обсуждений они образовали «Военное общество», собрания которого стали весьма многолюдны. «У многих из молодежи, – вспоминал И.Д. Якушкин, – было столько избытка жизни при тогдашней ее ничтожной обстановке, что увидеть перед собой прямую и высокую цель почиталось уже блаженством, и потому немудрено, что все порядочные люди из молодежи, бывшей тогда в Москве, или поступили в Военное общество, или по единомыслию сочувствовали членам его». На одном из совещаний Якушкин предложил убить императора Александра, но его товарищи после обсуждения отвергли столь крайнюю меру.

«Шефский дом» был перестроен из более старого здания, возможно, каменных палат, стоявших на территории большого владения, принадлежавшего в начале XVIII в. А.Ф. Лопухину, дяде царицы Евдокии. Но в конце XVIII в. полотняная фабрика разоряется и ее участок продают казне, которая строит Хамовнические казармы, а старый дом Тамесов становится «Шефским домом». Когда дом приобрел современный вид и кто делал эту перестройку, остается неизвестным – возможно, это произошло на рубеже XVIII и XIX вв. Рядом с «Шефским домом» – еще два строения середины XIX в., связанные с воинскими казармами: это манеж (№ 17) и гауптвахта (№ 19а), стоящие в глубине, позади жилых зданий.

За комплексом зданий Хамовнических казарм до линии Окружной железной дороги идет новая застройка, из которой выделяется так называемый дворец молодежи, построенный в 1988 г. по проекту Я.Б. Белопольского – один из тех образцов советской архитектуры, которые заполонили наши города, с ее монотонными и обязательными формами пилонов, отделкой белым бетоном и керамическими иллюстрациями «достижений».

В одном из новых домов, недалеко от Комсомольского проспекта, на улице Ефремова (№ 13) жил и там скончался в 1993 г. известный москвовед, автор прекрасных книг о Москве – «Москва в кольце Садовых», «Чайковский в родном городе» и других – Юрий Александрович Федосюк.

Однако новая жилая застройка в Хамовниках в советское время появилась не на Комсомольском проспекте, открытом для движения в 1958 г., а на Хамовнической набережной, где уже в 1923 г. заселили рабочими бывшей Сытинской типографии один из первых домов, введенных в эксплуатацию после тяжелой разрухи. Это было здание в русском стиле, начатое в 1912 г. и почти законченное до большевистского переворота для Чудовского подворья (№ 10). Затем был выстроен в 1926–1928 гг. ближайший к Крымскому мосту жилой дом № 2, а между этими двумя постройками два жилых дома (№ 6 и 8) образуют некий ансамбль – фасады их «украшены» приставными колоннадами на четыре этажа и картинами наверху, которые должны отображать счастливую жизнь. На угол улицы Т. Фрунзе выходит большое жилое здание (№ 12), с рустом на двух нижних этажах и частым ритмом эркеров (1951–1952 гг., архитектор Г.К. Яковлев).

За переулком выделяется монументальное здание (№ 22) ведомства, о принадлежности к которому можно догадаться по милитаристским эмблемам на нем – это Генеральный штаб, здание-колосс которого начали строить в 1940 г., но закончили после войны в 1951 г. (архитекторы Л.В. Руднев, В.О. Мунц и другие).

В 1950–1953 гг. построили дом № 24 (авторы С.П. Тургенев и Б.С. Мезенцев), украшенный башней, шпилем и многими затеями; далее – № 28–34, один из ранних здесь комплексов домов, выстроенных еще в 1939 г. по проекту архитектора А.Г. Мордвинова, впервые воплощенному на Большой Калужской улице (с 1959 г. Ленинский просп.). Такое же повторное использование (1955–1956 гг., Я.Б. Белопольский и Е.Н. Стамо) проекта «Дома преподавателя МГУ» на Ломоносовском проспекте произошло и при строительстве дома № 50, стоящего далеко в глубине квартала, за зданиями № 46–48 по набережной, выстроенными по проекту архитекторов Н.Н. Селиванова и В.П. Сергеева. В доме № 50 до глубокой старости жил Лазарь Каганович, когда-то всесильный московский сатрап, стоявший у истоков разрушения Москвы.

Последний дом на Хамовнической набережной (с 1936 г. Фрунзенская наб.) – № 52–54, построенный в 1936 г. (авторы Н.Г. Антонцев и А.Г. Волков).

К западу от Комсомольского проспекта отходят несколько переулков, соединяющихся с другой магистралью – Большой Царицынской (с 1919 г. Б. Пироговской) улицей. Так, ближе всего к Садовому кольцу, на окраине Хамовников, проходит Теплый переулок, названный, по уверению справочника «Имена московских улиц», по неким теплым баням, якобы находившимся там (а есть ли «холодные» бани?), и ручья Теплого (хотя о его существовании ничего не известно). В 1965 г. переулок назвали улицей Тимура Фрунзе, в память летчика, погибшего в 1942 г.

В начале переулка, недалеко от Комсомольского проспекта, стоит внешне совсем не примечательное трехэтажное здание (№ 3) с парадным бельэтажем, которое выделено высокими окнами с полукруглыми завершениями – это первое благотворительное учреждение в Хамовниках, так называемый Ахлебаевский странноприимный дом.

Характерной чертой русского быта были странники, ходившие по Руси и собиравшие доброхотные даяния на храмы и монастыри. Если некоторые получали кров у сердобольных горожан, то многим часто негде было преклонить голову, и вот для таких-то горемык и задумал создать странноприимный дом отставной секунд-майор Афанасий Алексеевич Ахлебаев, отдавший и земельный участок, и капитал на благое дело. В 1849–1850 гг. по проекту архитектора М.Д. Быковского выстроили дом приюта; в главном здании на верхнем этаже устроили церковь во славу Воскресения Христова, освященную 22 августа 1851 г., в среднем находились столовая, приемная, больница и контора, а странников поселяли на первом этаже, где находились помещения на 34 места: они могли пользоваться ночлегом и пищей от одного до трех (а иногда и более) дней. Ахлебаевский странноприимный дом пользовался популярностью – так, в 1911 г. в нем перебывало 1012 человек.

В соседнем Долгом или Большом Хамовническом переулке (ул. Льва Толстого) можно увидеть единственное здание, оставшееся от старинной Хамов-ной слободы, – реставраторы освободили от позднейших наслоений и восстановили незаурядный памятник гражданской архитектуры конца XVII в., названный ими «палатами Хамовного двора» (№ 10). Это строгий куб, почти ничем не украшенный, за исключением пилястр, пояса поребрика и небольших нишек вокруг окон. При раскопках нашли предметы, подтверждающие принадлежность палат к ткацкому делу – доски для набоек, детали деревянных ткацких станков, железные иглы.

На том же участке, рядом со старинными палатами, дожил до нашего времени дом, характерный для отдаленных от центра частей города, имеющий два деревянных этажа над каменным первым, – все это было выстроено в 1843 г. титулярной советницей Анисьей Лукиной. Еще несколько деревянных домов сохранилось в этом переулке – это № 2 и № 22 (на углу Божениновского пер., с 1961 г. ул. Россолимо) и рядом в Теплом переулке (ул. Тимура Фрунзе) дом № 32. Справа от участка бывших палат постройки более позднего времени – № 8 и 12 – появились во второй половине XIX в.

Так получилось, что район Теплого и Долгого Хамовнического переулков со временем превратился в скопление промышленных предприятий, обосновавшихся на участках, принадлежавших в XVII–XVIII вв. знатным фамилиям. Большой квартал между двумя переулками заняла фабрика «Красная Роза», название которой напоминает что-то парфюмерное, но «Роза» – это немецкая коммунистка Роза Люксембург, именем которой назвали текстильную фабрику.

Участком, который сейчас заполнили неприглядные корпуса текстильной фабрики, с первой половины XVIII в. и до 1840 г., то есть более ста лет, владел дворянский род Всеволожских. Известным его представителем был Николай Сергеевич Всеволожский, крупный чиновник, писатель и путешественник, основавший самую большую и, возможно, самую лучшую типографию Москвы в начале XIX в. Он затратил на ее оборудование колоссальную сумму – 150 тысяч рублей, закупив во Франции прекрасные шрифты на нескольких языках. Во время наполеоновского нашествия типография Всеволожского, счастливо избегнувшая, как и все окружающие здания, московского пожара, стала «Императорской типографией Великой армии», печатавшей бюллетени и воззвания Наполеона. После освобождения Москвы типография так и не оправилась, и только в 1817 г. Всеволожскому удалось продать ее казне.

Старый барский деревянный дом Всеволожских, построенный, вероятно, в конце XVIII в., сохранился – он находится как раз напротив главного входа на фабрику, за памятником Ленину, стоящему в этакой вальяжной позе на невысоком пьедестале.

Большой участок Всеволожских разделился на несколько частей; одна из них (ближе к углу с Божениновским переулком) перешла в 1850-х гг. во владение «Общества калетовских свеч», устроившего фабрику для производства тогдашней технической новинки – свечей, сделанных из стеарина, дававших значительно больше света, чем сальные или восковые. Назывались они по фамилии владельца, открывшего несколько фабрик стеариновых свечей в Европе. Позднее же в фабричных помещениях устроилось парфюмерное производство А. Ралле.

Другая часть перешла к московскому первой гильдии купцу Клоду-Мари Жиро, владельцу шелкоткацкой фабрики, постепенно расширившему свое производство и застроившему оба участка в основном в 1870—1880-х гг. производственными корпусами по проектам архитекторов П.С. Кампиони, О. Дидио и Р.И. Клейна.

Об этой фабрике писал Л.Н. Толстой в статье «Рабство нашего времени»: «против дома, в котором я живу, – фабрика шелковых изделий… Я сейчас, сидя у себя, слышу неперестающий грохот и знаю, потому что был там, что значит этот грохот. 3000 женщин стоят в продолжение 12 часов над станками среди оглушающего шума… Десятки тысяч молодых здоровых женщин-матерей губили и теперь продолжают губить свои жизни и жизни своих детей для того, чтобы изготавливать бархатные и шелковые материи».

Л.Н. Толстой жил в Долго-Хамовническом переулке (в 1920 г. переименованном в ул. Л. Толстого), шедшем параллельно Теплому. Хотя он и не любил жизнь больших городов, но все же был вынужден переселиться в Москву – переговоры с книгопродавцами и типографщиками, встречи с интересующими его людьми, работа в архивах и библиотеках заставляли его жить в городе, но самое главное – подрастали дети и необходимо было думать об их образовании. Сергей хотел поступать в университет, Татьяна – серьезно заняться живописью, Илья и Лев должны были идти в гимназию.

Весной 1882 г. Толстые нашли дом, который более или менее удовлетворял их требованиям: не в центре города, достаточно большой, с садом, и сравнительно недорого – они заплатили 27 тысяч рублей в рассрочку. Дядя Софьи Андреевны К.А. Иславин, осмотрев предполагаемую покупку, писал Толстому: «Я опять любовался садом: роз больше, чем в садах Гафиза; клубники и крыжовника – бездна. Яблонь дерев с десять, вишен будет штук 30; 2–3 сливы, много кустов малины и даже несколько барбариса. Вода – тут же, чуть ли не лучше мытищинской! А воздух, а тишина! И это посреди столичного столпотворения. Нельзя не купить».

Правда, о какой тишине можно было тогда говорить, если совсем рядом работали несколько фабрик – текстильная Жиро, Хамовнический пивоваренный завод и парфюмерная Ралле. «Я живу среди фабрик, – писал Л.Н. Толстой. – Каждое утро в 5 часов слышен один свисток, другой, третий, десятый, дальше и дальше. Это значит, что началась работа женщин, детей, стариков. В 8 часов утра другой свисток – это полчаса передышки; в 12 третий – это час на обед, и в 8 часов четвертый – это шабаш…»

В купленной усадьбе – дети назвали ее «Арнаутовкой», по фамилии бывшего владельца, стоял дом, довольно старый, переживший пожар 1812 г., требовавший не только ремонта, но еще и перестройки, ибо семья Толстого была не малой: только детей было 8 человек – от старшего Сергея, 19 лет, до младшего, годовалого Алексея. В продолжение осени 1882 г. по проекту и под наблюдением архитектора М.И. Никифорова производился ремонт и пристройка еще нескольких комнат. После окончания ремонта Толстые 8 октября 1882 г. переехали сюда и прожили до 1901 г., часто уезжая на лето в Ясную Поляну.

Много событий произошло в этом доме, и среди них трагичные: в 1886 г. умер сын Алексей, а в 1895 г. после скарлатины, продолжавшейся два дня, скончался горячо любимый сын Ваня. В хамовническом доме писателем создано около 100 произведений, и в том числе такие значительные, как «Смерть Ивана Ильича», «Крейцерова соната», «Плоды просвещения», «Воскресение».

Но Лев Николаевич не только сидел за письменным столом, он старался обслужить дом: «Встанет в семь часов, темно. Качает на весь дом воду, везет огромную кадку на салазках, пилит длинные дрова и колет и складывает в сажень», – писала Софья Андреевна.

Последний раз Толстой побывал в хамовническим доме в сентябре 1901 г. После его смерти сразу же был поставлен вопрос о приобретении дома городской думой, но только в 1911 г. покупка состоялась – за 125 тысяч рублей была совершена купчая крепость. Долгое время дом был запечатан, мебель вывезена, а в Думе выдвигались различные проекты по будущему устройству толстовской усадьбы: предполагалось построить каменное здание для музея или школы в память писателя, предлагали даже все сломать, оставив только толстовский кабинет. Так, ни шатко и ни валко шло дело до большевистского переворота, пока новая власть решила дело просто и ясно – усадьбу национализировали и по личному указанию В.И. Ленина – «все восстановить, как было, до малейшей подробности» – открыли музей 20 ноября 1921 г., который и сейчас работает в бывшей усадьбе и пользуется большой популярностью.

К северу усадьба Толстого граничила с высоким забором Хамовнического пивоваренного завода, занимавшего угловой с Божениновским переулком участок, принадлежавший в начале XIX в. братьям генерал-майору Петру и действительному статскому советнику Николаю Барковым, у которых внутри большой усадьбы стоял деревянный господский дом. В 1860-х гг. вся усадьба застраивалась фабричными строениями пивомедоваренного завода Власа Ярославцева, перешедшего в 1875 г. во владение акционерного общества «Москва».

В 1896–1903 гг. директором завода в Хамовниках был Григорий Григорьевич Эренбург. В детстве его сын, будущий писатель, прожил несколько лет в квартире при заводе, о котором он вспоминал много позднее в мемуарах «Люди, годы, жизнь»: «Заводской двор мне казался куда интереснее гостиной. Можно было пойти в конюшню, там чудесно пахло. В одном из цехов проверяли бутылки, ударяя по каждой металлической палочкой, и я считал, что эта музыка куда лучше той, которой порой нас потчевали гости – известные пианисты. Рабочие спали в душных полутемных казармах на нарах, покрытые тулупами; они пили кислое, испорченное пиво, иногда играли в карты, пели, сквернословили… Я видел жизнь нищую, темную, страшную, и меня потрясла несовместимость двух миров: вонючих казарм и гостиной, где умные люди говорили о колоратуре».

Боженинский переулок (ул. Россолимо) еще довольно молод: он образовался тогда, когда с его правой стороны на городской земле стала появляться застройка, а до этого загородные усадьбы московской знати выходили прямо к просторам Девичьего поля. Как на поле, так и в Боженинском переулке много медицинских учреждений. Начало им положило пожертвование В.А. Морозовой приобретенной ею бывшей усадьбы Олсуфьевых для психиатрической клиники, устроенной в 1887 г. известным медиком А.Я. Кожевниковым. До сих пор на основном здании (№ 11), выстроенном по проекту архитектора К.М. Быковского, можно видеть надпись с сохранением старой орфографии: «Клиника нервныхъ болезней». Ею с 1887 по день своей кончины в 1900 г. руководил знаменитый врач С.С. Корсаков, создавший новую школу в психиатрии. Здесь в разное время лечились А.С. Голубкина, М.А. Врубель, С.А. Есенин. Во время XII Международного конгресса врачей в 1897 г. в саду клиники выдающимися невропатологами и психиатрами мира Крафт-Эбингом, Ломброзо, Маринеску, Корсаковым, Маньяном и другими в знак научной солидарности были посажены несколько деревьев. В клинике в продолжение 20 лет проработал письмоводителем создатель широко известного хора русской народной песни М.Е. Пятницкий. Ныне старое здание клиники обстроено новым строением, от вида которого прохожий может попасть в эту самую клинику…

Продолжением Боженинского служит коротенький Дашков переулок, выводящий на Садовое кольцо. В нем интересны два дома – № 7 на углу с Теплым (ул. Тимура Фрунзе) и примерно на его середине – № 5. В конце XVIII в. они находились в одной усадьбе, принадлежавшей секунд-майору Степану Логинову. В начале следующего века усадьба перешла к генералу Я.Д. Мерлину, дочери которого Вера Сольдейн и Анна Лубяновская были знакомыми А.С. Пушкина. У Сольдейн Пушкин бывал в ее доме на Пречистенке и читал там отрывки из «Путешествия Онегина», а с семьей Лубяновских он жил в одном доме на Мойке в Петербурге.

С 1840 г. владельцем усадьбы в этом переулке становится сенатор А.В. Дашков, отец будущего директора Румянцевского музея и известного коллекционера Василия Андреевича Дашкова. В 1850 г. один из домов (№ 5) переходит к Н.А. Шуцкой, у которой его снимала семья Корш – глава семьи Евгений Федорович был издателем газеты «Московские ведомости» и библиотекарем Московского университета, а сын Федор стал знаменитым филологом, владевшим десятками языков.

На углу Боженинского и Олсуфьевского переулков находится еще одно медицинское учреждение, основанное здесь на пожертвования. Клиника ушных и горловых болезней была построена на миллион (!) рублей, отданных на благое дело Юлией Петровной Базановой. При консультации приват-доцента С.Ф. Штейна на углу Олсуфьевского переулка в 1894–1896 гг. построили двухэтажное здание (№ 15) первой в России такой клиники. Автором проекта был архитектор Густав-Лев Ксаверьевич Коромальди. На первом этаже находились палаты для больных, а на втором с его пятью красивыми высокими окнами помещались студенческая аудитория, библиотека и операционный зал.

Олсуфьевский переулок – также один из сравнительно недавно образованных в Хамовниках: его проложили в 1881 г. по бывшей усадьбе Олсуфьевых (откуда и название). Е.П. Янькова, воспоминания которой были изданы впервые в 1880 г., рассказывала своему внуку, что там сначала был «загородный дом князя Голицына, потом перешедший по наследству к князю Долгорукову, женатому на его воспитаннице Делициной; теперь это дом Олсуфьевых, с прекрасным и обширным садом, с оранжереями, совершенно сельская барская усадьба».

По воспоминаниям одного из Олсуфьевых, в этой усадьбе квартировал художник В.Д. Поленов, написавший здесь свою знаменитую картину «Бабушкин сад», где был изображен флигель олсуфьевской усадьбы. Здесь жил С.Л. Левицкий, племянник Герцена, внебрачный сын его дяди Льва Алексеевича Яковлева, ставший известным фотографом.

Часть Олсуфьевского переулка, ближайшую к Оболенскому, можно назвать своеобразным музеем одного архитектора – Романа Ивановича Клейна: почти все дома здесь были построены по его проектам. В 1887 г. он приобрел участок земли, на котором стояло деревянное здание (№ 6, в глубине участка), надстроенное и несколько измененное им в 1889 г. В 1896 г. он надстраивает дом вторым этажом для мастерской и библиотеки. Удивительно, но автор таких импозантных сооружений, как мавзолей в Архангельском или Музей изящных искусств в Москве, имел такой непрезентабельный дом, хотя надо сказать, что он потерял многие свои декоративные украшения (теперь он заменен новым строением). В 1900 г. Клейн строит на своем же участке трехэтажный доходный дом (также под № 6, но по красной линии); рядом дом № 8 построен им же в 1895 г. для купца И.Т. Кузина, а напротив – два здания № 1 и 1а, также по его проекту (в 1894 г. правое и в 1897 г. левое).

Два дома этого переулка (№ 5 и 7) связаны с потомками знаменитого издателя журнала «Русский архив» П.И. Бартенева, который бывал здесь.

Еще один переулок, соединяющий две основные магистрали Хамовников, – Большой Трубецкой, ограничивавший с востока усадьбу князей Трубецких (откуда и название; с 1939 г. он называется по фамилии летчика В.С. Хользунова, который участвовал в гражданской войне в Испании).

В Большом Трубецком переулке выделяются несколько зданий, выстроенных для учебных заведений. Одно из них – на углу с Оболенским, с большими арочными окнами второго этажа и пандусом подъезда, выстроено на пожертвования П.Г. Шелапутина в 1901 г. – здесь находилась 8-я мужская гимназия, проект которой с пансионом на 80 воспитанников был выполнен Р.И. Клейном. В гимназии 25 ноября 1901 г. освятили храм Св. Григория Богослова в память сына Шелапутина Григория. Царские врата были выполнены из бронзы, в дубовом красивом иконостасе стояли иконы, написанные академиком живописи К.Е. Маковским, а одна из икон – храмовая – была украшена золотым венцом с тремя крупными жемчужинами.

Всего этого теперь уже, конечно, не увидишь – в этом здании, как и в соседнем, долгое время помещались различные советские учреждения.

Рядом с гимназией также шелапутинское пожертвование – Педагогический институт (№ 16) с музеем и реальное училище в память другого умершего его сына, Анатолия. Это также произведение архитектора Клейна, но более сдержанное, сделанное в традициях классического направления. Институт открылся 24 октября 1911 г., в него принимались те, кто уже получил высшее образование, и только русские, только мужчины и только православные. Несмотря на такие ретроградные правила приема, институт был весьма передовым по методам преподавания и имел сугубо практическое направление – все теоретические построения тут же проверялись в гимназии. После коммунистического переворота в этом здании поместилась Академия социалистического – потом сочли нужным назвать ее «коммунистического» – воспитания имени Н.К. Крупской. Совсем недавно в этих всех зданиях располагалась другая академия – Генерального штаба, построившая позади на участке еще несколько зданий; теперь же, после возведения для нее огромного здания на юго-западе, здесь, в Большом Трубецком переулке, находится военная прокуратура.

Напротив шелапутинских зданий – большой участок, отданный городом для Высших женских курсов. Женское образование в России насчитывает много лет упорной борьбы с предубеждениями косного общества и с царской администрацией, убежденной, что высшее образование женщинам только вредно. Их не допускали в университеты, для них были закрыты многие области деятельности, и те, кто стремился вырваться из ограниченного круга занятий, предписанных женщине, были вынуждены уезжать в Европу и там получать образование. На волне преобразований 1860—1870-х гг. в России открылись несколько учебных заведений и, в частности, московские «Лубянские» курсы профессора В.И. Герье, но, однако, все они действовали недолго. Только в 1900 г. представители прогрессивной московской интеллигенции получили разрешение открыть Высшие женские курсы, превратившиеся, по сути дела, в еще один московский университет. Во главе их стоял выдающийся математик С.А. Чаплыгин, очень много сделавший для курсов, ставших необыкновенно популярными в России: если в начале их деятельности там учились 200 курсисток, то к 1912 г. их насчитывалось уже более пяти тысяч.

В продолжение нескольких лет курсы ютились в различных помещениях и слушательницы кочевали по всей Москве. Только в 1907 г. состоялась закладка зданий Физико-химического института (на Малой Пироговской ул., 1) и Анатомического театра (пер. Хользунова, 7), а в 1910–1912 гг. было выстроено монументальное здание курсов на углу Большого Трубецкого переулка и Малой Пироговской улицы (до 1924 г. Малая Царицынская ул.), где можно увидеть доску, посвященную автору здания (такое не часто можно видеть в Москве): «Проектировал и строил аудиторный корпус Высших женских курсов академик архитектуры Сергей Иустинович Соловьев, род. 1859, ум. 1912». Архитектор не увидел торжественного открытия этого здания, состоявшегося 5 октября 1913 г.

С.У. Соловьев учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, которое окончил с золотой медалью, продолжил образование в Санкт-Петербургской академии художеств и провел всю свою творческую жизнь в Москве, которую украсил множеством прекрасных зданий – таких как, например, благотворительные учреждения Медведниковых на Большой Калужской (с 1957 г. Ленинский пр-т) и Третьяковых на Большой Серпуховской улице (см. главы «Калужский тракт» и «Замоскворецкие слободы»), церковь в Кунцеве, особняк в Хлебном переулке (№ 18/6) и многие другие.

Барельефы на здании Высших женских курсов были выполнены скульптором Ф.Ф. Кенигсэдером.

После октября 1917 г., уничтожившего дискриминацию женщин, Высшие женские курсы стали 2-м МГУ, а в 1930 г. Педагогическим институтом.

Анатомический театр бывших курсов перешел к 2-му Медицинскому институту, и в советское время к старому зданию с ротондой, выходящей в Большой Трубецкой переулок, было пристроено еще одно, которое можно увидеть со двора: несколько заброшенно выглядевший, но торжественный портик, над которым видны цифры года окончания постройки – «MCMXXXVI». Справа и слева от входа старые, покосившиеся вазы с эмблематическими змеями, наверху барельефы, долженствующие напоминать о том, что никакая медицина не может излечить тех, кто пренебрегает физкультурой. Перед зданием стоит скромный памятник Н.И. Пирогову. Автором здания был архитектор Н.И. Транквиллицкий, скульптур – И.М. Бирюков, а памятника – В.И. Гордон (1960 г.).

От Большого Трубецкого переулка отходит Усачевка (ул. Усачева; в XVIII в. – Нащокинский пер.) – так называется в обыденной речи улица, идущая до Хамовнического вала, получившая название от владельцев участка на ней, купцов Усачевых. Они разбогатели, начав с торговли вином и фруктами на лотках, и превратились в купцов первой гильдии. Усачевы приобрели не только земельный участок здесь, в Хамовниках, но и выстроили настоящую барскую усадьбу над берегом Яузы, здание которой сохранилось на Земляном валу (№ 53).

В XVIII–XIX вв. по всей левой стороне Усачевки располагались одна за другой загородные дворянские усадьбы, со временем переходившие в другие руки: они делились на более мелкие участки и распродавались.

Одна из таких усадеб была загородным владением князей Трубецких, о размерах которого можно судить по большой части их парка, сохранившегося и сейчас, – называвшейся детским парком имени Мандельштама, но нет, не поэта, а большевика, бывшего короткое время секретарем Хамовнического райкома партии.

Усадьба не всегда принадлежала Трубецким. Впервые она упомянута 30 марта 1683 г. в челобитной «великим государям» боярина князя Василия Голицына, в которой он жаловался, что «у него загородного места нет», сообщал, что «есть де порозжее место за Пречистенские вороты, за Земляным городом, позади Хамовной слободы», и просил отдать сие место ему. «Порозжее» место великие государи Иван да Петр, номинально правившие тогда Московским государством, Голицыну, конечно, отдали, а от него оно перешло к дочери, принесшей его как приданое в род Трубецких. Эту немалую усадьбу еще более увеличил в 1760-х гг. князь Д.Ю. Трубецкой, и, таким образом, общая площадь ее достигла почти 9 гектаров. При Трубецких в усадьбе по ее западной границе стоял деревянный одноэтажный дом, позади него, в глубине хозяйственного двора, большая оранжерея, а там начинался парк с двумя прудами. Один из них был огромным, сложной формы (что дало повод говорить о каких-то тайных масонских формах этого пруда), с островом внушительных размеров посередине, с беседками и прочими садовыми затеями и украшениями.

Возможно, что главный дом усадьбы Трубецких сохранился (ул. Усачева, 1); его посетил 16 сентября 1826 г. А.С. Пушкин, возвращаясь с Погодиным и семейством Трубецких после праздника на Девичьем поле по случаю коронации Николая I.

Примерно с середины XIX в. начался процесс разукрупнения больших владений – усадьба Трубецких, как и других владельцев, стала делиться на более мелкие части и интенсивно застраиваться, и к концу века Усачевка начинает терять патриархальный характер окраинной улицы: так, в начале ее часть земли, которой владели Уваровы, приобретается городом для устройства трамвайного парка, который и стал называться Уваровским. На улице появляются и промышленные предприятия: шелкокрутильная фабрика, в которой в 1915 г. размещается фабрика резиновых изделий, эвакуированная из Риги. Она превратилась в крупнейший завод «Каучук», которому теперь отнюдь не место в гуще жилой застройки.

Ближе к Хамовническому валу Усачевка формируется крупным жилым районом, построенным в 1924–1930 гг. (архитектор А.И. Мешков) в годы тяжелого жилищного кризиса, когда в Москву буквально ринулись сотни тысяч обездоленных крестьян. Эта постройка была огромным шагом вперед в возведении жилых домов – от рабочих казарм до отдельных квартир в комплексе жилых домов с обслуживающими их учреждениями.

Девичье поле

Есть в нашем городе топоним «Девичье поле», напоминающий о большом по городским масштабам пространстве, находившемся в районе современной Большой Пироговской улицы (бывшей Большой Царицынской – по двору царицы Евдокии Федоровны, стоявшему в районе современных Саввинских переулков). Оно подступало к стенам монастыря, от которого и получило свое название.

В отличие от Зачатьевского стародевичьего на Остоженке монастырь на Девичьем поле, основанный позже него, в 1524 г., стал «новым», и в одном из документов так и назывался: «великая обитель пречистой богородицы одигитрии новый девичьий монастырь».

Его главный собор посвящен написанной, по преданию, самим евангелистом Лукой Смоленской иконе Божьей Матери Одигитрии, или Путеводительницы, история которой не вполне выяснена. Известно, что икону привезли на Русскую землю в 1046 г.; римский император Константин IX Мономах, выдавая свою родственницу за черниговского князя Всеволода Ярославича, благословил ее в предстоящий путь этой иконой (отсюда и название – «путеводительница»); позднее сын Всеволода Владимир Мономах поставил ее в смоленский храм. Как она попала в Москву, в точности неизвестно, но наиболее вероятно, что икона, бывшая в Смоленске, перенесена в Москву в 1398 г. Софьей, дочерью великого князя Литовского Витовта, и оставлена в кремлевском Благовещенском соборе. В 1456 г. смоляне просили отпустить икону обратно, на что великий князь Василий Темный согласился, указав предварительно сделать с нее точную копию. Торжественные проводы иконы состоялись 28 июля, прощание с ней происходило у Саввина монастыря (ставшего потом приходской церковью Св. Саввы в Большом Саввинском переулке). Через много лет Смоленск был присоединен к Московскому княжеству, и около того места, где москвичи прощались с иконой-путеводительницей, князь Василий III основал девичий монастырь, в новопостроенный собор которого 28 июля 1528 г. перенесли список иконы.

Неоднократно монастырь служил оборонительным целям, становясь заслоном на пути завоевателей. Много претерпел он в Смутное время, когда Москва несколько раз подвергалась нападению польско-литовских интервентов. Новодевичий монастырь, превращенный в вооруженный лагерь, неоднократно переходил из рук в руки: известно, что в нем были расквартированы четыре роты из польского полка Гонсевского. Надо сказать, что и после Смутного времени, когда Новодевичий монастырь уже восстановили, в нем постоянно размещались ратные люди – стрельцы, казаки, вооруженные монастырские слуги и крестьяне. Специально для них в монастыре около угловых башен выстроили здания стрелецких караулен, имевших выходы не внутрь монастыря, а только на его крепостные стены.

Новодевичий монастырь стал одним из самых богатых и уважаемых в России, особенно после удаления в монастырь под именем монахини Александры царицы Ирины, вдовы царя Федора Иоанновича. В монастырь перед избранием на царство ушел ее брат, правитель государства Борис Годунов. Сюда, в Новодевичий монастырь, пришли толпы москвичей во главе с духовенством, призывая Годунова взойти на трон. В ночь на 22 февраля 1598 г., как эмоционально рассказывал Карамзин, «не угасали огни в Москве, все готовилось к великому действию – и на рассвете, при звуке всех колоколов, подвиглась столица… жители Московские, граждане и чернь, жены и дети устремились к Новодевичьему монастырю молить Бориса о приятии царского венца». И только после долгих уговоров, после трогательных сцен «все бесчисленное множество людей… упало на колена, с воплем неслыханным: все требовали Царя, отца, Бориса! Матери кинули на землю своих младенцев и не слушали их крика», в конце концов, Борис согласился быть царем России.

Особенно благоволила к монастырю царевна Софья, которая, думается, никак не предполагала, что ей придется окончить свои дни здесь в заточении.

После разгрома стрелецкого восстания Петр I приказал заключить Софью в монастырь, где ей отвели караульню около северо-западной Напрудной башни. После поражения Стрелецкого бунта и последующего розыска несколько стрельцов были повешены перед караульней, да «так близко к самым окнам Софьиной спальни, что Софья легко могла достать повешенных рукою», – свидетельствует очевидец.

Кроме Ирины и Софьи, из именитых монахинь в Новодевичьем монастыре жила и там же скончалась первая жена Петра – царица Евдокия. Против воли ее постригли, заключили в Шлиссельбург, потом в суздальский Покровский монастырь, а после восшествия на престол ее внука перевели в 1727 г. в Москву, в Новодевичий, отведя отдельное здание около северных ворот. У нее здесь был целый двор с гофмейстером, штатом служителей и немалым бюджетом в 60 тысяч рублей.

Практичный Петр старался получить непосредственную пользу от тысяч монастырских насельников по всей России – так, в Новодевичьем монастыре он учредил школу для кружевниц, в которой обучали этому ремеслу специально выписанные из Бельгии монашенки. Он не остановился и перед тем, чтобы поселить в женском монастыре старых заслуженных солдат: еще в 1763 г. в Новодевичьем монастыре квартировали три майора, два капитана и четыре поручика, получавшие от монастыря жалованье.

В 1812 г. монастырь уцелел благодаря храбрости монахинь – наполеоновские войска перед уходом заложили порох и зажгли фитили, но бесстрашные монахини сумели погасить их.

Новодевичий монастырь просуществовал тихо и мирно до наступления советской власти, когда он был упразднен и обращен в музей, став филиалом Исторического.

Самое большое и самое древнее здание в монастыре – Смоленский собор. Он был заложен 13 мая 1524 г. и освящен 28 июля 1525 г. – только за один год московские строители сумели возвести его (хотя существует предположение о том, что старый собор обвалился и вместо него был построен позднее существующий). Смоленский собор напоминает кремлевский Успенский. Он был, конечно, принят за образец, но влияние новых идей коснулось монастырской постройки – она обладает более выразительными пропорциями, обусловленными высоким подклетом и галереей, пристроенной, очевидно, позже основного здания.

Интересны интерьеры собора: великолепный, двенадцатиметровой высоты иконостас 1685 г., алтарная сень 1653 г., и в особенности роспись, произведенная при Борисе Годунове около 1598 г. В соборе похоронены первая жена Петра I царица Евдокия Федоровна, царевны Евдокия, Екатерина и Софья, дочери царя Алексея Михайловича, Анна, дочь царя Ивана Грозного, первая игуменья монастыря схимонахиня Елена, члены семей Одоевских, Шереметевых, Воротынских, Салтыковых, Головиных, Хитрово и других.

Напротив Смоленского собора – трапезная с Успенской церковью, построенная в 1686–1687 гг., образцовое произведение нарышкинского стиля с нарядными наличниками, стройными колонками и оригинальными висячими пилястрами. Позади трапезной стоит уютный, как бы вросший в землю храм Св. Амвросия – по древности вторая после собора постройка в Новодевичьем монастыре. К Амвросиевской церкви примыкает трапезная, построенная, вероятно, позднее, а к ней Ирининские палаты, первоначально возведенные для царицы Ирины, но потом много раз перестраивавшиеся.

Самая высокая и, возможно, самая красивая постройка монастыря – колокольня, изящная, с исключительно верно найденными пропорциями (предполагается участие в ее постройке зодчего Осипа Старцева). Неудивительно, что В.И. Баженов, сравнивая ее с колокольней Ивана Великого, сказал, что «колокольня Ивана Великого достойна зрения, но колокольня Девичья монастыря более обольстит очи человека, вкус имущего». Она расположена довольно необычно – строитель выдвинул ее на самый край монастырского ансамбля, на линию проезжей дороги, так, чтобы она была издали видна при подъезде к Москве. Колокольня построена в 1690 г., и, заботясь о сохранении общего ансамбля, зодчий украсил ее декоративными деталями, похожими на использованные в других монастырских постройках. В нижнем ярусе колокольни находилась церковь преподобного Варлаама и царевича Иосифа, а наверху часы, отбивавшие не только, как обычно бывает, целые часы, их половины и четверти, а даже каждую минуту, как бы говоря о быстротечности земной жизни. Рассказывали, что эти часы были поставлены Петром I для того, чтобы напоминать заключенной Софье о крамоле ее.

Рядом с колокольней стоят бывшие больничные палаты, приземистое одноэтажное строение, в котором в 1939–1984 гг. жил знаменитый реставратор, ревнитель нашего наследия Петр Дмитриевич Барановский.

Над северными и южными воротами монастыря две церкви были «преудивительно лепотне водружены, и внутрь всяким реснотесным благообразием украшены». Они построены в конце XVII в.: Преображенская, стоящая над парадными северными воротами, и Покровская над южными, выходившими когда-то к сетуньской переправе через Москву-реку. Преображенская церковь, освященная патриархом Иоакимом 5 августа 1688 г., первая приветствовала путника, подошедшего к монастырю, вся праздничная, веселая, сияющая, щедро изукрашенная пышной каменной резьбой и великолепными раковинами в арках закомар. Внутри церкви – один из самых красивых иконостасов, в создании которого принимал участие известный резчик Карп Золотарев. Значительно скромнее Покровская церковь, построенная, возможно, несколько ранее Преображенской. В Покровской церкви над основным четвериком доминируют три непропорционально больших главы на вытянутых барабанах, поставленные в ряд с востока на запад. Также отличаются и жилые палаты, выстроенные рядом с надвратными церквами. Если палата у Покровской церкви, построенная вначале двухэтажной (третий этаж появился в XVIII в.), довольно проста и умеренна в декоре, то палата у северных ворот под стать своей соседке, Преображенской церкви, особенно второй этаж, возведенный в одно время с ней со сплошной резной лентой оконных наличников по всему этажу. Корпус у Покровской церкви был приспособлен для дочери царя Алексея Михайловича царевны Марии и назывался Мариинскими палатами, а у Преображенской – Лопухинскими, так как там в 1727–1731 гг. жила царица Евдокия Лопухина.

Монастырские стены являются сложными фортификационными сооружениями, с различными видами боев; в плане они представляют собой неправильный четырехугольник периметром 870 м, с угловыми круглыми башнями, между которыми поставлены еще восемь четырехугольных. Но они – не только утилитарное сооружение, предназначенное для оборонительных целей, но самостоятельное и незаурядное произведение искусства. На башнях обращают внимание кружевные зубчатые короны-навершия.

На территории монастыря издавна существовало кладбище, от которого сохранились лишь незначительные остатки, ибо многие могилы за время правления большевиков исчезли, и к 1950-м гг. оно представляло собой печальное зрелище полного запустения. Тогда его решили благоустроить, и сделали это по-советски: захоронения наиболее известных деятелей привели более или менее в «порядок» (заменяя надгробные памятники, а иногда и ставя их на другом месте (!)), а другие могилы сровняли с землей. На кладбище внутри монастыря похоронены, в частности, Д.В. Давыдов, М.П. Погодин, С.М. Соловьев, М.Н. Загоскин, С.П. Трубецкой, А.А. Брусилов, А.Н. Плещеев, А.А. Остроумов, Ф.И. Буслаев, Л.М. Лопатин, А.Ф. Писемский и многие другие. Интересна часовня-надгробие купцов Прохоровых почти напротив входа в монастырь, выстроенная в неорусском стиле в 1911 г.

За пределами монастырской стены еще в 1900 г. отвели землю под расширение монастырского кладбища, которое стало в советское время привилегированным. В «демократическом» советском государстве рабочих и крестьян существовали четко очерченные привилегии во всем и для всех, и даже для уже покинувших этот мир. Новодевичье кладбище стало вторым по значению после некрополя на Красной площади. На кладбище – могилы известных политических и культурных деятелей: Н.С. Хрущева, А.И. Микояна, В.Я. Брюсова, А.П. Чехова, М.А. Булгакова, С.С. Прокофьева, Д.Д. Шостаковича, К.С. Станиславского, В.И. Вернадского, С.И. Вавилова, Н.Н. Бурденко и многих других.

Во время массового поругания московских кладбищ останки некоторых известных деятелей русской культуры – в частности, С.Т. Аксакова, Н.В. Гоголя, Д.В. Веневитинова, Н.М. Языкова, А.С. Хомякова, И.И. Левитана – были перенесены сюда на новое кладбище. Сюда же перевезли из Англии в 1966 г. прах Н.П. Огарева, и в 1986 г. из Франции прах Ф.И. Шаляпина.

Здесь есть значительные произведения скульпторов С.Д. Меркурова, И.Д. Шадра, В.И. Мухиной, В.А. Домогацкого, Э.И. Неизвестного и других. Но в последние 20–30 лет там появилось множество пышных надгробий (особенно военных чинов) – чем массивнее и больше, тем, как считали, достойнее.

Перед стенами монастыря простиралось большое и пустынное Девичье поле, которое стало застраиваться только во второй половине XIX в. Оно было известно гуляньями, связанными, вероятно, с торжественными крестными ходами, происходившими в день празднования иконы Смоленской Богоматери 28 июля. Документально известно, что в 1765 г. на Девичьем поле казна построила деревянное театральное здание, в котором в продолжение нескольких лет, до московской чумы 1771 г., устраивались представления для народа. На поле в конце XVIII столетия фокусник Пинетти устраивал амфитеатр и показывал там чудесные превращения, а другой фокусник, француз Жени Латур, поражал зрителей тем, что входил в раскаленную печь и преспокойно садился там обедать.

Самое большое гулянье на поле московские власти устроили 16 сентября 1826 г. в ознаменование коронации Николая I. Здесь тогда построили ротонду для высоких гостей – императорской семьи и придворных, окруженную несколькими галереями, изящно украшенными и обитыми раскрашенным холстом. Рядом находились столы, которые, по описанию газеты «Северная пчела», «были убраны самым привлекательным образом: березки, яблоками унизанные; разноцветные корзинки с калачами, служившие вместо приборов; ветчинные окорока, жареные птицы и баранина; кондитерское хлебенное, мед, пиво; наконец, бараньи головы с золотыми рогами на блюдах, покрытых красной каймой». Около столов соорудили два больших и 16 малых фонтанов, из которых должны были бить струи красного и белого вина.

Перед праздником заранее распространялись афиши, где излагался ход праздника: по первому сигналу народ должен становиться у скамеек, по второму – садиться за столы, а по третьему – начинать трапезу. Перед началом праздника тысячи алчущих дарового угощения собрались на поле, и, как только подали сигнал к началу его, огромная толпа, пренебрегая распорядком, ринулась к столам и фонтанам и, как вспоминал современник, «в минуту не стало ни обеденных столов, ни расставленных на них припасов. Кучи позолоченных калачей и пряников рассыпались, быки и бараны как будто провалились сквозь землю, стены и скамейки разобраны по доске вместе с подставками – и на том месте, где был стол яств, виднелась только сплошная волнующаяся толпа народа. В то время, когда алчущие распоряжались таким образом с кушаньями, жаждущие хлынули толпами к бассейнам, где только что начали бить фонтаны белого и красного вина… Через четверть часа от поднятия флага, к удивлению всех незнакомых с русским характером того времени, на месте народного праздника осталось одно голое, истоптанное поле с волнующейся на нем толпою». О том, как прошел праздник, есть лаконичная запись в дневнике историка М.П. Погодина: «Скифы бросились обдирать холст, ломать галереи. Каковы!»

После финала народного «угощения» А.С. Пушкин, присутствовавший на празднике, вместе с Погодиным поехали в загородный дом Трубецких, стоявший на южной стороне поля, а император – на бал, дававшийся графиней Орловой-Чесменской в своем дворце в Нескучном.

Этот праздник был последним на Девичьем поле. Позже тут обычно проходили воинские смотры и учения для солдат, и только с 1864 г. на поле начинаются регулярные гулянья, проходившие на пасхальной неделе: строились балаганы, катальные горки, лавки, качели, карусели. Как писал житель Девичьего поля М.П. Погодин, «дешевое вино разливалось потоками, сосуды всех родов, штофы, ковшы, шкалики, рюмки красовались батареями на прилавках… Разливанное море. Сотни чайных палаток, харчевен, кофеен, ресторанов, балконы с пьяными паяцами и охриплыми комедиантами, качели с объятиями, поцелуями и песнями, коньки (это что-то вроде каруселей. – Авт.) с шарманкою, хороводы с наглыми ухватками». Гулянье проходило ежегодно до 1910 г., когда по постановлению городской думы его перевели за Пресненскую заставу к фабрике Мамонтова, а здесь к 1913 г. разбили парк, существующий и сейчас.

Девичье поле с запада и востока было ограничено большими усадьбами, принадлежавшими богатым московским аристократам – Трубецким, Юшковым, Долгоруким, Олсуфьевым, Апраксиным. Как вспоминала Янькова: «Летом обыкновенно все дворяне живали у себя по именьям, конечно, исключая тех, которые, будучи при дворе или на службе, не могли отлучиться из города, и потому у многих богатых бар были не дачи, а загородные дома в отдаленных частях Москвы, вошедших потом в состав города. Поблизости от Кремля всего более избирали места на Девичьем поле, около Хамовников, у Крымского брода».

Современные очертания весь этот район приобрел уже в конце XIX – начале XX в., после застройки поля с запада медицинскими клиниками Московского университета и с востока зданиями благотворительных и учебных учреждений между Большой и Малой Царицынскими улицами.

Самое старое здание на Девичьем поле, где до большевистского переворота находилось Усачевско-Чернявское женское училище, находится на его северной стороне (Зубовская ул., 14). Здесь в конце XVIII в. было владение некоей Матрены Прохоровны Пушечниковой, принесшей его в качестве приданого флигель-адъютанту Р.Р. Кошелеву, прикупившему к усадьбе еще несколько соседних участков. Его внук, известный славянофил и публицист А.И. Кошелев, писал: «Дед мой был богатый человек и пользовался большим почетом в Москве, где он жил на Девичьем поле в своем доме… Он беспрестанно задавал пиры, и в особенности, когда приезжали из Петербурга сильные там люди, с которыми он был в родстве или приязни. Дед мой жил так открыто и безрасчетно, что сыновьям своим, которых у него было шестеро, оставил очень много долгов». Возможно, что именно он выстроил фасадом на поле усадебный дом, обозначенный на плане 1778 г. как трехэтажные каменные палаты.

К 1808 г. справа и слева от главного дома, владелицей которого была княгиня Софья Сергеевна Мещерская, были сделаны пристройки. С октября 1814 г. усадьба принадлежала гвардии корнету С.А. Мальцеву, потом как приданое его внучки Софьи перешло к высокопоставленному чиновнику С.Д. Нечаеву, глубоко интересовавшемуся историей и выступившему инициатором сооружения памятника на Куликовом поле. В доме на Девичьем поле жил мальчиком его сын Юрий Нечаев, получивший огромное наследство от своего дяди миллионера С.И. Мальцева и ставший известным меценатом, благодаря которому был выстроен Музей изящных искусств.

Об истории получения им наследства так рассказывает внучатый племянник С.И. Мальцева А.А. Игнатьев в своих мемуарах «Пятьдесят лет в строю»: «У Сергея Ивановича детей не было. Жил он одиноко, вставал всегда в пять часов утра, шел к ранней обедне и в семь часов садился за работу. Единственным его помощником был скромный, молчаливый и необыкновенно трудолюбивый чиновник Юрий Степанович Нечаев… Каково же было удивление всех родственников, когда после смерти Мальцева выяснилось, что все многомиллионное состояние завещано Юше. Дядюшка написал в завещании, что заводское дело он считает дороже семейных отношений, а так как среди родственников Игнатьевых и Мальцевых нет никого, кто мог бы дело сохранить и вести дальше, то он оставляет свои богатства человеку простому и деловому».

В 1866 г. дом был приобретен Усачевско-Чернявским женским училищем. История его начинается в 1827 г., когда купец Чернявский пожертвовал дом и капитал для призрения бедных женщин с детьми; в 1833 г. в доме другого благотворителя, купца Усачева, открыли училище под названием «Дом рукоделия Чернявского», а в 1859 г. его перевели в дом на Маросейке и назвали «Усачевско-Чернявским».

После переезда жилища на Девичье поле старинные палаты были переделаны; справа от главного дома построили церковь во имя св. Александра Невского, освященную в 1869 г. В главном здании находились классы и актовый зал училища, ставшего с 1877 г. гимназией, а во флигеле помещались лазарет для учащихся и Сергиевское начальное училище. В 1930-х гг. все здание было надстроено тремя этажами.

Рядом с самым старым сооружением на этой стороне Девичьего поля стоит самое молодое, да и самое большое здание, где находится Военная академия имени М.В. Фрунзе, тяжелое, массивное, обработанное однообразными кессонами вокруг рядов окон, оно было призвано утвердить представление о пугающей мощи Советской армии. Рядом с основным зданием на нарочно сооруженном пьедестале был водружен огромный макет танка, который теперь куда-то подевался, а вот надпись на пьедестале осталась: «Ни одной пяди чужой земли не хотим, но и ни одного вершка своей земли не отдадим никому». Под ней была и подпись автора сего не очень грамотного высказывания – «И. Сталин», но ее стерли уже после того, как благодаря его прозорливости и гениальному руководству отдали врагу чуть ли не половину своей страны и погубили десятки миллионов сограждан… На здании имеется и табличка с фамилиями авторов и времени постройки – это были Л.В. Руднев и В.О. Мунц, 1932–1937 гг.

Напротив Военной академии – сквер, где стоит грузный памятник Л.Н. Толстому, на месте которого находилась невысокая статуя, сделанная скульптором С.Д. Меркуровым в 1913 г. Сначала предполагалось поставить ее на Миусской площади, но соседство памятника писателю, отлученному от церкви, и собора Св. Александра Невского, строившегося там, не показалось властям наилучшим. Статуя осталась в мастерской скульптора, и только в 1927 г. ее водрузили в сквере Девичьего поля, но там она простояла сравнительно недолго: по мнению руководителей советской культуры, памятник не «отражал» подлинного Толстого, и меркуровскую статую убрали во двор Литературного музея Толстого на Пречистенке, а здесь поставили новую – Толстой кажется задавленным необоримым грузом собственной значимости (1972 г., скульптор А.М. Портянко). На другом конце сквера, у пересечения с Клинической улицей (с 1965 г. ул. Еланского), стоит еще один памятник – врачу Н.Ф. Филатову (1960 г., скульптор В.Е. Цигаль).

В конце XIX в. на Большой Царицынской (после 1924 г. Большой Пироговской) улице развернулось невиданное еще в Москве, да и в России строительство: возводился целый медицинский город.

Начало было положено пожертвованиями Е.В. Пасхаловой на строительство акушерской и В.А. Морозовой на строительство психиатрической клиник. Город пожертвовал на Девичьем поле большой земельный участок, на котором университет построил несколько зданий для обучения студентов-медиков и лечения больных. «Скажем же искреннее задушевное спасибо от нашей корпорации, – отмечал профессор Ф.Ф. Эрисман, – и тем частным жертвователям, которые приняли на себя практический почин в этом деле, и городу Москве, который столь великодушно поддержал начинание Университета, и правительству, которое щедрой рукой отпустило средства для постройки и содержания нашего клинического городка».

После тщательной подготовки, ознакомления с практикой больничного строительства в Европе началось строительство по проекту архитектора К.М. Быковского: первой в начале января 1887 г. была открыта психиатрическая клиника, выстроенная по инициативе профессора А.Я. Кожевникова. Через два года вступила в строй акушерская и гинекологическая клиника на средства Т.С. Морозова и Е.В. Пасхаловой, а в октябре 1890 г. закончены сразу несколько зданий, выстроенных на средства города, – терапевтическая клиника доктора Г.А. Захарьина, хирургическая Н.В. Склифосовского, клиники нервных болезней, детская Н.Ф. Филатова, институты общей патологической анатомии во главе с профессором И.Ф. Клейном, общей патологии, фармакологии, гигиены. К концу 1892 г. – клиника госпитальной терапии А.А. Остроумова, госпитальной хирургии, пропедевтики внутренних болезней и клиника глазных болезней. Последними были открыты в 1895 г. общая клиническая лаборатория и клиника болезней уха, горла, носа. На западной окраине Девичьего поля появились десятки новых зданий, в которых использовались последние достижения медицинской науки и практики – это было крупнейшее медицинское учреждение России и одно из крупнейших и лучших в мире. Государство предоставило на возведение клинического городка около двух миллионов рублей, а частные жертвователи принесли на алтарь отечественной медицины более трех миллионов!

Если идти от Клинической (Еланской) улицы в сторону Новодевичьего монастыря, то первым с правой стороны будет стоять здание гинекологической и акушерской клиник (значительно перестроенное в 1937–1939 гг. в духе сталинского псевдоклассицизма), перед которым находится памятник знаменитому акушеру В.Ф. Снегиреву, открытый в 1973 г. (скульпторы С.Т. Коненков и А.Д. Казачок).

Далее по улице – однотипные строения, в которых помещались факультетские (на первом этаже) и госпитальные (на втором этаже) клиники университета; позади них находились пропедевтическая и глазная клиники, институт гигиены, общей патологии и фармакологии, а также хозяйственные постройки. Между клиниками с отступом от улицы стоит здание, украшенное дорическим портиком, – оно было построено на средства В.А. Алексеевой для общей амбулатории по инициативе профессора В.Д. Шервинского и по проекту архитектора И.П. Залесского. Там теперь находятся ректорат и интересный музей академии.

Расположение зданий в медицинском городке на Большой Пироговской как бы символизирует человеческую жизнь от рождения до смерти: если в начале городка находится акушерская клиника, где происходило физическое рождение, и церковь, знаменующая духовное рождение, а в середине различные лечебные учреждения, то в конце – патологоанатомический корпус и часовня для отпевания ушедших в мир иной. В начале медицинского городка – церковь Св. Михаила Архангела, построенная на средства профессора А.М. Макеева архитекторами М.И. Никифоровым и А.Ф. Мейснером в 1897 г. (она была закрыта в 1931 г. и долгое время стояла полуразрушенная, но недавно была передана верующим и восстанавливается), а в конце – часовня Св. Дмитрия Прилуцкого (около 1890 г., перестроена архитектором Б.Н. Кожевниковым и освящена как церковь в сентябре 1903 г.).

Перед фронтом построек по Большой Пироговской улице – несколько памятников. Это памятник хирургу Н.И. Пирогову, открытый 3 августа 1897 г.; внизу постамента находится следующая надпись: «Проект. и лепил В. Шервуд. Отливал Ф. Вишневский. 1897 год». На памятнике – медные доски с цитатами из речей и сочинений Пирогова. Как вспоминала сестра А.П. Чехова Мария Павловна, при следовании траурной процессии с гробом писателя по Большой Царицынской улице: «Еще одна остановка с литией была у клиники около памятника Пирогову. В этой клинике брат лежал, когда у него открылось кровохарканье в 1897 году». Недалеко от памятника Пирогову находится памятник физиологу И.М. Сеченову (1958 г., скульптор Л.Е. Кербель), имя которого носит Российская медицинская академия, занимающая теперь здания городка. Тому же автору принадлежит выразительный монумент, открытый в 1972 г. в память медиков, погибших на фронтах Великой Отечественной войны, стоящий несколько в глубине от улицы, рядом с ректоратом академии. Другой памятник – Н.А. Семашко (1982 г., скульптор Л.В. Тазьба) – находится далее по улице, а во 2-м Клиническом (с 1956 г. Абрикосовский) переулке в 1960 г. поставлен памятник профессору А.И. Абрикосову (скульптор А.Г. Постол).

За советское время на территории городка возведено много крупных зданий, и в частности, здания хирургического центра на углу Погодинской и Абрикосовского переулка («посадку» 14-этажного корпуса на старое трехэтажное здание сравнивали со сложной хирургической операцией) и нескольких клиник.

Левая сторона Большой Царицынской улицы начинается от перекрестка с короткой Зубовской, идущей от Садового кольца. У начала улицы находится мрачное, плоское здание (Зубовская ул., 5), построенное архитектором Д.М. Иофаном, в котором находится Химико-фармацевтический институт.

Обращает на себя внимание высокий дом (№ 9а), выстроенный в 1911–1912 гг. для городских училищ по проекту архитектора А.А. Остроградского – произведение в стиле неорусского направления модерна, украшенное керамикой С.В. Чехонина, изображающей св. Георгия Победоносца.

Под № 11, несколько в глубине, стоит здание, в котором сейчас находится институт по изысканию новых антибиотиков. Оно построено на средства благотворителя П.Г. Шелапутина по проекту архитектора Р.И. Клейна специально для гинекологической клиники в 1896 г. Иностранные специалисты, осматривая здание вскоре после окончания строительства, единодушно назвали его «первым образцовым учреждением в Европе».

За Олсуфьевским переулком – посольство Вьетнама (Больщая Царицынская ул., 13), помещающееся в бывшем Мазуринском детском приюте, который построен по проекту архитектора И.А. Иванова-Шиц в 1892–1894 гг. на 200 тысяч рублей, завещанные француженкой Марией Шарбонно в память своего мужа, богатого купца Н.С. Мазурина. Приют был предназначен для «сирот обоего пола и всех сословий», они жили здесь до 12 лет, а потом переводились в ремесленные и другие городские училища.

За садом посольства – здание под № 15, подобное многим, строившимся богатыми ведомствами в 1950-х гг., – добротное, с высокими потолками, отделанное обязательным рустом. И действительно, его построили в 1955 г. для военной поликлиники (проект Н.М. Кузнецова), но при этом не пожалели одного из самых ярких и своеобразных зданий досоветской Москвы – так называемого Кельинского детского сада, выстроенного на пожертвования В.Ф. Кельина в память жены. Это было учреждение того нового типа, который педагог С.Т. Шанский и архитектор А.У. Зеленко, вдохновившись примером Соединенных Штатов, начали вводить в России. Первый такой детский сад, или, лучше сказать, детский клуб, они основали в Вадковском переулке, построив для него в 1905 г. оригинальное здание в стиле модерн. Здесь же, на Большой Царицынской, А.У. Зеленко выстроил в 1910 г. не менее оригинальное здание и также в стиле модерн, но в его более сдержанном неоклассическом направлении, бывшем таким модным в России того времени: на плоском фасаде с высоким ступенчатым аттиком, украшенным гербом Москвы, было написано: «Универсальный городской детский сад имени Ольги Николаевны Кельиной». С правой стороны, на углу с Большим Трубецким переулком (пер. Хользунова), возвышалась высокая башня астрономической обсерватории.

С другого угла Большого Трубецкого переулка начинается целый квартал «архивного городка» – комплекс хранилищ, читальных залов, различных помещений как для научной работы, так и для архивного управления России.

Начало «городку» положило строительство здания для архива Министерства юстиции, который образовался в 1852 г. из трех архивов: Разрядно-Сенатского, Поместно-Вотчинного и Государственного архива старых дел. Позже в него влились еще несколько других архивов, и тогда настоятельно встал вопрос о строительстве специального здания. Инициатором выступил известный историк и археограф Николай Васильевич Калачов. После изучения опыта постройки архивных сооружений в Западной Европе решили строить отдельное здание на Девичьем поле, где Московская городская дума безвозмездно передала земельный участок, при условии хранения документов по истории города.

В результате конкурса победил проект петербургского архитектора А.И. Тихобразова. В 1883 г. строительство началось и уже в следующем году было в основном закончено, но отделка и установка оборудования продолжалась еще год: только в феврале 1886 г. стали перевозить документы, и 28 сентября было торжественно открыто здание с читальными залами и кабинетами по фасадному корпусу и хранилищами документов позади, вокруг маленького дворика. На фасаде слева и справа надписи: «Учрежден в 1852 году» и «Сооружен в 1886 году».

Ныне здесь находится один самых богатых и интересных архивов – Российский архив древних актов, хранящий документы по истории нашего государства с XIII в. и по XVIII в. включительно. В их числе завещания великих князей, начиная с Ивана Калиты 1339 г., единственный список Судебника Ивана III, столбец Соборного уложения 1649 г., длиной 309 метров (раньше документы подклеивали друг к другу, а не сброшюровывали в книгу), летописи (и в их числе Никоновская с первым упоминанием о Москве), многочисленные документы по истории Москвы – планы, челобитные, купчие, донесения губернаторов… Архив обладает и уникальной библиотекой, в которой около 200 тысяч томов. В ней содержатся и книги Московского печатного двора, и среди них «Апостол» 1564 г. с единственной владельческой записью XVI в., комплект первой русской газеты «Ведомости», редчайшие журналы XVIII в.

Значительное строительство было предпринято в советское время, когда по проекту молодого архитектора А.Ф. Вохонского в 1936–1938 гг. воздвигли большие архивные здания, среди которых старожил выглядит совсем потерявшимся.

За архивным городком – здание детской больницы (№ 19), выстроенное в 1891 г. архитектором К.М. Быковским – двухэтажное, с ризалитом в центре, в котором на втором этаже находилась аудитория (это была не только больница, но и учебное заведение, часть медицинского факультета университета). Больница строилась по замыслу известного детского врача Н.А. Тольского на средства, завещанные купцом М.А. Хлудовым (см. главу «Басманная слобода»). После его кончины здесь работал не менее известный врач Н.Ф. Филатов.

На левой стороне Большой Царицынской улицы обращает на себя внимание огромное строение под № 25. При поисках монументального образа здания сталинской эпохи архитекторов тянуло к гиперболизированно большим формам – огромные дворовые арки-проезды, гигантские портики, крупные формы декора, перед которыми терялся маленький человечек – счастливый винтик счастливой Страны Советов. Автором этого строения был И.А. Голосов, одинаково успешно работавший в самых различных стилях и создавший несколько монументальных сооружений, как построенных, так и оставшихся в проекте, выделявшихся особым гигантизмом. Он использовал классические детали-колонны, карнизы, кронштейны, капители, но, огрубляя и искажая их, придавал им крупные формы, вырабатывая таким образом новый стиль сталинского тоталитаризма.

Дом строился для Академии коммунального хозяйства, однако, законченный в 1938 г., был отдан военным.

Далее выделяются своим обликом и декором из неоштукатуренного кирпича строения (№ 27), принадлежавшие «Казенному винному складу № 3», в которых теперь завод «Электросвет».

За домом № 31 во дворе стоит совсем неприглядное скромное здание с большим высоким окном – это мастерская и квартира одного из выдающихся художников советского времени, вынужденного разменивать свой талант на те работы, которые от него требовали власть имевшие чиновники от искусства. Павел Дмитриевич Корин, пришедший в высокое искусство от палехской иконописи, всю жизнь собирался написать грандиозное полотно, в котором он задумал изобразить ту Русь, которая уходила под напором большевиков.

«Уходящая Русь», или «Реквием», так и не появилась, «я не сделал того, что мог сделать, что было в самый разгар работы насильственным образом прервано», – писал П.Д. Корин. «Моя рана – моя картина», – говорил о ней художник. Для картины изготовили холст огромных размеров, специально сконструировали подрамник, но все это осталось без употребления. Об эпохальности произведения свидетельствуют 11 этюдов, ставших, по сути, самостоятельными работами.

Мастерскую на Девичьем поле П.Д. Корин получил при поддержке М. Горького. После капитального ремонта бывшего хозяйственного помещения супруги Корины переехали сюда в марте 1934 г. и прожили тут всю свою жизнь. Сейчас здесь музей, филиал Третьяковской галереи, в котором, кроме произведений самого Корина, хранится его замечательное собрание икон.

Еще одно памятное место находится рядом – в доме, который стоял там, где теперь современное строение под № 35, с августа 1927 по февраль 1934 г. в квартире на первом этаже жил писатель М.А. Булгаков.

Жилой дом № 37–43 начал строиться в 1932 г. по проекту Л.С. Теплицкого, но в 1934 г. был переработан в более монументальных формах Е.Г. Черновым и Л.Я. Мецояном. За ним выходит торцами к улице комплекс жилых домов-общежитий (№ 51) для «красных профессоров», слушателей Института красной профессуры, открытого на базе Лицея царевича Николая на Остоженке. Этот комплекс был построен по проекту архитекторов Д.П. Осипова и А.М. Рухлядева в начале 1930-х гг. И последним по этой стороне Большой Царицынской улицы высится громоздкое здание со странными, как бы смятыми капителями ничего не поддерживающих колонн, с какими-то египетскими пирамидами наверху (№ 53–55, О.Ф. Шиндановина, Н.Н. Грачева, 1955 г.), выстроенное как жилой дом номерного завода, с кинотеатром на месте церкви Свв. Отцов седьмого Вселенского собора.

Посвящение главного престола церкви делегатам этого собора выглядит несколько странным в Москве, так как седьмой Вселенский собор ничем особенно не выделялся из ряда других. Но это посвящение объясняется тем, что в день поминовения собора – 11 октября 1812 г. – французские войска были вынуждены уйти из Москвы. Перед тем по приказу Наполеона разрушили древнюю церковь Св. Иоанна Предтечи, стоявшую у самых стен Новодевичьего монастыря. Староста церкви, владелец большой текстильной фабрики поблизости, Семен Афанасьевич Милюков, решивший совершить богоугодное дело, пожертвовал 163 тысячи на восстановление старинной церкви. «Церковь прихода моего, известная как древностию лет, так и царским построением, к величайшему ныне прискорбию, в бытность неприятеля в столице, вся до основания минами разрушена; таковое разрушение или груда камней пред глазами пронзает сердца наши до слез», – писал он в своем прошении.

Однако преосвященный Августин, глава московской церковной администрации, рассудил иначе: церковь не восстанавливать, а построить новую, большую и в современном стиле, а престол освятить в память знаменательного события – освобождения Москвы от «двунадесяти языков» наполеоновской армии.

Большой храм строился долго – с 1818 по 1833 г. Это было прекрасное сооружение в классическом стиле с выразительной ротондой главной церкви, удлиненной трапезной и примыкавшей к ней стройной колокольней.

В России было только два храма-памятника в честь победы в Отечественной войне, и оба были разрушены коммунистами: храм Христа Спасителя и эта церковь у стен Новодевичьего монастыря.

Параллельно Большой идет Малая Пироговская (бывшая Малая Царицынская), где находятся несколько интересных зданий, и прежде всего те, которые появились на городских землях в конце XIX и в начале XX в.

Улица идет от перекрестка с Большим Трубецким (Хользунова) переулком, где еще в конце XIX в. расстилалось большое поле. На нем город выстроил трамвайный парк, получивший название Уваровского – по фамилии владельцев бывшей здесь усадьбы; теперь это 5-й троллейбусный парк имени И.И. Артамонова, работавшего там слесарем и погибшего на Гражданской войне. Рядом с парком, также на городской территории, в начале XX в. выстроены несколько зданий Высших женских курсов (см. о них в главе «Хамовники»).

На Малой Царицынской улице еще до 1917 г. стали появляться промышленные предприятия, значительно выросшие в советское время. Особенно это касается крупного завода «Каучук», ведущего свою историю от фабрики резиновых изделий, эвакуированной в начале Первой мировой войны из Риги. Почти напротив него стоят красочные здания «Казенного винного склада № 3», построенные в 1899–1900 гг.

Далее видно самое большое здание на улице – девятиэтажное общежитие студентов Московского университета (№ 16, архитектор Р.И. Клейн); за ним живописное строение (№ 20) с белыми декоративными деталями, построенное также по проекту Р.И. Клейна для Онкологического института, основанного в 1903 г. на средства семьи Морозовых. Теперь здесь Институт медицинской паразитологии и тропической медицины, носящий имя Е.И. Марциновского, известного эпидемиолога, отдавшего много лет борьбе с малярией и другими болезнями жарких стран.

Погодинская улица проходит с северо-запада параллельно Большой Пироговской, отделяемая от нее зданиями клиник.

Не частый случай в Москве – еще в старой, добольшевистской Москве улица получила мемориальное название. До 1890-х гг. Погодинской улицы вообще не существовало и все дома на ней стояли просто на границе Девичьего поля. Образовалась же улица после того, как город отдал Московскому университету большой участок Девичьего поля под медицинский клинический городок.

Как и везде в этом районе, на Погодинской улице примерно до середины XIX столетия на землях, когда-то принадлежавших Новодевичьему монастырю, находились большие загородные усадьбы.

Участком № 4–6 владели в продолжение второй половины XVIII столетия и до 1828 г. прокурор Межевой канцелярии А.А. Савелов и его наследники; следующий владелец, купец Ф.А. Калитин, разделил усадьбу на две части. Правая досталась купцам Якуниным, устроившим там текстильную фабрику, а левая в 1880—1890-х гг. также была распродана по частям.

На одной из них, в здании (Погодинская ул., 6) в русском стиле, с живописным шатровым крыльцом, опирающимся на пузатые колонки, находилась Контрольная палата, в советское время Институт педологии и дефектологии, потом 2-й МГУ, а сейчас здесь Научно-исследовательский онкологический институт имени П.А. Герцена. Перед зданием в небольшом скверике стоит бюст Н.Ф. Гамалеи (1956 г., скульпторы С.Я. Ковнер и Н.А. Максимченко), знаменитого биолога, начинателя многих направлений в микробиологии и вирусологии, неутомимого борца со страшными эпидемическими болезнями – холерой, чумой, тифом.

Далее – самая большая усадьба, находившаяся здесь, на западной границе Девичьего поля. Земельный участок в старину принадлежал Новодевичьему монастырю, отдавшему в 1747 г. его из оброка жене генерал-майора И.И. Головина Марии Михайловне, за которой он числился и по межевым книгам 1761 г. В декабре 1808 г. эта усадьба становится собственностью князей Щербатовых. О ней упоминает Толстой в романе «Война и мир», когда рассказывает о Безухове, оставшемся в Москве в сентябре 1812 г., пойманном французами и подозреваемом в поджигательстве: «Пьера с другими преступниками привели на правую сторону Девичьего поля, недалеко от монастыря, к большому белому дому с огромным садом. Это был дом князя Щербатова, в котором Пьер часто прежде бывал у хозяина и в котором теперь, как он узнал из разговора солдат, стоял маршал, герцог Экмюльский».

Но Толстой в этом небольшом эпизоде романа, как, впрочем, и во многих других, отошел от исторической истины (за что он был жестоко раскритикован после опубликования «Войны и мира»). Маршал Даву, герцог Экмюльский, остановился в 1812 г. не в доме Щербатова, а в соседнем, стоящем далее по современной Погодинской улице, принадлежавшем в то время фабриканту С.А. Милюкову. Именно в этот дом привели будущего известного государственного деятеля, а тогда офицера русской армии В.А. Перовского, мемуарами которого воспользовался Л.Н. Толстой для описания злоключений Пьера Безухова.

В доме Щербатовых на Девичьем поле в начале XIX в. жила семья князя Дмитрия Михайловича, в которой часто гостили его племянники, братья Михаил и Петр Чаадаевы, и будущие декабристы Иван Якушкин и Федор Шаховской.

На долю семьи Щербатовых выпало немало испытаний. Сын князя Иван пострадал из-за протеста солдат Семеновского полка, возмутившихся жестоким обращением полкового командира, – Щербатов, разжалованный в солдаты, был отправлен на Кавказ, где скончался в 1829 г. Дочь Наталья вышла замуж за князя Ф.П. Шаховского. Она пользовалась вниманием двух будущих декабристов – Федора Шаховского и Ивана Якушкина, но предпочла первого. Якушкин был неутешен. «Я узнал, – пишет он Ивану Щербатову, – что твоя сестра выходит замуж, – это был страшный момент. Он прошел. Я хотел видеть твою сестру, увидел ее, услышал из собственных ея уст, что она выходит замуж, – это был момент еще более ужасный. Он также прошел. Теперь все прошло». Якушкин хотел бежать в Америку сражаться за освобождение негров, думал о самоубийстве; после выступления 14 декабря на Сенатской площади его арестовывают и ссылают на 20 лет.

Жизнь Натальи Щербатовой сложилась трагично: арест мужа, ссылка его на вечное поселение в Туруханск, где он сходит с ума. Благодаря ее хлопотам Шаховского переводят в суздальский Спасо-Евфимиев монастырь, и он умирает там через два месяца после приезда.

Дальнейшая судьба щербатовской усадьбы связана с жизнью и работой замечательного русского историка Михаила Петровича Погодина. После продажи дома на углу Мясницкой и Большого Златоустинского переулка Погодин нашел другой на окраине Москвы, у просторов Девичьего поля – в декабре 1835 г. он приобрел щербатовскую усадьбу.

Имя Погодина до последнего времени предавалось анафеме: защитник официальной правительственной линии в науке и преподавании, отнюдь не сторонник «революционных демократов». Но анафематствовавшие забывали сказать, что именно Погодин выступал с резкими высказываниями против существовавших в России порядков во времена Крымской войны, и именно Погодин был центром притяжения для представителей многих и самых разных кружков и направлений в русской культуре; поддерживал тесные отношения с А.С. Пушкиным, Н.В. Гоголем, и именно с Погодиным либо дружили, либо просто были знакомы почти все сколько-нибудь известные русские историки и литераторы: его дом на Девичьем поле видел, наверное, всех их. Как писал его добрый знакомый, «…его оценили, когда его не стало. Все поняли, что Погодиным, в том смысле и значении, какое он имел для Москвы и отчасти для славянских земель, – быть не так легко, как это казалось со стороны…».

Михаил Петрович Погодин был известен в Москве – о его скупости ходили легенды, но в то же время он мог быть и щедрым – жертвовал бедным, давал деньги начинающим авторам или же сам издавал их сочинения. Но если скупость его замечали многие, то добрые дела Погодин совершал всегда негласно, стараясь не говорить о них. Скуп же был потому, что не имел наследственных имений и богатств; все, что имел, заработал тяжелым трудом. Погодин сделал себя сам: сын крепостного крестьянина, он выбивается в люди, заканчивает Московский университет, становится видным историком, коллекционером, писателем, издателем журналов «Московский вестник» и «Москвитянин». Он «…видел кругом себя довольно долгое время нужду и бедность, с необычайным трудом он выбрался на ту дорогу, которой искала его душа, – дорогу большего и высшего образования, нежели среда, в какой сначала он вращался».

Погодинская усадьба, занимающая территорию современных участков № 10, 12 и 14, состояла из двух почти равных частей – левой, выходящей на угол с Большим Саввинским переулком, где находились основные усадебные строения, жилые и хозяйственные, и правой, занятой огромным садом и прудом. Вдоль улицы шла липовая аллея, поворачивавшая у правой границы участка внутрь его, к пруду. Главный дом усадьбы стоял по линии улицы (на месте правой части решетки перед домом № 12), одноэтажный, деревянный, в семь окон, с мезонином, откуда открывался вид на незастроенное широкое Девичье поле. В анфиладе первого этажа главного дома располагался рабочий кабинет Погодина, полный книг, картин, гравюр, документов.

Справа и слева от дома на равном расстоянии стояли деревянные же флигели. В одном из них находился пансион, содержавшийся Погодиным по примеру других профессоров университета. В пансионе жило и кормилось около десяти учеников. «Продовольственной частью заведовала старуха, мать Погодина Аграфена Михайловна, отличавшаяся крайней бережливостью», – писал А.А. Фет, оставивший живые воспоминания о погодинском пансионе, где он учился перед поступлением в университет.

Особенно памятен погодинский дом тем, что в нем много раз останавливался и подолгу жил Н.В. Гоголь. В Москву он приехал впервые в 1832 г. и тогда же познакомился с Погодиным, но остановился у него только в сентябре 1839 г. Для Гоголя отводился обычно мезонин. «До обеда он никогда не сходил вниз в общие комнаты, – вспоминал сын М.П. Погодина, – обедал же всегда со всеми нами, причем был большею частию весел и шутлив. После обеда до семи часов вечера он уединялся к себе, и в это время к нему уже никто не ходил; а в семь часов он спускался вниз, широко распахивал двери всей анфилады передних комнат, и начиналось хождение, а походить было где; дом был очень велик. В крайних комнатах, маленькой и больших гостиных, ставились большие графины с холодной водой. Гоголь ходил и через каждые десять минут выпивал по стакану. На отца, сидевшего в это время в своем кабинете за летописями Нестора, это хождение не производило никакого впечатления; он преспокойно сидел и писал. Изредка только, бывало, поднимет голову на Николая Васильевича и спросит: „Ну, что, не находился еще?“ – „Пиши, пиши, – отвечает Гоголь, – бумага по тебе плачет“. И опять тоже; один пишет, а другой ходит. Ходил же Н.В. всегда чрезвычайно быстро и как-то порывисто, резко, производя при этом такой ветер, что стеариновые свечи оплывали. Когда же Н.В. очень уж расходится, то моя бабушка закричит, бывало, горничной: „Груша, а Груша, подай-ка теплый платок, тальянец (так она звала Н.В.) столько ветру напустил, так страсть!“ – „Не сердись, старая, – скажет добродушно Н.В., – графин кончу, и баста“».

Когда в 1841 г. Гоголь привез из Италии первый том «Мертвых душ», то устроил их прочтение Аксаковым и Погодину в его доме и там же продолжал работать над поэмой, писал «Портрет», «Тараса Бульбу».

В большом саду погодинской усадьбы Гоголь дважды устраивал торжественные обеды по случаю своих именин, которые он праздновал на вешнего Николу – 9 мая. В большой аллее расставлялись столы, за которыми садилось множество гостей. «Злоба дня, весь внешний успех пиршества, сосредоточивался на погоде. Дело в том, что обед устраивался в саду, в нашей знаменитой липовой аллее, – вспоминал тот же мемуарист. – Пойди дождь, и все расстроится. Еще дня за два до Николы Николай Васильевич всегда был очень возбужден… Сад был у нас громадный, на 10 000 квадратных сажен, и весной сюда постоянно прилетал соловей… пел он большей частию рано утром или поздно вечером… у меня постоянно водились добрые соловьи. В данном случае я пускался на хитрость: над обоими концами стола, ловко укрыв ветвями, вешал по клетке с соловьем. Под стук тарелок, лязг ножей и громкие разговоры мои птицы оживали… Гости восхищались: „Экая благодать у тебя, Михаил Петрович, умирать не надо. Запах лип, соловьи, вода в виду…“ Обед кончался очень поздно… Общество расходилось часов в одиннадцать вечера, и Н.В. успокаивался, сознавая, что он рассчитался со своими знакомыми на целый год…».

В этом доме находилось погодинское «Древлехранилище» – ценнейшая коллекция предметов русской старины. Он собирал самые разные предметы, которые каким-либо образом относились к русской истории: монеты, рукописи, древние грамоты, старопечатные книги, картины, портреты, оружие, письма Петра Великого, автографы Суворова, Державина, Ломоносова, старинное оружие, народные лубки, монеты… Как собиратель, и собиратель знающий, Погодин вскоре стал известен в Москве: букинисты и торговцы антиквариатом несли на Девичье поле редкие вещи, зная, что все будет по достоинству оценено. Погодинская коллекция славилась не только в России, но и в Европе, откуда приезжали с ней знакомиться. В 1852 г. Погодин вынужден был расстаться со своими сокровищами: приходилось думать о семье, об обеспечении дочерей. Он предложил приобрести коллекцию государству, и она перешла в Императорскую публичную библиотеку за 150 тысяч рублей. В доме на Девичьем поле Погодин прожил до кончины 8 декабря 1875 г.

От погодинской усадьбы осталось лишь затейливо украшенная деревянная постройка, так называемая «погодинская изба», о которой поэтесса Е.П. Ростопчина писала Погодину: «Что ваша новая книга из бревен-то есть, изба… Я слышу, что она заменила Москвитянина и Мстиславов Ростиславичей, и все прежние ваши страсти». (Погодин издавал журнал под названием «Москвитянин» и работал над историей России удельного периода. – Авт.).

Изба была перестроена из более старой в 1856 г. на средства богача В.А. Кокорева – это был подарок известному русскому историку – архитектором Н.В. Никитиным, известность которого и началась с этой постройки.

После кончины Погодина в 1875 г. усадьба перешла сначала к его сыну Ивану, а потом к жене сына Анне Петровне, урожденной княжне Оболенской. При ней усадьба разделилась на пять сравнительно небольших участков, один из которых – крайний левый, выходивший на угол Большого Саввинского переулка, остался за ней. Он потом принадлежал дочери Погодина А.М. Плечко (автору книги о Китай-городе), позже доктору Ф.А. Саввей-Могилевичу, открывшему здесь психиатрическую лечебницу (в ней в апреле – августе 1902 г. лечился художник М.А. Врубель). Остальные участки были распроданы А.П. Погодиной разным владельцам. На одном из них было выстроено внушительное здание Сергиевского приюта (№ 10) для неизлечимо больных, основанного благотворительницей Е.С. Ляминой в память митрополита Сергия, управлявшего Московской епархией с 1894 по 1897 г. Здание приюта спроектировано архитектором С.У. Соловьевым (1899–1901 гг.) в традициях неорусского стилевого направления модерна, напоминающее его же постройки Медведниковской больницы на Большой Калужской. Приютский храм был освящен в память Св. Сергия Радонежского 13 октября 1901 г. При коммунистах в бывшем приюте находились научные институты Наркомздрава (тропический, санитарно-гигиенический, микробиологический), а сейчас в надстроенном здании – НИИ экологии человека и гигиены окружающей среды имени А.Н. Сысина.

На территории той же погодинской усадьбы в 1959 г. выстроили современное посольское здание (№ 12, архитектор А.Д. Сурис) сначала для Албании, но так как она не желала признавать перемен в тогдашнем Советском Союзе, то дом отдали посольству Ирака.

За Большим Саввинским переулком начиналась усадьба Апраксиных, простиравшаяся до Малого Саввинского. На ней стояли каменные палаты и «наверху оных деревянный зал». О продаже дома объявлялось в газете «Московские ведомости» в 1762 г.: «при оном сад, пруд и оранжерея; порожнего места на десятину, с которого косится несколько сена».

За этим участком находилась огромная усадьба Юшковых. Семья Юшковых была богатой – им принадлежали большой дворец на Мясницкой, обширное владение в Китай-городе (в Никольском переулке) и загородная усадьба на Девичьем поле. Дворовых было 200 человек, в конюшнях стояли полсотни лошадей, в подвалах – тяжелые сундуки с драгоценными материями.

Современники рассказывали, что у Юшковых было 40 пудов серебряной посуды, которая выставлялась на обедах, где присутствовали до 150 гостей. Однажды в 1811 г. в их усадьбе на Девичьем поле праздник продолжался три дня и три ночи, восемнадцать балов следовали один за другим – с фейерверками и музыкой в огромном саду. Все окрестные фабрики перестали работать, ибо фабричных нельзя было загнать в цеха – они толпились у дома и ограды сада, а игуменья Новодевичьего монастыря не могла справиться с монахинями, стоявшими вместо заутрени и вечерни на стенах монастыря, слушая цыган и роговую музыку и зачарованно смотря на волшебное зрелище.

Мотовство долго продолжаться не могло – Юшковы разорились, а загородная усадьба перешла к купцам. Новый владелец, фабрикант С.А. Милюков, устроил в бывшей усадьбе фабрику: ее здания стоят за перекрестком с Малым Саввинским переулком (№ 18–22). В них «с раннего утра слышался грохот, – вспоминал родственник фабриканта, – как будто сотни поваров стучат ножами в какой-нибудь исполинской кухне: это были набивные, в которых рабочие нагоняли набивные узоры на миткаль. Позади стояли деревянные сушильни с широкими навесами, где вечно тянулись нескончаемые ряды ярких, только что окрашенных ситцев; а дальше шли красильни и другие фабричные постройки… К главному фабричному строению примыкал с левой стороны каменный жилой флигель в два этажа. Внизу помещалась контора, а наверху жил сам дядя Семен Афанасьич. От верхнего этажа, отделанного с безвкусной роскошью, широкая лестница вела в сад с тенистыми аллеями и прудами, которые спускались до самой Москвы-реки». Как Малый, так и Большой Саввинские переулки получили имя по уже исчезнувшей церкви Св. Саввы, стоявшей у ее начала, на месте современного страшноватого здания (Большой Саввинский, 14) Экономико-статистического института. Саввинскую церковь снесли в 1931 г., а история у нее была долгая и интересная.

Впервые она упоминается в седой древности, в завещании князя Петра Добрынского 1454 г.: «Се аз… дал есмь в дом пречистыа Богородици и своему господину Ионе митрополиту киевскому и всеа Руси монастырь святого Савы, на Москве, на посаде, и со всем тем, что к тому монастырю из старины потягло, и земель, и лугов, и Собакинская пустошь. Так же есмь придал к тому монастырю святого Савы свою мельницу на усть Сетуни, да две деревни у Крылатска, что есмь выменял у владыки у Ростовского у Григорья.

А то есмя дал… на поминок своих прародителей и родителей, и по своей души, и по всему своему роду». С тех пор монастырь стал митрополичьим, а потом, когда на Москве учредили патриаршество – в 1589 г. – и патриаршим: известно, что в монастыре находились хоромы патриарха – так, в 1637 г. сообщалось, что «киот с деисусы поставлен в Саввинском же монастыре перед патриарши хоромы в сенях».

У монастыря находилась и небольшая слобода: «Патриаршая вотчина, Саввинская слобода, на берегу Москвы реки, Горетово стану, а в ней 32 двора бобыльских, людей в них 68 человек, кормятся на Москве всякою работою…» В середине XVII в. монастырь, до того бывший мужским, стал женским под названием «Ново-Саввинский Киевский, что под Девичьим монастырем»: первые его монахини приехали в Москву из Киева. В 1690 г. патриарх Иоаким скончался, и деньги на поминки были выданы уже не в монастырь, а в приходскую Саввинскую церковь, и, стало быть, примерно в это время монастырь уже упразднили.

Возможно, что каменное здание Саввинской церкви построили в 1592 г., а колокольню в 1632 г. Позднее и церковь и колокольню перестраивали. Церковь Св. Саввы памятна тем, что ее посетил в последние свои трудные дни Николай Васильевич Гоголь. Он жил в Москве и проводил много времени в молитве и размышлении о смысле земной жизни. М.П. Погодин вспоминал: «В четверг на Масленой неделе, 7 февраля 1852 года, явился Гоголь в церковь Св. Саввы Освященного на Девичьем поле, еще до заутрени, и исповедался. Перед принятием Св. Даров, за обеднею, пал ниц и много плакал. Был уже слаб и почти шатался». Умер он через четырнадцать дней – 21 февраля 1852 г.

Как и во многих других местах за Земляным городом, в конце XVII и в XVIII в. здесь, на берегу Москвы-реки, одни за другими располагались загородные имения богатых владельцев, перешедших позднее к фабрикантам, устроившим в барских усадьбах крупные промышленные предприятия, работающие и сейчас.

Так, по правой стороне Большого Саввинского переулка находятся гардинно-кружевная и шелковая фабрики, носившие почему-то имена коммунистов – первая немецкого Тельмана, а вторая – российского Свердлова, хотя ни тот ни другой никакого отношения к кружевам и шелку, по-видимому, не имели.

Гардинно-кружевная фабрика находится в начале переулка, а за нею – один из значительных здесь архитектурных и исторических памятников: в глубине участка под № 6 стоит особняк, построенный, возможно, после 1816 г. купцом А.Д. Грачевым, владельцем текстильной фабрики, находившейся на огромном участке. В середине XIX в. он принадлежал семье Ганешиных, богатых купцов-фабрикантов. В конце века участок приобретает кружевная фабрика, где работал Карл Метнер, сыновья которого оставили благотворный след в истории русской культуры: Эмилий создал знаменитое издательство «Мусагет», Александр был не только композитором, но скрипачом и дирижером – он долгое время заведовал музыкальной частью Камерного театра, а Николай был самым известным из них и прославился как композитор. По словам исследователя его творчества, «отпечаток высокого интеллекта, внутреннего воодушевления, богатой фантазии был характерен для исполнительского облика Николая Карловича и для его композиций, где мысль и чувство сосуществовали в чудесном единстве».

Николай и Эмилий Метнеры поселились в Большом Саввинском переулке в доме фабрики в конце 1913 г. «Тогда это была окраина Москвы – верхний этаж, старинный дом с толстыми звуконепроницаемыми стенами, кругом много зелени, – вспоминала племянница Метнера. – В квартире было шесть комнат, так что братья, Николай Карлович и Эмилий Карлович, могли работать, не мешая друг другу. У дяди Коли был большой кабинет, где стояли два рояля (фабрик „Липп“ и „Бехштейн“), письменный стол, большой угловой диван и шкафы с нотами и книгами. Комната была очень светлая и уютная…» Об этом же доме вспоминала и Мариэтта Шагинян, дружившая с Метнерами и прожившая «на пансионе» зиму 1916 г.: «…быт наш начинался с открытой утром форточки, с открытых форточек во всей квартире и особого, сейчас исчезнувшего дыма – лесного аромата сухих березовых дров из открытых створок больших голландских печей».

Николай Карлович жил здесь до 1919 г., когда фабрику национализировали, а семью Метнеров выселили. Через два года Н.К. Метнер навсегда покинул родину: выступая за границей, он предполагал возвратиться обратно, но в 1931 г. ему без всяких объяснений отказали в визе, и всю оставшуюся жизнь Н.К. Метнер прожил на Западе, став знаменитым композитором и исполнителем.

Рядом – два дома (№ 8), которые занимало общество распространения технических знаний, устроившее там среднее механико-техническое училище:

быстро развивающаяся промышленность остро нуждалась в технических кадрах, и вполне естественно, что общество приобрело этот участок как раз между двумя большими фабриками – соседом справа была суконная фабрика «Товарищества братьев В. и Н. Ганешиных», слева – «Товарищество ситцевой фабрики Альберта Гюбнера». Дата постройки одного из зданий училища видна на нем самом: между первым и вторым этажами написано «1882». Деревянное живописное здание на том же участке, но справа от предыдущего, было выстроено в 1878 г.

Остальную часть этой стороны Большого Саввинского переулка занимает нынешняя шелковая фабрика, преобразованная из бывшей фабрики А. Гюбнера.

Специалист по текстильному производству Альберт Осипович Гюбнер приехал в Москву из Франции и вскоре открыл свое собственное дело в 1846 г. В Большом Саввинском переулке у Москвы-реки он обосновался в 1856 г., и с тех пор фабрика «Товарищества ситцевой мануфактуры А. Гюбнера» стала процветать, достигнув в начале XX в. годовой выработки тканей на 6 миллионов рублей. При фабрике были выстроены больница, баня, школа, столовая.

На левую сторону переулка выходят задние границы участков по Погодинской улице, за исключением дома под № 9, в котором, как написано на мемориальной доске, с 1955 по 1984 г. «работал главный конструктор бортового электрооборудования, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии Георгий Федорович Катков». Теперь безымянный прежде почтовый ящик получил легальное название: «Акционерное общество „Машиноаппарат“». Общество это помещается в бывшем приюте для неизлечимо больных женщин, здание которого было выстроено в 1901–1904 гг. архитектором М.А. Дурновым. В особой пристройке к южной стороне здания находилась домовая церковь во имя иконы «Всех Скорбящих Радость», «внутри довольно обширная и отделанная весьма благолепно», как было написано в сообщении о ее освящении в газете «Московские церковные ведомости» 14 марта 1904 г.

Плющиха. Новая Конюшенная слобода

От Смоленской площади отходят две улицы – короткая и широкая Смоленская, идущая на Бородинский мост и далее к Минскому шоссе, и Плющиха, ведущая к Девичьему полю.

Смоленская улица полностью перестроена, и на ней сейчас доминируют два одинаковых здания гостиниц (1973–1975 гг., архитекторы В. Гельфрейх, В. Соколов, П. Капланский, М. Лебова), образовавших довольно странное соседство с высотным зданием Министерства иностранных дел, построенным в 1954 г., – они вызывающе откровенно не хотят замечать друг друга. За одним из гостиничных корпусов от Смоленской улицы совсем неприметно отходит к юго-западу улица Плющиха. Название это – в ряду исконно московских имен; оно произошло, вероятно, от питейного дома, а вот отчего произошло его имя, остается неизвестным.

На правом углу Плющихи, там, где ныне жилой дом с магазином «Орбита» на первом этаже, стояла церковь, построенная в 1689–1691 гг., с главным престолом во имя Рождества Богородицы, но называвшаяся по придельному храму Смоленской иконы Божьей Матери (другие приделы были освящены в память Рождества св. Иоанна Предтечи, Введения во храм и св. Константина и Елены). В 1867 г. церковь значительно перестраивают и расширяют: перед переворотом октября 1917 г. специалисты из Императорской Археологической комиссии отмечали, что она, даже перестроенная, «представляет известное значение». В таком виде Смоленская церковь дожила до 1933 г., когда стали расширять Садовое кольцо и сносить многие дома в этом районе: ее сломали, но только в послевоенное время здесь выстроили современный жилой дом.

Плющиха раньше была тихой улицей с деревянными зданиями, более похожей на улицу небольшого провинциального городка. Вот что вспоминает писательница Л.А. Авилова о своем детстве, проведенном здесь в конце XIX в.: «Жили мы на Плющихе, очень широкой и тихой улице, по которой рано утром и вечером пастух собирал и гнал стадо на Девичье поле… Пастух играл на рожке и хлопал кнутом так, что этот звук был похож на выстрел. Коровы мычали, ворота хлопали…» Теперь же Плющиха изменилась неузнаваемо: на ней появились новые жилые дома, перемежаемые пустырями, и особенно переменилась правая сторона улицы – там вырос длинный-длинный, не очень приглядный жилой дом (№ 28–42, 1966–1969 гг., архитекторы Е. Стамо, Е. Аросев). На этой же стороне можно обратить внимание на дом с двумя эркерами (№ 26), стоящий на углу с 6-м Ростовским переулком, облицованный керамическим кирпичом с зелеными, также керамическими вставками, построенный архитектором А.Ф. Мейснером в 1914 г. Длинный современный дом граничит с зданием, также украшенным керамикой (№ 44/2), стоящим на углу 1-го Вражского переулка. Он был выстроен в 1910 г. по проекту архитектора А.Д. Елина.

На левой стороне улицы – небольшой дом (№ 11), первый в длинном списке толстовских памятных мест в Москве. Семья Толстых – отец, бабушка, пятеро детей – приехала в Москву 11 января 1837 г., наняв деревянный дом на Плющихе. Впечатления, полученные девятилетним Толстым от его первого московского дома, отразились в повестях «Детство» и «Отрочество»: в этом доме Николенька «…подбегал к окну, приставлял ладони к вискам и стеклу и с нетерпеливым любопытством смотрел на улицу…». С домом на Плющихе связан эпизод в жизни Льва Толстого, который мог закончиться трагически: решив «сделать что-нибудь необыкновенное и удивить других», он прыгнул с крыши; его подобрали в бесчувственном состоянии, однако, проспав 18 часов, он проснулся здоровым. Прожили Толстые на Плющихе недолго – умер отец граф Николай Ильич, и пришлось снимать более скромный домик в Большом Каковинском переулке, куда они переехали уже летом 1838 г.

В этом доме бывал Н.В. Гоголь, посещавший профессора Московского университета, медика А.О. Армфельда, нанимавшего его в конце 40-х – начале 50-х гг. XIX в.

По этой же стороне Плющихи можно упомянуть дом № 37/23 с небольшими пилястрами и цветными керамическими украшениями над вторым этажом, выстроенный в 1903 г. архитектором В.В. Шаубом на углу 1-го Неопалимовского переулка.

На левом углу с Долгим переулком (с 1947 г. ул. Бурденко) в 1934 г. построен жилой дом для преподавателей и слушателей Военной академии, а правый угол его занят доходным домом 1913–1914 гг. с высокой угловой башней и отделкой тонкими и длинными колонками (№ 53, архитектор Д.М. Челищев); в центре первого этажа сразу после окончания строительства был устроен кинотеатр. За этим домом – остатки Грибоедовского переулка, исчезнувшего при строительстве Военной академии. Сохранились лишь два дома на участке № 53 (которым в начале XIX в. владел лейтенант флота А.П. Извольский) – угловой доходный, построенный доктором медицины Н.П. Прибытковым по проекту архитектора Г.К. Олтаржевского, и далее по бывшему переулку – также доходный дом, выстроенный в 1911 г. (архитектор А.Н. Соколов).

Улица Плющиха полна воспоминаний об известных писателях, художниках, ученых, но дома, в которых они жили, почти все разрушены. Можно только перечислить целый ряд известных имен: в доме № 17–19 в конце 1878 г. жил В.И. Суриков, № 20 – поэт А.А. Плещеев в 1859 г., № 23 – писатель И.И. Лажечников в 1860-е гг., № 28 – художник С.В. Иванов в 1899–1900 гг., № 30 – антрополог Д.Н. Анучин в 1880–1882 гг.; в конце жизни большой усадьбой (№ 34–36) владел композитор Д.Н. Кашин, филолог Ф.Е. Корш жил в доме № 34 в 1879 г., в доме № 36 жил поэт А.А. Фет, № 38 – писательница Л.А. Авилова, № 52 – жили Астраковы, дружившие с Герценом и Огаревым.

В самом конце Плющихи, там, где она, по сути, сливается с Девичьим полем, решил поселиться поближе к клиникам университета известный врач-гинеколог В.Ф. Снегирев. Он заказал архитектору Р.И. Клейну проект особняка (№ 62), который тот сделал в романтических традициях европейского Средневековья: острые верхи щипцовых крыш, башенки, балконы – ни дать ни взять маленький замок. В.Ф. Снегирев прожил здесь с 1895 по 1916 г.

Рядом с этим «замком» – постройка совсем другого времени. Их разделяют расстояние в какие-нибудь две сотни метров и всего три десятка лет во времени, но это разные миры, воплощающие разные мировоззрения. На углу Плющихи и Погодинской улицы в 1927 г. построили один из рабочих клубов (№ 64) – новый тип зданий Москвы того времени требовал и новой архитектуры. Архитектор К.С. Мельников, самый яркий и талантливый выразитель современных архитектурных идей, построил рабочий клуб завода «Каучук», где основой композиции здания является зал на 800 мест, вокруг которого группируются ярусы балконов, фойе и клубные помещения. Выдвинутый вперед объем вестибюля «обтекают» две лестницы, ведущие в фойе к подобию трибуны, предназначенной для руководящих партработников, приветствовавших массы трудящихся. В печати того времени критиковалась эта постройка: отмечалось, что было мало комнат для работы, и то, что, по мнению критиков, само здание клуба и вестибюль просто приставлены друг к другу.

К востоку от Плющихи – замысловатая вязь переулков, возникших на месте Новой конюшенной слободы.

В конце XVII в., после одного из частых московских пожаров, дворцовую слободу конюхов перевели от Пречистенки за укрепление Земляного города, и тут слобожане начали строиться вокруг своей приходской церкви Неопалимой Купины. «Купиной неопалимой» в Библии назывался терновый куст, к которому подошел Моисей, пасший овец у горы Хорив: «И увидел он, что терновый куст горит огнем, но не сгорает. Моисей сказал: пойду и посмотрю на сие великое явление, отчего куст не сгорает». Из пламени куста услышал он голос Бога, вещавшего о предстоящем избавлении евреев от египетского рабства. Икона Неопалимой Купины считалась защитницей от пожаров, и, по уверению автора книги об истории Неопалимовской церкви, пожары в ее приходе были редкостью.

Сооружение церкви связано с любопытной легендой: дворцового конюха Дмитрия Колошина обвинили в преступлении, попал он в судебные передряги и не думал уже и выпутаться, но тут-то и пришла на помощь потусторонняя сила. Бывая в Кремле по своим делам и проходя в здание приказов, Дмитрий имел привычку молиться у иконы Неопалимой Купины, прося Богородицу помочь ему. И она не замедлила: явилась во сне не кому иному, как самому царю Федору Алексеевичу, объяснив, что конюх ни в чем не виноват. Царь призвал Дмитрия и объявил ему о милости, а тот в знак благодарности выстроил в новой слободе церковь во имя иконы Неопалимой Купины.

Однако по сведениям из синодального архива церковь построили «по челобитью приходских людей Конюшенной, всяких разных чинов», что произошло в 1680 г., вскоре ее перестроили в камне, и с 1707 г. она почти не изменялась: стояла нетронутой до тех пор, пока ее в 1930 г. не разрушили в экстазе борьбы с религией. Теперь здесь на углу 1-го Неопалимовского и Новоконюшенного переулков пустырь и жилые дома.

Вокруг церкви образовалось несколько переулков, называвшихся по ней Неопалимовскими – 1-й, 2-й и 3-й, – а также Новоконюшенный переулок по слободе (новой, в отличие от старой, бывшей в Белом городе). Правда, незадолго до большевистского переворота эти переулки имели и другие названия: 1-й был просто Неопалимовским, Михневым или Брынским. 2-й назывался Кривым по своей конфигурации, а 3-й – Теплым, якобы по баням. Рядом ними проходили Большой и Малый Трубные (или Трубнические), названные, возможно, по селившимся тут трубочистам, которых при печном отоплении большого города требовалось немало.

За последние годы в этих переулках небольшие и милые дома, выстроенные в прошлом веке, исчезли, уступив место большим и не таким живописным.

В начале 1-го Неопалимовского переулка, на его правой стороне, на месте современных домовладений № 2 и 4, в конце XVIII в. находилось владение думного дворянина Петра Хитрово. Возможно, уже тогда на углу переулка и проезда по Земляному городу стояло двухэтажное каменное здание. В XIX в. владение разделилось на две части. В середине века частью № 2 владел действительный статский советник Н.С. Всеволожский (о нем см. главу «Хамовники»), а перед Октябрьским переворотом дочь текстильного магната Герасима Хлудова Л.Г. Пыльцова. Другая часть (№ 4) в начале XIX в. принадлежала титулярной советнице Е.В. Поляковой; на красной линии переулка находился одноэтажный каменный особняк. В 1820-х гг. его владельцем был Д.Ф. Дель-саль, преподававший французский язык в Благородном пансионе, а здесь содержавший частный пансион. В середине века он переделывает ампирный особняк соответственно вкусам того времени. Теперь в этом доме находится редакция журнала «Наше наследие».

В конце XVIII в. у Неопалимовской церкви имел свой дом Даниил Александрович Яньков, муж известной мемуаристки, или, вернее, рассказчицы, чье повествование о дворянской Москве нескольких поколений записал и издал в 1885 г. ее внук Д.Д. Благово под названием «Рассказы бабушки».

Отец ее, П.М. Римский-Корсаков, жил также неподалеку – на Зубовском бульваре (на месте дома № 7 по нынешнему Смоленскому бульвару): «Этот дом принадлежал прежде графу Толстому (генерал-майору Федору Матвеевичу. – Авт.), человеку очень богатому, который в одно время выстроил два совершенно одинаковых дома: один у себя в деревне, а другой в Москве. Оба дома были отделаны совершенно одним манером: обои, мебель, словом, все как в одном, так и в другом. Это для того, чтобы при переезде из Москвы в деревню не чувствовать никакой перемены». Сама же рассказчица жила в Неопалимовском переулке на месте современного участка № 5. «Дом был деревянный, очень большой, поместительный, – вспоминала Елизавета Петровна, – с садом, огородом и огромным пустырем, где весною, пока мы не уедем в деревню, паслись наши две или три коровы». Чета Яньковых прожила в 1-м Неопалимовском переулке до 1806 г.

Дом ее золовки, Анны Александровны Яньковой, также находился недалеко, на месте современного № 16/13 в 1-м Неопалимовском переулке, который выстроил архитектор П.В. Харко в 1913 г., с необычными формами кронштейнов, поддерживающих балконы.

Дом № 12 принадлежал архитектору Федору Никитичу Кольбе, автору нескольких доходных домов и кинотеатра «Форум» в Москве. Он выстроил его на участке, принадлежавшем еще его отцу, тоже архитектору Н.Ф. Коль-бе, в два приема: левую часть – в 1899 г., а правую – в 1900 г.

Другой архитектор также построил в этом переулке себе дом, но значительно более скромный – это деревянный на каменном фундаменте № 6, одноэтажный (по линии переулка) и двухэтажный (в глубине двора), с садом за высоким каменным забором с небольшой решеткой. Александр Фелицианович Мейснер, автор таких ярких работ, как церковь при Коронационном убежище в Сокольниках, Петровско-Александровский дворянский пансион и многих других, украсил свой дом только вставками из небольших керамических плиток и несколько необычным рисунком ограды. В нем А.Ф. Мейснер жил с 1909 г. до своей кончины в 1935 г. Еще один архитектор, Федор Алексеевич Ганешин, выстроил в 1908 г. двухэтажный дом, который до перестройки был украшен барельефами над первым этажом на участке № 17/11. В этом доме жил А.Д. Мейн, тесть создателя московского Музея изящных искусств профессора И.В. Цветаева. К нему сюда часто приходил его зять И.В. Цветаев: «У А.Д. Мейна… составляли планы дальнейшей стратегии… перебирали имена тех, кто заведомо ничего не даст».

А.Д. Мейн, отец второй жены Цветаева, в молодости был преподавателем всеобщей истории, потом стал банковским деятелем, но продолжал интересоваться историей и классическими древностями. Он сразу же стал горячим сторонником строительства нового музея, его квартира в Неопалимовском переулке превратилась в некий штаб создателей музея. «Виделись мы с ним раза три в неделю, – записывал в дневнике И.В. Цветаев. – Хорошо знавший Москву, он давал мне много полезных указаний и советов».

На углу со 2-м Неопалимовским переулком – одно из многих здесь посольств – посольство Непала, которое занимает здание (№ 7/14), построенное в 1878 г. подполковником А.А. Коршем и перестроенное в 1908 г. архитектором Н.Г. Лазаревым для текстильного магната И.А. Миндовского; на другом углу – жилой дом (№ 9, 1913 г., архитектор Н.А. Квашнин), ставший в советское время «домом-коммуной студентов». В доме № 10 жил врач-психиатр Ф.Е. Рыбаков, у которого собирались многие представители литературного мира; в его квартире встретились писатели Борис Зайцев и Иван Бунин.

«Неопалимовский переулок, звезды на ночном небе, огненно-сухая снежная пыль из-под копыт резвого, – вспоминал Б.К. Зайцев. – Яркий свет, тепло, запах шуб в передней профессора Р. Хозяин, не старый еще психиатр с волнистыми волосами, в белом галстуке (при пиджаке), пел в гостиной у рояля, громко и смело: „Целовался крепко… да-а… с твоей же-е-ной!..“ Тут, – писал Зайцев, – встретишь и Бальмонта, и Балтрушайтиса… Так же шумели, хохотали и танцевали в промежутках между пением и в тот вечер, когда в столовой под рулады баритона из гостиной впервые увидел я Бунина».

Зайцев писал об этих местах, вспоминая «здравницу для переутомленных работников умственного труда», некий дом отдыха для писателей и ученых.

Во 2-м Неопалимовском переулке, в доме № 5, в 1920-х гг. помещался, как он официально назывался, «дом для престарелых ученых ЦЕКУБУ при СНК» (все эти сокращения напоминают бессмертные «Двенадцать стульев»: помните учреждение «при Умслопогасе имени Валтасара»? Цекубу – это Центральная комиссия по улучшению быта ученых, а СНК – Совет народных комиссаров).

В этом доме отдыха в 1920 г. встретились два незаурядных мыслителя – М.О. Гершензон и В.В. Иванов. Из их последующей переписки возникла книга большого философского значения «Переписка из двух углов», начинавшаяся письмом В.В. Иванова: «Знаю, дорогой друг мой и сосед по углу нашей общей комнаты, что Вы усомнились в личном бессмертии и в личном Боге». В том же переулке, на месте современного участка № 13, была усадьба, в которой, как утверждается, 16 июля 1784 г. родился и прожил семь лет поэт Денис Давыдов.

По левой стороне 1-го Неопалимовского переулка – особняк (№ 19/11), составленный из нескольких разновременных частей: самая старая находится на углу с Земледельческим и построена подпоручиком Н.А. Дурново в 1856 г.; дальняя по Земледельческому переулку – в 1877 г. для купцов Емельяна и Кузьмы Прохоровых, а средняя часть между ними и здание по 1-му Неопалимовскому построены в 1909 г. архитектором И.Ф. Мейснером для нового владельца Сергея Николаевича Третьякова, внука коллекционера живописи и московского общественного деятеля С.М. Третьякова.

При большевиках особняк Третьякова занял Хамовнический райком коммунистической партии, в котором начинал свою карьеру партработника М.Н. Рютин, рискнувший выступить против Сталина и жестоко поплатившийся за свою смелость.

В 1922 г. Большой Трубный переулок переименовали для того, чтобы не путать его с местами около Трубной площади, и назвали вполне уместно Земледельческим, так как к переулку выходил большой участок Земледельческой школы Московского общества сельского хозяйства.

В Земледельческом переулке (дом № 9) в продолжение трех лет жил художник Илья Ефимович Репин. Дом был найден автором книги «Репин в Москве» В.Н. Москвиновым, а квартиру (она находилась на втором этаже в южной половине дома) он определил по рисунку В.А. Серова, мальчиком жившим у Репина. «Днем, в часы досуга он переписывал все виды из окон моей квартиры: садики с березками и фруктовыми деревьями, построечки к домикам, сарайчики и весь прочий хлам, до церквушек вдали; все с величайшей любовью и невероятной усидчивостью писал и переписывал мальчик Серов, доводя до полной прелести свои маленькие холсты масляными красками», – вспоминал И.Е. Репин.

В этом доме Репин работал над такими этапными произведениями, как «Крестный ход в Курской губернии», с которого установилась его репутация первого живописца России, «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», «Отказ от исповеди», и над портретами Пирогова и Писемского – эти три московских года были очень плодотворны для художника.

В этом доме встретились два русских гения: Толстой и Репин. Вечером 7 октября 1880 г. кто-то постучал в дверь. Репин открыл ее, и «представляете себе же теперь мое изумление, – писал он Стасову, – когда увидел воочию Льва Толстого самого!.. Я был так ошеломлен его посещением неожиданным и так же неожиданным уходом (хотя он пробыл около двух часов, но мне показалось не более четверти часа), что я в рассеянности забыл даже спросить его, где он остановился, надолго ли здесь, куда едет. Словом, ничего не знаю, а между тем ужасно хочется повидать его и послушать еще и еще». С тех пор они виделись много раз и хотя не во всем были согласны, но всегда относились с глубоким уважением друг к другу.

Когда Толстой переехал в Москву и поселился в Малом Левшинском переулке, Репин часто приходил к нему, и они отправлялись бродить по городу. «Не замечая ни улиц, ни усталости, я проходил за ним большие пространства. Его интересная речь не умолкала все время, и иногда мы забирались так далеко и так уставали, наконец, что садились на империал конки, и там, отдыхая от ходьбы, он продолжал свою интересную беседу».

Напротив дома Репина высится доходный дом (№ 12, 1913 г., архитектор В.Е. Дубовской) с несколько грубоватыми формами декора – он стоит со сбитыми балконами, в неприглядном виде.

На том отрезке Земледельческого переулка (до 1922 г. Большой Трубный), который идет на север от перекрестка с 1-м Неопалимовским, обращает на себя внимание необычное здание (№ 20) – оно искажено надстройкой, но все еще сохранило некоторые декоративные формы модерна начала века. Рядом с ним – одноэтажное кирпичное строение, протянувшееся в глубь участка и поставленное как-то боком к улице. Все это было выстроено для Земледельческой школы, занимавшей большой участок по Смоленскому бульвару. Школа открылась 20 декабря 1820 г. под эгидой Московского общества сельского хозяйства, которое ставило себе задачей улучшение методов его ведения. Сначала школа находилась на Долгоруковской улице (до 1877 г. Новослободская, в 1924–1992 гг. Каляевская), а в 1833 г. московский генерал-губернатор князь Д.В. Голицын приобрел за 87 тысяч рублей большую усадьбу на Смоленском бульваре, когда-то принадлежавшую фельдмаршалу Ф.М. Каменскому, и подарил ее обществу, которое приспособило главный дом для учебных работ, а в парке стало проводить практические занятия и скотоводческие выставки. Необычное здание на задней границе участка по Земледельческому переулку стало строиться в 1902 г. Оно имело большой манеж, предназначавшийся, как было написано в архивных документах, «для повременных аукционных выставок лошадей». Проект принадлежал одному из самых ярких и своеобразных архитекторов рубежа веков Сергею Михайловичу Гончарову, создавшему запоминающийся асимметричный силуэт здания. Одноэтажное строение слева – это конюшни, выстроенные в 1901 г. архитектором Н.Д. Струковым.

Здесь переулок выходит к полностью перестроенному Ружейному переулку, сохранившему только одно старое здание – живописный жилой дом (№ 2), похожий на шкатулку, с двумя беседками в русском стиле на крыше, построенный в 1914 т. архитектором М.А. Исаковым. В этом переулке, название которого произошло от Ружейной (или Станошной) слободы, на месте № 3 стоял одноэтажный деревянный домик, где в 1858 г. после возвращения из сибирской ссылки поселился поэт-петрашевец А.Н. Плещеев, а на месте № 5–7 находился пансион преподавателя музыки Н.С. Зверева, воспитавшего замечательных композиторов и музыкантов Матвея Пресмана, Александра Скрябина, Сергея Рахманинова, которые так и назывались – «зверята».

Долгий переулок (с 1947 г. ул. Бурденко) почти под стать 1-му Неопалимовскому по длине – он, возможно, и стал так называться из-за своей протяженности, но, правда, есть и другое мнение о происхождении его названия: тут якобы владел землей некий конюх по фамилии Долгов.

Почти вся левая часть переулка занята мрачным зданием, начатым в 1987 г., а также строениями Военной академии имени Фрунзе, находящимися за Новоконюшенным переулком. Уцелело от старой застройки очень немного – невидный и архитектурно неинтересный дом под № 11, выстроенный в конце 1928 г. для жилищного кооператива «Заря», в котором жили знаменитые медики Н.Н. Бурденко, В.Н. Виноградов, М.И. Певзнер, и почти уже у конца переулка одна из архитектурных жемчужин города – дом № 23, выстроенный в 1818 г. для коллежского советника Г.А. Палибина, директора чертежной в Межевой канцелярии. При его реставрации (авторы В.А. Резвин и другие) были обнаружены редчайшие росписи по бумаге на потолках и стенах, которые бережно восстановлены, но они скрыты под штукатуркой, ибо раскрытие их нанесло бы им непоправимый вред. Были сохранены и уникальные двери и редкие изразцы… В этом доме теперь регулярно проводятся разнообразные выставки.

На правой стороне переулка сохранилось значительно больше интересных зданий. На доме № 8 помещена доска с надписью «памятник истории», напоминающая о том, что здесь в 1915–1921 гг. жил художник В.В. Кандинский. Он приобрел участок, на котором в 1914 г. выстроил большой доходный дом (проект архитектора Д.М. Челищева), где на шестом этаже для него была сделана квартира, соединяющаяся лестницей с мастерской, находившейся в угловой башне.

Эту квартиру можно определить по единственному в доме широкому трехчастному окну со стороны 3-го Неопалимовского переулка. Кандинский долгое время жил в Германии и только с началом Первой мировой войны был вынужден возвратиться в Россию. В то время его квартира была занята, и в июле 1915 г. он поселился на пятом этаже. Здесь он провел шесть лет, тут у него родился сын, здесь было создано немало картин и, в том числе, цикл «Зубовская площадь». «…Я много работаю. Я пишу пейзажи, которые вижу из своих окон: при солнце, ночью, когда пасмурно». Есть сведения, что подъезд, в котором была квартира Кандинского, был расписан художником. В 1921 г. В.В. Кандинский был послан в заграничную командировку, из которой он в Советскую Россию уже не вернулся.

На углу 2-го Неопалимовского переулка – небольшое одноэтажное здание (№ 12), на фронтоне которого видна буква «Л». Этот деревянный дом, чудом доживший до нашего времени, выстроен к 1837 г. для некоего титулярного советника X.Г. Смирнова. В 1892 г. дом перестраивается, и фасад его становится откровенно декоративным, «богатым» – это результат переделки, выполненной для владелицы, мещанки Анны Лопатиной (отсюда и вензель на доме). Рядом два почти одинаковых жилых дома, покрытых угрюмой темной штукатуркой. На самом верху левого здания уже трудно различимые римские цифры «MCMXIII», означающие год постройки его (автор – архитектор С.Е. Чернышев). В 1914 г. это был адрес Ивана Алексеевича Бунина.

В доме № 16/12 в Долгом переулке в 1915–1923 гг. жил философ П.А. Флоренский, которого посещали здесь М.В. Нестеров, А.С. Голубкина, В.И. Вернадский.

В переулке еще недавно – в конце 1960-х гг. – находилось несколько незаурядных исторических и архитектурных памятников: так, в доме № 13 часто бывал А.П. Чехов, посещая главу издательства «Посредник» И.И. Горбунова, печатавшего чеховские произведения; снесены и дом № 15 – памятник архитектуры XVIII в., и дом № 18, в котором жил после 1856 г. декабрист А.П. Беляев.

От Плющихи ответвляется Большой Воздвиженский переулок, от которого, в свою очередь, отходит Малый Воздвиженский (с 1922 г. 1-й и 2-й Тружеников) – пересечение их образуют небольшую площадь. Переулки назывались по церкви Воздвижения Честного Животворящего Креста, здание которой сохранилось: оно стоит среди большого пустыря на углу с 1-м Вражским переулком. В XVII в. церковь носила название «что у Чистого вражка», а несколько позже «что у Пометного вражка» – по изменению названия можно проследить изменение состояния окружающей среды в Москве в прошлом.

Воздвиженская церковь построена стольником Василием Шереметевым в 1701 г., а придел ее, посвященный иконе Всех Скорбящих Радости, – в 1708 г. Однако от первоначального здания осталось немного, ибо в следующем столетии оно было значительно перестроено: к 1852 г. на средства фабрикантов Блохина и Ганешина выстроили трапезную и колокольню, а в конце столетия алтари боковых приделов вынесли в одну линию с главным.

Воздвиженская церковь памятна тем, что в ней 25 мая 1901 г. состоялось венчание Ольги Леонардовны Книппер и Антона Павловича Чехова. Хотя многие и догадывались, что знаменитый писатель и актриса симпатизируют друг другу, но о венчании никто не знал: как писал Чехов Ольге Леонардовне, «если ты дашь слово, что ни одна душа в Москве не будет знать о нашей свадьбе до тех пор, пока она не свершится, – то я повенчаюсь с тобой в день приезда. Ужасно почему-то боюсь венчания и поздравлений, и шампанского, которое нужно держать в руке и при этом неопределенно улыбаться».

Они разработали хитрый план: на венчании присутствовали только необходимые четыре свидетеля – брат и дядя О.Л. Книппер со стороны невесты и два каких-то студента со стороны жениха, а их друзья были собраны вместе далеко от церкви. «Однажды Антон Павлович, – вспоминал Станиславский, – попросил А.Л. Вишневского устроить званый обед и просил пригласить туда своих родственников и почему-то также и родственников О.Л. Книппер. В назначенный час все собрались, и не было только Антона Павловича и Ольги Леонардовны. Ждали, волновались, смущались и, наконец, получили известие, что Антон Павлович уехал с Ольгой Леонардовной в церковь венчаться, а из церкви поедет прямо на вокзал и в Самару, на кумыс. А весь этот обед был устроен им для того, чтобы собрать в одно место всех тех лиц, которые могли бы помешать повенчаться интимно, без обычного свадебного шума. Свадебная помпа так мало отвечала вкусу Антона Павловича».

С тех пор как в 1931 г. Моссовет, «принимая во внимание острую необходимость рабочих фабрики „Труд“ в помещении для столовой», закрыл Воздвиженскую церковь, она стала медленно, но верно ветшать и разрушаться, и только недавно ее стали восстанавливать и в ней возобновилась служба.

К церковному участку вплотную примыкала большая, площадью более 3 гектаров, усадьба (№ 10), владельцами которой в 60-х гг. XVIII в. были Салтыковы, а потом князья Долгорукие, о которых рассказывала Е.П. Янькова: «Долгоруковы были прежде очень богаты, но вследствие опал и гонения на их семейство многие из них при Анне и Бироне лишились почти всего; потом, хотя им и возвратили имение, они никогда не могли совершенно оправиться, но, помня, как живали их отцы и деды, тянулись за ними и все более и более запутывались в своих делах».

Большой деревянный долгоруковский дом стоял в глубине двора, недалеко от линии переулка, к двум его подъездам вели пандусы, слева к дому была сделана длинная, также одноэтажная пристройка, позади которой со стороны сада находилась домовая Никольская церковь, устроенная в 1787 г. «Дом Долгоруких, – продолжает Е.П. Янькова, – был преогромный деревянный: большая зала, большая гостиная, за нею еще другая, тут на подмостках, покрытых ковром, на золоченом кресле сиживал у окна князь Михаил Иванович. В глупой своей гордости он считал, что делает великую честь, когда сойдет со своих подмостей и встретит на половине комнаты или проводит до двери: далее он никогда не ходил ни для кого».

Еще в середине прошлого века, когда многие бывшие барские богатые усадьбы превратились в фабрики или пустыри, долгоруковская усадьба сохраняла остатки былого великолепия: по словам Ф.И. Буслаева, «еще в 40-х и 50-х годах в Москве на Плющихе, на правой стороне, если идти от Смоленского рынка, резко отличалась от соседних домов одна обширная барская усадьба. К улице выходила она большим широким двором, покрытым в летнюю пору зеленою травою. В углублении двора тянулся длинный одноэтажный деревянный дом, какие бывали у помещиков в деревнях, с двумя подъездами, один на правой стороне, а другой на левой; вдоль окон поднимались кусты бузины и сирени. По ту сторону дома спускается по высокому и крутому берегу Москвы-реки фруктовый сад. Отсюда из окон открывался бесподобный вид на Поклонную гору, а внизу направо на Дорогомиловское кладбище».

Вот здесь, когда меня не будет,
Вот здесь уляжется мой прах…

– писал, глядя из окон своего дома на Дорогомиловское кладбище, поэт Иван Михайлович Долгорукий, оставивший замечательные записки о своем времени, людях и нравах. Он был великим любителем театрального действа – «это было – и наслаждение, и мука, и торжество, и хлопоты; одним словом, – дело важное, а не пустая забава». На домашней сцене играли лучшие любители, и спектакли разыгрывались вполне серьезно. «Справедливость требует, однако, сказать, что его спектакли были по большей части играны хорошо, даже иногда прекрасно. Князь требовал от своих благородных актеров искусства, в чем ему и удавалось», – вспоминал писатель М.А. Дмитриев, часто бывавший у него в молодости.

Долгоруковский дом существовал до 1851 г., когда усадьбу купили владельцы соседней усадьбы, купцы Иван и Кирилл Тарусины, имевшие пиво-медоваренную фабрику. Они присоединили эту усадьбу к еще одной, также немалой, владельцем которой был генерал В.П. Шереметев. Она располагалась вдоль безымянного ручья, следы русла которого и сейчас еще хорошо прослеживаются в рельефе в виде ложбины по направлению Малого Воздвиженского переулка.

К западу от Плющихи, там, где сейчас находятся Ростовские набережная и переулки, очень рано образовалось поселение вокруг двора ростовского архиерея: есть сведение о том, что в княжение великого князя Василия III епископ Григорий построил в 1412–1413 гг. в своем московском подворье церковь и освятил ее во имя Благовещения Господня. Подворье с церковью стояло в одном из самых живописных мест Москвы, на высоком берегу реки, среди густых лесов, окруженное бедными избами жителей слободы, которая называлась, так же как и церковь, Благовещенской.

Эти места назывались также Дорогомиловом, и, по мнению историка Москвы И.Е. Забелина, здесь в XIII–XIV вв. находилось одно из тех «сел красных», которые окружали крепость Москву. Дорогомилово несколько раз упоминается в документах XV–XVI вв.

Подворье ростовских архиереев служило убежищем известного в XV в. писателя, знатного боярина, ставшего монахом и ростовским митрополитом, Вассиана Рыло. Тут он писал свое «Послание на Угру», сыгравшее столь значительную роль в освобождении Руси от ордынского ига. Он, духовник великого князя Ивана III, убеждал его не бояться врага, а идти вместе с войском сражаться с ним: «Когда ты, вняв молению и доброй думе митрополита, своей родительницы, благоверных князей и бояр, поехал из Москвы к воинству с намерением ударить на врага христианского, мы, усердные твои богомольцы, денно и нощно припадали к алтарям Всевышнего, да увенчает тебя Господь победою. Что же мы слышим? Ахмат приближается, губит христианство, грозит тебе и отечеству; ты же пред ним уклоняешься, просишь о мире и шлешь к нему послов; а нечестивый дышит гневом и презирает твое моление».

Иван III отправился к войску, и после Стояния на Угре двух противоборствующих сторон осенью 1480 г. враги ушли из пределов Руси: формальной зависимости от Орды был положен конец.

Благовещенская церковь на протяжении веков, конечно, неоднократно перестраивалась – в 1676 г. в приходных книгах Патриаршего приказа церковь, названная «домовой» ростовских иерархов, числилась «прибылой», то есть недавно построенной и имевшей один престол. Очевидно, первоначально ростовские архиереи поселились здесь еще в начале XV в. – есть известие о том, что Благовещенская церковь была выстроена в камне в 1412 г.

Во время пожара 1685 г. и Ростовское подворье, и церковь Благовещения сгорели. После пожара стали строить новую каменную церковь, которую освятили в 1697 г. Тогда храм стал обычным приходским, но подворье еще существовало; в переписи 1722 г. так говорится о нем: «Ростовского архиерея загородный двор, за Смоленскими вороты, за Земляным городом, в Благовещенской слободе, с деревянным строением; на нем изба с сеньми, в ней живет дворник».

В следующем столетии к церкви пристроили трапезную с приделом святителя Николая (1732–1737 гг.); потом – в 1765–1770 гг. – трапезную расширили и устроили там еще один придел, освященный в память св. мученика Иоанна Воина. Перестройки и достройки, однако, тем не ограничились: новая колокольня появилась около церкви в 1831–1837 г., и тогда же была выстроена большая трапезная.

Интерьеры приделов славились прекрасным одноярусным беломраморным иконостасом, где находилась почитаемая икона Божией Матери Коневской.

В Благовещенской церкви служил священником в продолжение почти двадцати лет до перехода в Петровскую земледельческую академию профессором богословия отец замечательного русского художника Александра Головина, который родился в 1863 г. недалеко отсюда, в 4-м Ростовском переулке, в доме братьев его матери Поповых (№ 5), стоявшем напротив церкви.

О Благовещенской церкви писал в одном из своих стихотворений В.Ф. Ходасевич, живший совсем недалеко от нее – в 7-м Ростовском переулке, в снесенном доме № 11:

Всю ночь мела метель, но утро ясно.
Еще воскресная по телу бродит лень,
У Благовещенья на Бережках обедня
Еще не отошла. Я выхожу во двор.
Как мало все: и домик, и дымок,
Завившийся над крышей! Сребророзов
Морозный пар. Столпы его восходят
Из-за домов под самый купол неба,
Как будто крылья ангелов гигантских.

Теперь этой церкви нет, агония ее длилась долго: сломали Благовещенскую церковь не сразу. Начали в 1950-х гг., остатки исчезли в 60-х, а колокольню снесли позже всего: она еще долго стояла перед построенным на высоком берегу жилым домом, полукругом огибавшим ее. Дом этот был выстроен для тех, кто, казалось бы, должен заботиться о сохранности церкви – для архитекторов. Кооператив «Советский архитектор» (Ростовская наб., 5) построил его в 1934–1938 гг. (авторы А.В. Щусев и А.К. Ростковский). На той же Ростовской набережной в непритязательном доме № 3 в 1963–1970 гг. жила замечательная пианистка М.В. Юдина.

В бывшей Ростовской слободе ранее была разветвленная сеть переулков: целых семь Ростовских, от которых теперь остались лишь три. Центром всей планировочной структуры являлась Благовещенская церковь, которая была и центром слободы. Церковь стояла на небольшой площади, к которой подходили четыре переулка, и еще пятый, безымянный, спускаются по косогору Мухиной горы (так назывался крутой склон берега Москвы-реки) к Ростовской набережной. Сейчас же два переулка – 4-й и 6-й Ростовские – отходят от Плющихи и неожиданно теряются во внутридворовых пространствах, не ведя никуда.

2-й и 4-й Ростовские переулки разделяются зданием, стоящим на участке, который выдается острым углом, – оно построено в 1907 г. по проекту архитектора В.А. Мазырина, как и жилой дом, следующий по 4-му Ростовскому, возведенный в 1913 г. Несколько далее по 4-му Ростовскому, на той же стороне, находится деревянное строение, памятник истории, который за последнее время много претерпел, но не сгорел и, более того, недавно восстановлен. В этом доме жил прекрасный живописец, поэт русского пейзажа Василий Николаевич Бакшеев, не избегнувший, правда, обычной для того времени тематики: «Ленин в Разливе», «На родине М.И. Калинина» и прочего в том же духе.

Он приобрел этот участок в апреле 1901 г. и летом того же года построил деревянный дом (архитектор В.Н. Башкиров) с несколькими надворными строениями позади него – сараем, сторожкой, погребом, прачечной. Интерьеры были украшены старинной резьбой, росписью самого хозяина дома и его друга С.В. Малютина. Почти вся жизнь В.Н. Бакшеева была связана с этим домом – он не дожил лишь несколько месяцев до 96-летия, скончавшись в 1958 г.

Самый протяженный переулок здесь – 7-й Ростовский, или, как он еще назывался, Благовещенский, идущий по самой кромке крутого берега Москвы-реки. В переулке есть два интересных архитектурных памятника, разделенные почти столетием. Один из них находится ближе к краю холма – это хороший образец ампирного жилого дома (№ 17), построенного в послепожарное время (в конце 20-х – начале 30-х гг. XIX в.) купцом Я.Ф. Кикиным. Строгий и сдержанный фасад оживлен лишь скромными украшениями – веночками на фронтоне и четырьмя ионическими пилястрами на втором его деревянном этаже. Другой архитектурный памятник относится к времени позднего рационального модерна с его строгим геометризмом и почти обязательными керамическими украшениями в виде темно-зеленых лент. Это дом № 21, построенный в 1904 г. архитектором И.А. Ивановым-Шиц для частной женской гимназии А.С. Алферовой.

В старой Москве Алферовская гимназия была одним из лучших учебных заведений, славившаяся своими учителями. Основатели ее Александра Самсоновна и Александр Данилович Алферовы были незаурядными педагогами, сумевшими поставить преподавание на высокий уровень. Вскоре после победы большевиков их без суда и следствия арестовали и расстреляли, но еще много лет ученики и учителя хранили память о них.

На месте здания бывшей гимназии ранее находился деревянный дом, в котором в конце 1860-х гг. жил вернувшийся из сибирской ссылки декабрист М.А. Бестужев. «У дяди был очень чистый, посыпанный песком двор, – вспоминал его племянник, – вдоль забора были сделаны скамейки; чудный сад спускался к Москве-реке. В этом саду была масса цветов, ягод и плодовых деревьев; здесь же находилась беседка…» Бестужев умер 21 июня 1871 г. – «сильный приступ холеры сломил его в несколько часов».

В 1995 г. закончилась реконструкция бывшего жилого дома (№ 12) в 7-м Ростовском переулке, выстроенного архитектором О.О. Шишковским в 1913 г., в котором находится посольство Турции.

Дорогомилово. Бережки

«Дорого, да мило!» – таким восклицанием объясняли название местности на правом берегу Москвы-реки около одноименной улицы сразу за Бородинским мостом – выразительный пример народной этимологии, то есть толкования происхождения слов, исходя из случайного внешнего сходства. Историк И.М. Снегирев писал в прошлом веке, что эта местность могла быть связана с новгородскими или псковскими воеводами, судя по повествованию летописи о гибели в битве некоего Жирослава Дорогомиловича в 1263 г. Один из крупнейших москвоведов П.В. Сытин дал следующее объяснение: «Местность же эта называлась, надо полагать, по владельцу в XIII – начале XIV в. боярину Ивану Дорогомилову, приближенному сына Александра Невского, получившему от него указанную местность в вотчину».

Ранее так называлось урочище, расположенное на другом, левом берегу Москвы-реки, на вершине холма над рекой в районе теперешних Ростовских переулков, где, по мнению историка И.Е. Забелина, в XIII–XIV вв. находилось одно из сел, окружавших небольшой укрепленный городок Москву. Местность же на правом берегу Москвы-реки стала называться Дорогомиловом, возможно, после перемещения туда Смоленской дороги, ранее шедшей от Смоленских ворот Земляного города круто на юг, по трассе современной улицы Плющиха, мимо Новодевичьего монастыря и через Сетуньскую переправу.

В конце XVI в. Борис Годунов поселил по обеим сторонам Большой Дорогомиловской улицы ямщиков, образовавших ямскую извозчичью слободу. В 1638 г. в слободе насчитывалось 74 двора, а в 1653 г. – 87 дворов.

Путь из Москвы на запад проходил через Москву-реку по Дорогомиловскому мосту, который долгое время был «живым», то есть составленным из скрепленных между собой бревен, положенных на воду. По Дорогомиловскому мосту торжественно въезжала будущая московская царица Марина Мнишек, для встречи которой были сооружены первые в Москве триумфальные ворота. Мост переустроили в 1787–1788 гг., проложив по нему деревянную мостовую, – длиной он был более 180 метров, а шириной 8,5 метра.

По этому мосту 2 сентября 1812 г. прошли русские войска, покидавшие город по решению военного совета, состоявшегося за день до того в подмосковном селе Фили. «Пока будет существовать армия и пока она сохранит возможность противиться неприятелю, – сказал на совете Кутузов, – до тех пор остается надежда окончить успешно войну: напротив того, по уничтожении армии не только Москва, но и Россия потеряна».

Войска в полном порядке и в тишине покидали Москву: «Глубокая печаль написана была на лицах воинов, и казалось, что каждый из них питал в сердце мщение за обиду, как бы лично ему причиненную».

Наполеон остановился перед Москвой на Поклонной горе по Можайскому шоссе – перед ним расстилался волшебный город, более похожий на видение из восточной сказки, горящий тысячами золотых куполов, полный несметных богатств – долгожданная цель его похода, стоившая многих десятков тысяч жизней. «Так вот он, наконец, этот знаменитый город! – воскликнул Наполеон. – Давно пора!»

«Все сбежались в торопливом беспорядке, целая армия, хлопая в ладоши, повторяла с восторгом: „Москва! Москва!“» Восторгу французов не было предела… От одного солнечного луча этот великолепный город сверкал тысячью переливающихся цветов. При виде его путешественник, точно зачарованный, останавливался в ослеплении. Москва напоминала ему те сказки восточных поэтов, которыми он развлекался в детстве», – писал французский генерал Сегюр.

Так и не дождавшись делегации «бояр» с ключами от города, Наполеон приказал армии войти в город; полки прошли по тому же Дорогомиловскому мосту.

Название Бородинский он получил значительно позже, в дни празднования 25-летия битвы под Бородино. В 1868 г. вместо деревянного моста построили металлический по проекту инженера В.К. Шпейера (открытый 17 марта 1868 г.), а к столетию Бородинской битвы заменили его мостом инженера Н.И. Осколкова и архитектора Р.И. Клейна, который придал оформлению мемориальный характер: на обелисках были помещены имена героев Отечественной войны, поставлены колоннады в память триумфальной победы русских войск над Наполеоном. После переустройства моста в 1951–1953 гг. (его расширили и устроили под ним проезды по набережной), там же поставили изображения ордена Кутузова, учрежденного во время Великой Отечественной войны, и мемориальные доски с именами русских военачальников и партизан.

Дорогомилово было долгое время – несколько столетий – весьма слабо застроено: еще на планах конца XVIII и начала XIX в. застройка показана лишь вдоль главной улицы – Большой Дорогомиловской и южнее, на месте Бережковской слободы. По словам очевидца, относящимся к концу XIX в., в ямской Дорогомиловской слободе, «так же, как и в других таких слободах, были постоялые дворы, подворья, трактиры, лавки, торгующие шорным товаром, платьем, шапками, сапогами и другим товаром, необходимым в быту ямщиков и „гужевых“ извозчиков. Были и кабаки, как и везде в таких слободах, шумные, бурливые…».

В конце XVIII в. сразу за Дорогомиловским мостом стояли деревянные казенные торговые бани, потом шла Большая Дорогомиловская улица, подходившая к заставе Камер-Коллежского вала. Поблизости от нее после чумы 1770–1771 гг. устроили кладбище, где возвели деревянную церковь. Возможно, в 1839 г. ее заменили каменной: главный престол был освящен во имя Спаса Нерукотворного образа, а приделы – преподобной Елизаветы и иконы Владимирской Божьей Матери, в день празднования которой и произошло Бородинское сражение. К сожалению, не найдено изображения этой церкви, но, по словам историка московских церквей М.И. Александровского, она была в стиле ампир – «очень изящна была часть ограды, выходившая к улице, с треугольными воротами и двумя круглыми ампирными часовенками». Церковь сломали в 1948 г. В братской могиле на кладбище были похоронены 300 воинов, погибших в Бородинской битве. Над их могилой мануфактур-советником Прохоровым в 1849 г. был сооружен памятник, который в советское время был заменен обелиском, переставленным в 1950-х гг. к Бородинской панораме на Кутузовском проспекте. Там же, на кладбище, находились могилы медика В.М. Котельницкого, профессоров Московского университета Г.И. Сокольского, Л.А. Цветаева, Н.А. Бекетова, историков П.В. Шереметевского, Н.Н. Ардашева, В.К. Трутовского, профессора анатомии Д.Н. Зернова; основательницы Кружка любителей русской музыки М.С. Керзиной, педагога В.П. Вахтерова, математика, директора реального училища К.К. Мазинга.

Западнее православного, по просьбе белорусских евреев, живших тогда в Москве, устроили в 1798 г. еврейское кладбище, на котором в 1900 г. был похоронен художник И.И. Левитан, в 1907 г. публицист Г.Б. Иоллос, находились захоронения Понизовских, Высоцких, Слиозбергов.

Теперь же на месте кладбища плотная жилая застройка в основном 1950— 1970-х гг. и, в частности, помпезно украшенный дом № 26 по Кутузовскому проспекту, где жили генеральные секретари Коммунистической партии – Л.И. Брежнев и Ю.В. Андропов. Но если последнему мемориальная доска сохранилась, то брежневская уже исчезла, а жаль…

Приходской церковью дорогомиловских ямщиков была Богоявленская церковь, стоявшая на главной улице слободы. Она впервые упоминается в документах в 1625 г., но существовала и раньше. В XVIII в. деревянная церковь неоднократно перестраивалась, каменное ее здание было возведено, очевидно, к 1727 г., во второй половине XIX в. церковь стала тесной для большого прихода, и в 1868 г. в ней устроили придельные храмы во имя преподобного Сергия и святого Тихона Задонского, а через восемь лет архитектор Н.В. Никитин выстроил высокую многоярусную колокольню. Тогда ревнители старины скорбели об утрате старинной колокольни, печатали возмущенные письма и сообщали о потере ее в заметке под заголовком «Археологический синодик»: «…исчезла колокольня изящной и своеобразной архитектуры, по-видимому, XVI в. Весьма жаль, если перед сломкою не сняли с нея даже фотографию…»

В самом конце XIX в. старая церковь стала уже совсем мала для значительно увеличившегося прихода, и причт при поддержке прихожан и доброхотных жертвователей (было собрано более 150 тысяч рублей) задумал строительство новой, значительно большей церкви. В 1898 г. Священный синод разрешил постройку, и 25 сентября была произведена закладка здания, проект которого принадлежал архитектору В.Г. Сретенскому. Через три года водрузили крест, но отделка интерьеров длилась очень долго: так, главный престол освятили в 1908 г., а последний придельный, пятый по счету, храм – в 1910 г. Новая церковь была пристроена со стороны апсид к старой, которая таким образом превратилась как бы в трапезную. Храм действительно был большим – длина его более 30 саженей, ширина – 23 сажени, и он вмещал более 10 тысяч молящихся и был вторым после храма Христа Спасителя. Внутри он был роскошно отделан, сияли паникадила, новая роспись стен, блистал прекрасный иконостас.

После переворота октября 1917 г. Богоявленская церковь стала патриаршим кафедральным собором. В 1931 г. в нем был рукоположен в сан иеродиакона монах Пимен, будущий патриарх. В 1938 г. Богоявленскую церковь сломали и построили жилой дом, стоящий на углу Большой Дорогомиловской и 2-го Брянского переулка.

Большая Дорогомиловская улица за 60—80-е гг. сильно перестроена, и на ней не осталось старых строений – невидных двухэтажных домиков. В современных домах № 4 в 1956–1973 гг. жил художник Н.Н. Жуков и № 9 – кинорежиссер М.К. Калатозов.

Большая Дорогомиловская соединяется в районе бывшей заставы Камер-Коллежского вала с вновь проложенным отрезком Кутузовского проспекта, и на развилке в 1977 г. поставили один из неудачных памятников Москвы – обелиск в честь присвоения столице звания «Город-герой», прозванный «зубилом», настолько форма его похожа на этот инструмент (скульптор А.Д. Щербаков, архитекторы Г.А. Захаров, З.С. Чернышева).

Кутузовский проспект начинается от моста (проект инженеров М.С. Руденко, С.Я. Терехина и других), выстроенного в 1957 г. перед прокладкой Новоарбатского проспекта.

У моста возвышается гостиница «Украина», 34-этажное здание высотой 170 метров (а со шпилем – все 200), возведенная в числе семи московских высотных зданий. Гостиница (проект архитектора А.Г. Мордвинова и инженера П.А. Красильникова), имеющая более 1000 номеров на 1627 постояльцев, открылась весной 1957 г. В жилых домах, выходящих на Кутузовский проспект и составляющих часть комплекса «Украины», жили кинорежиссеры С.А. Герасимов и С.Д. Васильев, невропатолог Н.К. Боголепов, писатель Л.С. Соболев, а в доме напротив, на углу с набережной (№ 1/7)Ю жил поэт, главный редактор журнала «Новый мир» А.Т. Твардовский.

Перед гостиницей стоит памятник Тарасу Шевченко (1964 г., скульпторы М.Я. Грицюк, Ю.Л. Синькевич, А.С. Фуженко), на постаменте которого высечены слова из его поэтического завещания:

И меня в семье великой,
В семье вольной, новой
Не забудьте – помяните
Добрым тихим словом.

Т.Г. Шевченко посетил Москву уже на склоне лет. Он приехал 10 марта 1858 г. и, проведя ночь в гостинице, поселился у своего давнего друга, актера Малого театра М.С. Щепкина, который тогда снимал дом некоей Щепотьевой в Воротниковском переулке (№ 12). Щепкин познакомил украинского поэта со многими московскими литераторами, художниками, артистами. 22 марта Шевченко записал в дневнике: «Радостнейший из радостных дней! Сегодня я видел человека, которого не надеялся увидеть в теперешнее свое пребывание в Москве. Человек этот – Сергей Тимофеевич Аксаков!»

Т.Г. Шевченко уехал из Москвы рано утром 26 марта. «В Москве более всего радовало меня то, что я встретил в просвещенных москвичах самое теплое радушие лично ко мне и непритворное сочувствие к моей поэзии».

По имени великого украинского поэта называется расположенная рядом набережная, которая была застроена в 1950-х гг. В доме № 3 на ней в 1958–1968 гг. жил художник В.А. Серов, в 1968–1978 гг. кинорежиссер Л.А. Шепитько.

Дом рядом с Бородинским мостом (№ 1/2) был построен в 1952 г. по проекту архитекторов З.М. Розенфельда и А.Б. Гуркова.

За небоскребом гостиницы «Украина» расположен пивоваренный завод имени А.Е. Бадаева. Он был основан в 1875 г. и назывался Трехгорным пивоваренным заводом. На Всероссийской промышленно-художественной выставке 1882 г. он получил высшую награду – право изображать государственный герб на своих изделиях. В отзыве экспертов выставки отмечалось, что «Завод Трехгорного товарищества должен быть поставлен на первое место между всеми московскими пивоваренными заводами по образцовому во всех деталях устройству и применению всех новейших усовершенствований в пивоваренном деле, как, например, механической солодовни», и что Трехгорный завод «ведет дело на строго научных основах». Тогда на заводе находилось 314 бродильных чанов, установлено два паровых двигателя, единственный в России механический солодорастительный аппарат. Со временем производство все более и более расширялось, и в конце XIX в. Трехгорный завод стал самым большим пивоваренным предприятием в Москве. Он прочно удерживал первенство и в дальнейшем.

Со времени своего основания Трехгорный завод, как и многие другие московские предприятия, обстраивался живописными зданиями, в которых широко применялся декор русской архитектуры XVII в., многообъемность, полихромия отделки. На заводе строил Р.И. Клейн, создавший такие незаурядные образцы промышленной архитектуры, как, например, цехи разлива и экспедиции (1910 г.).

Теперь живописные заводские строения скрыты за поздней застройкой, высоким заводским забором и разросшимися деревьями – к заводу можно пройти от Кутузовского проспекта через двор домов № 6—10.

Теперь выйдем к площади, где находится здание Киевского вокзала (до 1934 г. он назывался Брянским) – самое представительное на ней, развернутое парадным триумфальным фасадом к городу. Это один из самых красивых вокзалов столицы, выстроенный в 1914–1917 гг. по проекту И.И. Рерберга и В.К. Олтаржевского вместо старого небольшого деревянного здания, появившегося здесь в 1899 г. Поезда, приходящие с юго-западного направления, подходят к вокзалу под параболическое покрытие над подъездными путями – высота его 28 метров и ширина пролета 46 метров, спроектированное инженером В.Г. Шуховым (оно было модернизировано и увеличено перед Олимпиадой 1980 г.). Далеко видна башня высотой 51 метр с часами, поставленная асимметрично зданию вокзала. Она украшена выразительными скульптурами орлов с распростертыми крыльями, так напоминающими тех, которые стоят на памятниках Бородинского поля. Фигуры на здании вокзала, олицетворяющие промышленность и сельское хозяйство юга, были сделаны из нового тогда материала – бетона – молодым скульптором С.С. Алешиным.

В 1940–1945 гг. архитектор Д.Н. Чечулин как-то прилепил с правого бока вокзала совершенно чуждую его архитектуре пристройку для пригородных касс и вестибюля метро. Метро пришло к Киевскому вокзалу в 1937 г. – это была вторая линия, с одной из самых лучших станций, проект которой принадлежал тому же Чечулину. Неплохой наземный вестибюль разрушили совсем недавно, надо сказать, без видимой причины. Под землей находятся еще две станции под тем же названием «Киевская» – одна на Кольцевой линии, декорированная «украинскими» мотивами (1954 г., авторы Е. Катонин, В. Скугарев, Г. Голубов, мозаики художника А. Мизина), а другая – тупиковая (1953 г., Л. Лилье и другие). Такое количество станций образовалось из-за того, что в годы сталинщины решили, как говорят, устроить персональный подземный выезд для диктатора из Кремля на его ближнюю подмосковную дачу и для этого использовать часть старого радиуса метро, но диктатор умер, и вся затея была оставлена.

Перед зданием вокзала большая и, как это стало уже обычно в Москве, плохо организованная площадь с чахлым сквериком, где когда-то предполагалось воздвигнуть памятник в честь 300-летия воссоединения России и Украины – до сих пор там стоит закладной камень. На площади еще осталось невидное здание, считающееся по 1-му Брянскому переулку (№ 11), хотя он уже исчез в просторах площади; в этом здании находилась одна из первых русских кинофабрик И. Ермолова.

В июле 1991 г. на площади закончили строительство современной и дорогой гостиницы, получившей название «Рэдиссон-Славянская». Первая часть названия означает имя фирмы, управляющей гостиницей. В этом же здании находится и большой бизнес-центр фирмы «Америком».

От «Славянской» начинается Бережковская набережная, протянувшаяся до Краснолужского моста Окружной железной дороги. Тут, на правом берегу Москвы-реки, на Красном лугу находилась небольшая патриаршая слобода рыбаков с их скромной приходской церковью, которая так и называлась – «что на Бережках в Рыбной слободе» или «что в Патриаршей домовой Бережковской слободе под Дорогомиловом». В 1703 г. в слободе была построена церковь с главным престолом во имя Тихвинской иконы Богоматери и придельным храмом Святителя Николая, но деревянное ее здание прихожане вскоре задумали заменить каменным и в 1718 г. получили разрешение владельца слободы – Патриаршего приказа. Однако тогда по всей стране, кроме Петербурга, каменное строительство было запрещено, и только к концу 1734 г. смогли построить и тогда же освятить Никольский придел, а основной престол Тихвинской иконы Богоматери – в марте 1746 г. В храме находилось несколько икон XVIII в. Храм был сломан в 1960-х гг.

По набережной стоят несколько жилых домов и, в частности, большой жилой дом № 12, построенный в 1955 г. по проекту И.Н. Кастель и Т.Г. Заикина, один из типовых жилых домов, строившихся в 1939 г. из заранее изготовленных блоков (проект А.В. Бурова), а также здания теплоцентрали, построенное в 1930-х гг., патентной библиотеки (№ 24), архива Российской Федерации (№ 26) и Института патентной экспертизы (№ 30). На территории Дорогомиловского химического завода, почти у моста Окружной железной дороги, находится заводской клуб, выстроенный архитектором К.С. Мельниковым в 1927–1929 гг. (Бережковская наб., 28).

Мост Окружной железной дороги отделяет Бережковскую набережную от продолжающего ее Воробьевского шоссе, поднимающегося на крутой холм, где когда-то стояли избы деревни Потылихи, и далее к селу Троицкое-Голенищево, известному с XIV в. В селе, которое было загородным патриаршим, стоит прекрасная церковь, выстроенная в 1644–1645 гг. зодчими Ларионом Ушаковым и Антипом Константиновым при пятом патриархе русском Иосифе.

Перед мостом Окружной дороги расстилался обширный Красный луг, по которому мост и называется Краснолужским. Необходимость в постройке Окружной железной дороги выявилась тогда, когда на окраинах города возникло много промышленных предприятий, к которым надо было подвозить топливо и сырье и увозить готовую продукцию. Но основное ее назначение заключалось в том, чтобы соединить между собой все 11 магистральных железнодорожных путей, подходящих к Москве для переброски грузов с одного направления на другое. Окружная дорога была построена в 1903–1908 гг., и на ней сначала, кроме грузового, было и пассажирское сообщение, по дороге устраивались даже экскурсии, но в последующем она стала чисто грузовой. Протяженность основных путей Окружной дороги составляет 54 километра, но с учетом подъездных и дополнительных веток длина превышает 145 километров. Станции Окружной дороги находятся, как правило, в путанице железнодорожных путей среди непритязательных складских и производственных сооружений и мало известны даже знатокам города. Однако они достойны того, чтобы о них знали больше, ибо представляют собой незаурядные произведения промышленной архитектуры.

Как и его близнец, Андреевский около Нескучного сада, Краснолужский мост, на башнях которого высечены даты начала и конца строительства – «1905» и «1907» – не только великолепный пример воплощения технической мысли, но и совершенное произведение искусства, настолько тесно в нем слились требования целесообразности и эстетики. Краснолужский мост состоит из арки пролетом 134 метра, опирающейся на мощные устои. «Все части архитектурной композиции находятся в стройном соответствии, – пишет специалист по архитектуре мостов Б.М. Надежин. – Монументальными каменными устоями с башнями зрительно уравновешен и подчеркнут динамичный полет легкой конструкции металлической арки. Именно эти мосты, как никакие другие, отвечают образу известной поэтической строки „мосты повисли над водами“».

Автором проекта был знаменитый мостостроитель Лавр Дмитриевич Проскуряков, разработавший новые фермы, написавший популярный учебник по строительной механике, построивший много великолепных мостов в России (один из них – через Енисей – получил золотую медаль на Всемирной выставке 1900 г.), которые так и прозвали «проскуряковскими». Архитектура мостов принадлежит известному мастеру Александру Никаноровичу Померанцеву, автору одного из самых грандиозных пассажей в Европе – Верхних торговых рядов в Москве, а также выставочных павильонов в Нижнем Новгороде, великолепных соборов в Софии (Болгария) и в Москве. А.Н. Померанцев умело совместил легкие очертания железных конструкций моста с мощными формами береговых устоев и проездов.

При их реконструкции в 1954–1956 гг., когда пришлось значительно увеличить береговые пролеты, бережно сохранили внешний вид памятных сооружений.

Кудрино. Пресня. Новинки. Щепы

Главные улицы этого района, Кудринская (с 1919 г. Баррикадная) и продолжающая ее Большая Пресненская (переименована в 1918 г. в улицу Красная Пресня), – части древней, еще XII в., «волоцкой» дороги через Волоколамск на Новгород; южнее их идут Средняя и почти по подножию высокого холма над берегом Москвы-реки Нижняя Пресненские улицы, а между ними Большой Предтеченский переулок. Все они соединяются сетью прихотливо извивающихся переулков.

Известно, что в XIV в. этой местностью владел князь Серпуховской Владимир Андреевич, двоюродный брат Дмитрия Донского, получивший после Куликовской битвы прозвище Храбрый. Его «болший» двор с церковью находился «на Трех Горах», а главным селом было Кудрино, к которому «тянули» много деревень. Вдова князя Елена Ольгердовна «дала то село Кудрино и со всеми деревнями и с селищи… по своем князе и по своих родителях в дом Пречистой Богородицы Фотею митрополиту всеа Руси». Таким образом, это богатое владение перешло к Новинскому монастырю, около которого южнее нынешней Кудринской площади образовалась монастырская Новинская слобода.

От Кудринской площади идет короткая и узкая одноименная улица Кудринская (Баррикадная), от старой застройки которой уже почти ничего не осталось, кроме бывшего Вдовьего дома и Пресненской полицейской и пожарной части.

Вдовий дом находился в здании (№ 2) со строгим классическим портиком, которое не потеряло своей монументальности в соседстве с соседом-небоскребом. Такова особенность зданий зрелого классицизма – даже при относительно небольших размерах они обладают способностью производить впечатление больших и внушительных.

В первой трети XVIII в. здесь были владения сенатора Ю.С. Нелединского-Мелецкого и адмирала Ф.М. Апраксина, ближайшего сподвижника Петра Великого, почти его ровесника, принимавшего участие в забавах потешных, а потом в строительстве русского флота в Воронеже, Архангельске, Петербурге. Апраксин стал генерал-адмиралом и президентом Адмиралтейств-коллегии. Петра он пережил на три года и умер бездетным, оставив дом в Кудрине брату генерал-майору Андрею Матвеевичу Апраксину. В январе 1770 г. это владение приобретает у его внука один из самых ярких деятелей царствований Елизаветы Петровны, Петра III и Екатерины II А.И. Глебов. Будучи незнатного происхождения, он добился расположения графини Гендриковой, родственницы императрицы Елизаветы Петровны. Та, узнав, что готовится их свадьба, тут же пожаловала жениха в обер-прокуроры, сказав: «Сестра моя сошла с ума, влюбилась в Глебова, как ее отдать за подьячего?» Так и началась его карьера. Способный, изворотливый, он добился немалых чинов и званий: генерал-прокурор, генерал-аншеф, он не брезговал торговлей и взятками. «У Глебова, – говорила Екатерина, – большие способности, соединенные с равным прилежанием; это олицетворенная находчивость, но он плут и мошенник». В конце концов, его все-таки удалили от дел, и Глебов поселился в Москве, где жил либо в своей подмосковной вотчине в Виноградове, либо в загородном московском доме на Ходынке, где он скончался в 1790 г.

В Кудрине А.И. Глебов в 1771 г. к своему участку прикупил землю у князя А.Ю. Нелединского-Мелецкого и увеличил старый апраксинский дом, который, таким образом, приобрел в плане сложную конфигурацию. После его кончины наследники Глебовых в июне 1791 г. продают дом за 42 тысячи «под главную в Москве аптеку», которая помещалась здесь до 1805 г. Потом здание после переоборудования по проекту И. Жилярди передали для Александровского института, который выехал отсюда перед самой войной 1812 г., освободив его для Вдовьего дома (см. главу «Сущево»). Сюда уже начали перевозить его имущество, но грянула война, и все остановилось.

Здание это было свидетелем ужасной трагедии, разыгравшейся в сентябрьские дни 1812 г. В нем находились раненые, привезенные с Бородинского поля, при отступлении армии их не вывезли из города, и «Вдовий Кудринский дом со всем строением, казенным имуществом и письменными делами сгорел, в коем жертвою пламени были до 700 российских раненых».

От дома тогда остались лишь стены. Сын Жилярди Доменико выстроил новое здание, включив в него частично старую постройку. Строительство протяженного и невысокого здания с мощным восьмиколонным портиком сурового дорического ордера было начато в мае 1821 г. и закончено в 1823 г.

В продолжение почти ста лет в нем помещался Вдовий дом, учрежденный императрицей Марией Федоровной «для тех бедных и помощи достойных вдов, которые остались по смерти мужей в военной и гражданской службе Российской империи… и по старости и слабости или по каким-нибудь другим причинам безвинно не имеют никакого содержания».

Во время Крымской войны из вдов, живших здесь, образовали несколько отрядов, работавших в фронтовых госпиталях. Своей самоотверженной работой – на одну вдову приходилось до 200 тяжелобольных пациентов – они заслужили тогда добрые слова у многих.

В доме вместе с вдовами разрешалось жить и маленьким детям; так два года – с 1874 по 1876 г. – провел здесь вместе с матерью Александр Куприн, вспомнивший о Вдовьем доме в рассказе «Святая ложь».

Раньше Вдовий дом отделялся от проезжей Кудринской улицы садом, но в советское время началась коренная перепланировка площади: снесли торцевой дом на Новинском бульваре, уничтожили сад перед Вдовьим домом и снесли церковь напротив.

Возможно, что Покровская церковь была приходской для села Кудрино и, следовательно, впервые выстроена еще в незапамятные времена, при князе Владимире Андреевиче. Однако письменных свидетельств того времени о церкви не сохранилось, и первые сведения о ней относятся к сравнительно позднему времени – в 1660 г. сообщалось, что она «прибыла вновь», то есть построена (или перестроена) заново. К 1713 г. было получено разрешение возвести новое каменное здание – небольшой четверик с окнами необычной круглой формы; уже в следующем году освятили Никольский придел, а вскоре и основное здание. В 1800–1819 гг. к нему пристроили трапезную и высокую колокольню. Церковь Покрова Пресвятой Богородицы закрыли в 1931 г. и в августе – сентябре 1937 г. ее сломали.

На месте церкви вырос один из московских небоскребов, построенных по указанию «отца народов» в послевоенной Москве, буквально задыхавшейся в тисках жестокого жилищного кризиса: люди жили в неописуемых условиях, ютясь целыми семьями на нескольких квадратных метрах в бараках и в донельзя перенаселенных коммунальных квартирах. На те средства, материалы, рабочую силу, затраченные на строительство лишь одного небоскреба, можно было бы улучшить жизнь многим и многим тысячам москвичей, но Сталину нужно было выстроить некую витрину процветающего под его «мудрым» руководством государства.

Всего воздвигли семь высотных зданий, из которых два были жилыми – одно на Котельнической набережной, закрывшее собой прекрасный вид на Москву со Швивой горки, а другое здесь, на Кудринской площади (проект М.В. Посохина и А.А. Мндоянца). Его начали весной 1949 г., а закончили постройкой в 1954 г.

Центральная часть – 22-этажное здание со шпилем, общей высотой 152 метра, а по бокам – 18-этажные крылья; внизу находился продовольственный магазин, неудобно разделенный на несколько частей. Все это стоит на высоком стилобате, который предназначался для ателье, парикмахерской, двухзального кинотеатра, складов и прочих вспомогательных помещений.

Состояние этого дома может служить ярким примером пренебрежения экономической стороной не только строительства здания, но и дальнейшей его эксплуатации: коммуникации пришли в негодность, облицовка валится, здание, как в осаде, загорожено ограждениями. Ремонт стоит безумных средств, которых неоткуда взять, и теперь приходится платить горькую цену за манию величия…

Из старых на Кудринской улице осталось здание бывшей Пресненской полицейской части (№ 4), которое и сейчас занимается пожарными и милицией¹. В начале XVIII в. здесь находилось владение князя Ю.С. Нелединского-Мелецкого, а в конце того же столетия оно, так же как и соседний апраксинский участок, перешло к медицинской конторе. В начале следующего столетия тут располагался инструментальный завод Главной аптеки. В 1812 г. постройки сгорели, и впоследствии в поправленных и построенных заново зданиях поместили Пресненскую полицейскую часть.

Кудринская улица подходит к перекрестку нескольких важных городских магистралей, в названии которых недаром присутствует слово «Большая». Прямо идет Большая Пресненская (Красная Пресня), направо Большая Грузинская, а налево Конюшковская (бывшая Верхняя Прудовая).

Конюшенный двор, откуда и пошло название улицы, а также соседних Большого и Малого Конюшковских переулков, располагался среди хозяйственных построек слободки крестьян Новинского монастыря, находившейся к югу от села Кудрина. Рядом еще в начале нашего века были два пруда – Средний и Нижний, образованные запруженной рекой Пресней. При плотинах в глубокой древности, при князе Владимире Храбром, стояли мельницы, а одна из них – «пильная» – дожила до XIX в. (она показана на плане Москвы 1859 г.).

По обоим берегам прудов шли две улицы – Нижняя Прудовая (Дружинниковская) с западной стороны и Верхняя (Конюшковская) – с восточной. Обе эти улицы были застроены небольшими деревянными домиками, среди которых на Нижней Прудовой стоял и дом (на углу с теперешним пер. Капранова, тогда Нижним Предтеченским, № 11) с обязательными перед ним колоннами, принадлежавший знаменитому московскому хирургу Матвею Яковлевичу Мудрову, который перешел потом к его зятю И.Е. Великопольскому, знакомому и сопернику Пушкина на зеленом поле карточного стола. Он был тороватым хозяином и славился своими балами; об одном из них вспоминал петербургский литератор И.И. Панаев, побывавший там с В. Белинским и К. Аксаковым: «Дом Великопольского был набит битком гостями, оркестр гремел, танцы были во всем разгаре… Толпы любопытных собрались у дома. Сад на Пресненских прудах был также наполнен гуляющими…»

Такие же небольшие деревянные дома, выстроенные в основном после пожара 1812 г., находились и на Верхней Прудовой улице, а также позади нее – в Большом и Малом Конюшковских переулках. Деревянный дом (№ 8, не сохранился) на Верхней Прудовой принадлежал известному филологу А.И. Соболевскому; в Большом Конюшковском переулке в 1825 г. жил В.К. Кюхельбекер.

У самого вестибюля станции метро «Краснопресненская» на левой стороне Конюшковской улицы среди газона, разбитого на месте снесенных строений, за забором одиноко стоит здание (№ 31), выстроенное к 1895 г. по инициативе профессора А.П. Богданова для бактериолого-агрономической станции ботанического сада Императорского общества акклиматизации животных и растений. Финансировал постройку и исследования, проводимые станцией, владелец самой известной в досоветской России аптеки В.К. Феррейн. Автором здания был архитектор Р.И. Клейн, для которого оно перед постройкой Музея изящных искусств на Волхонке явилось своеобразным «полигоном» использования деталей древнегреческой архитектуры в таком масштабе в современном здании. В продолжение длительного времени это незаурядное здание стояло покинутое, приговоренное к сносу, но благодаря заботам ревнителей старины оно сохранилось, более того, было поставлено на охрану и недавно отреставрировано.

Нижняя Прудовая улица в 1922 г. была переименована в Дружинников-скую в честь тех дружин, которые вели здесь ожесточенные бои с правительственными войсками в декабре 1905 г. Центром сопротивления была мебельная фабрика Николая Шмита, которая находилась на месте участка № 9 по Нижней Прудовой улице (между нынешними Рочдельской и пер. Капранова). Сам владелец сочувствовал большевикам, помогал деньгами (он даже завещал им свое состояние), прятал революционеров у себя дома и на фабрике. Войска буквально разгромили фабрику Шмита, сровняв ее с землей, а сам владелец был арестован и заключен в тюрьму. В 1920 г. на месте фабрики Шмита поставили гранитный камень, который находится на территории детского парка. В память капиталиста-революционера близлежащий Смитовский проезд, проложенный владельцем котельного завода англичанином Ричардом Смитом, был переименован в Шмитовский.

Еще одним памятником борьбы между восставшими и властями служит восстановленный Горбатый мост, который когда-то разделял Средний и Нижний Пресненские пруды. В декабре 1905 г. мост был укреплен баррикадами, так как он имел большое стратегическое значение – вел к фабрике Шмита и Прохоровской мануфактуре, центрам мятежников. В последние дни декабрьского восстания здесь происходило ожесточенное сражение боевиков и солдат Семеновского и Ладожского полков, подкрепленных артиллерией. Памятник этим событиям (1981 г., скульптор Д. Рябичев), представляющий двух дружинников, раненого и здорового, и женщину со знаменем в руках, находится около моста.

У моста стоит всем известное здание, так называемый Белый дом, который волей случая оказался связанным с несколькими критическими периодами в недавней истории России.

Быстро привилось это название в Москве, данное в августовские дни 1991 г. Московский Белый дом ассоциировался тогда с оплотом демократии в мире – американским Белым домом в Вашингтоне, но создателям московского «аналога», наверное, и во сне не могло явиться такое сопоставление. Архитектор Д.Н. Чечулин выстроил к 1980 г. большое здание для Верховного Совета и Совета министров Российской Советской Федеративной Социалистической Республики (РСФСР), до тех пор «ютившихся» в бывшей духовной семинарии в Божедомском переулке (см. главу «Сущево»). Здесь было выстроено еще одно парадное советское здание, только более помпезное, чем десятки других партийно-советских, выраставших в те времена в разных краях страны.

В этом здании в августе 1991 г. находилась штаб-квартира сторонников Б.Н. Ельцина во время борьбы с узурпаторами власти. После разгрома заговорщиков в Белом доме остался Верховный Совет Российской Федерации, ставший на путь конфронтации с Б.Н. Ельциным, которому народ неоднократно выражал свою поддержку. В октябре 1993 г. пришлось применить силу для обуздания толп вооруженных хулиганов, направляемых противниками реформ, и Белый дом подвергся обстрелу из танков, расположившихся на Новоарбатском мосту. В здании возник пожар, оно было серьезно повреждено. После дорогостоящего ремонта в нем ныне находится Правительство Российской Федерации.

Почти напротив на Конюшковскую улицу выходит странного вида здание – большой куб мрачного темно-красного цвета с частыми проемами окон, огражденный низкими распластанными строениями, образующими замкнутый двор. Это комплекс зданий посольства Соединенных Штатов Америки. Американцы были настолько наивны, что предоставили постройку нашим «специалистам», которые буквально нашпиговали здание подслушивающей аппаратурой. После сдачи здания жучки были все-таки обнаружены; советская пресса неистово все отрицала, но американцы отказались въезжать в только что выстроенное здание, на которое были затрачены миллионы долларов. Что теперь с ним делать, так и непонятно – есть предложение все снести и выстроить здание заново из американских строительных материалов и американскими рабочими. Надо сказать, что если при этом и проект будет изменен, то будет только хорошо – этот куб выглядит уж очень неприглядно.

Недалеко отсюда, в Большом Девятинском переулке, находится Девятинская, «что за житным Патриаршим двором», церковь. Ее главный престол освящен в честь девяти мучеников Кизических (то есть из города Кизик на берегу Дарданелльского пролива в Малой Азии: Антипатра, Феогнида, Руфа, Артема, Феостиха, Магна, Феодора, Фавмасия и Филимона, замученных за христианскую веру в III в.). Посвящение объяснялось тем, что патриарху Адриану прислали с Востока частицы мощей этих мучеников, и в 1698 г. он по этому случаю выстроил деревянную церковь. Еще с 1732 г. рядом с ней стала строиться каменная церковь. Деревянная сгорела, а каменную закончили в 1735 г. Трапезную с придельным храмом Св. Варвары (на средства двух Варвар – Нерской и Челищевой) построили заново в 1838 г., а колокольня была возведена к 1844 г. В декоративном оформлении их уже заметны элементы эклектики.

Почти рядом с апсидами Девятинской церкви – здание, обращающее внимание своим пилястровым портиком, перед которым стоят две скульптуры обязательных дворянских львов, но это не произведение архитектора прошлого века, а недавняя имитация классического стиля. На углу Большого Девятинского переулка находится восстановленный дом (№ 1/17, это копия деревянного дома, выполненная в кирпиче), в котором в детстве жил Александр Сергеевич Грибоедов. В семью Грибоедовых этот дом перешел в 1801 г., когда мать Александра Настасья Федоровна купила его у своего брата, послужившего прототипом Фамусова в комедии «Горе от ума». В немногие свои приезды в Москву Грибоедов иногда останавливался здесь. Дом продали в марте 1834 г., уже после трагической гибели поэта.

По соседству – невыразительное жилое здание постройки 1960-х гг., а рядом (Новинский бул., 11) – одно из самых представительных сооружений предреволюционного строительного московского бума, «дом Щербатова». В плане это П-образное сооружение, с крыльями, выходящими к красной линии улицы и образующими cour d’honneur, и с поставленным на самый верх одноэтажным особняком.

Богатый любитель искусств князь Сергей Александрович Щербатов задумал выстроить в Москве дом-дворец, соединив в нем и обычный доходный дом, и жилище богатого собственника. «Обосновавшись прочно в Москве, горячо любя Москву, – писал Щербатов, – я решил построить в ней большой дом, оставив некую художественную ценность и дав ему после своей смерти особое назначение. Одновременно мне хотелось создать для себя и для жены такую обстановку жизни, которая бы вполне соответствовала художественным вкусам и потребностям». Щербатов просил архитектора, имя которого ранее было мало известно, Александра Таманяна, спроектировать ему такой дом.

Нарочно изучались различные интерьеры (в особенности английские, норвежские, шведские – «как самые уютные»), у входа были каменные львы и железные фонари «изысканного рисунка, стоявшие со дня основания Московского университета на входной наружной его лестнице, проданные на слом». Новое здание сразу же привлекло к себе пристальное внимание – многие газеты и журналы отметили его, а на конкурсе лучших городских фасадов этот дом получил первую премию. Автор проекта приобрел известность, после Октябрьского переворота он уехал в Армению и стал основоположником современной армянской архитектуры, построив много замечательных зданий в Ереване.

Свой дом Щербатов собирался завещать городу Москве для «Городского музея частных коллекций». Имея в виду это, внутренняя планировка могла быть легко трансформирована, и квартиры превращались в анфиладу залов, особняк же предназначался им для «культурно-художественного центра объединения художников, актеров и литераторов».

Удобные квартиры в новом доме сразу же стали заселяться. В одной из них жил А.Н. Толстой (с осени 1912 по 1914 г.). После большевистского переворота старых жильцов выгнали, а дом превратился в «коммуну» Трехгорной мануфактуры.

Рядом с этим произведением архитектуры начала XX столетия, так искусно заимствовавшим классические мотивы, стоит барский дом (№ 13), выстроенный в конце XVIII в. Владельцами его были князья Оболенские, здесь жил декабрист Евгений Оболенский, в этом доме собиралась Московская управа Северного общества. Дом помещен в альбомы лучших московских строений конца XVIII в. и считался несохранившимся, но благодаря исследованиям москвоведов был найден и в 1983 г. искусно реставрирован.

На другом углу Большого Девятинского переулка – основное здание посольства США, находящееся на месте старинного «Патриаршего житного двора», который находился на месте владения боярина князя В.В. Голицына. Современный дом был выстроен в 1952 г. по проекту архитектора Е.Н. Стамо и арендуется посольством с 1954 г.

Еще в сталинском плане реконструкции Москвы 1935 г. была предусмотрена крупная магистраль, ведущая на запад. Прокладывать ее начали со строительства моста (инженеры М.С. Руденко, С.Я. Терехин, М.С. Крючков, архитектор К.Н. Яковлев), который был открыт точно в назначенный срок – 6 ноября 1957 г., к 40-летию Великой Октябрьской революции. Сам проспект начали пробивать сквозь жилую застройку в 1961 г. Тогда были сметены десятки ценных зданий, составлявших гордость города, целый район старой Москвы, созданный после пожара 1812 г. в стиле «московского» ампира, где было много уютных деревянных зданий, так хорошо передававших облик старого дворянского города. Проспект погубил один из самых поэтичных уголков старой Москвы – Собачью площадку.

За Садовым кольцом проспект прошел по трассе Большого Новинского (Новинского) переулка, названного по Новинскому Введенскому Богородицкому, что на Бережках, мужскому монастырю. Новинками обычно назывались выселки, новые поселения, образовавшиеся рядом со старыми. Таким поселением, вероятно, и был митрополичий, позже патриарший, а потом синодальный монастырь.

Монастырь, ставший его домовым, основал митрополит Фотий за городом, на берегу Москвы-реки, близ устья речки Пресни. В отводной грамоте начала XV в. на земли нового монастыря говорилось, что: «…и Фотей митрополит ту землю со всем с тем дал в свой новый монастырь Введения св. Богородицы на Присну и при животе Фотея в том монастыре многая игумены были». При монастыре возникла слободка, где жили слуги монастырские, крестьяне, ремесленники – в 1646 г. в переписной книге монастыря было записано: «Пречистыя богородицы Новинского монастыря вотчина слобода под монастырем, а в ней 72 двора крестьянских». Монастырь часто видел в своих стенах московских иерархов. Вот запись о «хождении» патриарха Иоакима в свой монастырь: «191 (то есть 1683) года, мая 21, в вечеру, святой патриарх ходил на Пресню и указал, где рыть новый пруд и, осмотря место, в Новинском монастыре слушал вечерни и из Новинского монастыря идучи, зашел в Федоровский монастырь, что за Никитскими вороты и в час ночи пришел в Кремль».

В монастыре находились три церкви: главный монастырский собор во имя Введения во храм иконы Казанской Божьей Матери и Иоанна Предтечи.

Надо думать, что Введенский собор первоначально был выстроен самим основателем митрополитом Фотием и был, конечно, деревянным. Есть сведения, что его возвели заново после пожара 1565 г., а в 1674 г. полностью перестроили – тогда были сделаны традиционные пять глав и надстроена колокольня. Казанская теплая церковь об одной главе относилась, по всему вероятию, к XVIII в. В 1869 г. ее разобрали вместе с пристроенной в 1818 г. трапезной из-за ветхости и поставили на месте престола часовню. В 1746 г. монастырь «перепрофилировали» – сделали женским и отдали грузинам – первой игуменьей его стала имеретинская царевна Нина. Но не долго ему пришлось жить – в 1764 г. вместе с многими другими его упразднили вовсе. Введенскую церковь сделали приходской, а в помещениях монастыря разместили военно-сиротское училище (что еще можно считать терпимым), далее фур-манный двор, где до 1812 г. хранились пушечные лафеты, потом там устроили Новинскую полицейскую часть и, в конце концов, женскую тюрьму!

Приходскую Введенскую церковь в 1854 г. стараниями двух прихожан – В.А. Куманина и Г.А. Москвина – существенным образом отремонтировали: заменили фундаменты, поставили шатер на колокольню, пристроили два придела – Всесвятский и Рождества Иоанна Предтечи. Но от нее, как, впрочем, и от всего монастыря, ничего не осталось: церковь сломали в 1933 г.

На части территории бывшего Новинского монастыря были выстроены здания Центрального института курортологии (ул. Новый Арбат, 50, 1931–1934 гг., архитектор А.В. Самойлов), ставшего теперь Российским научным центром реабилитации и физиотерапии, а последние монастырские строения были снесены при строительстве здания СЭВ.

Одно из выразительных зданий архитектуры советского времени, так называемое здание СЭВ, то есть Совета экономической взаимопомощи, организации, призванной держать в общей экономической узде все советские страны-сателлиты, было построено в 1964–1968 гг. (авторы М. Посохин, А. Мндоянц, В. Свирский). Несмотря на стандартные тогда в Советском Союзе модные формы – высотный параллелепипед (31 этаж) и низкую распластанную у его подножия часть, авторы нашли выразительную форму для воплощения своего замысла: упругие кривые двух крыльев высотной части и круглые формы зала заседаний (украшенного мозаикой художника Г. Опрышко). Значительно менее выразительна гостиница «Мир», находящаяся позади здания СЭВ в Большом Девятинском переулке. После распада советской системы здание СЭВ стало принадлежать городским властям.

На левой стороне Большого Новинского переулка, во дворе дома (ул. Новый Арбат, 23/7), стоял одноэтажный с высоким мезонином деревянный дом, выстроенный в начале XIX в., памятный нам тем, что в нем жил и скончался в 1851 г. композитор А.А. Алябьев. Этот замечательный архитектурный и историко-культурный памятник сгорел в апреле 1997 г.

Южнее Новинского монастыря, между ним и Смоленской дорогой, за ложбиной ручья Проток – по его направлению проходит теперь Проточный переулок – на противоположной горке стояла церковь Св. Николая Чудотворца, а рядом слободские домики, разделенные несколькими улицами. Тут, на берегу ручья и Москвы-реки, в XVII в. находились дворцовый дровяной двор и лесной ряд – недаром Никольская слободская церковь называлась «что в Щепах». Ее каменное здание (1-й Смоленский пер., 20) построено в 1686 г. «по челобитью дворцовых помясов и хлебников, и сторожей», колокольня и Петропавловский придел – в 1813 г., и еще один придел – Симеона и Анны в 1884 г. Но, глядя сейчас на то, во что превратили новые хозяева Никольскую церковь, никак нельзя подумать, что искусствоведы Императорской археологической комиссии, обследовавшие ее в 1915 г., писали: «замечательна по зодчеству. Пристройки, исполненные по хорошему проекту начала XIX в., заслуживают полного внимания…»

Неподалеку от церкви, в Шубинском переулке (№ 2/3), была квартира писателя В.В. Вересаева, чья книга «Записки врача», появившаяся в 1901 г., наделала много шума – в ней рассказывалось о неприглядных сторонах медицинской профессии. Немалый отклик и даже шок вызвала и книга «Пушкин в жизни», свод свидетельств современников, выдержек из документов, представляющая непредвзятую, очищенную от славословия и наведения хрестоматийного глянца биографию Пушкина, что отнюдь не вызвало единодушного одобрения. Вересаев успешно прожил долгую писательскую жизнь в советское время, получив в недобром 1939 г. орден Трудового Красного Знамени, а в 1943 г. Сталинскую премию первой степени. В этом доме Вересаев жил более двадцати лет – с 1921 по 1945 г., и в последний день своей жизни он работал здесь над переводом «Илиады».

Шубинский переулок спускается к Смоленской набережной по склону приречного холма, который назывался «Варгунихиной горой» – имя, данное, вероятно, по известному в этих местах питейному дому. У подножия холма, недалеко от нынешнего Бородинского моста, стояла красивая церковь старообрядческой Николо-Смоленской общины. Она была выстроена по образцу псковских церквей в 1915 г. (проект архитектора В.Д. Адамовича) и освящена в честь св. Николая. Храм был разрушен в 1930-х гг.

Смоленская набережная почти полностью застроена новыми большими жилыми зданиями. На углу с Новым Арбатом – жилой дом, выстроенный в конце 1930-х гг. по проекту А.В. Щусева и А.К. Ростковского (№ 12), а рядом с ним возводится новое здание посольства Великобритании (проект архитектурной фирмы Ahrend Burton & Koralek).

Здесь к набережной выходит Проточный переулок. Он был одним из тех мест в Москве, которые «славились» безысходной бедностью обитателей, «соперничавших» в этом с самой Хитровкой. Особенно были известны «Арженовка», или «Ржанова крепость», «Зиминовка» и «Волчатник», называвшиеся по фамилиям своих владельцев купцов Арженова, Зимина и Волкова.

Л.Н. Толстой, желавший познакомиться с жизнью городской бедноты, принял участие в трехдневной переписи, проводившейся в Москве 23–25 января 1882 г., и выбрал самый неблагополучный участок рядом со Смоленским рынком. Толстой переписывал обитателей в доме Зимина (находившемся на месте дома № 11/27 на углу с 1-м Смоленским пер.). «На Проточный переулок, – писал Толстой, – выходят двое ворот и несколько дверей: трактира, кабака и нескольких съестных и других лавочек… Все здесь серо, грязно, вонюче – и строения, и помещения, и дворы, и люди. Большинство людей, встретившихся мне здесь, были оборванные и полураздетые». Впечатления, полученные им при посещении этого и других московских притонов, отразились в его публицистических и художественных произведениях. И.Г. Эренбург назвал один из своих ранних романов, опубликованных в 1927 г., «Проточный переулок». Писатель Александр Вьюрков в рассказе «Трущоба» так описывает эти места: «Проточный был заселен ремесленниками, мастеровыми, извозчиками, прачками и ворами… В Проточном бесследно исчезали не только краденые вещи, но и сами ограбленные. Когда начали ломать один из флигелей, в подвалах флигеля нашли несколько человеческих скелетов…»

Один из самых страшных притонов – «Ржанова крепость» – унылый длинный двухэтажный дом (Проточный пер., 11), занимал квартал между 1-м Смоленским и Малым Новопесковским переулками, заходя своими крыльями в оба переулка. Его сломали в начале 1970-х гг., но не полностью – осталась небольшая часть на углу с Малым Новопесковским переулком.

От Проточного переулка тянется по Смоленской набережной большой жилой дом (№ 5/13), построенный в 1954 г. по проекту Б.Г. Бархина, Н.И. Гайдарова, М.М. Лермана. Дом этот щедро украшен лепными декорациями – особенно на башне левой части, на крыше которой высится угрожающих размеров что-то вроде букетов. Внизу дом огражден решетками – того и гляди, чтобы какое-нибудь украшение не упало на голову прохожему. На доме несколько мемориальных досок: здесь жили в 1955–1990 гг. Е.Я. Савицкий, маршал авиации, и в 1955–1976 гг. А.А. Новиков, тоже маршал, но не простой, а главный; в 1955–1967 гг. адмирал И.С. Исаков; в 1954–1961 гг. режиссер А.Д. Попов и в 1955–1983 гг. артист А.А. Попов.

Дом идет до метромоста, части второй очереди метро, построенного в 1935 г. За ним – 11-этажный дом, состоящий из двух разновременных частей. Левая, более украшенная (№ 2а), построена в 1955 г., и правая (№ 2), почти спартанская – в 1930-х гг. Во дворе этого дома на холме стоит старое производственное здание бывшей шерстоткацкой фабрики торгового дома «Вдова М. Рыбакова и К^о». Угол со Смоленской улицей образует совсем непритязательное строение, на котором выложена дата его появления на свет – 1962 год.

Возвратимся отсюда к перекрестку Кудринской улицы и Большой Пресненской (Баррикадной и Красной Пресни). С правой стороны – вход на старую территорию зоопарка (о нем см. в главе «Грузины»), где находится один из Пресненских прудов, образованных речкой Пресня, левым притоком Москвы-реки. Кроме него, все они засыпаны, а сама речка взята в подземный коллектор. Вторая речка, протекавшая в этих местах, – Бубна, вытекавшая из Козьего болота в районе Козихинских переулков, образовывает пруд на новой территории зоопарка и впадает в Пресню.

В 1681 г. царь Федор Алексеевич выбрал место около реки Пресни для строительства загородного дворца с домовой каменной Воскресенской церковью. К дворцу перенесли также деревянную Никольскую церковь с Курьих ножек (на современной Большой Молчановке), и со временем около него возникло поселение, в котором жила царская прислуга, – село Воскресенское. Река уже тогда была перегорожена несколькими плотинами, по которым шли проезжие дороги к воротам Скородома, крепости на месте современного Садового кольца.

П.В. Сытин в числе тысяч документов, впервые введенных им в научный оборот, опубликовал в первом томе своей «Истории планировки и застройки Москвы» карту части Москвы у Пресни, на которой показано положение как «Государева нового сельца Воскресенского», так и самой Воскресенской церкви – они находились у верхнего Пресненского пруда, в районе современных Грузинских улиц. Недалеко был и большой дворцовый сад площадью 63 гектара, «…а в том саду садового строения 2400 яблонь по местам на грядах; 560 привиков, 34 гряды почек, 250 кустов вишнягу, 112 гряд смородины красной. У того саду садовников 13 человек». В селе находился и Потешный двор, для которого в 1685 г. «на дело ларя белому медведю» отпустили 13 досок полуторных сосновых, да еще под ларь мастерили «колеса самые добрые».

В Воскресенском селе бывал Петр – тешился там фейерверками, новой для того времени забавой. Отсюда в 1694 г. пошел с походом под Кожухово И.И. Бутурлин вместе со стрелецкими полками, чтобы встретиться с Ф.Ю. Ромодановским в битве потешных с регулярными войсками.

Долгое время пруды находились в дворцовом ведомстве, у плотин стояли мельницы, а в прудах разводилась рыба для дворцового обихода. Их приходилось огораживать от любителей дарового угощения: так, в апреле 1762 г. газета «Московские ведомости» призывала явиться в Главную Дворцовую канцелярию желающих «огородить надолбами Пресненские пруды, так же и малинькой пруд, в котором сидит рыба карпия».

В начале XIX в. Пресненские пруды стали самым модным местом гулянья москвичей. Энергичный начальник дворцового ведомства П.С. Валуев в 1806 г. благоустроил их и открыл гулянье, о котором упоминали многие путешественники и мемуаристы. Автор известных записок Ф.Ф. Вигель вспоминал: «…все заняты были тогда важным домашним происшествием, открытием нового гулянья на Пресненских прудах. Я помню… случалось мне с товарищем проходить по топким и смрадным берегам запруженного ручья Пресни. Искусство умело тут из безобразия сотворить красоту. Не совсем прямая, но широкая аллея, обсаженная густыми купами дерев, обвилась вокруг спокойных и прозрачных вод двух озеровидных прудов; подлые гати заменены каменными плотинами, чрез кои прорвались кипящие шумные водопады; цветники, беседки украсили сие место, которое обнеслось хорошею железною решеткою. Два раза в неделю музыка раздавалась над сими прудами, стар и мал, богат и убог толпились вокруг них». А вот как путеводитель С.Н. Глинки 1824 г. описывал новое гулянье: «И сие место было некогда подобно Неглинной в болотном и тинистом состоянии. Вкус и искусство все преобразили. Деревья, непрестанно питаемые прохладною влагою, пышно раскидывают зеленые ветви свои, как будто любуются собою в прозрачной поверхности обширных прудов. Какое гулянье и какие виды!»

Зимой 1828 г. в газетах и журналах объявили об открытии катания на коньках на Верхнем Пресненском пруду. Гулянье на прудах продолжалось и в середине XIX в., здесь устраивались смотрины купеческих невест.

За прудами по направлению к Пресненской заставе в XVII – начале XVIII в. еще не было плотной застройки – там находились загородные владения, такие, как, например, «огородные земли» отставного обер-прокурора князя Хованского или графа В.Г. Орлова у Нижнего пруда, хотя, конечно, на главной улице – Большой Пресненской – застройка стала появляться, вероятно, раньше.

Большевики улицу назвали Красной Пресней, отмечая таким образом события осени и зимы 1905 г., о которых напоминает скульптура у наземного вестибюля метро «Краснопресненская», изображающая дружинника (1955 г., автор ее – А.Е. Зеленский, а вестибюля – архитектор К.С. Алабян).

По улице 20 октября 1905 г. прошли десятки тысяч москвичей за гробом убитого Н.Э. Баумана. 10 декабря здесь проходила демонстрация, вышли две девушки, державшие красный флаг, и обратились к казакам: «Стреляйте в нас, убейте нас, но живыми мы знамя не отдадим!» Казаки повернули коней и освободили дорогу демонстрантам. В разгар вооруженной борьбы с властью у зоопарка соорудили самую большую на Пресне баррикаду, оставленную восставшими только после артиллерийского обстрела.

Большая Пресненская начиналась от одноименного моста между Средним и Нижним Пресненскими прудами, показанного еще на планах начала нашего столетия. Теперь его уже нет: реку Пресню в 1908 г. перевели в подземную трубу, и вместо моста – шумный перекресток у входа на старую территорию зоопарка.

Еще в 1960 г. предполагалось возвести за вестибюлем метро, на углу Дружинниковской улицы, большое здание Киноцентра, но первым тут появилось Венгерское торговое представительство (№ 1, 1982 г., архитекторы В. Гинзбург, Ю. Филлер, Ю. Лебедев), а Киноцентр (Дружинниковская ул., 15) открыли только в апреле 1989 г. Хотя оба здания принадлежали одним и тем же авторам, но они никак не соотносятся друг с другом, просто поставлены рядом без всякой, даже малейшей попытки создать некий ансамбль, учесть соседство. В Киноцентре несколько зрительных залов, выставочные залы, технические помещения для съемок и монтажа фильмов, а теперь еще и ночные клубы.

Далее улица неузнаваемо изменилась – почти ничего не осталось от бывших здесь зданий. Первые ласточки большой перестройки появились на ней в 1940 г., когда выстроили жилой дом под № 9, и уже в недавнее время на улице долгим рядом выстроились современные жилые здания на месте снесенной в 1970—1980-х гг. старой застройки.

Несколько полнее сохранилась правая сторона Большой Пресненской улицы, но и то только за перекрестком с Волковым переулком. Одна сторона этого переулка граничит с территорией зоопарка и застроена очень мало – на углу с Большой Пресней жилой дом, построенный в 1904 г., и за ним – здание, выстроенное некоей «гражданкой Соединенных Штатов Региной Никодимов-ной Стабровской» по проекту архитектора О.О. Шишковского. На левой стороне переулка есть два примечательных здания. Одно из них – одноэтажный деревянный дом под № 9 с тремя большими прямоугольными окнами в центре, с входом в дом с правой стороны, где еще осталась красивая высокая дверь.

Он был выстроен в 1846 г. гвардейским полковником графом Платоном Зубовым, но не юным фаворитом стареющей Екатерины, давшим этой фамилии богатство и графский титул, а его племянником: за брата фаворита, также облагодетельствованного императрицей, вышла замуж «Суворочка», дочь знаменитого полководца, и от этого союза произошел владелец и строитель нашего дома. Он был назван Платоном в честь дяди. П.Н. Зубов обладал немалым состоянием, имел прекрасный особняк в Гранатном переулке (он сохранился), занимался коллекционированием, и, возможно, поэтому в его доме сделаны такие необычно большие окна, освещавшие домашнюю галерею (может быть, этот дом был и выстроен для его собрания живописи).

Другое здание в переулке, которое следует осмотреть, – особняк в стиле модерн под № 15, выстроенный архитектором В.Д. Адамовичем в 1904 г. для потомственного почетного гражданина В.К. Мельникова. Позади особняка сохранилось интересное деревянное здание с красивым резным карнизом и обрамлениями окон, в которых еще остались старые мелкие выпуклые стекла, а во дворе находятся незаурядные по красоте служебные постройки.

За Волковым переулком на Большую Пресненскую улицу глядят строения соседнего Охотнического переулка (название якобы по охотникам, жившим здесь; современное название с 1922 г. – Столярный переулок). В этом переулке еще остались здания мебельной фабрики фирмы «Мюр и Мерилиз», работы известного архитектора Р.И. Клейна, выстроившего магазин той же фирмы на Театральной площади. Теперь – это машиностроительный завод «Рассвет».

Только на последней части Большой Пресненской осталось несколько строений, о которых было бы необходимо упомянуть, – дом № 28 с несколькими эркерами и керамическими украшениями, выстроенный в 1904 г. владельцем коробочной и этикетной фабрики Б.И. Катламом по проекту архитектора Э.С. Юдицкого; рядом с ним маленький трехэтажный дом 1901 г. (архитектор Д. Зверев) и дом № 36 с дробной отделкой фасада – портиками, каннелиро-ванными колонками, мелкими окнами (1905 г., архитектор О.О. Шишковский для купца Моисея Кочубея). В архиве сохранилось описание этого дома, сделанное в 1922 г., по которому можно приблизительно представить себе, до какой разрухи дошла Москва во время переворотов, войн, установления новой власти: в доме исчезли все оконные переплеты, все балки перекрытия и стропила. В этом здании в 1913–1914 гг. жил В.В. Маяковский.

Дом № 46, принадлежавший Михайловскому монастырю Уфимской епархии, начал строиться в 1914 г. на пожертвованном ему участке земли. До октября 1917 г. его успели закончить только вчерне, но все-таки смогли совершить осенью 1918 г. освящение престола домовой церкви во имя Образа Иисуса Христа; если зайти во двор, то с правой стороны здания можно увидеть апсидный выступ церкви и ее высокие окна с полукруглыми завершениями.

Угол Большой Пресненской и площади Пресненской заставы (1905 г.) образует здание Краснопресненского универмага (№ 48/2), выстроенного в 1927–1928 гг. архитекторами братьями Весниными. Это одно из новых для Москвы 20-х гг. типов зданий, в разработке которых принимали участие лучшие архитекторы того времени. Универмаг построили на маленьком и неудобном участке, сделав переднюю плоскость гигантской витриной.

Почти равна Большой Пресненской улице Средняя (с 1922 г. улица Заморенова), идущая южнее. На этой улице в 1960-х гг. снесли замечательный памятник пушкинской Москвы, заменив его стандартной пятиэтажкой (№ 14–16). На ее месте находился дом, приобретенный в 1820 г. коллежским советником Николаем Васильевичем Ушаковым, служащим Комиссии для строений Москвы. Дом был двухэтажный: первый этаж его каменный, а второй – деревянный. За домом находился небольшой сад и хозяйственный двор с двухэтажным флигелем.

Дом Ушакова славился своими музыкальными салонами, о которых даже сообщали в журналах. Вот что писал «Дамский журнал» в марте 1829 г.: «По окончании симфонии Гайдна две прекрасные хозяйские дочери пели первую часть Stabat Mater знаменитого Перголези… и пели, как Ангелы… Концерт закончился блестящим финалом, а вечер веселым ужином. В числе гостей было много знатоков, любителей и любительниц музыки».

В этом доме, в большой семье Ушаковых – у них было пятеро детей: три сына и две дочери, – с зимы 1826/27 г. стал регулярно бывать Александр Сергеевич Пушкин. На одном из многочисленных московских балов Пушкина познакомили с очаровательной семнадцатилетней девушкой с темно-голубыми глазами и пепельными волосами – это была Катенька Ушакова, старшая из двух дочерей. Пушкин, бывший сосланный, изгнанник, не видевший общества несколько лет, немедленно влюбился в нее. В Москве стали поговаривать, что «…по-видимому, наш поэт, наш знаменитый Пушкин, намерен вручить ей судьбу жизни своей, ибо уже положил оружие свое у ног ее, то есть сказать просто, влюблен в нее».

Поэт посвятил Екатерине Ушаковой несколько стихотворений. Вот одно из них, написанное перед отъездом в Петербург, веселое и игривое, но с неожиданно серьезным концом:

В отдалении от вас
С вами буду неразлучен.
Томных уст и томных глаз
Буду памятью размучен;
Изнывая в тишине,
Не хочу я быть утешен,
Вы ж вздохнете ль обо мне,
Если буду я повешен?

Оно было написано в мае 1827 г., менее чем через год после того, как повесили пятерых декабристов…

Все думали, что поэт нашел, наконец, ту, которой суждено быть ему спутницей в жизни, но их отношения не переросли в настоящее чувство и остались чисто дружескими. Через несколько лет, уже после гибели Пушкина, Екатерина Ушакова вышла замуж, и ревнивый муж заставил ее уничтожить все написанное рукою поэта.

Напротив особняка Ушаковых участок (№ 11–15), принадлежавший купцу Ивану Ивановичу Вавилову. По улице стояли три небольших деревянных дома, в которых жили члены большой семьи: в среднем, самом поместительном (№ 13), – глава семьи и его жена Александра Михайловна с дочерью Лидией и сыном Сергеем, в доме № 15 – другая дочь, Татьяна, со своими дочерью и сыном, а в крайнем угловом – № 11 – старший сын Николай с семьей, продолжавший жить в нем некоторое время после большевистского переворота. Все дети купца Вавилова пошли в науку, но сыновья его приобрели всемирную известность: старший стал ботаником, а младший физиком. Судьба их поразительна, поистине трагична: старшего убили сталинские недочеловеки, а младшего назначили президентом сталинской же Академии наук…

Сергей Иванович Вавилов вспоминал, что в их усадьбе был большой сад «с великолепными яблонями и барбарисом», а дом был «…старый, дворянский, столетней давности, с колоннами внутри, с расписными стенами, с большим бальным залом, с дверями красного дерева». По архивным данным, дом существовал в начале XIX столетия в усадьбе бригадира Н.А. Сумарокова; одно время ею владела жена губернского прокурора С.П. Жихарева, знакомого Пушкина и автора известного дневника, источника многих сведений о жизни Москвы начала XIX в. В начале 1930-х гг. все эти дома сломали, чтобы на их месте построить стоящее и сейчас здание телефонной станции.

Далее по улице – образчик стандартной современной архитектуры, как эпидемическое заболевание, распространившееся по всему миру: «спичечный коробок» на торце и тот же коробок плашмя. Это поликлиника Министерства здравоохранения (№ 27, И. Ядров, А. Саукке, И. Шульга и другие). Почти у конца Средней Пресни влево отходит Большой Трехгорный переулок (Верхний Пресненский), в котором стоят два дома дешевых квартир (№ 15) городского попечительства о бедных, выстроенные в 1912 г. по проекту архитектора М.Е. Тюрина. Один из них – имени М.Е. и М.Г. Поповых – находится по красной линии переулка, а второй – имени князя А.А. Щербатова – в глубине двора: в них находились дешевые квартиры, бесплатная столовая, ясли.

По соседству со Средней Пресней проходят Предтеченские переулки – Большой (Большевистская ул.) и Малый, Верхний и Нижний (пер. Капранова). Все они называются по церкви во имя Рождества Иоанна Предтечи, ухоженное здание которой стоит в Малом Предтеченском переулке (№ 2). Деревянная церковь впервые упоминается в 1685 г. По предположению автора книги об этой церкви Б.Б. Михайлова, она была освящена в память Рождества Иоанна Предтечи потому, что тут, возможно, происходили языческие празднования на день Ивана Купалы, когда христианская церковь отмечает Рождество Иоанна Предтечи.

В 1714 г. причт и прихожане просили выстроить вместо деревянного каменное здание. Разрешение было получено, но через полтора месяца каменное строительство запретили по всей России, за исключением Петербурга. Возведение церкви было закончено только в 1734 г., когда освятили главный престол. Колокольня более поздняя – 1810 г., как и трапезная, построенная по проекту архитектора Ф.М. Шестакова, согласно клировым ведомостям, в 1828 г. Среди жертвователей на строительство был прихожанин храма, известный медик, лечивший «всю Москву», профессор университета М.Я. Мудров. В трапезной был освящен престол во имя Софии премудрости Божьей (и жену, и дочь Мудрова звали Софья). В 1894 г. трапезную увеличили по проекту архитектора П.А. Кудрина.

Прямо напротив Малого Предтеченского переулка располагалось владение, на котором возникла знаменитая позже «Трехгорка», текстильная фабрика, заведенная Федором Резановым и Василием Прохоровым. Это место позже так и называлось – «Старый ткацкий двор». На большом участке площадью более 7000 квадратных саженей к 1807 г. был построен каменный особняк, возможно, сохранившийся в основе современного здания № 11а, стоящего на краю обрывистого откоса. Эти места до сих пор сохранили ощущение почти загородного места, особенно это чувствуется летом, когда все вокруг покрыто разросшимися кустарником и деревьями.

В 1820-х гг. этот участок разделился между Резановым и Прохоровыми – на документе о разделе сохранилась собственноручная расписка: «означинай обмер утверждаю московская купьчиха Екатирина Никифарава дочь Прохарова». В 1856 г. Прохоровы продали этот участок, так как он оказался довольно далеко от фабричных строений, переведенных ближе к Камер-Коллежскому валу. Перед Октябрьским переворотом 1917 г. участок принадлежал некоей первогильдейской купчихе Беляевой, сдававшей постройки то под обувную, то под конвертную, то под коробочную фабрики.

На правой стороне Малого Предтеченского переулка, напротив церкви Рождества Иоанна Предтечи, – деревянный домик священника, стоящий на углу Большого Предтеченского переулка, который в начале XIX в. назывался Малой Пресненской улицей, а в 1922 г. был переименован в Большевистскую улицу, так как в доме № 4 находился военно-революционный комитет Пресненского района во время переворота, предпринятого большевиками в октябре 1917 г. В нем открыли выставку, превратившуюся в историко-революционный музей «Красная Пресня», для которого в 1975 г. выстроили новое здание.

В этом же переулке, несколько далее, находится живописное, краснокирпичное, с белокаменной отделкой здание (№ 7) с высокими окнами – училище имени Ф.А. Копейкина-Серебрякова, выстроенное в 1904 г. по проекту архитектора Н.Н. Благовещенского. На здании – мемориальная доска, посвященная событиям революции 1905 г.

Почти напротив училища стоит двухэтажный дом приюта для бедных, автор которого архитектор В.М. Борин выстроил его вместе с домовой церковью в 1902 г.

Между этим переулком и соседним – Нововаганьковским (пер. П. Морозова) – находится комплекс зданий Гидрометеоцентра, родословная которого идет от обсерватории Московского университета, впервые ставшего «осваивать» Пресню в начале XIX в., когда ему подарили большой и почти пустой участок на берегу Москвы-реки.

О необходимости астрономической обсерватории в университете начали говорить в 1803 г. Сначала предполагалось построить ее в ботаническом саду на Первой Мещанской, но для обсерватории необходимо было возвышенное место. Благодаря богатому греку Зою Павловичу Зосиме такое место университет получил: меценат в 1827 г. подарил ему «дачу, находящуюся в Пресненской части на Трех Горах… на устройство на оном месте Обсерватории, или на что другое полезное с Высочайшего утверждения Его Императорского Величества», – говорилось в дарственной З.П. Зосимы.

Место действительно было вполне удобным для астрономических наблюдений и измерений: на высоком холме, где горизонт не загорожен строениями, достаточно далеко от больших проезжих улиц, где не было сотрясения от езды тяжелых экипажей.

В 1830 г. началось строительство – возвели деревянный дом для астронома-наблюдателя и хозяйственные строения по линии Нововаганьковского переулка (№ 5), а главное здание обсерватории, поставленное в глубине участка, было закончено осенью 1831 г. Автором строений был архитектор Д.Г. Григорьев, а все хлопоты по определению места постройки, наблюдению и приобретению инструментов лежали на профессоре университета Д.М. Перевощикове.

Многие известнейшие ученые работали в этой, одной из старейших русских обсерваторий, и многие астрономы получили здесь первые навыки работы с астрономическими инструментами. Кстати, с одним из них связана курьезная история, рассказываемая не шутя еще недавно партийными пропагандистами. В обсерватории университета работал профессор П.К. Штернберг, активно поддерживавший большевиков и ставший после их победы московским военным комиссаром. Так вот, профессор еще до большевистского переворота, пользуясь своим положением, получил право на топографические съемки, составил на их основе карту города, обозначил на ней важные объекты и прятал ее в течение многих лет в… астрономической трубе. Этой-то картой в ноябре 1917 г. и воспользовался Московский военно-революционный комитет. Все это звучало бы очень убедительно, если не знать, что точные карты города продавались тогда на каждом углу, и на всех этих картах были обозначены важные объекты.

Стараниями университетских астрономов здание обсерватории находится сейчас на государственной охране и как памятник архитектуры, и как памятник истории.

В Нововаганьковском переулке, на углу его со Средним Трехгорным (Малый Никольский) (№ 20/6), уже в угрожающем состоянии накануне развала стоит «памятник архитектуры», редкий образец нероскошного жилого деревянного дома, выстроенного для секунд-майора А.А. Верещагина еще в допожарное время. Когда-то по переднему фасаду дома проходила нарядная анфилада парадных комнат – кабинет, гостиная с угловыми печами, бальный зал.

Нововаганьковский переулок, на который выходят постройки обсерватории, называется по местности Новое Ваганьково – сюда перевели из Старого Ваганькова (напротив Кремля, у пересечения Моховой и Знаменки) государев «псарный» двор, а с ним и дворцовых служителей. Переулок назывался также Никольским, по церкви Св. Николая Чудотворца, огромное здание которой стоит меж трех переулков – Средним, Малым Трехгорным и Нововаганьковским. С церкви сняли главы, в стенах прорубили проемы, разобрали верхние ярусы колокольни – и все это для того, чтобы в 1928–1929 гг. переоборудовать церковь под клуб – на здании еще недавно была видна надпись: «Дом культуры имени Павлика Морозова». Теперь церковь отдана верующим, и началось ее медленное восстановление, требующее больших трудов и средств, настолько обезобразили ее бывшие хозяева.

До начала XX в. Никольская церковь, отстроенная в последней четверти XVIII в., была сравнительно небольшой, но в 1860 г. к ней пристроили пространную трапезную и высокую колокольню, совершенно не гармонировавшие со старой церковью. А в 1900 г. по проекту архитектора Г.А. Кайзера перестроили и саму церковь, освященную 1 декабря 1902 г. в память Живоносного источника – она обычно называлась по приделу Никольской (другой придельный храм посвящен св. Дмитрию Ростовскому).

Церковь была поставлена на высоком речном берегу, в урочище, известном в Москве под названием «Три горы»: действительно, на нивелирном плане прошлого века, снятом в то время, когда рельеф еще не был сглажен планировочными работами, четко видны три холмистых мыса, разделенные глубокими оврагами. Для многих москвичей оно более всего знакомо по одной из самых старых московских мануфактур – «Трехгорной», или более фамильярно – «Трехгорке».

Становление этой мануфактуры неразрывно связано с фамилией Прохоровых, основатель которой Василий Иванович Прохоров был сыном монастырского крестьянина Троице-Сергиевой лавры. Он был приказчиком у старообрядца, державшего пивоваренную фабрику, а потом и сам занялся изготовлением пива. Но, по рассказам, бытовавшим в семье, по настоянию жены, не желавшей, чтобы материальное благосостояние семьи зиждилось на зазорном деле – спаивании народа, он бросил пивное заведение и стал заниматься текстильным производством, тем более что его родственник Федор Резанов, уроженец Зарайска, знал ремесло набойщика. Они образовали компанию и сняли за речкой Пресней в Верхнем Предтеченском переулке два больших земельных участка, где основали в 1799 г. ситценабивную фабрику.

Дело развивалось – покупали миткаль и набивали его, сбывая в подмосковных городах. На фабрике тогда работало около 200 человек, производилось товара на 300 тысяч рублей, и они смогли выкупить земельные участки в собственность. Однако вскоре В.И. Прохоров разделился с компаньоном и стал вести дело самостоятельно. Его сын Тимофей, работавший колористом на текстильной фабрике купца Чванова около Девичьего поля, расширяет производство, занявшись ткачеством.

После пожара 1812 г. производство перемещается со «Старого ткацкого двора» в Верхнем Предтеченском переулке на новое место, поближе к Камер-Коллежскому валу и к Москве-реке, на Нижнюю Пресненскую улицу, где позже выстроили новые корпуса ткацкой и прядильной фабрик. Прохоровские изделия стали пользоваться успехом и известностью – платок этой фабрики, попавший в Англию, «возбудил, – как писал русский посол там, – удивление знатоков по тканям, материалам и краскам». Были открыты многочисленные склады и магазины в России и в Средней Азии. Т.В. Прохоров много делал не только для процветания текстильного дела, но и для рабочих фабрики – он основал одну из первых в России ремесленных школ, открыл театр при фабрике, он активно участвовал в деятельности попечительного над тюрьмами комитета.

Несмотря на разразившийся в середине XIX в. кризис и остановку в фабрике, его наследникам удалось еще более расширить дело. В 1874 г. было учреждено «Товарищество Прохоровской Трехгорной мануфактуры», в состав которого позднее входили ситценабивная, бумаготкацкая, отбельная и прядильная фабрики, ремонтная мастерская и даже газовый завод. В Донбассе товариществу принадлежали каменноугольные шахты, а основной капитал перед Первой мировой войной составлял более 8 миллионов рублей.

В 1912 г. Николай Иванович Прохоров и его потомки получили дворянское достоинство. П.А. Бурышкин, хорошо знавший московское купечество, приведя слова В.П. Рябушинского: «Родовые фабрики были для нас то же самое, что родовые замки для средневековых рыцарей», заметил: «В отношении Прохоровых это в особенности верно. Прохоровская семья, в лице ее мужчин, прежде всего жила своим делом. Выражение „прохоровский ситец“ было указанием не только на фабричную марку, а на творчество семьи и ее представителей. Поэтому Прохоровы мало проявили себя в общественной деятельности. Эта культурная и даровитая семья не дала ни городского головы, ни председателя Биржевого комитета. Даже гласным Думы, кажется, никто не был. Все время и все внимание уходили на фабрику». Правда, надо сказать, что Бурышкин был не совсем прав – Прохоровы активно участвовали в благотворительности, учреждая больницы и приюты. Он сам приводит пример талантливого скульптора Е.И. Беклемишевой, урожденной Прохоровой, устроившей в 1892 г. столовую для голодающих и тифозную больницу, где она заразилась и умерла.

Если спускаться вниз по Среднему Трехгорному переулку, то на краю холма можно увидеть особняк Прохоровых (№ 1). Его построили примерно в 1836 г., а во второй половине XIX в. пристроили новые помещения.

Другой прохоровский особняк – похожий на романтический средневековый замок – находится в Большом Трехгорном переулке, позади современного жилого дома № 1/26. Построен он был в 1884 г. архитектором В.Г. Залесским.

Грузины

В Москве есть две улицы, название которых напоминают о старинном поселении грузин, – Большая и Малая Грузинские.

Грузия, которая приняла христианство в IV в., всю свою долгую историю боролась за независимость с могущественными соседями, и естественным союзником в окружении мусульманских стран была для нее единоверная Россия. Еще в 1658 г. царь Теймураз I прислал к царю Алексею Михайловичу своего сына Ираклия с большой свитой для установления более близких отношений, но в то время России было не до далекой Грузии, хватило бы сил справиться с более насущными проблемами. Возможно, что некоторые члены свиты остались тогда в Москве и образовали первую грузинскую колонию. В 1685 г. в Москву прибыл царь Арчил, который провел здесь три года; сын его Александр остался при дворе и был товарищем детства Петра I. Он бывал с ним и за границей, и в военных походах, но под Нарвой попал в плен и, хоть Петр старался вызволить его оттуда, так и скончался в неволе в 1710 г. Похоронили Александра Арчиловича в Донском монастыре, где со временем образовался грузинский некрополь.

Поселение грузин в районе нынешних Грузинских улиц образовалось после того, как в 1729 г. эти земли были пожалованы царю Вахтангу IV и приехавшей с ним большой свите. Возможно, что примерно в то же время, то есть в 30—40-е гг. XVIII в., появилась проезжая дорога, соединявшая грузинскую слободу с Тверской улицей и с Пресненской («волоцкой») дорогой, шедшей на Волоколамск – нынешняя Большая Грузинская улица.

Она начинается от перекрестка Большой Пресни (Красной Пресни) и Кудринской (Баррикадной) улиц. Этот ее отрезок, называвшийся в начале XIX в. Набережной улицей, продолжался до Грузинской площади.

На самом углу с Кудринской находился участок, которым в первой половине XVIII в. владел окольничий князь Юрий Федорович Щербатов, занимавший немалые должности у Петра I: при постройке Петербурга он «смотрел» за кафельным и кирпичным заводом, а потом заведовал Ямским приказом, то есть был начальником российских почт. Большой участок (территория современных № 2 и 4 по Большой Грузинской и № 6, 8, 10 по Кудринской улицам) в дальнейшем принадлежал его сыну Михаилу, архангельскому губернатору, потом его внуку и последнему владельцу из этого рода, князю Михаилу Михайловичу Щербатову. Один из самых образованных людей России XVIII в., знавший пять иностранных языков, обладатель крупнейшей библиотеки, насчитывавшей более 15 тысяч томов, он серьезно занимался историей и написал семитомную «Историю Российскую от древнейших времен». Имя князя Щербатова в нашей памяти связано с его блестящим памфлетом «О повреждении нравов в России», который обличал нравы екатерининского двора, громил новомодные привычки, призывал восстановить благостные российские обычаи и предрекал неминуемую гибель России от проникновения растленного Запада.

Возможно, что именно князь М.М. Щербатов в 1780-х гг. построил сохранившийся до нашего времени деревянный дом, вставший на небольшом пригорке над одним из Пресненских прудов. Чтобы увидеть его, надо пройти во двор дома № 4/6, мимо развесистого дерева с большими узловатыми ветвями, прожившего немало лет. Здание это не только замечательный архитектурный памятник конца XVIII столетия, образец загородного дворянского дома, но и выдающийся исторический мемориал. Какие имена связаны с ним! Кроме Щербатова – декабрист Д.И. Завалишин, лексикограф В.И. Даль, писатель П.И. Мельников-Печерский.

В конце XVIII – начале XIX в. часть владения (Большая Грузинская ул., 2–4) принадлежала графу Л.В. Толстому. После кончины графа она перешла к его дочерям; одна из них – Екатерина – стала женой И.Н. Тютчева и матерью поэта Федора Тютчева, а Надежда вышла замуж за И.И. Завалишина. Ее сын, будущий декабрист, вспоминал, как он жил в «…доме Льва Васильевича Толстого у Пресненских прудов, перешедшем потом через несколько лет во владение Владимира Ивановича Даля, товарища моего по службе и по походу в Швецию и Данию. Помню, что при осмотре Москвы я был еще так мал ростом, что мог входить в Царь-пушку». От Толстых дом перешел к надворному советнику Ф.С. Чаплину, а потом к князю В.Л. Шаховскому.

В 1859 г. владельцем дома стал знаменитый лексикограф Владимир Иванович Даль. В документах на этот дом он пишется действительным статским советником, одним из высших чинов в Табели о рангах России – ведь перед отставкой В.И. Даль был в Нижнем Новгороде главой удельного ведомства. Накануне переезда он просил С.Т. Аксакова присмотреть ему дом в Москве. Нашли в хорошем месте, на пригорке над Пресненскими прудами, с большим садом, тянувшимся до Садовой. В конце 1859 г. Даль поселился здесь вместе со всей семьей.

В этом доме продолжалась неутомимая работа над главным делом жизни Даля – составлением «Толкового словаря живого великорусского языка», начатая сорок лет назад, когда в марте 1819 г. Даль услышал от ямщика и записал новое для него слово «замолаживает». Работа над словарем была подвигом уже старого и немощного Даля, который, как рассказывали, зарабатывался иногда до обмороков. Достаточно сказать, что он держал до 14 корректур текста – всех его 330 авторских листов! Бывало, Даль говаривал: «Ах, дожить бы до конца Словаря! Спустить бы корабль на воду, отдать бы Богу на руки!»

Все издержки печатания словаря принял на себя император Александр II. Глубокая и печальная ирония заключалась в том, что ни один из русских университетов не почтил Даля, один только Дерптский университет прислал автору лучшего русского словаря латинский диплом… Словарь начали печатать в 1861 г. и закончили через шесть лет, а в сентябре 1872 г. В.И. Даль скончался в этом доме.

Здесь жил также П.И. Мельников-Печерский, приехавший в Москву из Нижнего Новгорода, где он и познакомился с Далем. Осенью 1868 г. Мельников поселился во флигеле с женой и шестью детьми и здесь закончил принесший писателю известность роман «В лесах». Ему приходилось работать не покладая рук, «…дни и ночи, не выходя из кабинета, работая поневоле, чтобы снискать пропитание семье, и нужно правду сказать, этой нужде много обязаны своим появлением лучшие беллетристические произведения его», – писала его дочь.

После кончины В.И. Даля в этом доме жил его сын Лев. Окончив с золотой медалью Академию художеств, он получил после путешествия за границу звание академика и стал автором таких выдающихся сооружений, как собор на территории ярмарки в Нижнем Новгороде, надгробие Минина и Пожарского там же, ему принадлежали мозаичные панно в храме Христа Спасителя, проект Смоленского рынка в Москве. Даль интересовался народным зодчеством, он много ездил по Русскому Северу, изучая его. Умер Лев Даль очень молодым, в 46 лет.

Деревянный дом Далей воистину чудом пережил все напасти; он уцелел в пожар 1812 г., который остановился буквально у его стен (еще недавно можно было видеть на правой торцевой стене незакрытые реставраторами обугленные бревна), во время оккупации французами в доме жил какой-то генерал и топил паркетом печи: дом пережил Великую Отечественную войну – в бомбе, упавшей неподалеку, вместо запала оказался… чешско-русский словарь!

На той же стороне улицы, несколько в глубине, видно здание двухэтажного особняка под № 4а/6. Он выстроен архитектором Б.Н. Шнаубертом в 1894 г. для дворянина А.А. Бионкур де Катуара, а в июне 1910 г. приобретен за 150 тысяч рублей известным собирателем Петром Ивановичем Щукиным. По воспоминаниям И.Е. Бондаренко, «он (Щукин. – Авт.) отделал его с большим вкусом, обставил стильной мебелью… но недолго были дни его семейной жизни, скоро красивый зал его нового дома огласился панихидным пением над утопавшим в цветах П.И. Щукиным. Он умер от аппендицита». В советское время тут находился 1-й интернациональный пионерский дом для детей-сирот, открытый в 1925 г. Теперь в доме Московское хоровое училище, основанное в 1944 г.

С левой стороны от этого участка – большой пруд, через который протекала речка Кабанка (или Кабанихин ручей). Рядом с ним находилось здание Александровского приюта для бедных престарелых священнослужителей, основанного на средства графини Анны Георгиевны Толстой, последней из рода князей Грузинских, живших в старинном московском урочище «Грузины». Для приюта она пожертвовала большую усадьбу с громадным садом, вековыми деревьями, липовыми аллеями и прудом, а также 100 тысяч рублей на содержание его вместе с домовой Троицкой церковью, куда завещала передать все ее драгоценные иконы и утварь. Только ковчег с мощами, перешедший к ней от ее предков – царей Грузии, Анна Георгиевна приказала передать в один из грузинских монастырей.

Она и ее муж, обер-прокурор Святейшего синода, граф Александр Петрович Толстой, были очень близки в последние годы жизни к Гоголю, который жил и умер в их доме на Никитском бульваре. Как писал Аксаков, сближение Гоголя с Толстыми оказалось для него «решительно гибельным». После кончины писателя Толстые продали дом и переехали в Грузины.

Теперь в доме бывшего приюта помещается Институт физики земли, основанный Отто Юльевичем Шмидтом, – он работал в этом здании с 1950 по 1956 г.

Если зайти за новый жилой дом № 14, то позади него можно увидеть солидное четырехэтажное здание, стоящее как-то боком к линии Большой Грузинской улицы. Это следствие того, что до переворота октября 1917 г. предполагалось продолжить Кабанихин переулок (часть Зоологической улицы до резкого ее перелома) для соединения напрямую с Большой Грузинской улицей, и здание выстроили с учетом новой красной линии. Оно строилось в 1900 г. по проекту архитектора Р.И. Клейна для общежития Московского университета, получившего имя Николая II.

При большевиках здание занял Коммунистический университет имени Свердлова, а ныне тут организация с труднопроизносимым названием ВНИИ Стандартэлектро. До покупки участка университетом его владельцами были дворяне Перфильевы, переехавшие сюда в 1849 г. Помните ленивого, доброго, легкомысленного Стиву Облонского из романа Толстого «Анна Каренина»? Прообразом его был Василий Степанович Перфильев, сын владельца дома генерала от кавалерии С.В. Перфильева. «Кто не знал в те времена патриархальную, довольно многочисленную, со старинными традициями семью Перфильевых? Они были коренные жители Москвы. Старший сын генерала Перфильева от первой жены был московским губернатором и старинным другом Льва Николаевича», – вспоминала сестра Софьи Андреевны Т.А. Кузминская. Толстой, работая над «Войной и миром», приезжал к ним, беседовал со старшим Перфильевым, участником Отечественной войны 1812 г., а молодые Перфильевы были посажеными на свадьбе Льва Николаевича и Софьи Андреевны. Дом Перфильевых был известен и Гоголю, который, возможно, посещал их в Грузинах.

Недалеко от участка Перфильевых, вправо от Большой Грузинской, отходит Зоологическая улица; в 1951 г. в нее были включены два переулка – Бубнинский и Кабанихинский, который еще назывался Чухинским (по фамилии владельцев).

Все эти проезды в XIX в. проходили по почти не застроенной местности, где в оврагах и зарослях текли две речки – Бубна и Кабаниха. Местность эта носила название Медынцевые горы или в просторечии Медынка. Оно произошло не от мифического «медового» двора, якобы находившегося здесь, как сообщает справочник «Имена московских улиц», а от вполне реальных владельцев участка – купцов Медынцевых.

На Зоологической улице есть интересный исторический и архитектурный памятник – дом под № 13, стоящий на крутом переломе улицы, как раз там, где кончался Кабанихин переулок. Дом располагается по предполагаемой линии нового проезда в сторону Большой Грузинской – его башенка оформляла угол будущего проезда. За многие годы этот дом лишился своего оригинального фасада, большая плоскость которого оживлялась только тремя высокими готическими окнами и балконом. Теперь балкона уже нет, пробили много новых окон, пропустили через них трубы, и ныне на это когда-то интересное здание уже не обратишь внимания.

В 1915 г. художник Василий Дмитриевич Поленов приобрел участок на Медынке и при поддержке Саввы Мамонтова построил дом со зрительным залом, мастерскими, библиотекой, кабинетами для репетиций «секции содействия устройству деревенских, фабричных и школьных театров». Здание было спроектировано архитектором О.О. Шишковским и открыто 29 декабря 1916 г. в присутствии А.А. Бахрушина, С.И. Мамонтова, Г.С. Бурджалова, самого Поленова и многих других известных деятелей культуры. В театре ставились пьесы, написанные художником, в его же декорациях, специально разработанных для небольших самодеятельных театров. «Театральное дело на всю Россию», как называл эту секцию сам Поленов, было его любимым детищем. «Заживаясь в Москве до позднего лета, он по несколько раз в день, накинув черный баварский плащ, через сады, по прямой тропинке с Кудринской Садовой (он жил в доме № 7. – Авт.) на Медынку, бегает к своему излюбленному театральному дому», – вспоминала его дочь.

В советское время дом продолжал работать, но в 1928 г. в нем, переименованном в «Центральный дом искусств деревни» имени уже отнюдь не основателя его, а Н.К. Крупской, произошел пожар, уничтоживший поленовские декорации и почти все театральное имущество.

Левая сторона Большой Грузинской улицы начинается от недавно сооруженного входа в зоопарк, похожего на сказочный замок, несколько не подходящий по размерам здесь. Это так называемая «старая» территория зоопарка, его исконный первоначальный участок, на котором находится окруженный зеленью пруд, единственный сохранившийся из трех Пресненских. Вокруг него – вольеры и другие помещения Московского зоопарка, первого в России.

В конце XIX в. группа университетских ученых решила создать в Москве зоологический сад – не только как просветительское учреждение, но и место, в котором могли бы проводиться научные исследования. Несколько лет собирались средства на покупку животных, строительство помещений (автором их был архитектор П.С. Кампиони). Приходилось преодолевать много различных трудностей, и первое время животных приходилось даже держать на квартирах – например, гигантскому кенгуру некоторое время пришлось жить у профессора С.А. Усова.

Зоологический сад сначала предполагалось открыть в Нескучном, но, в конце концов, дворцовое ведомство отдало под него территорию вокруг Пресненского пруда, и 31 января 1864 г., после молебствия в Георгиевской церкви, на котором присутствовали великий князь Николай Николаевич Старший и принц Петр Ольденбургский, зоологический сад был открыт.

Новое развлечение сразу же приобрело большую популярность, тем более что в саду играл оркестр и был открыт ресторан, а зимой на пруду можно было покататься на коньках – помните встречу Левина и Китти в «Анне Карениной»? «В четыре часа, чувствуя свое бьющееся сердце, Левин слез с извозчика у Зоологического сада и пошел дорожкой к горам и катку, наверное, зная, что найдет ее там, потому что видел карету Щербацких у подъезда. Был ясный морозный день. У подъезда рядами стояли кареты, сани, ваньки, жандармы. Чистый народ, блестя на ярком солнце шляпами, кишел у входа и по расчищенным дорожкам, между русскими домиками с резными князьками; старые кудрявые березы сада, обвисшие всеми ветвями от снега, казалось были разубраны в новые торжественные ризы».

Зоопарк за более чем столетнее существование пережил много трудностей. В 1905 г. он особенно пострадал: тогда сгорела библиотека, погибла лаборатория, был разрушен аквариум; трудно было во время Гражданской войны и разрухи, в Великую Отечественную войну, да и в последнее время зоопарку было нелегко. Его давно надо было бы вывести из центра города.

Далее по Большой Грузинской улице можно обратить внимание на краснокирпичные дома (№ 3): они построены на участке, который принадлежал после пожара 1812 г. купцу первой гильдии Николаю Дмитриевичу Боткину, имевшему здесь красивый деревянный дом, выстроенный по образцовому проекту, – после пожара Комиссия по делам строений выпустила несколько альбомов с фасадами домов, рекомендованными к строительству в Москве. В 1908–1910 гг. владелец этого участка «личный почетный гражданин» Иван Шамин строит несколько жилых живописных зданий по проекту А.И. Буланова.

Далее видны фигурные ворота, ведущие в глубь небольшого участка (№ 5), где стоит деревянный домик. В нем в июне 1981 г. открылся музей, собравший интересную коллекцию различных документов, картин и других предметов, рассказывающих об истории поселения грузин в Москве в XVIIXVIII вв. Но теперь тут запустение, никого нет, а ворота закрыты на большой замок. Недалеко от музея, в скверике, к 800-летию со дня рождения Шота Руставели поставили памятник поэту (скульптор М. Бердзенишвили).

По левой стороне улицы на углу с Зоологическим тупиком² выделяется четырехэтажное здание с большими окнами (№ 9) – это здание Пресненского попечительства о бедных, где находились богадельня, школа и ясли, построенное в 1910 г. на частные пожертвования по проекту архитектора А.Э. Эрихсона.

Теперь мы вышли к тому месту, где собственно находилось грузинское поселение. На небольшой площади, называвшейся Грузинской или Георгиевской по церкви Св. Георгия, здание которой стоит слева, в 1898 г. был устроен сквер.

Для того чтобы полнее представить себе сложную историю постройки церкви, необходимо посмотреть на нее со стороны Зоологического переулка, где можно увидеть маленькое церковное здание, притулившееся к значительно большему, краснокирпичному – тому, которое выходит на площадь. Впервые тут выстроили церковь при дворце грузинского царя Вахтанга в 1720-х гг. Она сгорела, и в 1749 г. генерал-майор и грузинский царевич Георгий просил о позволении выстроить для себя домовую церковь вновь, но церковное начальство решило, что «быть оной церкви приходской, понеже де при оном доме имеется построенных несколько домов, в которых живут Грузинские князья, дворяне и служители, дворов 50». Построили ее быстро – освящение состоялось 27 апреля 1750 г. Но она также сгорела, и в 1788 г. было выдано разрешение на строительство теперь уже каменного здания, которое возвели в 1792 г. (были использованы камень и кирпич от разобранной тогда Леонтьевской церкви возле университета). В 1793 г. освятили Рождественский придел, а настоящую церковь – 23 апреля 1800 г.

В этой церкви в 1866 г. был крещен поэт Вячеслав Иванов. В 1870 г. церковь несколько увеличили и построили колокольню по проекту Н.Н. Васильева. Новая постройка была возведена в 1895–1899 гг.: большое краснокирпичное здание (проект архитектора В.Е. Сретенского) пристроили к старой церкви, ставшей ее трапезной. Закрыли Георгиевскую церковь в 1928 г., но не сломали, и теперь перестроенное новое здание используется электромеханическим техникумом имени Красина, а в старой церкви недавно возобновилась служба.

Напротив грузинской церкви находилась армянская, выстроенная также в то время, когда царь Вахтанг IV получил здесь земли. Строителями ее были армяне, приехавшие в числе большой – три тысячи человек – свиты царя. Царь выделил им участок размером около 1000 квадратных саженей, на котором они и возвели скромную деревянную церковь, замененную в 1746 г. (возможно, по проекту архитектора Я.И. Алфеева) каменной, освященной в память Успения Богородицы. Рядом с церковью было и армянское кладбище. Успенская церковь простояла до 1935 г., когда ее сломали: она находилась примерно на месте дома № 20 по Большой Грузинской улице.

Соседом Георгиевской церкви стал особняк, принадлежавший посольству ФРГ (Большая Грузинская ул., 15). Здесь в начале XIX в. находился большой участок княгини Марьи Багратионовой. Ближе к площади стояли деревянный дом и хозяйственные строения, за ними, к западу, большой сад, спускавшийся к речке Пресне. После 1812 г. этот участок площадью около 6000 квадратных саженей (почти три гектара!) разделился на мелкие части. На одной из них находился небольшой деревянный дом титулярной советницы Ильинской, который «с имеющеюся в доме небольшою мебелью, заключающегося в трех стенных зеркалах с трюмами красного дерева, шести стулах и двух ломберных столах ольхового дерева» сняла в июле 1828 г. сестра поэта Константина Батюшкова. Ее брат сошел с ума, и она посвятила свою жизнь несчастному безумцу. Батюшкова лечили в Германии, потом решили перевезти в Москву, нанять доктора и попытаться лечить здесь. Для него нашли дом в тихой части Москвы, где он прожил несколько лет.

Сохранилась запись в дневнике, сделанная М.П. Погодиным после посещения поэта: «Чрез окно. Лежит почти недвижный. Дикие взгляды. Взмахнет иногда рукою, мнет воск… И так лежит он два месяца. Боже мой! Где ум и чувство? Одно тело чуть живое. Страшно!» На Пасху 1830 г. в доме, где жил Батюшков, по настоянию его тетки Е.Ф. Муравьевой отслужили всенощную, на которой присутствовал А.С. Пушкин. После службы он вошел в комнату Батюшкова. Вид больного поэта произвел на него тяжкое впечатление – возможно, именно этим посещением навеяны строки его стихотворения:

Не дай мне бог сойти с ума.
Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад.

В.А. Жуковский писал в одном из своих писем: «О Батюшкове… весьма худые вести: он почти при конце жизни и надобно желать, чтобы эта жизнь кончилась, чтобы его высокая душа вырвалась из тех цепей, которые так страшно обременяли ее, надежды излечения для него нет никакой». В 1833 г. поэта увезли в его родной город Вологду, где он прожил еще много лет, пережив почти всех друзей, когда-то восхищавшихся его даром.

К 1880-м гг. дом вместе с участком переходит к первогильдейскому купцу из волжского города Плес А.К. Горбунову, для которого архитектор В.В. Барков в 1884 г. увеличивает старый дом пристройками справа и слева, а еще через 13 лет возводит уже для сына Горбунова пышный каменный особняк, пристраивая его с левой стороны к старому дому. На здании особняка под балконами можно увидеть цифры «1897» – дата окончания строительства, и вензель «ВГ» – начальные буквы имени и фамилии владельца Василия Александровича Горбунова.

После переворота октября 1917 г. в особняк пришли новые хозяева – его занял Краснопресненский райком партии большевиков. С 1940 по 1954 г. здесь помещалось Всесоюзное общество культурных связей с заграницей (ВОКС), и особняк стали посещать многие известные деятели политики и искусства, как советские, так и иностранные. Позднее особняк заняло управление советского имущества за границей, а недавно в нем помещалось посольство ФРГ.

Между Курбатовским (теперь это улица Климашкина – переулок назвали в 1965 г. по имени солдата, героя Великой Отечественной войны А.Ф. Климашкина, учившегося в школе неподалеку) и Большим Тишинским переулками на протяжении всего квартала расположились постройки посольства Республики Польша (А. Половников, Б. Топаз, Л. Сомершаф, Н. Крылова при участии архитекторов и инженеров Польской республики), а далее, до Тверской, Большая Грузинская улица застроена новыми домами.

Противоположная, правая сторона Грузинской улицы занята обычными стандартными жилыми домами, но, продвигаясь по направлению к Тверской улице, можно обратить внимание на два строения под одним и тем же № 32 – одноэтажный домик слева и высокий жилой дом справа. В начале XIX в. весь этот участок принадлежал князю Дмитрию Багратиону, и на нем по красной линии улицы стояли два небольших деревянных дома. В 1859 г. левая часть владения была продана, и новая владелица, вдова подполковника А.Д. Софьина, построила деревянный дом с мезонином, дошедший до нас. На правой части владения – жилой дом, выстроенный в 1908 г. архитектором А.Н. Соколовым (владельцем тогда был действительный статский советник В.М. Петрово-Соловово – его фамилия вырезана над металлической, в стиле модерн, калиткой слева). В этом дома находится необычный музей – альпинизма.

Рядом большой, выделяющийся своей обработкой жилой дом (№ 36), центр которого означен огромными колоннами, завершающимися капителями с изображениями пятиконечных звезд. Он был построен в 1937 г. Наркоматом оборонной промышленности «для руководящих работников» по проекту архитектора Ю.Ф. Дидерихса. Если зайти под большую арку во двор, то можно увидеть, как понижается местность к теперь уже исчезнувшему руслу засыпанного Кабанихина ручья.

До Тишинской площади по Большой Грузинской улице нет особенно интересных построек. Имя площади дало урочище «Тишина», названное так, вероятно, по удаленности его от шумных проезжих улиц. В XVIII–XIX вв.

здесь продавали сено и она называлась Тишинской сенной. На углу площади, примерно на территории рынка, в XIX в. находились известные в этом районе «вольноторговые народные» Ламакинские бани у прудов на Кабанихином ручье. Самое заметное сооружение на площади – памятник русско-грузинской дружбе. Он весьма необычен: огромная и какая-то корявая колонна, заканчивающаяся нелепым венком, составлена из трудноразличимых орнаментов, оказывающихся буквами грузинского и русского алфавитов, которые, как говорят, образуют слова «Мир», «Труд», «Единство», «Братство». Колонна стоит на широком плоском постаменте со свитками, на одном из которых начертаны слова из Георгиевского трактата, по которому Грузия вошла в состав Российской империи, а на остальных помещены цитаты из сочинений многих авторов, посвященных дружбе между Россией и Грузией.

Это экзотическое сооружение (скульптор З. Церетели и архитектор-поэт А. Вознесенский), прозванное «шампур с шашлыком», было открыто в 1983 г., в год празднования 200-летия заключения Георгиевского трактата.

Другое сооружение на площади, обращающее на себя внимание, правда, не столь экзотичное – большой жилой дом, занимающий весь квартал между Малым и Средним Тишинскими переулками (1979–1983 гг., архитекторы А.М. Половинкин, Ю.С. Хлебников, В.В. Агапов).

От Тишинской площади к Садовому кольцу ведет так и не переименованная улица, названная по фамилии одного из известных большевиков, стоявшего за многими секретными операциями, технического «мозга» партии, Красина. В 1918–1931 гг. она носила имя австрийского социал-демократа Фридриха Адлера, а до большевистского переворота – Владимиро-Долгоруковская. Это имя ей было дано вместо неблагозвучной Живодерки (да еще Старой), по имени и фамилии любимого москвичами генерал-губернатора Владимира Андреевича Долгорукова, возглавлявшего московскую администрацию с 1865 по 1891 г.

На Живодерке, выходя и на Садовое, находилась большая усадьба, которую посетил А.С. Пушкин в первые дни после приезда в Москву из Михайловского в 1826 г. Он виделся здесь со своим другом поэтом Петром Андреевичем Вяземским. Как вспоминал Ф.Ф. Вигель, Вяземские «жили в таком квартале, в котором ныне едва ли сыщется порядочный человек… Тут находился длинный, деревянный, одноэтажный несгоревший дом, принадлежавший Г. Кологривову, вотчиму княгини (Веры Вяземской, жены Петра Андреевича. – Авт.) с множеством служб, с обширным садом, огородами и прочим, одним словом – господская усадьба среди столичного города».

С Тишинской площади можно пройти в Соколовский переулок. Название его напоминает строфу из песни «Соколовский хор у Яра…», считается, что цыгане из знаменитого хора Ильи Соколова жили здесь. Однако значительно более вероятно, что название произошло, как это обычно бывало в Москве, от фамилии владельца: в 1818 г. ямщики Тверской ямской слободы продали большой участок незастроенной земли коллежской асессорше Соколовой, устроившей по левой стороне переулка бани около реки Пресни. В 1926 г. переулок переименовали в Электрический. В нем, как сказано в справочнике «Имена московских улиц», находилась некая «электросиловая установка» – согласно «логике» переименователей. Так можно было бы назвать почти любую улицу и переулок в Москве…

В переулке доминирует длинное когда-то трехэтажное (теперь с двумя надстроенными этажами) здание (№ 3), щедро украшенное деталями русского орнамента. Оно было построено в 1880 г. на участке у пересечения переулка с Грузинским валом. Владелец его, богатый лесопромышленник И.Г. Фирсанов, возвел здание по проекту архитектора М.А. Арсеньева и передал его «Братолюбивому обществу снабжения неимущих квартирами». Дом для вдов и сирот так и назывался – «Фирсановский». Напротив него – небольшой особнячок (№ 10), стоящий немного в глубине от линии переулка. Его построил для себя в 1884 г. «художник-архитектор» С.В. Соколов. Над входом – картуш с изображением обвитых ветвями циркуля и линейки – символ строительной и архитектурной профессий.

Западнее главной улицы слободы – Большой Грузинской – проходит Малая Грузинская, короче ее примерно на сотню метров. На этой улице два очень заметных здания: одно в готическом стиле, а другое – в русском.

На углу Курбатовского переулка среди одноэтажных деревянных домиков в начале века выросло необыкновенное для Москвы строение (№ 27): все в готических башенках, с выразительным порталом и резным переплетом круглого окна, которое выходит к Малой Грузинской улице. Это римско-католическая церковь Непорочного Зачатия Св. Девы, выстроенная архитектором Ф.О. Богдановичем и освященная 8 декабря 1911 г. По наблюдению исследователя московской готики А. Васильевой, башня над средокрестием церкви напоминает башню знаменитого Миланского собора: «церковь в Грузинах создавалась вскоре после проведения конкурса на проект реконструкции собора. По-видимому, некоторые черты этого известного памятника, и в частности схема композиции западного фасада, отразились в решении церкви Рождества Богородицы». Она же считает, что «…тонкая прорисовка западного фасада с ажурным резным порталом, впечатление необычайной легкости, которое производила эта краснокирпичная церковь на расстоянии, делали ее одной из лучших построек такого рода в России». Церковь хотя и уцелела, но потеряла многое из своего декоративного убранства. Теперь она передана московской польской общине.

Другое приметное здание (№ 15) на Малой Грузинской – яркий терем, похожий на расписной ларец. В нем находится Биологический музей; конечно, неплохо, что это здание занято музеем, а не, скажем, конторой или складом, но надо признаться, что биология ничего общего не имеет с этим колоритным теремом.

В 1891 г. богатый купец Петр Иванович Щукин купил на Малой Грузинской земельный участок, когда-то входивший в большую усадьбу князя Леона Грузинского, и стал строить специально для хранения своих коллекций дом в традициях древнерусской архитектуры. П.И. Щукин собирал все, что относилось к русской истории: различные предметы быта, рукописи и документы, старинные грамоты и акты, архивы декабристов, письма, целый комплекс документов, относившихся к истории Отечественной войны 1812 г., и еще многое другое, и, конечно, пришлось строить отдельное здание для всего собранного.

К проектированию и строительству здания Щукин подошел очень скрупулезно, внимательно знакомясь с образцами русской архитектуры XVII в., просматривая старинные рукописи, орнаменты. С известным тогда архитектором Б.В. Фрейденбергом они ездили в Ярославль, осматривали старинные постройки, зарисовывали детали декоративного убранства. Проект дома выставлялся в Петербурге и привлек внимание императора Александра III. Строительство началось в мае 1892 г., а в сентябре 1893 г. музейное здание, стоявшее в глубине участка, уже было готово – оригинальный дом с острыми щипцами на кровлях, расписанных «в шахмат», украшенный резьбой и поливной керамикой (производства заводов М.С. Кузнецова). Внутри же были роспись на стенах и потолках, скопированная из подлинных документов, красочные изразцовые печи, скобяные изделия, сделанные вручную по аналогам различных построек второй половины XVII столетия – все соответствовало назначению здания.

В новом музее с конца 1893 г. стали размещать щукинские коллекции, однако места все равно не хватало, и Щукин решил строить еще один дом, проект которого он заказал архитектору А.Э. Эрихсону. По красной линии Малой Грузинской улицы в 1898 г. возвели еще один «терем», но более строгий и не так связанный с русскими образцами XVII в. Оба здания соединялись тридцатиметровым подземным туннелем, а во дворе, слева от основных музейных зданий, осенью 1905 г. построили одноэтажное помещение для архива по проекту архитектора Ф.Н. Кольбе.

В 1905 г. Щукин подарил свое собрание вместе с домами и земельным участком государству. Сам же остался хранителем музея, оплачивая в то же время его содержание и пополнение.

Москвичи по достоинству оценили деятельность мецената: «Владелец музея с просвещенной любезностью допускает в него любителей древности… Скромно, без всякой шумихи, в отдаленной части города возникло и множится это достопочтенное хранилище для новых успехов Русского самосознания, на славу родной Москве». В музее Щукина работали Аполлинарий Васнецов, Василий Суриков, Валентин Серов, многие историки.

При коммунистах о сохранении цельности коллекции и уважении прав собирателя даже и не думали – коллекции были расформированы и переданы в Исторический музей, а здесь в 20-е и 30-е гг. находился музей Центрально-промышленной области, потом областной Музей Московского края и с конца 30-х гг. – Биологический музей.

Миусы. Ямская Тверская слобода

В Москве до сих пор сохраняется большое число интересных и много говорящих пытливому уму имен: Патриаршие пруды, Божедомка, Хамовники и другие. Некоторые из них сравнительно легко могут быть объяснены, если знать московскую историю, но другие упорно хранят тайну своего происхождения, и попытки объяснить их остаются только попытками. Так обстоит дело, скажем, со знаменитыми московскими «Курьими ножками», и также не поддается вразумительному объяснению название «Миусы», относящееся к местности, лежащей между Тверскими-Ямскими улицами и Новослободской.

Еще в прошлом веке в печати появилось несколько объяснений этого названия, но все они не выдерживают критики. Так, например, говорили, что в войске Степана Разина был казак по прозвищу Миуска, которого казнили здесь. В царской грамоте 1675 г. сообщалось о нем, что «…назвался будто тот вор нашим Великого Государя нашего Царского Величества сыном… Симеоном». Его поймали и пытали, но где он был казнен, известий не сохранилось. Вспоминали о реке Миус недалеко от Азова, и поскольку немалую роль во взятии Азова играл новый российский флот, то предполагали, что склад леса для флота находился на этой московской площади, чему также нет подтверждения. Ссылались на значение слова «миус» в тюркских языках: «угол», «мыс», но что за угол или мыс был здесь – неясно. Так Миусы и остались без объяснения.

Длительное время тут находилось пустое поле, подходившее на западе к незатейливым постройкам и огородам Тверской слободы ямщиков, на востоке к домам Новой Дмитровской слободы, на юге к избам слободы оружейных мастеров, а на севере к Камер-Коллежскому валу. На первом плане Москвы 1739 г., снятом с помощью геодезических инструментов, так называемом Мичуринском (по фамилии руководителя работ архитектора Ивана Федоровича Мичурина), на этом месте показано большое поле, использовавшееся частью, вероятно, для выпаса скота слобожан, а частью под пашню.

На другом плане Москвы, снятом примерно через 30 лет (так называемом Горихвостовском 1763 г.), в окружении слобод также показано пустое место. Возможно, только в конце XVIII в. этот пустырь был приспособлен под продажу лесных материалов – в «Историческом и топографическом описании Москвы» 1787 г. упоминается «торговая площадь, на которой торгуют разным лесом, в коей лавок деревянных 38». В продолжение почти всего XIX в. использование этой площади не менялось – так, путеводитель И.Г. Гурьянова 1831 г. писал о Миусской площади, как о «собственно для лесной продажи назначенной». То же мы видим на самом подробном московском атласе, так называемом «Атласе Хотева», изданном в 1852–1853 гг. На одном из его листов изображена Миусская площадь, в южной части которой находится «лесной ряд», в центре – «лесной рынок, что под вязками», а рядом с ним – небольшой «Миусский пруд».

Издавна вся эта местность была неблагоустроенной. Московский бытописатель Д.И. Никифоров рассказывает, как он в 1830 г. ездил на Миусскую площадь покупать лес для стройки: «Слабый свет фонарей едва мерцал, внизу у нас была пятая стихия, то есть грязь по ступицу, а сверху обдавал нас дождь. Мы ехали по безбрежному морю грязи. Наконец лошади остановились, выбившись из сил… Грязь на Миусской площади существовала даже в 1856 г. В коронацию Александра II я ехал с теперешней Долгоруковской улицы в павильон Ходынского лагеря, пересекая Миусскую площадь, и экипаж мой застрял в трясине Миусской площади, так что созванные ночью рабочие вытаскивали его рычагами».

Еще в середине XIX в., «обращая внимание на постепенное при перестройках домов в Москве исправление улиц», предпринимались попытки придать площади более цивилизованный характер. «Миюзская лесная площадь, – отмечали городские власти, – состоящая в Сущевской части, при неправильной своей фигуре, имеет размер весьма велик в сравнении оказывающейся в том надобности». Тогда с согласия генерал-губернатора А.А. Закревского часть земли, оставшаяся после урегулирования, поступила в собственность местных владельцев.

К концу XIX в. город решил отдать обширную площадь, расположенную так удобно – недалеко от его центра, под застройку, и в 1890-х гг. городские землемеры распланировали ее, проложив несколько улиц и переулков, которые стали называться Миусскими под различными номерами, оставив лишь в центре небольшую площадку для сквера. Но застраивать Миусское поле начали еще ранее утверждения планировки площади, и первыми на северной окраине обширного поля появились здания парка конно-железных дорог, получившего название Миусского.

На протяжении сотен лет москвичи в основном пользовались услугами извозчиков, число которых в XIX в. доходило до нескольких десятков тысяч. Среди них были и шикарные «лихачи», возившие седоков на лакированных экипажах с мягкими рессорами и надувными шинами, и «ваньки» – крестьяне окрестных селений, промышлявшие зимой в городе на своем доморощенном транспорте. Московские власти издавна пытались привести эту извозчичью рать в относительный порядок, издавая строгие предписания, прообраз современных правил уличного движения.

Как и сейчас, так и много лет назад «водители» превышали скорость и не отличались вежливостью. Еще в 1744 г. отмечалось, что «Его Императорскому Величеству известно учинилось, что в Москве на лошадях ездят весьма скоро, от чего попадающих навстречу людей не точию бьют верховые плетью, но и лошадьми топчут безо всякого рассуждения и сожаления, и скверно бранятся».

С увеличением размеров города и числа его населения все сильнее ощущалась необходимость в развитии транспорта. Так, в 1847 г. двое предпринимателей образовали компанию конных линеек. Это были экипажи, похожие на две лавки, составленные вместе спинками, на каждой сидело по 5–6 пассажиров, которые прикрывались большим фартуком от грязи. Несмотря на неприглядность (в газетах о них так и писали: «известные своим безобразием линейки») и малую скорость, новшество москвичам понравилось. В 1863 г. известный предприниматель и богач В.А. Кокорев предложил Думе проект устройства конно-железных дорог, но тогда он не прошел, так как, отметила Дума, Кокорев хотел «обратить предприятие общественного значения в личное торговое дело».

Во время Политехнической выставки 1872 г. военное ведомство выстроило конно-железную линию, и в том же году компания, основанная В.К. Деллавос, Н.Ф. Крузе и А.С. Уваровым, получила концессию на создание «на собственный счет и страх» целой сети конно-железных дорог. Они получили у города большой участок в Миусах и начали устраивать здесь парк – мастерские, кузницы, конюшни. Строительство продолжалось и в 80-е и в 90-е гг. В 1895 г., когда конку по Долгоруковской улице в виде опыта перевели на электрическую тягу, выяснилось, что доходность ее увеличилась в 2 раза, и, таким образом, введение электрического трамвая было предрешено. В 1907–1909 гг. в Миусском парке выстроили большое здание на 214 трамвайных вагонов. В начале 1900-х гг. в городе стали возводиться электрические подстанции, и одной из первых была Миусская – ее живописное здание находится на 2-й Миусской улице (№ 7). Надо сказать, что прежде к созданию образа производственных зданий подходили творчески, их рассматривали как произведение искусства, и тут, конечно же, напрашивается сравнение отнюдь не в пользу унылых советских заводских строений.

На той же 2-й Миусской улице, на которую выходит Миусский парк, есть еще интересное сооружение, о котором необходимо рассказать. Так, в начале улицы стоит здание (№ 1/10) родильного дома, выстроенное на средства А.А. Абрикосовой. Ее наследники оставили городу 100 тысяч рублей для строительства бесплатного родильного дома (или, как тогда говорили, приюта) с тем только условием, чтобы новое медицинское учреждение было названо именем А.А. Абрикосовой. Город с благодарностью принял щедрый дар, выделил участок земли на бывшем Миусском поле, и в 1903 г. городская дума одобрила проект, автором которого был архитектор И.А. Иванов-Шиц. В 1906 г. родильный приют был выстроен. Наверху здания были выложены две надписи: слева – «городской родильный дом», а справа – «имени А.А. Абрикосовой». Сейчас, правда, вместо имени жертвовательницы красуется фамилия супруги Ленина: «имени Н.К. Крупской», которая никакого отношения к этому зданию не имела.

Середину Миусской площади занимает здание, предназначенное для районного Дома пионеров (1960 г., архитектор Ю. Шевердяев и другие), однако создается впечатление, что авторы явно не понимали, для кого они строят. Ведь это дом для детей, тут нужны выдумка, неожиданность, фантазия, сказка, а выстроено что-то сухое, чиновничье, в котором может поселиться и контора, и райсовет, и какое-нибудь проектное бюро – все, что угодно, но не дети. Перед Домом пионеров – памятник писателю А.А. Фадееву (1972 г., скульптор В. Федоров), композиция, представляющая писателя в окружении героев его произведений: слева из романа «Разгром», а справа – из «Молодой гвардии».

Если встать лицом к Дому пионеров, то слева первым будет комплекс зданий, занимающий почти весь квартал между 2-ми Миусскими: улицей и переулком и улицей Александра Невского (Миусская площадь, 3). Много лет он реконструируется, и на нем нет вывески, но ранее его занимала организация под туманным названием «министерство общего машиностроения».

До большевистского переворота при планировании Миусской площади городские власти предполагали отдать этот квартал для Археологического института, 11-й мужской гимназии и «Дома имени Пирогова», медико-просветительского учреждения, которое «содействовало развитию русской медицины, гигиены и педагогики». Успели выстроить только институт (о котором расскажем позже), а новая «народная» власть коммунистов стала строить очередную бюрократическую контору – для Главсахара и Главспирта. В 1930-х гг. тут воздвигли мрачновато-серое здание с внушительным четырехколонным портиком и гигантскими квадратными колоннами. В 1956 г. министерство надстроило сахарно-спиртовой дом и поменяло фасад, сделав его еще более помпезным.

Северо-восточная часть этого же квартала, выходящая на Миусский переулок, была застроена еще до переворота 1917 г.: Московская городская дума отдала участок для Императорского Археологического института имени Николая II.

Здание института возводилось в основном на пожертвования С.П. Рябушинского по проекту архитектора В.Д. Адамовича. Закладка здания происходила 24 мая 1913 г., в дни празднования 300-летия дома Романовых. Во время торжественной церемонии император Николай II обратил особое внимание на то, что «здесь работают из любви к искусству и делу», и действительно, сотрудники института не получали никаких привилегий, связанных с государственной службой, и даже не выслуживали пенсии, работая в институте. Это было «высшее учебное заведение и ученая корпорация, основанная группой лиц, преданных изучению родной старины».

К концу ноября 1913 г. здание института, в котором находились пять больших аудиторий, библиотека, научные кабинеты, было закончено вчерне, а на следующий год там уже начались занятия.

Учрежденный на частные пожертвования, институт ставил целью «научную разработку археологии, археографии и русской истории с ее вспомогательными дисциплинами», но он был не только научным, но еще и образовательным учреждением – студентами его становились те, кто уже имел высшее образование (могли, правда, поступить и без него, но только вольнослушателями). Обучение продолжалось три года, причем последний год полностью посвящался практическим занятиям – археологическим раскопкам и работе в архивах.

Педагоги в институте были словно на подбор – знаток московской топографии и истории московских церквей Н.А. Скворцов, лучший специалист по русской генеалогии Л.М. Савелов, филолог С.И. Соболевский, историки Н.Н. Ардашев и Н.Н. Фирсов, геральдик Ю.В. Арсеньев, искусствоведы В.К. Мальмберг и Н.И. Романов, археолог В.А. Городцов. Деятельность института была исключительно успешной: за несколько предреволюционных лет были изданы 11 томов «Записок», собирались съезды, сделаны важные археологические раскопки, проведены ученые экспедиции в России и за рубежом, подготавливался к открытию Русский археологический институт в Риме, но… в советское время институт прекратил свое существование.

На другой стороне Миусского переулка – жилое здание (№ 5), выстроенное в 1960 г. для преподавателей и сотрудников Высшей партийной школы при ЦК КПСС, которая находилась неподалеку – на противоположной стороне Миусской площади. В этом же квартале, выходя на бывший 1-й Миусский переулок, стоит здание (№ 7, архитектор А.И. Рооп) городского начального училища имени Николая II. Строить его начали в 1911 г., но приостановили после того, как в аналогичном здании в Бутырках обвалились перекрытия системы инженера Серебровского. После переделок училище было закончено и торжественно освящено 15 сентября 1913 г. Газеты, отмечая это событие, писали: «Учебные помещения устроены согласно последним требованиям гигиены и прекрасно обставлены школьными принадлежностями… Во всех помещениях масса света и много простора».

К северной стороне Миусской площади выходит большой участок, на котором в разное время были построены несколько учебных заведений. Первым здесь возвели здание шелапутинского ремесленного училища (архитектор Р.И. Клейн), главный фасад которого смотрит на 1-ю Миусскую улицу (№ 3).

В досоветской Москве был хорошо известен Павел Григорьевич Шелапутин – многие школы, училища, институты носили его имя. Купеческая старообрядческая семья Шелапутиных появилась в Москве в конце XVIII в. – известно, что они торговали в городских рядах еще в 1792 г. Довольно быстро Шелапутины вышли в первые ряды московского купечества: один из них – коммерции советник Прокофий Шелапутин – в 1811–1813 гг. был городским головой, но самым известным в этой семье стал П.Г. Шелапутин, который в 1874 г. основал Товарищество Балашихинской мануфактуры, оснастил фабрику новой техникой, и она превратилась в одну из самых крупных в России – в 1903 г. на ней работало более трех тысяч человек, а тканей тогда произвели почти на 3 миллиона рублей.

Но богатство не принесло Шелапутину счастья: трое взрослых горячо любимых сыновей – Анатолий, Григорий и Борис – умерли, и он остался одиноким. П.Г. Шелапутин решил отдать нажитое на строительство и поддержание общественно-полезных учреждений. На Девичьем поле выстроили гимназию и педагогический институт, рядом – здание гинекологического института. Полмиллиона он выделил на сооружение женской учительской семинарии, жертвовал значительные суммы на ремесленные училища, дом призрения, богадельню, дом дешевых квартир. В Филях (где у него было имение) он отдал землю для постройки двухклассного училища, предоставил средства для одного из залов Музея изящных искусств. Поток пожертвований прекратился только с его смертью: Павел Григорьевич Шелапутин скончался 23 мая 1914 г. в возрасте 67 лет и похоронен на Рогожском кладбище. Еще тогда пытались оценить величину отданных им обществу средств: говорили о пяти или шести миллионах рублей. Было бы справедливо, если бы Москва вспомнила о нем и хотя бы некоторые его постройки отметили мемориальными досками.

Ремесленному училищу в 1-м Миусском переулке жертвователь дал имя одного из своих рано умерших сыновей – Григория. За пять лет училище подготавливало «сведущих ремесленников», знающих слесарное, токарное и кузнечное дело, причем наибольшее внимание уделялось художественному образованию учеников. Выпускники получали звание подмастерья, а успешно проработав не менее трех лет в одной мастерской, удостаивались звания мастера.

Перед шелапутинским ремесленным училищем, выходя на угол 2-й Миусской ул. (№ 10), стоит нарядный дом городских училищ имени императора Александра II, выстроенный по проекту архитектора М.К. Геппенера. Открытие дома, рассчитанного на 600 учащихся, состоялось 30 августа 1900 г.

Рядом с ним, с правой стороны находится (надстроенное в советское время двумя этажами) старое здание Химико-технологического института имени Д.И. Менделеева (Миусская п., 9), построенное на средства города для Московского промышленного училища в память 25-летия царствования императора Александра II, готовившее техников по механическим и химическим специальностям. Срок обучения составлял девять лет, из которых пять лет были равны курсу реального училища и еще четыре года технических классов.

Самым значительным учреждением, находящимся на правой, юго-восточной части Миусской площади (№ 6), является сейчас Российский гуманитарный университет, занявший здание Народного университета Шанявского.

Историю его надо начинать с рассказа об основателях – генерал-майоре Альфонсе Леоновиче Шанявском и его жене Лидии Алексеевне.

У А.Л. Шанявского (1837–1905) интересная и необычная судьба: мальчик, взятый девяти лет в рекрутский набор, отдан в кадетский корпус, вдали от родных мест польской Седлецкой губернии, вдали от родового поместья «Шанявы»; отличный ученик, выпущенный офицером в гвардию; первым окончивший труднейшую Академию Генерального штаба, он уезжает из Петербурга в Восточную Сибирь, в только что присоединенный Амурский край. Там встречает свою будущую жену, ставшую ему преданным другом, сотрудником, а потом, когда он серьезно заболел, и сиделкой. Он уходит с военной службы, находит золото и становится богатым. Покинув Сибирь, он отдает свою энергию и средства на становление народного образования.

Шанявский сформировался в то время, когда Россия жила ожиданием больших перемен – освобождения от крепостного права, реформ буквально во всех областях жизни, оживления общественной деятельности, свободы печати. Характерны для Шанявского, как и для многих других людей из его поколения, вера в науку, знания, твердое убеждение в том, что истинный прогресс возможен только в условиях свободы, а свобода может быть достигнута только образованными людьми. Еще в Сибири он жертвует 30 тысяч рублей на гимназию в Благовещенске, 1000 десятин земли на сельскохозяйственную школу, а уехав оттуда, передает 300 тысяч рублей на Петербургский женский медицинский институт. В 1901 г. Шанявский тяжело заболел – у него была аневризма аорты, и в любой момент, от малейшего напряжения, случайного кашля, могло случиться непоправимое: разрыв аорты – и мгновенная смерть. Только благодаря неустанной заботе Лидии Алексеевны жизнь его удалось продлить на четыре года: она окружила мужа постоянной заботой – никто не мог войти к нему без ее ведома, она подготавливала переговоры, все, могущее возбудить больного, было исключено – сняли звонок у парадного, мостовую перед домом застлали соломой.

Сознавая, что осталось жить совсем немного, Шанявский решил должным образом распорядиться своим состоянием. Его мечтой была организация вольного, независимого от властей университета, в который мог поступить каждый, невзирая на национальность, религиозные убеждения или уровень образования. После консультации со специалистами в вопросах образования он решает пожертвовать большие средства на будущий университет в Москве и 3 октября 1905 г. подписывает завещание.

Умер Л.А. Шанявский 7 ноября того же года – в день оформления нотариального акта на передачу в собственность городу дома на Арбате, доходы от которого предназначались на содержание университета. Согласно его воле, университет должен был открыться ровно через три года после подписания завещания, то есть не позже 3 октября 1908 г., в противном случае все средства должны пойти для Петербургского женского института. Казалось бы, срок вполне достаточный, но российская бюрократия противилась, как могла: Министерство народного образования желало взять под свой контроль новый университет, требовало его подотчетности, права ревизии учебных курсов и состава преподавателей. Дело решалось даже в Государственной думе и в конце концов закончилось благополучно: открытие университета состоялось ровно за один день до «рокового» срока – профессор А.Ф. Фортунатов прочел первую лекцию 2 октября 1908 г.

Новый университет приобрел большую популярность. Известный историк, профессор А.А. Кизеветтер писал о нем, будучи в эмиграции: «Московский городской народный университет, просуществовавший в Москве более десяти лет и насильственно умерщвленный в самом расцвете своей живой и плодотворной работы, представлял собою удивительное явление в истории русской культурной общественности…»

В первые годы университет ютился в разных зданиях – в Политехническом музее, реальном училище Мазинга, в бывшем голицынском доме на Волхонке, в Александровском коммерческом училище и в других помещениях, пока, наконец, на Миусской площади не поднялся его собственный дом.

Сделалось это возможным, в частности, благодаря исключительно щедрому дару – 225 тысячам рублей, – поступившему в 1910 г. с условием, что он идет на строительство университетского здания, обязательно с химической лабораторией при нем, и с тем, чтобы постройка началась весной 1911 г. Дар этот передало Думе «неизвестное лицо», но многие знали, что им была жена Шанявского Лидия Алексеевна, предпочитавшая не афишировать своих благодеяний. Земляные работы на участке, отведенном Думой, где раньше находился склад для камня, действительно начались весной 1911 г., в июне того же года московский градоначальник утвердил проектные чертежи, а 24 июля состоялась закладка здания. Авторами проекта были профессор А.А. Эйхенвальд – он составлял планы здания, проектировал аудитории, научные лаборатории, учебные кабинеты, и архитектор И.А. Иванов-Шиц – фасад, вестибюль, главную лестницу и фойе.

В октябре 1912 г. занятия начались уже в новом здании. Центральным ядром университета было академическое отделение, на котором слушатели получали основные знания по избранной специальности, а также особые курсы, отвечавшие запросам дня. Кроме того, существовал так называемый «маленький Шанявский», как прозвали подготовительное отделение университета.

Московский университет Шанявского был известен всей стране. Преподавать в нем считали за честь виднейшие ученые, а на студенческих вечерах в его аудиториях выступали известнейшие артисты. «Шанявцы» – так называли себя студенты и выпускники университета – устроили при нем библиотеку, столовую, бюро трудоустройства, общество взаимопомощи, театральное бюро.

Университет Шанявского, имевший такие благородные просветительские традиции, работал, жил полной жизнью и приносил пользу России, но большевики его закрыли. В его здании поселился новый хозяин – Коммунистический университет имени Свердлова. Этому пропагандистскому центру руководители большевиков придавали большое значение: многие из них преподавали в нем, а некоторые, в том числе Сталин, Бухарин, Троцкий, выступали перед слушателями. В 1932 г. университет стал называться сельскохозяйственным, потом школой пропагандистов, а с 1939 г. тут поселилась ВПШ, то есть Высшая партийная школа, прямой наследник так называемых «ленинских школ» и «коммунистических университетов», подготавливавший партработников для всего мира.

Естественно, что со временем этим пропагандистским учреждениям здесь стало тесно: участок рядом, слева от основного здания, заняли новые просторные помещения, выстроенные в 1934 г., а после войны по 3-й Тверской-Ямской (переименованную сначала в улицу Готвальда, а потом в улицу Чаянова) построили помпезное здание по проекту К.С. Алабяна и В.Я. Брыкина.

Пустовавший участок (Миусская пл., 4) через улицу от здания университета Шанявского городская дума отдала так называемому «Обществу Научного института в память 19 февраля 1861 г.» для постройки на нем физического института (1914 г., архитектор А.Н. Соколов). После коммунистического переворота здесь находился Институт биологической физики, возглавлявшийся академиком П.П. Лазаревым. Сюда привезли В.И. Ленина после покушения на него в августе 1918 г., чтобы сделать рентгеновский снимок. Это здание – свидетель трагических событий в жизни знаменитого ученого: Лазарев жил в помещении института и там его арестовали чекисты, а жена его покончила жизнь самоубийством – повесилась… После ареста Лазарева институт расформировали и сюда вселился некий авантюрист от физики, организовавший «институт спецзаданий». При переводе Академии наук из Ленинграда в Москву здание передали основанному С.И. Вавиловым физическому институту. Оно было надстроено И.В. Жолтовским в 1946 г. Теперь здание занято Институтом прикладной математики имени М.В. Келдыша.

Интересно отметить, что не только физический институт на Миусской площади был связан с памятью о реформе 1861 г. В честь этой реформы была названа улица, прилегающая к Миусской площади – улица имени 19 февраля 1861 г., имя которой в советское время просто исчезло – улицу включили в саму площадь.

Одно из самых знаменательных событий в русской истории – отмена крепостного права. Необходимость этого шага сознавали все, начиная с самых верхов и кончая низами, но приступить к нему вплотную смогли лишь с началом царствования императора Александра II. Крепостное право стояло непреодолимой преградой на пути развития страны, выхода ее из серьезного экономического, политического и нравственного кризиса. Как писал известный тогда публицист К.Д. Кавелин, крепостничество – это «неиссякаемый источник насилий, безнравственности, невежества, праздности, тунеядства и всех проистекающих отсюда пороков и даже преступлений».

Отмена крепостного права положила начало целой серии реформ и глубоких преобразований полуфеодальной страны. Все подверглось переменам: центральное и местное управление, финансы, военное дело, система народного просвещения, деятельность печати, суд… Вся страна была буквально перевернута, и результаты были впечатляющие: Россия на полной скорости стала выходить вперед, в ряды наиболее передовых стран, и в начале XX в. она далеко опережала по темпам роста и Соединенные Штаты, и Германию, и Францию – самые развитые страны Запада.

Началось же все с манифеста об отмене крепостного права, подписанного императором Александром II 19 февраля 1861 г. Почти сразу после его обнародования возникла мысль о сооружении храма в память этого выдающегося события. Она высказывалась в разных кругах: об этом говорили и известный историк М.П. Погодин, и безвестные оброчные крестьяне. Уже 5 июня 1861 г. создали комитет по сбору пожертвований и стали собирать по всей России деньги на строительство, но только к концу 90-х гг. выяснилась реальная возможность сооружения храма. Проект поручили академику архитектуры А.Н. Померанцеву: это был огромный, высотой 32 сажени (почти 70 метров), бесстолпный храм, увенчанный двадцатью одной главой. Внутри по всему храму должна была проходить надпись, объясняющая причину его возведения. Освятить его предполагали во имя св. князя Александра Невского, небесного покровителя императора-освободителя.

Город предоставил место для строительства на Миусской площади, которое долгое время было пустым – прямо напротив переулка Александра Невского. Закладка храма, на которой присутствовала великая княгиня Елизавета Федоровна, происходила 22 сентября 1913 г. Митрополит Московский Макарий подчеркнул в своей речи, что закладывается не обычная церковь, а как повелось издавна на святой Руси, храм-памятник, повествующий о важном событии в жизни государства.

Ко времени закладки был уже выведен первый этаж, и вскоре, несмотря на трудности военного времени, строительство храма вчерне было почти закончено: возвели стены и главы и 16 ноября 1915 г. успели даже освятить небольшую церковь во имя св. Тихона Задонского в подвальном помещении, но внутренняя отделка еще только предстояла.

Конечно, после большевистского переворота о продолжении строительства нечего было и думать. Вскоре недостроенный храм стали приспосабливать для разных нужд: то устроили склад, то Дом пионеров, то хотели сделать фабрику-кухню, радиодворец или некий «Дом химии» имени Менделеева.

В газетах время от времени появлялись заметки под заглавием «Как использовать Миусский собор?». Вот одна из них: «Недостроенное здание колоссального храма во имя Александра Невского на Миусской площади, с порыжевшими от времени куполами, с черными, длинными щелями незастекленных окон, давно уже поставило вопрос о способах использования здания собора. Еще в 1925 г. возник проект для использования его под первый московский крематорий, но его пришлось отклонить ввиду нерентабельности. Стены собора сложены весьма прочно на цементном растворе, и разборка их не дала бы большого количества годного кирпича». Так и простояло грандиозное здание храма до послевоенных лет, когда остов его разобрали. Теперь же ничто тут не напоминает о нем.

Кроме распланирования самой Миусской площади, городские землемеры проложили рядом с ней и новые городские проезды, которые в конце XIX – начале XX в. стали интенсивно застраиваться новыми доходными домами и общественными сооружениями. Так, на большом участке на углу 5-й Тверской-Ямской (переименованной в 1967 г. в улицу Фадеева) в 1900 г. началась постройка Петровско-Александровского дворянского пансиона и приюта, предназначенных для детей бедных дворян. Ранее он находился в центре города, рядом с Российским дворянским собранием, а здесь, в заново возведенном здании (архитектор А.Ф. Мейснер), его открыли 20 января 1902 г. Основное помещение приюта (к заднему фасаду которого пристроено здание церкви Св. Николая Чудотворца), сооруженное на пожертвованные графом С.В. Орловым-Давыдовым 40 тысяч рублей, выходит на 1-й Тверской-Ямской переулок (№ 13), а квартирный корпус – на 5-ю Тверскую-Ямскую. Сейчас здесь – Институт нейрохирургии имени Н.Н. Бурденко. Здание его отмечено несколькими мемориальными досками в честь тех, кто работал в институте – А.И. Арутюнова, Б.Г. Егорова и самого Н.Н. Бурденко.

Недалеко от института, на улице Фадеева, привлекает внимание здание (№ 4) в виде плоского куба с большими витринами и скульптурной композицией – звонницей с колоколами, один из которых из села Новоспасского, родины М.И. Глинки. Его имя носит Музей музыкальной культуры, переехавший сюда из троекуровских палат в Охотном ряду. Новое здание выстроено в 1980 г. по проекту И. Ловейко, М. Фирсова, А. Афанасова. В коллекциях музея не только уникальные музыкальные инструменты и богатая фонотека, но и много документов известных композиторов. Музей проводит музыкальные вечера в своем концертном зале.

Получилось так, что музыкальный музей находится совсем рядом с домом, в котором жили известные композиторы. На улице Чаянова (бывшая 3-я Миусская), на доме № 10 можно видеть мемориальные доски, посвященные Р.М. Глиэру, жившему здесь с 1938 по 1956 г., и Ю.А. Шапорину – с 1938 по 1966 г.

Непосредственно с Миусами граничила ямская Тверская слобода. Ямские слободы начали образовываться в конце XVI столетия, когда московские власти были вынуждены обратить внимание на необходимость регулярного сообщения в пределах все более и более расширяющейся страны. Первые сведения о ямщиках восходят к царствованию энергичного и просвещенного Бориса Годунова. Он поселил за пределами Деревянного города, у его Тверских ворот, целую слободу ямщиков, тяглом (повинностью) которых была ямская гоньба – доставка почты и царских гонцов по важной дороге, соединяющей столицу с Тверью и Новгородом.

Слобода с течением времени постепенно увеличивалась: в 1638 г. в ней насчитывалось 65 дворов, в 1653 г. – 96, в 1686 г. – 107. Застраивалась она вдоль главной проезжей дороги длинными параллельными порядками домов с мелкими – узкими и длинными – участками. Эти улицы получили название Тверских-Ямских под разными номерами: справа от проезжей дороги, которая получила первый номер, находились 2-я и 3-я (2-я и 3-я назывались еще Средней и Задней Тверскими-Ямскими), а слева проходила также 2-я Тверская-Ямская и параллельно ей Ильинская. В 1870-х гг. во избежание путаницы эти улицы назвали Брестскими, так как они вели к недавно тогда открытому Брестскому (теперь Белорусскому) вокзалу.

Слобода в продолжение многих лет была застроена обычными деревянными избами. В 1812 г. они сгорели, и еще долго одна из главных улиц Первопрестольной представляла собой неприглядное зрелище; только в 1830-х гг. Николай I «благоволил назначить большия пособия жителям Ямской слободы, составляющей начало Тверской улицы, от заставы до Триумфальных ворот, и теперь, – как писал современник, – вместо прежних полуразвалившихся хижин все протяжение слободы застроено большими каменными домами. Нельзя не заметить этого, потому что прежде, то есть до французов, и даже лет двадцать после их вся эта часть города представлялась пустынею».

Город со временем надвигался на слободу, захватывая под застройку все новые и новые участки, а с развитием железнодорожных сообщений ямщики и вовсе стали исчезать как профессия: бывшая ямская слобода стала обычным районом города, где все чаще и чаще появлялись новые доходные дома и другие постройки. Прежде всего, была полностью заново застроена главная улица, продолжение Тверской, – 1-я Тверская-Ямская, а за ней новые здания стали появляться и на других улицах бывшей слободы. Например, крупный жилой дом на углу улиц Чаянова и 4-й Тверской-Ямской (1914 г., архитектор Н.Л. Шевяков), над входами в который видны буквы «ОД» – эмблема общества «Домохозяин», построившего здание, или дом № 24 на 4-й Тверской-Ямской улице (1913 г., архитектор Э.К. Нирнзее), или же дом № 50 на 2-й Тверской-Ямской (1912 г., архитектор К.А. Дулин).

Рядом с ним пример более раннего строительства – небольшой красивый особняк купца В.А. Аристова, выстроенный в 1873 г. (2-я Тверская-Ямская ул., 48). Но не только доходные жилые дома строились тут. Одним из интересных зданий стало подворье известного в России Валаамского монастыря (2-я Тверская-Ямская ул., 52). Оно занимает почти весь участок между двумя улицами, которым до конца 60-х гг. прошлого столетия владели ямщики. В самом конце века участок жертвуется монастырю, и он в 1890 г. строит здание подворья по проекту А.И. Роопа. Большая часовня на первом этаже, вмещавшая более тысячи молящихся, была освящена в память валаамских чудотворцев Сергия и Германа 8 октября 1901 г.

Любопытно, что при строительстве как часовни, так и подворья использовали гранит, привезенный с острова Валаам: нижний этаж облицевали серым, лестницу внутри, колонны в часовне и подоконники сделали из красного гранита.

После 1917 г. коммунисты часть подворья отобрали и устроили там «общежитие беспризорных женщин», а в газетах того времени раздавались призывы ликвидировать и последние остатки подворья: «Помещение можно использовать под жилую площадь!» Подворье и часовню окончательно закрыли в 1926 г., но ныне оно снова принадлежит знаменитому монастырю.

На 2-й Тверской-Ямской улице сохранился дом (№ 2), в котором 29 января 1890 г. родился Борис Пастернак. Родители его незадолго перед тем переехали в Москву из Одессы, наняли за 50 рублей в месяц квартиру из шести небольших комнат, но для Леонида Осиповича Пастернака ни одна из них не подходила для занятий живописью, и поэтому он в письмах часто жаловался на тесноту.

На Брестских улицах – части Тверской слободы ямщиков – мало свидетелей прошлого, ибо большая часть обеих улиц перестроена. В начале 1-й Брестской находится здание «Главмосархитектуры» – этим несколько странным сокращением (так можно изобрести, скажем, «Главмосисторию») названа организация, объединяющая проектные и планирующие органы мэрии. Здесь же мрачноватое здание, где помещается постоянная выставка по градостроительству Москвы (2-я Брестская ул., 6). Далее несколько зданий были возведены для посольства бывшей Чехословацкой Республики, которая в начале 1993 г. разделилась на две – Чехию и Словакию. Посольство Словакии заняло бывшее чехословацкое торговое представительство (ул. Юлиуса Фучика, 17), а посольство Чехии осталось в своем старом помещении (ул. Юлиуса Фучика, 12/14), состоящем из трех зданий (среднее – административное, а два крайних – жилые), соединенных декоративными стенками с проездами, которые закрыты красивыми решетками; наверху свидетельства недавней истории Чехословакии – три проема, в первом из них буквы «CS», что означает Чехословацкая, средний пустой – там должна была быть буква «S», то есть Социалистическая, а в последнем – буква «R», то есть Республика. Здания посольства были выстроены в 1955 г. по проекту В. Андреева и К. Кисловой.

На Васильевской улице (Глазовский пер.) – знакомое всем любителям кино здание (№ 13), в котором находятся Союз и гильдия кинематографистов России. Эти учреждения заняли старый дом, который до советской власти был знаком другим любителям – «зеленого змия». В нем 5 октября 1909 г. был открыт народный дом столичного попечительства о народной трезвости имени цесаревича Алексея Николаевича.

На угол 2-й Брестской улицы выходит плоская стена нового помещения Дома кино, предназначенного для кинозала (1967 г., Е. Стамо, М. Полторацкий, К. Топуридзе). После пристройки его, так грубо не соответствующего своему старому соседу, пресса мягко намекала, что «было бы целесообразно архитектурно связать новый объем с существующим. Эту задачу архитекторы решили не до конца…» – думается, однако, что они и не пытались ее решить.

С Брестскими улицами соседствует обширная и еще в конце XIX в. слабо застроенная местность с огородами и лугами, где вдоль тоненьких ниточек дорог стояли избы ямщиков Тверской слободы. На юго-восточной границе проходила дорога к Ходынскому полю, носившая название Живодерки (или Староживодерного переулка) – тут, поодаль от города, находилась конная живодерня. Неблагозвучное название заменили в 1891 г. на Владимиро-Долгоруковскую улицу в честь многолетнего московского губернатора князя Владимира Алексеевича Долгорукова. При коммунистах улицу, конечно, переименовали, дав ей имя австрийского социалиста Фридриха Адлера, очевидно, за убийство премьер-министра Австрии, что должно было импонировать большевикам. Но Адлер оказался неправоверным марксистом, в связи с чем улицу опять переименовали – с 1926 г. она носит имя большевика Л.Б. Красина.

Одна из здешних улиц носила название Глазовской (теперь Васильевская) по фамилии владельца большого земельного участка. В.М. Глазов происходил из выслужившихся дворян и занимался адвокатурой, как говорили тогда, был стряпчим. «Он жил постоянно в Москве, в собственном доме в Грузинах, где у него было много земли, лавки, бани и тот знаменитый трактир, куда москвичи и их залетные гости ездили слушать грузинских цыган». По воспоминаниям современника, он видел, как однажды Глазовский трактир посетил Пушкин, любитель цыганского пения.

Цыгане почему-то облюбовали эту местность. Они появились тут задолго до 1812 г. «В неторговые дни они большей частью толкутся около своих домов, около трактиров, сидят на ступеньках и тумбах, иногда дрессируют лошадей или ищут покупателей. Вечером некоторые из них поют и пляшут в рощах, в ресторанах и в домах, опоражнивая карманы молодых и нередко пожилых, по-видимому, почтенных купцов и дворян», – писал в 1872 г. священник, автор книги о Георгиевской церкви и ее приходе.

Строительство в этих местах началось во второй половине XIX столетия. В 1870 г. крестьяне вотчины графа Панина села Поречья Ярославской губернии Николай и Василий Пыховы скупили у ямщиков Тверской слободы более 15 тысяч кв. сажен земли, распланировали ее и стали распродавать по отдельным участкам. Таким образом, застройка здесь появилась в основном в конце XIX – начале XX в. Так, например, в последние десятилетия XIX в. на Новой Чухинской улице (потом Тверской-Ямской переулок, а теперь улица Гашека) появляется табачная фабрика, получившая название «Дукат», а в 1914 г. ее владелец Илья Давидович Пигит, тот самый, в чьем доме на Садовой была булгаковская «странная» квартира, строит современный дом (№ 6). Соседний дом (№ 8) с надписью над входом «Центр Дукат», тщательно восстановленный и переделанный, сейчас занят банками и различными конторами, там, в частности, находится Международный банк развития и реконструкции. Большое жилищное строительство здесь производилось в 1960–1970 гг.

Новая слобода

Улица, идущая от Садового кольца на север к Савеловскому вокзалу и Дмитровскому шоссе, называлась Новослободской, по бывшей здесь когда-то Новой слободе, образовавшейся недалеко от старых Дмитровских слобод внутри Земляного города. Она была, очевидно, выселком и получила название Новой Дмитровской или просто Новой слободы.

В 1880-х гг. ее обитатели, полные благодарности московскому генерал-губернатору князю В.А. Долгорукову, обратились к нему же с просьбой назвать часть улицы от Садового кольца до пересечения с Селезневской Долгоруковской. Как сообщала газета «Русские ведомости», «препятствий к этому ни с чьей стороны не встретилось», и улица так называлась до 1924 г., когда ее переименовали в честь террориста Каляева, бросившего самодельную бомбу под коляску московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, который был разорван взрывом буквально в клочья.

На своей главной улице слобожане выстроили церковь во имя св. Николая Чудотворца, первое упоминание о которой относится к XVI в., когда она была еще деревянной. В конце XVII в. они просили построить в слободе каменное здание церкви и получили разрешение царя Алексея Михайловича. Он пожаловал им икону св. Николая Чудотворца «с чудесами», с тех пор находившуюся в церкви. Строительство затянулось надолго – начали в 1672 г., а закончили в 1712 г. Именно эта церковь изображена В.И. Суриковым на картине «Боярыня Морозова».

Через двести лет церковь пришлось строить опять – Москва расширялась, все больше народу жило на бывших окраинах, и церковь стала тесной. В 1903 г. по проекту архитектора С.Ф. Воскресенского начали возводить новые трапезную, приделы и колокольню. К концу 1904 г. все, за исключением колокольни (ее построили через год), было закончено, и церковь, в которой прежде едва помещались 50 молящихся, стала достаточна для 4 тысяч. При сооружении трапезной, возможно, впервые в России было применено новшество: железобетонное перекрытие двоякой кривизны, спроектированное А.Ф. Лолейтом.

В советское время церковь, конечно, была закрыта и ее приспособили для конторских нужд – там обосновался трест строительства набережных. В 1936 г. Моссовет распорядился устроить в ней Центральный антирелигиозный музей, который ранее помещался в Страстном монастыре, предназначенном под снос. Сейчас в бывшей церкви (№ 23) – студия мультфильмов.

Долгоруковская улица еще сравнительно недавно состояла в основном из маленьких домов, построенных в XIX в. небогатыми владельцами. Появление множества мелких строений на этой улице объясняется тем, что в Новой слободе, как и во многих других московских слободах, каждый участок был сравнительно небольших размеров, выходя на главную улицу своей узкой передней границей и протягиваясь в глубину длинным (до 100 м) садом.

Как в начале, так и в конце улицы находятся новостройки: в начале, у Садового кольца, вместо небольших домиков построен большой жилой дом, на первом этаже которого находится магазин фирмы «Стокманн», а рядом с ним – здание Стоматологического института. В конце же улицы, на перекрестке ее с Селезневской, также на месте небольшого здания выстроен крупный объем жилого дома с помещениями для банков внизу.

Между этими двумя новостройками на правой стороне улицы осталось лишь несколько зданий, построенных в конце XIX – начале XX в. Первым в этом ряду стоит двухэтажный дом (№ 32) с пышно украшенными оконными наличниками – результат «исправления» в 1910 г. архитектором И.А. Гущиным фасада здания, построенного в 1830-х гг.

Следующий дом (№ 34) привлекает внимание эркерами по обеим сторонам и купольным завершением – это произведение архитектора П.П. Щекотова (1898 г.), построенное им для потомственного почетного гражданина В.И. Ждановского. Дом № 36 сооружен в 1909 г. по проекту архитектора Ф.Н. Кольбе. На месте этого большого дома стоял маленький, принадлежавший певице, актрисе знаменитого частного мамонтовского театра Татьяне Спиридоновне Любатович. Она купила его у полковника В.С. Мышецкого 5 августа 1895 г. за весьма немалую сумму – 30 тысяч серебром – как злословили в Москве, на деньги Саввы Мамонтова. В этом одноэтажном деревянном домике происходили репетиции многих оперных спектаклей мамонтовского театра, а позади него, в дворовом флигеле, поселился Федор Шаляпин, незадолго до того (27 июля 1897 г.) женившийся на балерине Иоле Торнаги.

С бывшим участком Любатович соседствует солидный доходный дом № 38, выстроенный архитектором Н.И. Жериховым в 1913 г.

Левую сторону улицы открывает жилое строение 1930-х гг. (№ 5), а за ним два небольших здания, оставшиеся от старой застройки. Они заняты иностранными фирмами и потому содержатся в отличном состоянии: в доме № 17, возведенном по проекту В.И. Мясникова в 1902 г. для купчихи Евгении Ковригиной, помещается фирма Hoechst, в соседнем доме № 19, построенном в 1872 г. архитектором Д.А. Гущиным для купчихи Елены Финогеновой, – банк «Австрия».

В доме, находившемся на месте нынешнего № 17, поселился после успешного участия во Всемирной выставке в 1900 г. художник Константин Коровин. Здесь он создал одну из самых лучших своих работ – портрет Н.Д. Чичагова.

В начале XIX в. на этой же стороне улицы, за студией мультфильмов, находился большой участок купца Ивана Макарова – на улицу выходил деревянный дом, а позади простирался сад общей площадью 6000 кв. метров с прудом посередине. После пожара 1812 г. новая владелица, коллежская асессорша Е.П. Палицкая, выстроила по красной линии участка небольшой домик в три окошка, который и дожил до наших дней (№ 25, около 1830 г.). Уже в конце XIX в. участок разделился на две половины, одну из которых приобрел прусский подданный Август Зиберт, выстроивший в 1891 г. особняк (№ 27) по проекту одного из самых интересных архитекторов рубежа веков Романа Ивановича Клейна. Далее идет жилой дом (№ 29) статского советника М.И. Фишера, сооруженный в 1913 г. архитектором В.В. Воейковым, виртуозно решившим проблему размещения большого жилого дома на неудобном – узком и длинном – участке.

На Долгоруковской улице в доме Бутюгиной (№ 33, 1887 г., архитектор В.П. Загорский) жила семья Маяковских. Еще будучи гимназистом, Владимир Маяковский участвовал в революционном движении и по младости весьма неудачно: в 1908 г. его, попавшегося в засаду у подпольной типографии, арестовали и препроводили в расположенную неподалеку Сущевскую часть, но в скором времени выпустили. В этом доме перед Октябрьским переворотом и в первые годы после него была квартира ученого и писателя, расстрелянного коммунистами, А.Я. Чаянова, где находилась его великолепная библиотека, насчитывавшая около 5 тысяч томов.

У самого конца Долгоруковской улицы – вестибюль метро «Новослободская», построенный в 1952 г. (проект архитекторов А. Душкина и А. Стрелковой). Отсюда начинается Новослободская улица, идущая до Сущевского вала (части бывшего Камер-Коллежского, старой границы города). До перекрестка с Палихой и Лесной улицей она во многих местах существенным образом «вычищена» – вместо небольших рядовых строений, во многом определявших ее лицо, зияют пустыри. Только на правой стороне улицы еще остались неплохие доходные дома, возведенные в начале нашего столетия. Это дома № 10 (1910 г., архитектор В.И. Станкевич), № 12 и 14 (1909 и 1914 гг., архитектор С.А. Чернавский). При расчистке участка для станции метро «Менделеевская» снесли выступавший за красную линию жилой дом (№ 16), который ничем особенным не выделялся, за исключением любопытной надписи, выложенной керамическим кирпичом на его торце и чудом сохранившейся с досоветских времен: «Мясная и рыбная торговля».

Новослободская улица никогда не считалась престижной. Жизнь тут была дешевой, ее населяли мелкие чиновники, мещане, торговцы, ремесленники. На улице есть несколько памятных мест, связанных с именами русских художников, и надо думать, что выбирали они здесь жилье именно из-за дешевизны.

Недалеко от начала улицы, на правой ее стороне, жил выдающийся русский художник Василий Иванович Суриков. В июне 1884 г. он вернулся из поездки по Европе и поселился в доме некоего Ксенофонта Збука, владельца пуговичной фабрики (дом находился на месте современной пустой площадки около входа в метро «Менделеевская»).

Как вспоминал художник А.Я. Головин, «его (Сурикова. – Авт.) скромная мастерская… была недостаточно светла и недостаточно просторна для работы над большими полотнами… Василий Иванович занимал две небольшие квартиры, расположенные рядом, и, когда писал свою „Боярыню Морозову“, он поставил огромное полотно на площадке и передвигал его то в одну дверь, то в другую, по мере хода работы». Суриков, как обычно, делал множество подготовительных этюдов к картине: «Все с натуры писал… Я все за розвальнями ходил, смотрел, как они след оставляют, на раскатах особенно. Как снег глубокий выпадет, попросишь во дворе на розвальнях проехать, чтобы снег развалило, а потом начнешь колею писать. И чувствуешь всю бедность красок. И переулки все искал, смотрел, и крыши где высокие».

Суриков жил в доме Збука до весны 1887 г., когда, закончив «Боярыню Морозову», уехал в долгожданную поездку к родным в Красноярск. Вновь он поселился здесь в конце 1892 г., переехав с Цветного бульвара. «На той квартире, – писал он родным, – невозможно было работать – совсем темно. Збук мне немного уступил: плачу не 60 рублей, а 55 рублей – все хоть немного на дрова перехватит».

Здесь Суриков прожил довольно долго – до лета 1896 г., заканчивая картину «Исцеление слепого Иисусом Христом», начатую им в самую тяжелую годину, после смерти горячо любимой молодой жены (это с нее он писал Марию Меншикову в картине «Меншиков в Березове»). В этом же доме Суриков работал над этюдами к картине «Покорение Сибири Ермаком», а саму картину писал в одном из больших залов Исторического музея; здесь же он задумал писать «Переход Суворова через Альпы».

Рядом с домом Збука стояли винные склады купцов Трофима и Дмитрия Пановых, для которых в 1886 г. по красной линии улицы было выстроено двухэтажное здание (№ 24).

Несколько далее по улице, за палисадником, стоял небольшой одноэтажный домик с мезонином, который с июня 1882 г. принадлежал Ивану Федоровичу Червенко. Он был инженером на Московско-Курской железной дороге, а в возрасте 36 лет поступил в Училище живописи, ваяния и зодчества и получил специальность архитектора. У себя в саду Червенко построил мастерскую, где в конце 80-х – начале 90-х гг. XIX века работали молодые художники, составившие гордость и славу русского искусства.

В конце 1880-х гг. здесь поселяется молодой Константин Коровин, а позднее к нему присоединяется Валентин Серов, для которого Червенко строит еще одну мастерскую рядом. Вероятно, о новоселье в этой мастерской писал В.М. Васнецов к Е.Г. Мамонтовой 22 октября 1891 г.: «Серовы праздновали открытие мастерской. Пир удался блестяще и даже с оригинальностью художественной…

Были танцы, были споры, угощение на широкую ногу… Угощения составлены были на прилавке (как в магазине) целыми ящиками и бочонками – оригинально».

Вскоре к двум художникам присоединился третий. Коровин вспоминал: «Однажды в октябре (1889 г. – Авт.) поздно вечером я шел в свою мастерскую на Долгоруковскую улицу. Фонари светили через мелкий дождик. На улице грязно. „Костя Коровин“, – услышал я. Передо мной стоял Михаил Врубель».

Он только что приехал из Киева и решил поселиться у Коровина, который так описывал их быт: «Денег у Михаила Александровича не было ни рубля, он взял у меня двадцать пять рублей – у меня тоже было плохо, пошли в магазин на Кузнецкий мост и купили духи, мыло „Коти“… В мастерской утром делалась ванна – брался большой красный таз, грелась на железной печке вода, в нее вливались каплями духи – раз, два, три и т. д., потом одеколон. Михаил Александрович вставал ногами в таз и губкой от затылка выпускал пахучую воду. Еще купили самый лучший ликер, и через неделю у нас ничего не было. Михаил Александрович вздумал сам готовить. Послал дворника за яйцами, положил их в печь в уголок – они все лопнули. Я смеялся, он обиделся».

Сюда, к художникам, часто приходил после спектаклей Федор Шаляпин; тогда посылали дворника за снедью в ближайший трактир и сидели за полночь.

Мастерскую в доме Червенко Коровин и Серов занимали примерно около трех-четырех лет: в начале 1894 г. их там уже не было, и Н.Н. Ге хлопотал о том, чтобы получить одну из двух мастерских с верхним светом, прежде занимаемых ими.

Теперь, конечно, этого участка не узнать. Еще в конце XIX в. сам владелец решил извлечь побольше дохода из него и построил по своему проекту жилой дом по красной линии улицы, сохранившийся до нашего времени (№ 28). В 1903 г. владение Червенко было продано товариществу кондитерской фабрики «Реномэ», еще до этого приобретшему соседний участок. В глубине его сейчас можно видеть краснокирпичное производственное здание, построенное по проекту Ю.Ф. Дидерихса в 1901 г.

Далее по Новослободской улице, но уже не на территории бывшей Новой Дмитровской слободы, а за нею, за городом, в конце XVIII в. выстроили тюрьму и назвали ее по ближней солдатской слободе Бутырской.

Ее стены и здания не видны с улицы – они находятся за домом № 43. А.И. Солженицын писал о ней в книге «Архипелаг ГУЛАГ»: «У, какая суровая высокая стена на два квартала! Холодеют сердца москвичей при виде раздвигающейся стальной пасти этих ворот».

Это те самые зловещие Бутырки, приобретшие мрачную славу еще во времена отдаленные, но многократно «прославившиеся» за советское время. Сколько сломанных судеб, сколько загубленных жизней, сколько трагедий знают стены этой тюрьмы!

Вот слова того же Солженицына, вспоминавшего, как его привезли в эту тюрьму: «Освещенная из-под двух куполов двумя яркими электрическими лампами, камера спала вповалку, мечась от духоты: жаркий воздух июля не втекал в окна, загороженные намордниками. Жужжали бессонные мухи и садились на спящих, те подергивались… Остро пахла параша – разложение ускорялось в такой жаре. В камеру, рассчитанную на 25 человек, было натолкано не чрезмерно, человек восемьдесят. Лежали сплошь на нарах слева и справа и на дополнительных щитах, уложенных через проход, а всюду из-под нар торчали ноги».

Здание Бутырского тюремного замка, как тогда именовалась тюрьма, было построено в конце XVIII в. самим Матвеем Казаковым, знаменитым московским архитектором. В плане это был квадрат, окруженный стенами с башнями по углам, с внутренними корпусами и церковью во имя Благовещения посередине. В 1879 г. в Бутырском замке устроили церковь во имя св. Александра Невского – в связи с закрытием пересыльной тюрьмы в бывшем Колымажном дворе на Волхонке ее храм перевели сюда, в Бутырки.

С правой стороны от Новослободской улицы, на углу Бутырского вала и Приютского переулка, находится надстроенное здание бывшего приюта Василие-Кесарийской церкви (она находилась на 1-й Тверской-Ямской улице) с церковью Св. Александра, архиепископа Константинопольского (Бутырская ул., 26) (1892 г., архитектор А.С. Каминский).

Почти в конце нынешней Новослободской улицы уже на исходе XIX в. образовался Скорбященский монастырь.

В конце XVIII – начале XIX в. эти места, которые назывались Новым Сущевом, облюбовали богатые дворяне – Скавронские, Вадбольские, графы Толстые, устроившие тут загородные усадьбы. Среди них была и обширная – более 6 десятин – усадьба вдовы действительного тайного советника Н.В. Шепелевой. По воспоминаниям современника, «это была как бы подмосковная усадьба. Длинный одноэтажный деревянный дом… много служб и флигелей, обширный парк и большая луговина…».

В XIX в. в Москве, да и во многих местах России, дворянство стало беднеть и разоряться, и блиставшие роскошью усадьбы, в которых прежде предавались неге их титулованные обитатели, увидели новых посетителей: мещан, купцов и крестьян. Барская усадьба Шепелевой, перешедшая в 1837 г. к князю С.В. Голицыну, сдается внаем под увеселительные заведения, такие как Немецкий клуб и «Тиволи». О голицынской усадьбе вспоминал литератор Николай Греч, описывая поездку в Москву в 1852 г.: «Из загородных московских увеселительных мест посещал я сад князя Голицына… В воскресенье было у него до трех тысяч посетителей». Возможно, что именно здесь находился популярный сад «Эльдорадо», где в 1858 г. в честь автора нашумевшего романа «Граф Монте-Кристо» Александра Дюма, который в то время приехал из Петербурга в Москву по пути на юг Российской империи, давался роскошный праздник под названием «Ночь графа Монте-Кристо. Эпизод из романа Александра Дюма». В саду выступали оркестр, хор цыган и два хора военной музыки; устроители обещали, что «будут спускаться воздушные шары» и что в заключение праздника состоится «блистательный фейерверк из 12 перемен». Из Петербурга было приказано на всякий случай следить за знаменитым писателем, и в жандармском донесении отмечалось, что «сад был прекрасно иллюминован, и транспарантный вензель А.Д. украшен был гирляндами и лавровым венком». Стоило все это великолепие один рубль серебром с персоны.

Продолжалось, однако, веселье недолго: последняя владелица усадьбы княгиня Александра Владимировна Голицына решила закрыть «гнездо разврата»: она сильно занемогла и просила позволения у митрополита Филарета устроить домовой храм. Он позволил, но с условием открыть какое-либо богоугодное заведение, и Голицына основала в своем доме приют для 20 монахинь, сборщиц подаяний, для которого отделила восточную половину своего дома, где и была освящена церковь во имя иконы Скорбящей Божьей Матери. В 1889 г. приют преобразовали в женский монастырь, которому много жертвовала монахиня Рафаила (в миру Акулина Алексеевна Смирнова). Монастырь назвали Скорбященским по церкви.

В монастыре 26 мая 1891 г. заложили большой собор (проект архитектора И.Т. Владимирова), освященный с окончанием строительства и украшения его 25 октября 1894 г. Через три года в двухэтажном здании трапезной заложили храм во имя архангела Рафаила и окончили постройку в 1900 г., а через год освятили церковь Тихвинской Божьей Матери (проект Н.Д. Струкова). Еще один храм – кладбищенский Трехсвятительский – освятили 5 октября 1910 г.

В монастыре находились епархиальное училище, гимназия, богословские курсы.

Теперь же Скорбященский монастырь почти весь исчез – остались лишь обезглавленный и обезображенный Спасский собор и небольшая часовенка над погребением благотворительницы монастыря А.А. Смирновой. Не остановились и перед прямым надругательством: уничтожили монастырское кладбище. На нем среди других памятников выделялись сделанное по рисунку В.М. Васнецова надгробие на могиле журналиста В.А. Грингмута, его же памятник критику Ю.Н. Говорухе-Отроку, великолепное надгробие с «Пиетой» на могиле знаменитого адвоката Ф.Н. Плевако, памятники историку Д.И. Иловайскому, зоологу Н.Ю. Зографу, издателю популярной газеты «Московский листок» Н.И. Пастухову. Там же были похоронены философ Н.Ф. Федоров, книговед Н.М. Лисовский, дрессировщик А.Л. Дуров.

Участок Скорбященского монастыря находится на углу Вадковского переулка, название которого произошло от фамилии домовладельца 1775 г., полковника Егора Васильевича Вадковского.

Интересные здания расположены у пересечения переулка с Тихвинской улицей. На самом углу – особняк (№ 7/37) в стиле модерн с далеко выдающимся эркером и интересным козырьком над парадным входом. Он построен в 1904 г. для некоего потомственного почетного гражданина А.В. Маркина по проекту архитектора П.В. Харко: здесь теперь находится «представительство Святого престола», то есть посольство Ватикана.

Рядом с ним в переулке стоит примечательное, причудливой формы здание, состоящее как бы из нескольких различных объемов – это не только незаурядный архитектурный памятник, но также и значительный памятник истории культуры.

Здание спроектировал один из талантливых зодчих эпохи модерна Александр Устинович Зеленко. Он был приверженцем стилевого направления модерна, для которого характерно внимание к природным формам, воспроизводившимся во внешнем облике здания: многие его части похожи на фантастические образования, выросшие сами собой и соединившиеся в причудливое сообщество.

Это необычное здание было выстроено для одного из самых замечательных педагогических начинаний в старой России. В начале 1905 г. А.У. Зеленко вернулся из поездки по Соединенным Штатам, восхищенный тем, какое значение американцы придают воспитанию молодежи: он увидел «поразительную картину необычайной настойчивости американцев, серьезного труда, бодрости и силы, которые вкладывают в это дело все слои их общества – от миллиардеров, дающих огромные деньги, до простых работников на этом поприще, общими усилиями создающих великое национальное дело». Теми же воспитательными идеями был одержим и молодой педагог Станислав Теофилович Шацкий. Он окончил Петровскую сельскохозяйственную академию и уже подумывал о научной карьере, но, как писал он, «…меня охватила чрезвычайно сильная жажда реального дела».

Познакомившись, Зеленко и Шацкий решили посвятить себя воспитанию подрастающего поколения. Для своей работы они выбрали отдаленный район, населенный бедняками, – Сущево и Марьину Рощу.

В начале 1907 г. Зеленко и Шацкий собрали среди крупного московского купечества около 40 тысяч рублей, купили участок и весной приступили к строительству дома, который закончили в том же году. Поздней осенью здесь начали действовать детские кружки, учебные классы, мастерские, библиотека, небольшой театр. Особой известностью пользовалась обсерватория, где юными астрономами руководили ставшие позднее известными учеными К.Л. Баев, А.А. Михайлов, П.И. Попов. Она была оборудована трудами сына художника В.М. Васнецова, который получил математическое образование в Московском университете, а впоследствии стал священником.

Новое детское учреждение приобрело необычайную популярность не только по соседству, но и во всей Москве. Его заметили и власти предержащие, обнаружив, что основатели пытаются «ввести социализм в среду детей», что быстро послужило причиной для его скорого закрытия. Однако в те времена можно было обойти самые строгие запреты, и вскоре деятельность этого учреждения продолжалась под названием общества «Детский труд и отдых».

После большевистского переворота общество было преобразовано в «Первую опытную станцию по народному образованию», а через некоторое время вообще заглохло, только в 30-х гг. еще работала обсерватория. После войны здесь находился Дом пионеров, а теперь его занимают различные организации.

Сущево

К северу от центра города находится несколько улиц – Сущевская, Сущевский вал и Сущевский переулок, носящие название древнего села, которое существовало еще, вероятно, в XII–XIII вв. Оно впервые упоминается в 1433 г. в духовной князя Юрия Дмитриевича Галицкого: «А из Московских сел даю сыну своему Дмитрею… селце, что у города, Сущевьское…» Сын князя, получивший Сущево, был тем самым Дмитрием Шемякою, от прозвища которого пошло на Руси выражение «Шемякин суд», обозначающее скорую и несправедливую расправу.

Сельцо Сущево перешло к московским князьям: в своем завещании в 1461 г. Василий Темный записал: «А сына своего Ондрея благословляю, даю ему… у Москвы село Сущевъское и з дворы з городскими, что к нему потяг-ли». Судя по последним словам о городских дворах, село уже тогда вошло в состав города. Позднее тут находились две черные слободы: Старая и Новая Сущевские. Они были небольшими – так, в последней из них в 1632 г. насчитывался только 21 двор.

В слободах стояли две церкви. Одна из них, освященная в честь иконы Казанской Божьей Матери, была построена в 1682–1685 гг. «тщанием приходских людей» на месте старой деревянной, впервые упомянутой в 1625 г., но, надо думать, существовавшей ранее. В церкви было два придела: Рождества Иоанна Предтечи и Св. Николая Чудотворца. В XIX в. она перестала уже вмещать прихожан, и в 1877–1880 гг. по проекту архитектора П.П. Зыкова к ней пристроили большую трапезную и колокольню. Казанскую церковь разрушили в 1939 г. – она стояла на Сущевской улице, там, где сейчас находится типовое здание средней школы (№ 30–32).

Вторая церковь (Тихвинский пер., 17) была освящена в память Тихвинской иконы Божьей Матери. На Руси икона пользовалась огромным уважением и почитанием – по преданию, она была написана самим евангелистом Лукой. В V в. икону перенесли из Иерусалима в Константинополь, а потом она исчезла. Ко всеобщему удивлению, икона «в лучезарном свете» объявилась в 1383 г. за тысячи километров от столицы Византии, в Северной Руси, близ города Тихвина, где соорудили деревянный храм и позже основали монастырь.

Церковь Тихвинской Божьей Матери была выстроена на средства купца Ивана Федоровича Викторова в 1694–1696 гг. Как обычно, колокольня церкви датируется более поздним временем – она возведена в 1812 г. Богатая прихожанка, вдова действительного тайного советника Н.В. Шепелева перестроила и украсила церковь в 1825 г., а последняя пристройка к церкви была сделана архитектором С. Яковлевым в 1902 г. В доме № 7 в Тихвинском переулке жил еще студентом в 1909 г. А.Я. Чаянов, впоследствии известный ученый-аграрник, убитый коммунистами в 1937 г.

В этом доме в 1918 году находилась Лига земельных реформ, а в 1919–1920 гг. жил двоюродный брат Чаянова С.А. Клепиков.

Улица, до сих пор сохраняющая название древнего села – Сущевская, проходит параллельно Новослободской, соединяя Селезневскую улицу с Палихой и Тихвинской улицами.

На правой, четной стороне Сущевской улицы есть интересные строения. Одно из первых, обращающих на себя внимание – здание библиотеки имени И.З. Сурикова, находящееся в глубине за каменной оградой (№ 14). Оно состоит из двух резко различающихся частей: фасадной, сложенной из кирпича и декорированной в духе суховатого модерна, и деревянной за нею, без украшений, с большим окном, выходящим на север.

Любопытна история этого здания. В 1825 г. здесь находился незастроенный (как говорили тогда – «пустопорожний») участок, оставшийся после возведения Сущевской полицейской части. В середине века он принадлежал коллежскому советнику Ф.Ф. Куртенеру, который, возможно, был автором одного из планов Москвы, изданных в 1805 г.

В 1878 г. часть этого владения приобрел действительный статский советник Н.П. Боголюбов, выступавший от имени своего брата, знаменитого тогда живописца Алексея Петровича Боголюбова.

А.П. Боголюбов окончил морское училище и стал моряком, но его всегда влекла к себе живопись: даже на выпускном экзамене он так увлекся, что вместо подготовки к ответу рисовал портреты – не очень-то благообразные – своих экзаменаторов, и его спасло лишь заступничество старшего брата. Как-то на корабле, на котором служил Алексей Боголюбов, в качестве пассажира находился президент Академии художеств герцог Максимилиан Лейхтенбергский. Он увидел рисунки молодого моряка и посодействовал его поступлению в Академию. Со временем Боголюбов стал известным маринистом, создавшим живописную историю русского флота, и пейзажистом, оказавшим большое влияние на многих русских художников. Из-за болезни он был вынужден постоянно (с 1873 г.) жить вне России, в Париже, где в продолжение многих лет являлся главой большой русской колонии.

Почти каждое лето А.П. Боголюбов приезжал в Россию и, как теперь выяснилось, подумывал о постоянной мастерской для себя в Москве. В октябре 1877 г. он выдал в Париже доверенность своему старшему брату (тоже моряку, но еще и автору нескольких книг и в том числе путеводителя по Волге, иллюстрированного А.П. Боголюбовым) на покупку участка «в той части города, где дозволяются Городскою Думою новыя деревянныя постройки».

Брат нашел такой участок на Сущевской улице и выстроил в 1878 г. на нем большую деревянную избу-мастерскую с низким каменным первым этажом и высоким вторым, с широкими квадратными окнами. Но художник, видимо, так и не воспользовался ею, продолжая жить за границей, где скончался в 1896 г.

В начале 1890-х гг. этот участок перешел к Николаю Сергеевичу Третьякову, представителю славной семьи текстильных фабрикантов, столь много сделавших для русского искусства и Москвы. Всем известен Павел Михайлович Третьяков, основатель галереи, собиратель произведений русских художников, значительно менее – его брат, Сергей Михайлович, также коллекционировавший картины, но еще и подвизавшийся на ниве общественной деятельности – он был московским городским головой в 1877–1881 гг.

Его сын Николай Сергеевич сам был художником. Он не только был очень способен к живописи, но вообще близок к искусству – писал стихи, был талантливым актером. П.М. Третьяков, жертвуя свое собрание Москве, назначил первым попечителем галереи своего племянника, но он прожил совсем немного и умер раньше Павла Михайловича, тридцати девяти лет, в 1896 г.

Когда Н.С. Третьяков приобрел боголюбовский участок, то решил оставить деревянное здание мастерской художника, но переделать фасадную половину дома, на месте которой архитектор А.Э. Эрихсон возвел представительное строение с парадным холлом, лестницей и красивыми залами.

В этом особняке после смерти хозяина долгое время жила его вдова Александра Густавовна, сестра инженера путей сообщения Константина Дункера.

Здесь вырос сын Н.С. Третьякова – Сергей Николаевич, ставший известным политическим деятелем – членом Временного правительства.

На соседнем участке Сущевской улицы мы видим краснокирпичное строение, выстроенное поодаль от красной линии в 1898 г. по проекту архитектора Н.Г. Фалеева; далее – украшенный по центру дом № 18 (1897 г., архитектор Н.А. Тютюнов) и небольшой особнячок с вензелем «ЕК», инициалами жены последнего владельца его Елизаветы Кротовой.

По Сущевской можно выйти к перекрестку с небольшой улицей, короткое название которой звучит необычно – Палиха. Возможно, такое ее написание – через «а» – результат обкатывания названия в устах акающих москвичей, первоначальное же имя улицы было Полиха, от поля, бывшего тут. В 1922 г. во время всеобщего переименования московских улиц ее было назвали опять Полихой, но она снова превратилась в привычную Палиху.

Здесь нет интересных памятников истории и архитектуры, можно лишь отметить красный с белой отделкой кирпичный дом, стоящий прямо напротив Сущевской улицы – пример довольно распространенного в конце XIX в. использования декоративных свойств кирпичной кладки.

Селезневская улица, или просто Селезневка, получила свое название от домовладельца И.Е. Селезнева, жившего неподалеку от места службы – штаб-лекаря в Почтамтской больнице, бывшей на том месте, где теперь Театр зверей имени В.Л. Дурова. На Сущевской улице находится один из интересных московских архитектурных памятников – здание Сущевской полицейской части (дом № 11). После пожара 1812 г. многие здания московской полиции строились или перестраивались заново. В 1817 г. действительный статский советник Д.И. Киселев продал казне большой земельный участок с каменным и несколькими деревянными строениями для Сущевской полицейской части. Строительство же ее основного здания вместе с пожарными службами, производилось по проекту архитектора М.Д. Быковского в начале 1850-х гг.

Здание бывшей полицейской части отреставрировали и поместили в нем Музей МВД. Восстановили и высокую каланчу с площадкой, по которой когда-то ходил часовой, обязанный сообщать о возникновении пожара. В этом случае на мачте поднимались черные шары в определенном сочетании, означавшем часть, в которой начался пожар.

В арестном помещении при части была заключена знаменитая в 70-х гг. прошлого века игуменья Митрофания, обвинявшаяся в подлоге. Там же дважды сидел малолетний революционер Владимир Маяковский. В первый раз он попался у подпольной типографии, но при аресте умудрился съесть толстый блокнот вместе с переплетом, в котором были компрометирующие записи, и его в скором времени выпустили; второй раз его арестовали по подозрению в связях с грабителями – так называемыми «экспроприаторами». Царские сатрапы создали арестованным совершенно «невыносимые» условия в Сущевской части. Володя Маяковский писал сестре из тюрьмы: «Дорогая Люда… Сижу опять в Сущевке, в камере нас три человека, кормят или, вернее, кормимся очень хорошо». Он просил прислать ему несколько десятков разнообразных книг, а также рисовальные принадлежности.

Сюда, к Сущевской части, в январе 1888 г. подъехал на извозчике Владимир Гиляровский, известный московский репортер и начинающий писатель, только что выпустивший свою первую книгу под названием «Трущобные люди». Книгу запретила цензура, автору сообщили, что весь тираж приговорен к сожжению. «Через несколько минут я был уже в Сущевской части, – вспоминал Гиляровский. – На большом дворе, около садика, стояло несколько человек пожарных и мальчишек. Снег был покрыт сажей и клочками сгоревшей бумаги. Я увидал высокую решетчатую печь, в которой догорал огонь». От тиража остался лишь один экземпляр, случайно оказавшийся у автора.

Акт сожжения книги Гиляровского был последним в технике борьбы со свободной прессой в России; с того времени в целях экономии власти предпочитали книги резать и перерабатывать в бумажную массу.

Далее по Селезневке – доходный дом (№ 13), построенный в 1901 г. по проекту архитектора П.П. Щекотова, а за ним живописные Селезневские (они еще назывались Самотецкими) бани. Вероятно, возникли они тут еще в XVIII в. – совсем рядом находились большие Неглиненские пруды. Строения бань в основном относятся к 1870-м гг., а в 1888 г. академик архитектуры А.П. Попов пристроил к ним с фасадной стороны еще два каменных здания: справа – для «простонародных», а слева – для «дворянских» бань.

Пройдя далее по Селезневской улице, можно увидеть на углу с 2-м Мариинским переулком (ныне пер. Достоевского), где проходит трамвайная линия, двухэтажный особняк, привлекающий внимание своими украшениями. История его начинается в 1859 г., когда коллежский секретарь С.А. Бессонов выстроил для себя одноэтажный деревянный дом. В 1866 г. купчиха Авдотья Ларионова увеличила его пристройками справа и слева, а потом и надстроила второй этаж. В 1889 г. другой купец разукрасил его согласно требованиям последней моды, и в таком виде особняк дошел до нашего времени.

От Селезневской улицы отходит Пименовская улица (с 1929 г. Красно-пролетарская), названная по храму Св. Пимена. Пименовская улица начинается от Садового кольца и, если рассматривать план этой местности, составляет, казалось бы, часть радиальной магистрали, идущей от Театральной площади. Но на самом деле проезжей магистрали тут нет, ибо улица не имела прямого выхода дальше за город. Возникла она еще в XIV в. как дорога от Кремля до села Высокого, где был поставлен Петропавловский монастырь, а позднее к ней присоединился Каретный ряд. В XVII в. дорога за Земляным городом протянулась к слободе переселившихся сюда из Белого города воротников.

Название этой слободы и урочища – Вороpтники – произошло от их жителей, охранявших многочисленные московские ворота. В Москве было два урочища, носившие название Воротников: Старые и Новые. Старые находились у Тверской улицы, у стены Белого города, недалеко от Тверской заставы Земляного города, где вокруг своей приходской церкви Св. Пимена первоначально и поселились воротники. С ростом города участки, близкие к его центру, постепенно захватывались разного рода обывателями, а слобожане вытеснялись на окраины. Вероятно, поэтому в 1658 г. слободу воротников переселили за пределы Белого города. Они образовали Новую Воротническую слободу и выстроили свою приходскую церковь, придел которой был посвящен также св. Пимену.

В Москве было четыре оборонительных стены – Кремль, Китай-город, Белый город и Земляной город, в которых было немало ворот, и неудивительно, что воротниками, исполнявшими «государеву службу», была населена целая слобода.

Слобода воротников была довольно замкнутым сообществом, ибо каждый из слобожан отвечал за поведение других. Тот, кто вступал в воротники, приводился «к вере», и с него бралась поручная запись: «Будучи в той воротничьей службе, всякую его государеву службу служить и на карауле стоять, где по наряду указан будет, с своею братьею в равенстве». Особо подчеркивалось, что, «стоя на карауле его великого государя, никакой казны не покрасть и хитрости не учинить и не пить и не бражничать и за воровством не ходить и с воровскими людьми не знаться и великому государю не изменить».

В начале XVIII в. воротники числились в артиллерийском ведомстве – их тогда насчитывалось 84 человека. С переводом столицы на берега Невы и с потерей военного значения московских укреплений они работу свою потеряли и постепенно превратились в обыкновенных городских обывателей.

Приходская церковь воротников стоит почти у самого конца Пименовской улицы, там, где слева от нее отходит Нововоротниковский переулок. Главный престол церкви воротники освятили во имя Св. Троицы, а единственный придел, так же как и в своей старой церкви – во имя св. Пимена.

Так почему же именно этот святой был патроном воротников? Существует предположение, что он стал им, так сказать, в назидание: поддавшись на обман, воротники открыли ворота врагам Москвы, и в день поминовения этого святого город подвергся страшному поруганию.

…Знаменитая победа в 1380 г. великого князя Дмитрия Ивановича на Куликовом поле была только первой трещиной в крепкой цепи, сковавшей Русь, которая еще долгих сто лет была данницей Орды. Куликовская победа далась очень тяжело. Оскудела Русь воинами: лучшие полегли в ожесточенной битве, и хану Тохтамышу, разгромившему Мамая, нетрудно было дойти до Москвы. Он решил наказать великого князя, грозные полчища его вторглись в русские пределы. Князь Дмитрий Донской ушел из города, за ним было потянулись бояре и сама великая княгиня, а следом митрополит, но москвичи, возмутившись таким предательством, княгиню выпустили, а остальных заставили остаться в городе. Они спалили посады и затворились в Кремле, ожидая прихода ордынцев. Осадив город, Тохтамыш несколько дней пытался штурмом овладеть им, но москвичи, храбро сражаясь, отражали все его попытки. Тогда Тохтамыш пустился на хитрость – он подговорил нижегородских князей, бывших его союзников, обещать москвичам, что ордынцы не тронут город. Воротники, почему-то поверив им, отворили городские ворота. Врагам только этого и надо было, в день празднования святого Пимена 26 августа 1382 г. их полчища ворвались в Москву. «Неприятель в остервенении своем убивал всех без разбора, – пишет Н.М. Карамзин, – граждан и монахов, жен и священников, юных девиц и дряхлых стариков; опускал меч единственно для отдохновения и снова начинал кровопролитие». Москва после ухода Тохтамыша представляла печальное зрелище: «Остались только дым, пепел, земля окровавленная, трупы и пустые, обгорелые церкви».

С тех пор святой Пимен и стал покровителем воротников, как бы напоминая об их обязанностях.

Когда же была выстроена Пименовская церковь (Нововоротниковский пер., 3)? Точную дату назвать трудно: в клировой ведомости утверждается, что ее построили в 1658 г., когда воротники были переведены сюда из слободы близ Тверских ворот, а из приходских книг Патриаршего казенного приказа известно, что в 1672 г. церковь была «обложена данью вновь», слова, означающие, что церковь могла быть тогда либо построена, либо перестроена. Возможно, что именно в начале XVIII в. здание церкви было выстроено каменным – она в 1702 г. именовалась новопостроенной.

Крупная перестройка церкви началась в 1879 г., когда причт и церковный староста сообщили в своем прошении, что «церковь наша оказывается по числу прихожан весьма тесною». К 1883 г. были увеличены приделы и выложены три новые апсиды по проекту архитектора Д.А. Гущина. По следующему прошению, датированному 1892 г., значительно увеличили трапезную и пристроили паперть (проект архитектора А.В. Красильникова), для чего понадобилось засыпать большой пруд, на берегу которого стояла церковь.

В конце XIX века прихожане решили радикальным образом изменить ее внутреннее убранство – они заказали модному тогда архитектору Францу Шехтелю новый иконостас, но не многоярусный до потолка, традиционный для русского православного храма, а низкую, резную преграду, такую, как была когда-то в византийских храмах. Подобный иконостас был до этого создан и во Владимирском соборе в Киеве. Интересно отметить, что отделка московского храма производилась явно под большим влиянием киевского: так, роспись возобновленной церкви Св. Пимена напоминает роспись В.М. Васнецова во Владимирском соборе. Освятили заново украшенный храм 7 октября 1907 г.

С 1936 г. Пименовский храм стал главной церковью обновленцев под главенством митрополита Александра Введенского, а после его кончины она в сентябре 1946 г. возвратилась в патриархию. В храме часто служил и почти всегда отмечал свое тезоименитство глава русской церкви с 1971 по 1990 г. патриарх Пимен, который здесь начал свой церковный путь.

Левая сторона Пименовской улицы (вместе с Кривым переулком), по сути дела, исчезла, уступив место длинному и, может быть, очень удобному, но скучному жилому дому, облик которого никак не украшает эту часть города. В противоположность левой, правая сторона Пименовской улицы сохранила строения, появившиеся в самое разное время, и даже плоские советские «шедевры» не совсем безнадежно портят улицу.

Первое в этом ряду – угловое с Садовым кольцом здание, начинающее Пименовскую улицу. Несмотря на весьма ответственное градостроительное положение, это здание, выстроенное в 1930-х гг., отнюдь не украшает ни Пименовскую, ни Садовую и может служить примером того, как не надо строить в городе. Это один из производственных корпусов завода «Тизприбор» (то есть точных измерительных приборов), занявшего почти всю правую сторону улицы.

При его строительстве не пожалели старинного классического особняка и сломали правую часть его, как раз по дорический портик. В начале XIX в. это был главный дом усадьбы князя Андрея Голицына, построенный, возможно, еще раньше – в конце XVIII в., когда усадьбой владел генерал-аншеф М.М. Салтыков. В XIX в. усадьба разделилась на несколько участков. Угловой, с бывшим усадебным домом, стал принадлежать купцу Петру Ильину, который занимался экипажным делом – здесь находилась его фабрика, бывшая, согласно отчету московского обер-полицмейстера за 1846 г., второй в Москве по выпуску продукции. В XX в. она превратилась в акционерное общество «Экипажно-автомобильная фабрика „П. Ильин“». В советское время ее переименовали в 4-й государственный автомобильный завод «Спартак». Клуб этого «Спартака» находился в небольшом деревянном здании, построенном в 30—40-е гг. XIX в., на той же Пименовской улице (№ 4) и отделанном уже в начале нашего столетия керамикой по фасаду в стиле модерн.

От 2-го Щемиловского переулка начинается большой участок типографии «Красный пролетарий».

В старой Москве она была одной из лучших российских типографий. Ее история насчитывает более ста лет. Типографию основал Иван Николаевич Кушнерев, издатель петербургской «Народной газеты» и журнала «Грамотей». Он получил назначение в Москву редактором «Ведомостей московской городской полиции», но решил заняться предпринимательством и основать собственное дело. В 1869 г. Кушнерев открыл новую типографию, которая начала работать на Тверской в доме на углу с Мамоновским переулком.

Постепенно дело расширялось: в 1873 г. он купил участок на Пименовской улице и выстроил там здание на 7 печатных машин и 80 рабочих. Если в первые годы типография исполняла различные мелкие работы, такие как печатание чеков, визитных карточек, рекламных материалов, то с 1878 г. она стала выпускать книги, а потом и журналы. Особенно выросло дело в 1900-х гг., когда «Товарищество И.Н. Кушнерева и К^о» стало вторым по величине после знаменитой сытинской фирмы. «Главным стремлением типографии с первого дня ее возникновения было относиться внимательно к интересам публики, исполняя заказы не только аккуратно и добросовестно, но в то же время и по возможности дешево», – в этом заключалась основа успеха кушнеревского предприятия.

В советское время типография значительно увеличилась, на улице появилось много новых строений, и надо сказать, современная архитектура особенно проигрывает, если сравнивать здание типографии, построенное в 1900-х гг. (автор его Ф.Ф. Воскресенский – отнюдь не первоклассный московский архитектор), с типографскими корпусами, выстроенными недавно.

К востоку от Пименовской улицы расположено старинное московское урочище Божедомка. Божьим домом, а скорее, убогим домом, домом для божьих людей, обездоленных, обиженных жизнью, называлось на Руси то печальное место, в которое свозили никому не известных умерших странников и тех, кто умер насильственной смертью. Издавна к ним на Руси было особое, жалостливое отношение, и вот для них-то и устраивались такие убогие дома. Часто они находились при монастырях, как, например, при мужском Воздвиженском Божедомском монастыре, стоявшем на севере Москвы, в верхнем течении Неглинной, от которого вся эта местность получила название Боже-домка – теперь здесь улицы Старая и Новая Божедомки (улицы Дурова и Достоевского), Божедомский (Делегатская улица) и Волконские переулки. В монастыре стояла деревянная Воздвиженская церковь, упоминаемая около 1539 г. Известно, что в 1635 г. к колоколу этой церкви «кузнец Ивашка делал колокольный язык». В документах 1693 г. она записана как каменная: «Церковь Воздвижения Честнаго Креста Господня, за Петровскими вороты, на убогих домах». Монастырь упразднили в середине XVIII в., а его главную церковь обратили в приходскую. Возможно, тогда же церковь перестраивали: возводили колокольню и пристраивали большую трапезную – есть сообщение об «освящении вновь построенной каменной церкви» 15 июня 1744 г. Приделов у церкви было два: св. Иоанна Воина, по которому церковь была всем известна, и св. Николая Чудотворца.

В 1908 г. вместо старой колокольни архитектор Н.С. Курдюков (на пожертвованные 40 тысяч рублей из выигрыша некоего Веденеева в 200 тысяч) построил новую: высокую и красивую. Большевики не пожалели эту колокольню-свечу, снесли и ее, и самую церковь Св. Иоанна Воина и на их месте по Старой Божедомке выстроили военную гостиницу (Екатерининская, теперь Суворовская пл., 2), Там, где сейчас вход в нее, находился юго-западный угол церкви Иоанна Воина, а ее алтари были позади нынешней гостиницы. Неприветливое, серое здание гостиницы выстроено по проекту архитектора Г.Г. Козлова в 1937–1941 гг., сметная стоимость составляла три миллиона рублей. С нависающим карнизом, с непропорциональными колоннами, отмечающими вход, оно производит неприятное впечатление. Никак не украшают этот советский шедевр две белые статуи между темными колоннами, изображающие что-то военное…

На той же Старой Божедомке, на углу с бульваром, высится и вовсе фантастическое сооружение – какое-то нагромождение различных геометрических фигур, облицованных керамической плиткой пронзительно-голубого цвета, на котором поставлены симпатичные фигуры дрессированных зверей. Рядом с этим сооружением два добропорядочных особняка прошлого века. Все это так называемый «Уголок Дурова», театр дрессированных зверей, основанный знаменитым клоуном Владимиром Дуровым. Он на заработки циркового артиста приобрел в 1911 г. один из особняков (принадлежавший, как писали уже в наше время для пущей важности, герцогу Ольденбургскому), и в конце того же года «Московская газета» сообщала: «Москва получила интересный рождественский подарок – „звериный уголок“… В.Л. Дуров носился с мыслью о создании такого уголка давно и, приобретя в собственность особняк, в четыре месяца преобразил его в музейное чудо». С тех пор «дуровский уголок» осаждают тысячи детей, жаждущих увидеть своими глазами чудеса, показываемые дрессированными зверями.

Особняки, входящие сейчас в «ансамбль» дуровского уголка, находились на большом участке, который в XIX в. занимала больница Московского почтамта. В 1873 г. участок перешел к Елизавете Мансуровой, а в 1881 г. его покупает Иоганна Вебер, муж которой, известный архитектор того времени Август Вебер, строит в том же году особняк (правый, если смотреть со Старой Божедомки). В 1894 г. большой участок делится надвое: одна часть, с особняком 1881 г., переходит к богатому торговцу бельем, владельцу модного магазина Мандлю, а на другой, оставшейся за Иоганной Вебер, в том же году Август Вебер строит еще один особняк. Именно этот дом (как выяснилось, никогда не принадлежавший герцогу Ольденбургскому) и покупает Владимир Дуров «для устройства, – как было написано в его прошении, поданном в Московскую городскую управу в декабре 1911 г., – зверинца и зоологического музея» по проекту гражданского инженера Н.Д. Поликарпова.

Современные здания «уголка» были построены по проекту архитектора Г. Саевич в 1980 г. (фигуры животных – скульптора Д. Митлянского, у здания театра – бюст его основателя работы скульптора С. Алешина).

Если пройти по Старой Божедомке, то можно выйти на Екатерининскую площадь, которую переименовали в 1918 г. в площадь Коммуны. Новое название площадь получила без всякой причины – просто надо было переименовать, а старое же было дано площади по Екатерининскому училищу. Теперь же она называется Суворовской.

В середине XVIII в. тут находилась усадьба генерал-майора графа В.С. Салтыкова, перешедшая к его сыну Алексею Владимировичу. В 1777 г. он задумал распродать отцовское имущество, и по сему случаю в марте газета «Московские ведомости» поместила такое объявление: «В доме Двора Ея Императорского Величества камер юнкера, Графа Алексея Володимеровича Салтыкова, состоящем в приходе Иоанна Воина, что на Убогом дому, желающие покупать априкосовыя, миндальныя, померанцевыя, апельсиновыя и прочия с плодами и без плодов оранжерейныя деревья и разныя цветы, да порцелиновый сервиз, все оное могут видеть в означенном доме, а о цене осведомиться у самого Графа Салтыкова или у служителя Егора Желыбина».

Вскоре за «порцелиновым» сервизом и «априкосовыми» деревьями с плодами и без оных в продажу пошла и вся усадьба. Часть ее купила за 25 тысяч рублей в августе 1777 г. Коллегия экономии и разместила в ней приют для неимущих отставных офицеров. В начале XIX в. было решено превратить офицерский приют в женское учебное заведение, ибо выяснилось, что «образование девиц столь же полезно, как и образование мужчин». Императрица Мария Федоровна приобрела инвалидный дом, подарила его новому училищу и сама составила проект «заведения для малолетних благородных девиц». Новое учебное заведение назвали Училищем ордена Святой Екатерины и открыли его 10 февраля 1803 г.

Перестраивал старые салтыковские палаты архитектор Джованни Батиста (или, как его называли в Москве, Иван Дементьевич) Жилярди: с 1804 по 1808 г. с обеих сторон здания делались пристройки. После 1812 г. решили училище расширить, прикупили у тайной советницы Прасковьи Мятлевой большой участок «с растущим в нем лесом, с прудами и находящеюся в них рыбою» и стали переделывать главный дом по проекту сына Ивана Жилярди Доменико (или Дементия) с участием А.Г. Григорьева. Здание, законченное в 1819 г., приобрело новые черты, свойственные несколько суровому стилю ампир: в центре торжественный портик с десятью дорическими колоннами и красивым фризом, более сдержанная декоративная обработка. В 1827–1830 гг. пристроили боковые корпуса. Интерьеры были заново отделаны – славились два больших торжественных зала в этом здании и церковь, внутреннее убранство которой было перенесено из Пречистенского дворца, выстроенного для Екатерины II архитектором М.Ф. Казаковым.

Но на площади доминирует не этот шедевр русской архитектуры, а совсем другое здание, выстроенное в виде… пятиконечной звезды, да еще и так, что форму его можно увидеть разве что с самолета. Это произведение архитекторов К.С. Алабяна и В.Н. Симбирцева, построенное в 1934–1940 гг. с благословения знатока искусств Ворошилова для армейского театра. В программе конкурса было записано основное требование: «В архитектуре театра отразить Красную армию».

И «отразили». Как писали авторы проекта, они «хотели передать идейную целеустремленность нашей Красной армии». Очевидно, с этой целью в проекте намеревались поставить наверху здания огромную фигуру красноармейца с винтовкой и со звездой из самоцветов, на пилонах по углам театра водрузить скульптурные группы, долженствовавшие изобразить все роды войск: «пехоту, авиацию, кавалерию, моточасти». Можно себе вообразить нависающие над посетителем театра моточасти с кавалерией… Над входом же проектировалась «скульптурная группа, символизирующая единение трудящихся». Но и без этих символов театр, оконченный в 1940 г., получился неудобным, залы с плохой акустикой, фасады его, обращенные в противоположную от площади сторону, угрюмы и скучны. Как писал восторженный критик в журнале «Архитектура СССР», здание театра «целиком принадлежит эпохе социализма, создавшей новую армию – стража свободного социалистического труда, стража мира». Поучительный пример подчинения искусства идеологии…

Екатерининская площадь за советское время приобрела какой-то милитаристский характер: кроме военного театра – рядом военный музей, у Самотечного бульвара – памятник полководцу Суворову (скульптор О.К. Комов, архитектор В.А. Нестеров), на самом бульваре – бюсты дважды героев Советского Союза летчика В.И. Попкова и маршала Ф.И. Толбухина, а Екатерининское училище стало армейским клубом, перед которым стоит бюст военачальника М.В. Фрунзе. В 1925 г. вышло такое постановление РВС (то есть Революционного военного совета, председателем которого был К.Е. Ворошилов): «Увековечить память тов. Фрунзе Михаила Васильевича постройкой в Москве Центрального дома Красной армии имени товарища Фрунзе Михаила Васильевича». Со временем решили, что на постройку нового здания тратиться не стоит, а можно приспособить здание Екатерининского института, и с 1928 г. здесь обосновался Дом Красной армии, ставший мощным пропагандистским военным центром.

В советское время, когда увлекались наглядной агитацией, на здании училища поставили доску с такими словами: «Я вижу всюду заговор богачей, ищущих своей собственной выгоды под именем и предлогом блага». Она, как и многие десятки подобных ей по всему городу, уже в 30-е гг. куда-то подевалась.

Теперь мы покинем площадь и пойдем на Новую Божедомку, которая с 1940 г. называется улицей Достоевского. На ней совсем рядом стоят два замечательных архитектурных памятника. Справа, под № 2, – здание Мариинской больницы, названной по имени своей основательницы императрицы Марии Федоровны, занявшейся благотворительностью после насильственной смерти мужа, императора Павла I. В 1802 г. она решила употребить часть доходов воспитательных домов, достигших к тому времени громадной суммы, 28 миллионов рублей, для устройства благотворительных заведений в Петербурге и Москве.

На окраине города у ямщиков Переяславской слободы приобрели участок земли и на нем в 1804 г. заложили здание больницы по проекту архитектора И. Жилярди. Законченное здание было освящено 1 июля 1806 г.

Любопытно отметить, что в Петербурге на Литейном проспекте находится очень похожее на московскую Мариинскую больницу строение. Это тоже больница и тоже Мариинская, здание которой было выстроено по проекту архитектора Д. Кваренги в 1803–1805 гг. Возможно, что Жилярди просто повторил проект именитого петербургского зодчего.

После кончины императрицы Марии Федоровны московской больнице официально присвоили наименование Мариинской и на фронтоне сделали надпись из ярких вызолоченных букв. В 1806 г. при ее мужском отделении освятили церковь Петра и Павла, в 1807 г. при женском отделении – храм во имя иконы Тихвинской Божьей Матери; несколько позднее – в 1807–1813 гг. – были построены северный и южный флигели. В середине XIX в. больница стала расширяться: архитектор М.Д. Быковский пристроил симметричные крылья и примерно тогда же флигели надстроили третьим этажом. Во дворе больницы на пожертвования купца Н.В. Лепешкина в 1856–1857 гг. выстроили церковь в память Успения Анны Праведной.

Мариинская больница оказывала бесплатную помощь «всякого состояния, пола и возраста и всякой нации бедным и неимущим людям». Как писала сама Мария Федоровна, «бедность есть первое право» на принятие в больницу.

Мариинская больница для бедных служила примером для подражания, ибо постановка дела была образцовой. В 1870-х гг. при ней основали Мариинское благотворительное общество, которое заботилось о выходящих из больницы – одевало их и приискивало им работу. Здесь же открыли бесплатную школу, устроили приют для неизлечимых больных и училище для фельдшериц. В больнице использовались последние достижения техники: в 1875 г. к каждой кровати провели электрический звонок. «Пуговки звонков, – говорилось в описании больницы, – находятся на стенах около каждой кровати, и от них проведены снурки к больному, так что больному не нужно даже подниматься на постели для того, чтобы позвать прислугу».

В 1821 г. в Мариинскую больницу «на вакансию лекаря при отделении для приходящих больных женского пола» был определен Михаил Андреевич Достоевский. Ему дали казенную квартиру в правом флигеле. В этой квартире 30 октября того же года в семье Достоевских родился второй ребенок, названный Федором. В 1823 г. семья переехала в другую квартиру, находившуюся в левом флигеле, где Достоевские жили до 1837 г.

По словам Андрея Михайловича Достоевского, младшего брата писателя, «отец наш, уже семейный человек, имевший в то время 4–5 человек детей, пользуясь штаб-офицерским чином, занимал квартиру, состоящую собственно из двух чистых комнат, кроме передней и кухни… Впоследствии, уже в 30-х годах, когда семейство родителей еще увеличилось, была прибавлена к этой квартире еще одна комната с тремя окнами на задний двор…». В этой квартире прошло детство и юность Федора Михайловича, в ней в возрасте тридцати шести лет умерла от туберкулеза его мать. После ее кончины все переменилось, братья Михаил и Федор уехали учиться в Петербург, а ушедший в отставку отец покинул казенную квартиру.

Теперь здесь музей великого писателя, открытый в 1928 г. Перед основным зданием больницы стоит памятник Достоевскому, одна из ранних работ скульптора С.Д. Меркурова, находившаяся раньше на Цветном бульваре. Памятник перенесли в скверик перед зданием в 1936 г., а в 1956 г., в 75-ю годовщину со дня смерти писателя, статую, стоявшую прямо на земле, поставили на высокий постамент (архитектор И.А. Француз).

В декабре 1903 г. с диагнозом «двустороннее воспаление легких» в Мариинскую больницу был положен Николай Федорович Федоров, оригинальный русский мыслитель и многолетний библиотекарь Румянцевской библиотеки, о котором с признательностью отзывалось множество ее читателей – он был, как тогда говорили, «идеальным библиотекарем». Н.Ф. Федоров скончался здесь 15 декабря 1903 г.

Здание Александровского института (№ 4) рядом с Мариинской больницей сначала было предназначено для Вдовьего дома, основанного императрицей Марией Федоровной. По указу от 5 февраля 1809 г. была начата его постройка по проекту И. Жилярди. Летом 1811 г. на окраине Москвы среди полей и огородов поднялось великолепное здание с выразительным восьми-колонным портиком, высоко поднятым на арочный цокольный этаж. Но вскоре Вдовьему дому передали строение на Кудринской площади, а на Божедомке разместили новое учебное заведение – «для детей неимущих дворян и разночинцев», названное в честь императора Александровским училищем (институтом оно стало в 1892 г.).

Напротив Александровского института, на углу с 2-м Мариинским переулком (с 1924 г. пер. Чернышевского), находится небольшое здание – произведение плодовитого московского архитектора Н.И. Жерихова, много строившего в районе Арбата и Пречистенки. Здание это находится на большом земельном участке Александровского училища, который сдавал его по частям в долгосрочную аренду. На одной из них арендатор, некий И.М. Мануйлов, в 1912 г. и выстроил этот особняк; отличительной чертой работ автора этого проекта было почти обязательное использование скульптуры в декоративном оформлении – и здесь можно увидеть лепной барельеф над входом с левой стороны здания.

Сам переулок, даже несмотря на то, что многие здания в нем исчезли, все-таки похож на небольшой архитектурный заповедник. Переулок был проложен в конце 1880-х гг. по обширному участку купца Карла Фугельзанга, который он разделил на девять меньших и распродал в разные руки. В начале 1890-х гг. на них появились очаровательные деревянные дома – резные, с украшениями, похожие на сказочные избушки. Один из них, к счастью, сохранился – он стоит на изломе переулка. Стоит обратить внимание на необычные формы наличников его окон – в них чувствуется влияние наступающей эпохи модерна в Москве. Дом был спроектирован архитектором Н.Д. Морозовым в 1893 г. для коллежского советника Ю.Д. Москатиньева. Авторство других деревянных домов, которые, к сожалению, не сохранились, принадлежало архитектору Т.И. Семенову.

Автором нескольких небольших зданий в этом переулке был архитектор Максим Карлович Геппенер, который много работал в Москве – в числе его построек были в основном приюты, училища, гимназии, пожарные части и пр. Здесь, во 2-м Мариинском переулке, почти у пересечения переулка с Новой Божедомкой, он выстроил особняк (№ 18) для себя, с эркером, выходящим во двор.

Этому же архитектору принадлежит проект особняка (№ 4), построенного в 1894 г. и выкрашенного сейчас в яркие белый и красный цвета. На их фоне выделяется вензель из двух букв – «С» и «М». Местные жители гордо утверждают, что они обозначают имя владельца – Саввы Морозова, «того самого». Но знаменитый меценат не имел никакого отношения к этому особняку: оказывается, он принадлежал не ему, а Константину Мейеру, торговцу резиновыми изделиями; вензель же составлен из первых букв его имени и фамилии в латинском начертании.

С правой стороны в глубине участка – тоже любопытный дом, переделанный Геппенером из хозяйственной постройки на территории усадьбы Мейера.

Далее можно по Новой Божедомке выйти на Бахметьевскую улицу, названную по домовладельцу XVIII в. С 1949 г. это улица Образцова, крупнейшего специалиста в области железнодорожного транспорта, отца более известного публике актера-кукольника. Академик В.Н. Образцов жил на этой улице в доме № 12 и долгое время преподавал в Институте инженеров железнодорожного транспорта (здания его находятся напротив того дома, в котором он жил).

Институт был основан в 1896 г. и первые 17 лет назывался Московским инженерным училищем. В нем готовили инженеров-строителей, которым после дополнительного испытания в Петербургском институте инженеров путей сообщения присваивалось звание инженеров-путейцев. Сперва институт не имел собственного помещения и находился на Тверской в том самом доме, который впоследствии переоборудовали под роскошный магазин Елисеева. Уже в конце 1896 г. был приобретен участок земли на Бахметьевской улице, и по проекту петербургского архитектора И.С. Китнера началось строительство учебных зданий, занятия в которых, еще не полностью отделанных, начались 20 сентября 1898 г. С первых же лет училище завоевало популярность и уважение – организованная первым его директором Ф.Е. Максименко гидравлическая лаборатория была уникальной, в училище преподавали такие маститые ученые, как химик И.А. Каблуков, физик А.А. Эйхенвальд, математики С.А. Чаплыгин и Н.Е. Жуковский.

Учеба была весьма напряженной – достаточно сказать, что студент был обязан выполнить не один, а три дипломных проекта: по мостам, железным дорогам и водным сообщениям. В 1913 г. училище преобразовали в Институт инженеров путей сообщения и назвали именем императора Николая II. В 1924 г. институт стал называться по имени уже не императора, а главаря чекистов, ответственного по совместительству за железнодорожный транспорт, Ф.Э. Дзержинского. Институт несколько раз «сливался» с другими учреждениями, потом «разливался», носил имя самого «вождя народов», и сейчас, уже значительно расширенный, называется Институтом инженеров железнодорожного транспорта.

Недалеко от института, на Бахметьевской же улице (№ 19а), стоят здания гаража – одна из этапных работ архитектора К.С. Мельникова, – построенные в 1928 г. (металлические перекрытия гаража разработаны знаменитым инженером В.Г. Шуховым) для выписанных из Англии автобусов фирмы «Лейланд». Это была новаторская (как и многие другие произведения архитектора) постройка: в рецензии на эту работу отмечалось, что благодаря новому принципу планировки были достигнуты «значительные эксплуатационные преимущества». Мельников сумел так спланировать внутренние помещения, что при въезде и выезде автобусов исключалось применение заднего хода, что значительно упрощало и ускоряло работу. Это строительство дало толчок работе над многими другими проектами Мельникова – как писал он: «…отсюда взвился мой ЗОЛОТОЙ СЕЗОН».

Божедомский переулок по величине превосходит одноименные улицы: он тянется от Садового кольца до Самотечной улицы, длина его составляет более 640 метров. В 1940 г. переулок назвали Делегатской улицей (различного рода делегаты останавливались в так называемом 3-м Доме Советов, здание которого находится в начале переулка). В Москве после Октябрьского переворота, как грибы, стали расти различные «Дома» – то Советов, то ЦИКов, то Союзов. Под эти названия маскировались либо жилые дома для новых хозяев, либо учреждения новой власти. Из гостиниц повыгоняли постояльцев и вселили новую бюрократию – лучшие здания города отдали бесчисленным учреждениям. Таким же образом конфисковали здание Духовной семинарии и устроили там еще один Дом Советов, где заседали делегаты многочисленных съездов.

Здание, в котором был этот самый «3-й Дом Советов» – московский дворец, один из замечательных архитектурных памятников. В XVIII в. тут находилось большое имение, принадлежавшее Стрешневым. Возможно, что и ранее им владел кто-либо из представителей этого рода, выдвинувшегося при царе Михаиле Федоровиче после того, как в 1626 г. царицей и великой государыней стала Евдокия, дочь незнатного дворянина Лукьяна Степановича Стрешнева.

Первый брак царя Михаила (в 1624 г.) был неудачен. Молодая жена его, княжна Марья Долгорукая, умерла почти сразу же после свадьбы, и царь Михаил Федорович долгое время не соглашался выбрать себе новую царицу, но после долгих уговоров матери и отца, патриарха Филарета, он наконец уступил. В 1626 г. в Москву свезли 60 самых пригожих девиц, но царю неожиданно понравилась незнатная девушка, бывшая в прислугах у боярышни Шереметевой. Повторилась история Золушки – Евдокия Стрешнева, к удивлению и зависти многих, стала новой царицей. Если о первой жене царя летописец утверждал, что ее «испортили», то про вторую жену этого сказать никак нельзя: от нее у царя Михаила родились семь дочерей и трое сыновей (в их числе царь Алексей Тишайший, отец великого Петра).

В Москве род Стрешневых владел городской усадьбой с каменными палатами на Большой Дмитровке (№ 7) и загородным имением тут, за Земляным городом. Возможно, что его владельцем первоначально был сам царский тесть – после его смерти здесь долгое время был огород, называвшийся «Стрешневым». В конце XVII в. участок принадлежал дальнему родственнику царицы Евдокии, боярину Родиону Матвеевичу Стрешневу, умершему в 1687 г., а потом его сыну. Последним же владельцем из рода Стрешневых был тайный советник и сенатор Василий Иванович Стрешнев. В 1773 г. он заложил усадьбу за 20 тысяч рублей своему родственнику графу Ивану Андреевичу Остерману, к которому она и перешла.

Его отец, Генрих Иоганн Фридрих, или, как его звали в России, Андрей Иванович Остерман, был государственным деятелем петровского царствования. Дотоле незнатный и неизвестный, он был замечен Петром, стал дипломатом, получил титул барона, занимал высшие посты в государстве, но, не поддержав «дщерь Петрову» Елизавету в ее борьбе за трон, был сослан в Березов, где и умер. Его жена, Марфа Ивановна, урожденная Стрешнева, разделившая с ним ссылку, вернулась в Москву и поселилась здесь. Их сын, Иван Андреевич Остерман, также разжалованный и лишенный вместе с отцом всех орденов и бывший в ссылке, достиг потом немалых чинов: стал государственным канцлером и президентом Коллегии иностранных дел. Выйдя в отставку в 1798 г., он зажил большим барином в своей усадьбе в Москве, где, по словам Пушкина, «пребывало богатое неслужащее боярство, вельможи, оставившие двор, люди независимые, беспечные, страстные к безвредному злоречию и к дешевому хлебосольству». На Иване Андреевиче прекратилась мужская линия Остерманов, но через его сестру Анну, вышедшую замуж за графа И.М. Толстого, фамилия перешла к внуку – графу Александру Ивановичу Толстому, ставшему Остерманом-Толстым, героем Отечественной войны 1812 г., отличившимся в битвах при Бауцене и Кульме.

Когда же был построен главный дом? Возможно, что сам граф Иван Андреевич Остерман выстроил во второй половине 1780-х гг. дошедшее до наших дней здание дворца, включившее в себя и старинные боярские палаты Стрешневых. Однако знаток Москвы Иван Михайлович Снегирев считал, что «построил здесь огромный и великолепный дом, который почитается одним из первых в Москве», еще Василий Иванович Стрешнев. По плану, снятому в 1792 г., в глубине участка стоял главный дом, соединенный переходами с двумя флигелями; между ним и улицей «у вала» (современного Садового кольца) находились два небольших пруда, а за зданиями усадьбы по Божедомскому переулку тянулся большой сад. Остатки его сохранились позади главного здания – теперь там детский парк, имеющий почему-то № 2.

В 1812 г. усадьба сгорела и очень долго не отстраивалась, пока ее не присмотрели для Московской духовной семинарии, которая ютилась прежде в Заиконоспасском монастыре на Никольской. Там было очень тесно, места для общежития не было, и студентам приходилось путешествовать в Китай-город со всей Москвы. Усадьба Остерманов оказалась довольно удобной для семинарии: немалый земельный участок, обширные здания, большой липовый парк. Старая усадьба была куплена 23 ноября 1834 г., и с того времени в уцелевших домах ее поселились студенты и преподаватели семинарии. Главное здание приспособили для нужд нового учреждения (возможно, по проекту М.Д. Быковского) только в 1844 г., и 1 ноября того же года начались занятия. Для новых жильцов устроили аудитории, светлые классы, теплые спальни для пансионеров, столовую, пища в которую доставлялась специальным лифтом, и, как писал современник при открытии семинарии, «здесь придумано все необходимое и приличное с благоразумной расчетливостью, без прихоти и излишества» (очевидно, лифт для подачи кушаний семинаристам не почитался тогда излишеством). При семинарии была и домовая церковь, освященная митрополитом Филаретом во имя святителя Николая.

Семинария давала широкое образование: кроме тех предметов, которые обычно преподавались в духовных учебных заведениях, сообщались сведения по естествознанию, сельскому хозяйству и народной медицине. Она была известна хорошим уровнем преподавания, и один из учеников писал, что программа по гуманитарным предметам в ней «была даже шире программа светских учебных заведений». Учеником этим был известный впоследствии артист МХАТ Б.Г. Добронравов – некоторые семинаристы избрали для себя отнюдь не благонравную карьеру священнослужителей, а беспокойную судьбу служителей подмостков. Кроме Добронравова семинарию окончил еще один известный актер – М.Н. Кедров.

Во время событий октября – ноября 1917 г. в семинарии жили члены церковного собора, съехавшиеся со всей России в Москву для выборов первого за почти двести лет синодального правления патриарха. В начале следующего года стало трудно с продовольствием, да и вообще наступили смутные времена, и семинарское начальство решило до поры до времени распустить семинаристов, однако, как было объявлено, «задавши воспитанникам на дом уроки». Ответить эти уроки было им не суждено: пришедшие к власти большевики семинарию закрыли.

В этом здании в 1918 и 1920 гг. трижды выступал В.И. Ленин. Он то убеждал делегатов более энергично поддерживать самого себя и свое правительство, то подавлял попытки кооператоров быть независимыми от новой власти, то выступал на очередном продовольственном совещании, окольным образом признавая крах своей политики насилия над крестьянством. Тут же, под крылом новой власти, в 1918 г. родилась коммунистическая партия Финляндии. В мае 1923 г. в доме проходил обновленческий собор, низложивший патриарха Тихона.

До 1981 г. в здании находился российский Совет министров, а после переезда его на Краснопресненскую набережную дворец отдали Музею декоративно-прикладного народного искусства.

С большой усадьбой Стрешневых граничила еще большая – Пушкиных. Да-да, тех самых Пушкиных: это было владение Льва Александровича Пушкина, деда поэта. Возможно, что этим участком владел еще прапрадед А.С. Пушкина стольник Федор Петрович Пушкин. Он остался бездетным и, как сообщается, оставил все свое имение племяннику, Александру Петровичу Пушкину. Правда, в этом утверждении сохраняются некие сомнения: дело в том, что в переписной книге города Москвы начала 1740-х гг. сообщалось, что этим участком владели «по крепости», что означает – участок был приобретен, а не получен по наследству. Документов на это имение не сохранилось, так как «данная» сгорела в огромный пожар 1737 г., что было подтверждено при межевании, произведенном в силу указа императрицы Елизаветы Петровны «о межевании земель во всем государстве» в 1758 г.

Площадь поместья составляла около 6 гектаров. Примерно напротив нынешнего 2-го Волконского переулка, несколько в глубине, стояло деревянное главное здание с двумя также деревянными флигелями по сторонам, образовавшими парадный двор. Позади жилой части усадьбы находился сад с оранжереями, спускавшийся по склону к запруженной Неглинной. В 1781 г. Пушкины прикупили к этому, и так обширному, участку еще один, и тоже немалый – князя Б.А. Голицына.

Внук Льва Александровича Пушкина считал, что во время переворота, совершенного Екатериной в 1762 г., его дед —

Как Миних, верен оставался
Паденью третьего Петра.
Попали в честь тогда Орловы,
А дед мой в крепость, в карантин…

Но, как выяснилось, Л.А. Пушкин никакого участия в судьбе своего законного государя Петра III не принимал, в крепости не сидел, во время переворота спокойно жил в своем московском доме и, более того, в числе виднейших московских дворян участвовал в церемонии «вшествия» Екатерины в Первопрестольную перед торжественной коронацией ее в сентябре 1762 г.

В том же году Л.А. Пушкин в чине подполковника артиллерии вышел в отставку и продолжал жить в своем доме до самой кончины в 1791 г. Его вдова Ольга Васильевна, урожденная Чичерина, прожила тут, на Божедомке, вместе с детьми – сыновьями Сергеем и Василием и дочерьми Анной и Елизаветой – еще шесть лет, а потом решила переехать. Летом 1797 г. она продала «свой московский двор со всяким в нем каменным и деревянным строением, с садом, оранжереями и во оных со всякими деревьями, с прудом и во оном с рыбою», и приобрела в том же году более скромную усадьбу поближе к центру города, в приходе церкви Харитония, что в Огородной слободе.

Новым владельцем поместья на Божедомке стал сенатор Василий Иванович Нелидов, и для него известный архитектор В.П. Стасов построил очаровательный небольшой деревянный павильон над Неглинным прудом, рисунок фасада которого включен в альбом лучших московских зданий, собранный М.Ф. Казаковым.

Сын Нелидова в 1817 г. продал участок главе московской администрации генералу А.П. Тормасову, который сделал усадьбу своей летней резиденцией, где украсил сад статуями и беседками, вырыл еще один пруд и посадил дубовую аллею. От Тормасова усадьба перешла к екатерининскому вельможе И.Н. Римскому-Корсакову, бывшему фавориту любвеобильной императрицы, которая не на шутку увлеклась им. «Нетерпеливость велика видеть лучшее для меня Божеское сотворение, по нем грущу более сутки уже, на встречу выезжала. Буде скоро не возвратишься, сбегу отселе и понесусь искать по всему городу», – писала она Ивану Корсакову. Екатерина буквально осыпала фаворита драгоценными камнями: «алмазное видение» – называла его англичанка Вильмот. К концу своего «случая» он получил два с половиной миллиона рублей и четыре тысячи крепостных. Главными чертами его характера были, по словам современников, легкомыслие и добросердечность, а об умственных способностях можно судить по такому рассказу: при заказе книг для библиотеки книгопродавец спросил его, какая область знания его интересует. «Об этом я не забочусь, это ваше дело, важно, чтобы внизу стояли книги большие, а наверху поменьше, точно так, как у императрицы», – ответил «книголюб».

В огромный сад своей усадьбы на Божедомке новый владелец позволял по воскресеньям входить всякому прилично одетому, и «Корсаков сад» стал популярным гуляньем москвичей. Лучший московский путеводитель начала XIX в., написанный И.Г. Гурьяновым, так отзывался о нем: «Приятность вечера, темнота аллей, чистота проспектов, иллюминация, звуки музыки, мелодические тоны песенников и разнообразие лиц и нарядов делают гулянье сие превосходным».

Примерно с середины XIX в. сад превратился в открытое увеселительное заведение и стал называться «Эрмитажем» – при входе в него (против нынешнего дома № 20) стояла хижина, в которой находилась статуя сидящего старца-отшельника («Эрмитаж» по-французски – жилище отшельника, «ermite» – отшельник; в переносном смысле слово «Эрмитаж» означало уединенное, пустынное место, хотя московский Эрмитаж уж никак нельзя было представить таким).

В то время сад был, наверное, самым популярным в Москве, чему немало способствовали изобретательность и выдумка его содержателей Борегара, Педотти, Мореля, Парадиза и, в особенности, знаменитого Лентовского. «Чего только не было в этом саду! – вспоминал К.С. Станиславский. – Катанье на лодках по пруду и невероятный по богатству и разнообразию водяной фейерверк со сражениями броненосцев и потоплением их, хождением по канату через пруд, водяные праздники с гондолами, иллюминированными лодками; купающиеся нимфы в пруду, балет на берегу и в воде… Два театра – один огромный, на несколько тысяч человек, для оперетки, другой – на открытом воздухе для мелодрамы и феерий, называемый „Антей“, устроенный в виде греческих развалин (проект архитектора Ф.О. Шехтеля. – Авт.). В обоих театрах были великолепные по тому времени постановки, с несколькими оркестрами, балетом, хорами и прекрасными артистическими силами. А наряду с театрами – эстрада, громадный цирковой амфитеатр под открытым небом… Семейная публика, простой народ, аристократы, кокотки, кутящая молодежь, деловые люди – все по вечерам бежали в „Эрмитаж“… вся Москва и приезжавшие в нее иностранцы посещали знаменитый сад».

Весной 1894 г. сад «Эрмитаж» был закрыт, огромный его участок владельцы решили разделить на множество мелких и отдать под застройку. На рубеже веков здесь, в четырех Самотечных переулках, выросли новые жилые кварталы, и ничто сейчас тут не напоминает о шумной славе московского «Эрмитажа».

Еще одно театральное место находилось в Божедомском переулке: на углу его и «проезда около Земляного вала», противоположном усадьбе Стрешнева-Остермана (Садовая-Самотечная ул., 3) стояла большая усадьба князя Михаила Петровича Волконского. Здесь, на сцене частного театра, после того, как осенью 1805 г. сгорел Петровский театр, играла труппа Императорского театра. «Театрик хоть куда: помещается 300 человек», – записал театральный завсегдатай С.П. Жихарев в дневнике. Первый спектакль – «Беглый солдат» – давали 12 ноября 1805 г., и тот же Жихарев отметил, что «пьеса шла не очень удачно». В декабре театр был переведен отсюда в дом В.А. Пашкова на углу Большой Никитской и Моховой.

В Божедомском переулке мы не увидим интересных построек, за исключением, может быть, здания на углу 2-го Волконского переулка (№ 20/1) – его первые два этажа обращают на себя внимание замковыми камнями над окнами: это явный XIX в., поздний ампир. Здесь находился участок коммерции советника А.П. Петрова, приобретенный в 1824 г. для ремесленной богадельни, то есть для благотворительного учреждения, в которое принимались исключительно представители ремесленного сословия (в Москве существовали сословные – дворянские, мещанские, купеческие, ремесленные – богадельни, приюты, больницы и прочие учреждения). Сейчас в надстроенном в советское время здании находится Стоматологический институт. Зайдя в переулок, можно увидеть апсиды домовой церкви, освященной в 1845 г. во имя Рождества Богородицы.

Сам 2-й Волконский переулок интересен прежде всего замечательным памятником московского ампира – это двухэтажный с мезонином в три окна и красивыми декоративными резными деталями дом под № 8, выстроенный в основе своей в 1806 г. Рядом с ним, также деревянное, но значительно более позднее здание с интересным декором небольшого мезонина, построенное в 1900 г. для статского советника Н.П. Поспелова архитектором А. Сергеевым. Напротив – жилое здание, украшенное керамическим кирпичом, медальонами и венками, возведенное по проекту архитектора Н.И. Жерихова в 1910 г. для крестьянина из села Мордыш Владимирской губернии Матвея Страхова.

Троицкая слобода

До недавнего времени было даже удивительно, что в центре Москвы, рядом с грохочущей магистралью Садового кольца, обстроенной громадами домов, сохранялся такой идиллически тихий уголок. Троицкие переулки, более похожие на провинциальный город, чем на центральную часть современной столицы, прихотливыми изгибами залегли на склоне холма к бывшему руслу Неглинной. Помнится спокойная тишина, зелень садиков, уютные деревянные дома и трава, пробивающаяся через трещины на асфальтовой, а то и на булыжной мостовой. Участь переулков и всего района окончательно предрешили Олимпийские игры 1980 г.: к северу от переулков очистили от застройки большую площадь для стадионов, по краю проложили новый Олимпийский проспект, а в самих переулках стали строить многоэтажные дома.

Переулки называются Троицкими по подворью Троице-Сергиевой лавры. Крупнейший монастырь России, обладавший несметными богатствами, имел в Москве несколько подворий. Одно из них – Кремлевское (от него получила название Троицкая башня Кремля) – было отнято у монастыря в связи с секуляризацией монастырского имущества. Другое стояло на посаде, на Ильинской улице на углу с Карунинской (Биржевой) площадью и называлось Стряпческим, то есть хозяйственным. Еще одно подворье находилось далеко от города, среди полей, лесов и огородов, здесь, у Неглинной. Возможно, что земля под это подворье была дана монастырю еще в 1609 г., вновь закреплена за ним в 1613 г. и повторно в 1625 г., когда бояре стали самовольно захватывать ее. Тут, на большом участке, к 1760 г. выстроили двухэтажное здание покоев архимандрита лавры – дом этот сохранился в перестроенном виде в глубине квартала между 1-м Лаврским переулком и Троицкой улицей. В 1879 г. архитектор Н.Н. Никитин существенно перестроил его. Архимандрит лавры был по совместительству московским митрополитом, и в покоях Троицкого подворья жили многие известные церковные иерархи: митрополиты Платон, Филарет, Иннокентий, патриарх Тихон.

Он был арестован здесь и отвезен отсюда под домашний арест в Донской монастырь. В его покоях находилась крестовая церковь, где монахи Сергиевой лавры ежедневно совершали положенное по уставу богослужение. Рядом с алтарем помещалась небольшая моленная, уставленная иконами; в ней патриарх молился во время богослужения, когда не служил сам. По воспоминаниям, «служить он любил и часто служил в своей крестовой церкви. Дом окружен небольшим садиком, где патриарх любил гулять, как только позволяли дела. Здесь часто к нему присоединялись и гости, и близко знакомые посетители, с которыми лилась приятная, задушевная беседа, иногда до позднего часа. Садик уютный, плотно отделенный от соседних дворов, но детишки-соседи взбирались иногда на высокий забор, и тогда патриарх ласково оделял их яблоками, конфетами. Тут же и небольшой фруктовый садик, и огород, и цветник, и даже баня – но все это было запущено за время революции».

Домовая церковь в покоях была освящена 18 августа 1767 г. митрополитом Платоном, как ни удивительно, не в честь преподобного Сергия, основателя лавры, а в честь апостолов Петра и Павла. Выбор этот митрополитом не случаен: ведь освящение происходило в присутствии его ученика великого князя Павла Петровича, будущего императора Павла I. Правда, в 1813 г. престол все-таки переосвятили в память Сергия Радонежского, а в 1875 г. прибавили еще придел Иверской иконы Богоматери.

В Троицкой слободе была своя приходская церковь, здание которой (2-й Троицкий пер., 10) и сейчас стоит на самой кромке холма: как писал в прошлом столетии автор «Исторического описания» ее, «весьма приятно смотреть отселе на величественный Кремль, который по причине Трубного проезда, не преграждаясь никакими зданиями, открывается во всем великолепии». Впервые церковь упоминается в документах 1632 г., в пожар 1689 г. ее деревянное здание сгорело, а каменное построено в конце XVII или начале XVIII в. Возможно, что восьмерик основного здания церкви и завершение колокольни были перестроены в 1726 г. В середине XIX в. пристроили (архитектор А.А. Мартынов) придел иконы Владимирской Богоматери, оформленный с применением декоративных мотивов XVII столетия.

В продолжение многих лет священники Троицкой церкви происходили из одной семьи: сначала Авксентий Малиновский, начавший служить в 1721 г., потом его сын Федор, определенный в помощь отцу в 1760 г. Его заподозрили в связях с Новиковым, и, как сообщалось его биографом, он был уволен из-за «мрачной клеветы низких людей». Последние годы он был священником Татьянинской университетской церкви.

Необыкновенные сыновья были у Федора Малиновского – в семье русского православного священника, в атмосфере уважения к просвещению, к родной истории воспитывались они, ставшие гордостью русской культуры. Алексей Малиновский, проработавший шестьдесят лет в Московском архиве Коллегии иностранных дел, издал множество документов, написал несколько исторических работ и в том числе описание Москвы, изданное благодаря трудам известного архивиста С.Р. Долговой; Павел Малиновский был близок к пушкинской семье: именно он был поручителем на свадьбе Сергея Львовича с Надеждой Осиповной; Василий Малиновский – дипломат, педагог, первый директор Царскосельского лицея, выдающийся писатель, автор одного из первых проектов освобождения крестьян. Сын его Андрей был причастен к декабристскому движению, другой сын, Иван, был другом Пушкина; поэт на смертном одре скорбел, что нет с ним Малиновского. «Мне было бы легче умирать», – говорил он. Дочь Анна вышла замуж за декабриста А.Е. Розена и последовала за ним в сибирскую ссылку, а вторая дочь – Мария – вышла замуж за лицейского товарища Пушкина декабриста Владимира Вольховского, еще одного из лицейских товарищей Пушкина.

К церкви Троицы ведут 1-й и 2-й Троицкие переулки, в которых, несмотря на последние перестройки, еще остались свидетели прошлого. К Троицкому подворью относится жилой дом под № 6 по 2-му Троицкому переулку: украшенный деталями, заимствованными из арсенала русской архитектуры, он построен в 1914 г. по проекту архитектора А.А. Латкова. Другое здание (№ 4), строгих пропорций, лишь скупо украшенное скромным портиком и замками над окнами первого этажа, построено в послепожарное время (возможно, в 1820-х гг.). Сам 2-й Троицкий переулок уже почти исчез, превратившись в большую строительную площадку, и только у начала его каким-то чудом уцелел красивый деревянный домик (№ 7/1) с резными украшениями. Если внимательно осмотреть его, то можно заметить, что он состоит из двух разновременных частей: одна, ближайшая к углу, выстроена к 1820 г. титулярной советницей О.Н. Еиновой, а другая была пристроена к первой к 1848 г. купцом П.Ф. Недыхляевым.

Большой участок на Троицкой улице (№ 5/2) напоминает нам о славной семье Щепкиных. С 1848 г. он принадлежал сыну знаменитого артиста Николаю Михайловичу Щепкину, вместе с К.Т. Солдатенковым основавшему известное во второй половине XIX в. книгоиздательство.

О жизни в этом доме вспоминал его сын Николай Николаевич Щепкин: деревянный дом стоял на самом углу Троицких улиц и переулка, а позади него расстилался старый запущенный сад «…с вековыми вязами, кленами, липами, большой яблоней и старой дикой грушей, полный сирени, шиповников и других кустов, цветущих с весны… Троице-Сергиевское подворье… примыкало к обширным пустырям, занятым огородами, выгонами, речкой… и непрерывными садами и пустырями, сливавшимися с полями перед Марьиной рощей, которая в те времена была действительно березовой рощей и местом для загородных прогулок». Ближе к 4-й Мещанской (теперь просто Мещанской), писал он, находился «громадный плодовый питомник, плодовый сад и ананасник садовника Красноглазова. Одним словом, жили мы на краю какого-нибудь провинциального города, в садах и пустырях».

Судьба Н.Н. Щепкина была трагической. Он примкнул к тем честным русским интеллигентам, которые, с приходом большевиков, «не могли примириться с насильническим игом власти, во имя „революции“ презревшей все революционные завоевания, все заветы демократической мысли – все, чем жила общественная совесть в прежнее время», как писал в вводном слове к воспоминаниям Н.Н. Щепкина историк С.П. Мельгунов. Щепкин был уверен, что лучшее время настанет, «мы не знаем этого, – продолжал Мельгунов, – как не знал Н.Н. Щепкин. Но, как и он, мы знаем, что это будет. В этом нам порукой вера в народ, вера в Россию, вера в творческие силы человеческой культуры».

Николай Николаевич Щепкин был крупным общественным деятелем досоветской России, гласным Московской городской думы, депутатом Государственной думы III и IV созывов, главой Московского комитета партии кадетов. Когда было получено сообщение о перевороте в Петрограде, он первым выступил на заседании Московской думы с требованием привлечь к ответу большевистских депутатов, и он же был организатором одного из первых подпольных вооруженных формирований в Москве, начавших борьбу с большевиками. Н.Н. Щепкина арестовали 22 августа 1918 г., и 23 сентября газета «Известия» сообщила о расстреле 67 лиц во главе с ним.

На главной улице слободы – Троицкой – сохранилось совсем немного интересных зданий – вот только у конца ее, у перекрестка с Мещанской, находится здание особняка (№ 21/7), в основе которого был деревянный дом с каменным первым этажом, выстроенный, возможно, к 1816 г. Ф.П. Мартенем по одному из апробованных, то есть одобренных, типовых проектов. Этот дом неузнаваемо изменился в 1896 г., когда архитектор В.И. Мясников придает его фасаду совершенно новый вид; возможно, что переделка была связана с помещением там 6-й женской гимназии, находившейся в этом доме до 1903 г.

На том же участке, но уже фасадом к Троицкой улице стоит небольшой особнячок, выстроенный в 1900 г. архитектором М.А. Аладьиным – с правой стороны особняка одно трехчастное окно, а два других окна его обработаны декоративными портиками. Справа от особняка до недавнего времени можно было видеть небольшой деревянный дом, в котором в начале XIX в. жил Иван Михайлович Снегирев.

Рассказывая о нем, надо многократно употреблять слово «впервые». Он впервые приступил к тщательному и подробному изучению Москвы, он впервые описал русские пословицы, впервые рассматривал народные лубочные картинки, как вполне серьезный предмет, которому его современники отказывали в праве на серьезное изучение, и он же впервые исследовал русские праздники и обряды. Только одного такого «впервые» было бы вполне достаточно для того, чтобы остаться навеки вписанным в историю русской культуры.

Снегирев не имел предшественников и разрабатывал темы, никем до него не затронутые, и, как часто бывает, с первопроходцами или первооткрывателями, идущими по неизведанным путям, он подвергался суровой критике. Не были исключением и работы Снегирева по истории Москвы, раскритикованные, и во многом справедливо, И.Е. Забелиным, не учитывавшим, однако, того, что Снегирев был все-таки первым…

И.М. Снегирев – коренной москвич: он родился на Большой Никитской и всю жизнь провел в родном городе. Учился в Московском университете и каждый день, кроме субботы, от дома в Троицкой слободе «хаживал пешком с узелком книг и тетрадок на утренние и вечерние классы, то есть верст восемь в день», – вспоминал он. Много лет Снегирев проработал в университете, а после ухода оттуда в 1836 г. посвятил почти все свое время исследовательской и литературной работе – в газетах и журналах в продолжение многих лет печатаются его многочисленные статьи, выходят книги о памятниках московской древности и русской старины, о московских монастырях, селах и прочих достопримечательностях.

Иван Михайлович Снегирев был подлинным знатоком Москвы – читаешь его дневник и диву даешься, как много и часто он ездил по городу, пытливо вглядываясь в московскую старину, беседуя со старожилами, ища следы богатой московской истории. «Никто из ученых, – писал его биограф, – не знал так хорошо, как он, все урочища древней столицы, никто больше его не исходил и не исследовал до малейших подробностей московские церкви, монастыри и другие остатки московской старины, никто не знал столько разных сказаний и анекдотов, связанных с разными местностями и памятниками древней столицы». Его называли «самым опытным, самым бывалым путеводителем по Москве».

Нельзя не сказать и о цензорской деятельности И.М. Снегирева. Как многие другие профессора университета, он был цензором, и совершенно несправедлива безапелляционная характеристика его в путеводителе «Пушкинская Москва», изданном в 1937 г., – «цензор-мракобес». Таким он, конечно, не был. Снегирев не пропустил несколько слов во второй главе «Евгения Онегина», а также язвительные замечания Пушкина на его критиков и неблагоприятно отозвался о «Сценах из Фауста». Но, несмотря на все это, Пушкин и Снегирев продолжали встречаться и сотрудничать: в 1836 г. Пушкин приезжает в последний раз в Москву, и 15 мая его посещает Снегирев. Они беседуют о снегиревском труде «Русские в своих пословицах», Пушкин обещает написать рецензию и приглашает Снегирева к сотрудничеству в журнале «Современник».

Пушкин бывал и у самого Снегирева. Так, 16 мая 1827 г. поздно вечером в дом Снегирева в Троицкой слободе приехали Соболевский и Пушкин, подняли его с постели и увезли на вечер к издателю телеграфа Н.А. Полевому на 1-ю Мещанскую, где «собрались все пишущие друзья и недруги; пировали всю ночь и разъехались уже утром».

Иван Михайлович известен был в Москве и своими шутками, нередко весьма острыми: о том же вечере Полевой вспоминал, что собравшиеся выслушивали «резкие сарказмы Снегирева». Так, Снегирев, несмотря на видимое уважение к пастырям церкви, не скрывал их не всегда благопристойные увлечения: архиепископ Августин был известен в Москве склонностью к некоей даме по фамилии Кроткова, и Снегирев в биографии этого известного церковного деятеля не преминул заметить, что иерарх любил-де жизнь тихую и кроткую, причем отметил, что в книгу вкралась опечатка: слово «кроткую» надо писать с большой буквы…

Деятельность Снегирева-цензора окончилась для него неудачно: он пропустил статью об истории университетской типографии в «Московских ведомостях», где сообщалось о деятельности Н.И. Новикова. Боявшимся всего властям этого было достаточно, чтобы уволить Снегирева, и, несмотря на все хлопоты, возвратиться на службу ему не пришлось. Конец жизни его был печален – он поехал в Петербург хлопотать о пенсии, остановился у жены, с которой он не ладил, и ни она, ни сын его не позаботились о Снегиреве, когда он заболел. Его поместили в больницу для бедных, и И.М. Снегирев умер, покинутый всеми, 9 декабря 1868 г.

Дом же его в Троицкой слободе продали еще при жизни И.М. Снегирева – в августе 1867 г. с публичных торгов за долги какому-то купцу. Это был небольшой деревянный домик в пять окон, с мезонином, который приобрел в 1798 г. его отец Михаил Михайлович Снегирев, профессор университета по дисциплине «Естественное, Политическое и Народное Права». Старый дом М.М. Снегирева в Троицкой слободе в пожар 1812 г. сгорел, и по возвращении своем в Москву он выстроил к 1813 г. новый. «Это стоило ему, – вспоминал его сын, – многих трудов и забот; стараясь купить лес на строение подешевле, он в грязь и слякоть сам ходил в лесной ряд и на рынок, хлопотал на стройке. Тут он простудился, чахотка закралась ему в грудь, он часто кашлял и, видимо, таял». М.М. Снегирев скончался в 1820 г. Дом Снегирева сохранялся примерно до конца 1960-х гг. Его пытались защитить, но ничего ему не помогло.

В начале XX в. лавра решила извлечь побольше дохода из своего обширного земельного участка и предложила городу распланировать часть его, занимавшуюся огородами, и отдать под застройку. Так образовалось несколько переулков, и в частности 1-й Троицкий (с 1954 г. переулок Васнецова). На углу его с Мещанской находится жилой дом (№ 11), выстроенный по проекту архитектора П.В. Харко в два приема – в 1902 и 1906 гг., а далее в переулке сохранилась замечательная московская достопримечательность – Дом-музей В.М. Васнецова.

Теперь его одноэтажный домик с бревенчатой башней кажется совсем чужим в окружении надменно смотрящих на него бетонных жилых домов, выстроившихся геометрически правильными рядами. Но так было не всегда, еще сравнительно недавно его окружали примерно такие же, как он, небольшие домики, прятавшиеся под старыми деревьями среди буйно разросшихся кустов.

В 1893 г. в Троицкую слободу решил переселиться известный тогда художник, автор нашумевших произведений, с восторгом встреченных современниками, – «После побоища Игоря Святославича с половцами», «Аленушка», «Богатыри» – Виктор Михайлович Васнецов. Художник мечтал о собственной мастерской давно, еще в то время, когда он только-только приехал в Москву, но средств у него не было, и пришлось ждать много лет для исполнения своей мечты. Только когда Васнецов получил деньги за эскизы росписи киевского Владимирского собора, он смог с помощью Саввы Мамонтова начать строить собственный дом. Место для него Васнецов присмотрел тоже очень давно. «Возвращаюсь я как-то от Мамонтовых на Садовой, – вспоминал художник. – Дело было ночью. Вместо того, чтобы идти домой на Остоженку, пересек Садовую, взобрался по горке вверх и остановился среди маленьких домиков, из которых наибольшими были двухэтажные. Посмотрел с пригорка вдоль – к Тверской, Кудрину, Кремлю и подумал: вот бы где хорошо устроить собственное гнездо!»

Он приобрел небольшой участок в Троицкой слободе, на котором уже стоял одноэтажный домик, выходивший своими окнами на Троицкий переулок. Васнецов просил строительное отделение управы позволить ему построить деревянный жилой дом с большой мастерской при нем, помещавшейся в высокой, также деревянной пристройке, но ему в этом было отказано, так как по противопожарным соображениям в городе запрещалось возводить высокие деревянные строения. Васнецов 22 сентября 1893 г. отправляет новое прошение в городскую управу, объясняя, что «…помещаться мастерская должна по возможности не близко от земли во избежание рефлексов земли и ближайших зданий… Я смог бы надеяться, – писал Васнецов, – что Управа, сочувствуя развитию отечественного искусства, обратит внимание на мое объяснение и разрешит мне в городе Москве устроить мастерскую художественной деятельности», прибавляя, что «строить для себя каменный дом… я, к сожалению, средств не имею».

Разрешение было получено, и Васнецов стал строить собственный дом: «…в месяцы стройки я был архитектором, плотником, подрядчиком. Я радовался каждому венцу растущих стен, каждой положенной половице пола, каждому поставленному окну или двери». С 1894 г. Васнецов поселился в новом, еще не отделанном доме и тут же перевез туда большую картину «Богатыри», над которой тогда работал: «…это был один из счастливейших дней моей жизни, когда я увидел стоящих на подставке в моей просторной, с правильным освещением мастерской милых моих „Богатырей“. Теперь они могли уже не скитаться по чужим углам, не нужно было выкраивать для них подходящее место в комнате».

В этом доме В.М. Васнецов работал, здесь он принимал своих друзей – и кого только не было на вечерах Васнецова! А.П. Чехов, Ф.И. Шаляпин, М.В. Нестеров, В.Д. Поленов, М.А. Врубель, В.И. Суриков, И.Е. Репин посещали его. Он прожил здесь до своей кончины: 23 июля 1926 г. его отпевали в приходской церкви Свв. Адриана и Натальи на 1-й Мещанской.

С 1953 г. здесь находится музей, где сохраняются мастерская художника, его картины, обстановка.

На левой стороне Мещанской улицы можно обратить внимание на здание под № 15, в центре фасада которого круглый фронтон, где когда-то находилось изображение Креста и благословляющей руки. Это – «богадельня имени Козьмы Терентьевича Солдатенкова, в память 19 февраля 1861 года», выстроенная архитектором Г.П. Пономаревым в 1867 г. В нее принимались преимущественно бывшие дворовые, участь которых после уничтожения крепостной зависимости была печальна – не привыкнув за всю свою жизнь ни к чему, кроме обслуживания господ, они оказывались совершенно не приспособленными к новой вольной жизни.

Солдатенковы происходили из крепостных крестьян, в конце XVIII в. они стали купцами. Известность эта фамилия приобрела в России благодаря Кузьме Терентьевичу Солдатенкову, ставшему меценатом, прогрессивным издателем и собирателем живописи. Он торговал пряжей, занимался учетом векселей, очень удачно вкладывал средства в различные предприятия, нажил большое состояние, но одновременно всю жизнь глубоко интересовался историей, живописью, театром. В молодости Солдатенков сблизился с кружком западников, с Грановским и Кетчером, одним из первых стал собирать картины русских художников, основал издательство, выпустившее значительные сочинения в различных областях знания. После его кончины на средства, оставленные им, была построена больница, названная его именем – Солдатенковская (теперь она известна под именем Боткинской).

Далее к северу, на той части Троицкой слободы, где она выходила к Старой Божедомке, в конце XVIII в. находились два больших владения – купца Н.И. Медведкова, с большим садом и прудом на самом углу Мещанской с улицей Дурова, и рядом с ней по Мещанской – коллежского советника, известного тогда юриста и профессора Московского университета З.А. Горюшкина, которого называли «законоискусником». Интересна судьба этого профессора, вышедшего из самых низов. Он еще почти ребенком начал служить в канцелярии, а потом в страшном Сыскном приказе, и карьера его, казалось бы, складывалась, как обычно бывало тогда. После долгих лет хождения на службу он мог надеяться на маленькую пенсию, но так велика была его жажда выбиться в люди, что уже взрослым, женатым, он начал учиться, начиная с азов, с величайшим трудом осиливая арифметику, историю, богословие, юриспруденцию. Напряженный труд преодолел все препятствия, и в конце концов Горюшкин стал таким знатоком законов, что его пригласили преподавать в Московский университет: «Он был оракулом для многих; к нему прибегали за советами в затруднительных случаях и запутанных делах вельможи, сенаторы и профессоры». В Троицкой слободе у него дома был заведен небольшой театр, он собрал ценную коллекцию древних документов, которыми пользовался Карамзин при написании «Истории государства Российского».

После 1812 г. владения и Горюшкина, и Медведкова разделились на несколько мелких участков. На одном из них теперь находится дом (№ 26/21) в стиле модерн, построенный в 1905 г. (архитектор Д. Топарев) и занятый теперь посольством Буркина-Фасо.

Напрудная слобода

Напрудная слобода находилась на северо-востоке Москвы, на берегах речки Напрудной. Она брала начало в районе нынешнего Рижского вокзала, далее протекала вдоль Екатерининской улицы и по территории сада Екатерининского училища, где было несколько прудов, богатых рыбой (отсюда, вероятно, и названия этой речки – Напрудная и Рыбная), проходила по Самарскому переулку и впадала в реку Неглинную.

Слобода стояла на землях древнего села Напрудского, существовавшего, возможно, еще в XII–XIII вв. Первый раз оно упоминается в старинной духовной грамоте (завещании) московского князя Ивана Калиты в 1339 г.: «Се дал юсмь сыну своему болшему Семену… село Напрудское у города». Примерно через сто лет село, по сути дела, вошло в состав города – в духовной (или, как он пишет, в «грамоте душевной») великий князь Василий Васильевич уже упоминает об этом селе вместе с городскими дворами: «А из Московских сел даю своей княгине Напрудское у города и з дворы з городскими».

Напрудная слобода принадлежала дворцу и была небольшой: в 1632 г. в ней насчитывалось 17, а в 1638 г. – 20 дворов.

Надо думать, что в слободе издавна стояла деревянная приходская церковь, освященная во имя св. Трифона. С постройкой ее связан рассказ о царе Иване Васильевиче Грозном, охотившемся вместе с большой свитой в этих краях, болотистых и богатых дичью. В свите был и князь Трифон Патрикеев, державший любимого царева сокола и как на грех упустившего его во время охоты. Не миновать бы князю Патрикееву царского гнева, не сносить бы ему головы. Горячо молился князь перед небесными заступниками, прося помочь ему, и святой Трифон указал ему место, где найти сокола. Князь с торжеством возвратил сокола царю, а на том месте, где нашел его, соорудил храм во имя святого.

В окрестностях села Напрудного действительно было много дичи, о чем свидетельствовал большой любитель соколиной охоты царь Алексей Михайлович, охотившийся в этих краях, «промеж Сущова и рощи, что к Напрудному».

Ранее на наружной стене церкви находилась очень любопытная фреска, изображавшая всадника на коне, держащего в вытянутой руке сокола. По преданию, она изображала святого Трифона, но в житии его, однако, ничего не говорится о том, что он увлекался охотой.

Первые достоверные указания на существование церкви в селе находятся в документах Патриаршего приказа за 1625 и 1626 гг., а в 1646 г. она упоминается уже как каменная: «Дворцовое Напрудное село, за Сретенскими вороты, на Переславльской дороге, подле Москвы, а в селе церковь мученика Трифона каменная». Однако есть сведения, что церковь была построена значительно раньше первых упоминаний о ней: при обследовании церкви в 1936 г. реставратор П.Д. Барановский обнаружил на южной стене надпись, которая может датироваться 1492 г., а по словам историка Москвы И.М. Снегирева, в церкви находились надгробия 1570 г. Судя же по документам и натурным обследованиям, церковь была сложена из тесаного камня в первой половине XVI в. и имела раннее покрытие по трехчастному своду, восстановленное уже в наши дни.

В XIX в. приход увеличивается, и церковь начинает перестраиваться: в 1825 г. с юга к церкви пристраивается придел Св. Николая, в 1839 г. – строится колокольня, в 1861 г. – северный придел во имя св. Филарета милостивого, а в 1890–1895 гг. архитектор П.П. Зыков возводит высокую колокольню и обширную трапезную с приделами Св. Николая Чудотворца и Св. Филиппа Митрополита (освященные в ноябре 1896 г. и сентябре 1898 г.).

Работы по исследованию и восстановлению первоначального облика памятника начались еще в 1920 г. Д.П. Суховым, потом они были продолжены П.Д. Барановским, С.А. Тороповым и Л.А. Давидом, который в тяжелые дни осени 1941 г. произвел обмер здания церкви. Сейчас ни колокольни, ни трапезной уже нет, осталась лишь изящная церковь (Трифоновская ул., 38), восстановленная полностью (гипотетична лишь форма звонницы) в 1948–1953 гг. и в 1970–1975 гг.

В церкви хранилась икона, в которой были заключены несколько частиц от мощей св. Трифона, которые сохранялись в сербском городе Которе. В начале XIX в. мастер-серебряник Трифон Добряков пожертвовал туда серебряную раку, а в ответ сербский митрополит Петр Негош прислал ему три частицы мощей святого, которые мастер подарил императору Александру I; впоследствии они были вложены в икону, находившуюся в Трифоновской церкви. Теперь эта икона находится в церкви Знамения, «что в Переяславской слободе» (2-й Крестовский пер., 17).

Недалеко от Трифоновской улицы расположены строения одной из самых крупных московских больниц, известной под аббревиатурой МОНИКИ, что означает Московский областной научно-исследовательский клинический институт (ул. Щепкина, 61/2, ранее 3-я Мещанская). Больница была основана в 1776 г. по указу Екатерины II, почему долгое время и носила ее имя.

В 1771 г. в Москве появилась вселявшая страх азиатская гостья – чума, и тысячи москвичей стали ее жертвой. Рядом с Напрудной слободой устроили карантин, находившийся у Троицкой (или Крестовской) заставы, стоявшей на дороге на Переславль, Ростов и Ярославль. По указу Екатерины II в деревянных зданиях открылась больница: «Усмотря, что в числе скитающихся по миру и просящих милостыни в здешнем городе есть престарелые и увечные больные, которые трудами своими кормиться не в состоянии, а также и никому не принадлежащие люди, о коих никто попечения не имеет, заблагорассудили мы по природному нашему человеколюбию учредить под ведомством здешней полиции особую больницу…» Но так как после эпидемии, по словам указа, «оказываются в здешнем городе множество молодых ленивцев, приобыкших лучше праздно шататься, прося милостыни, нежели получать пропитание работою», Екатерина, «дабы прекратить им средства к развратной праздности», указала учредить при больнице у заставы работный дом и «содержать там мужского пола ленивцев, употребляя оных для пиления дикого камня». Для «ленивцев» женского пола употребили здания бывшего Андреевского монастыря около Калужской заставы.

Однако в скором времени работный дом упразднили и все помещения отдали Екатерининской больнице, предназначенной в основном для простого люда: «Больница принимает больных всякого рода, как в отношении их звания, так и в отношении их пола, возраста и болезней». В 1812 г. в ней лежали как русские, так и французские больные и раненые. После того, как в 1828 г. в доме князя Н.С. Гагарина у Петровских ворот открыли филиал больницы, получивший имя Ново-Екатерининской, больница у Крестовской заставы стала называться Старой.

В 1840-х гг. Старо-Екатерининской больницей заведовал знаменитый врач Ф. Гааз, усердно благоустраивавший ее, в ней появились водопровод, души и модные тогда в Европе серные ванны.

Первым каменным зданием Старо-Екатерининской больницы стал корпус для персонала и прислуги, выстроенный в 1898 г., а вторым – храм в память восшествия на престол и бракосочетания Николая II, освященный 3 ноября 1899 г. (архитектор В.П. Десятов; ул. Щепкина, 16). Эта церковь была сооружена на средства благотворителя больницы А.П. Каверина, пожертвовавшего более 100 тысяч рублей. Как сообщала газета «Московские церковные ведомости», «внутри храм поражает великолепием и красотою; широкий купол поддерживается четырьмя столпами; святые иконы писаны в древнем стиле по вызолоченному фону; стены храма украшены живописью и орнаментами в древнем стиле; ко дню освящения храмоздателем сооружена драгоценная утварь работы Г. Хлебникова и облачения».

Почти все здания, выстроенные до советского времени, возводились на частные средства – на пожертвования врачей или таких филантропов, как Каверины, Морозовы или Крестовниковы.

Интересно, что одно время больница называлась Американской – в начале 1920-х гг. Комитет медицинской помощи США взял, в сущности, на себя ее снабжение медикаментами и прочими нужными вещами, но вскоре большевики отказались от помощи из-за границы. Больницу переименовали в Московский клинический институт; потом, правда, вернули ей название Екатерининской больницы, но уже имени профессора А.И. Бабухина (известного гистолога); ныне же это опять институт, носящий имя М.Ф. Владимирского, медика по образованию, но большевика, умудрившегося безнаказанно для себя пробыть в продолжение почти четверти века – с 1927 по 1951 г. – на посту председателя Центральной ревизионной комиссии большевистской партии.

У Трифоновской улицы находилось первое московское городское кладбище, основанное в 1748 г. Императрица Елизавета Петровна на пути из Кремля в свою резиденцию в Лефортове проезжала мимо многочисленных церквей и кладбищ при них. Убоявшись заразы и убегая печального вида их, императрица соизволила запретить хоронить при этих церквах и повелела отвести для кладбища приличное место подальше от пути ее следования. Архитектор Д.В. Ухтомский нашел такое недалеко от старинного иноземного кладбища среди полей у Трифоновской церкви, где в 1748–1750 гг. устроили новое: огородили его забором, поставили ворота и соорудили небольшую деревянную церковь во имя Лазаря, отчего кладбище получило название Лазаревского.

Каменное здание церкви (2-й Лазаревский пер., 2, ул. Советской армии) строилось в конце XVIII в. на средства, пожертвованные богатой купеческой семьей Долговых. Глава семьи – Лука Иванович Долгов – был одним из самых богатых московских купцов. Прибыв в Москву из Калуги, он почти сразу стал первогильдейским купцом, а за пожертвования, сделанные им во время чумы 1771 г., получил чин титулярного советника и дворянство. От двух браков у него было 14 детей, его дочери сделали прекрасные партии: одна из них вышла замуж за князя Горчакова, другая – за гвардейца Колычева, третья – за профессора университета врача Зыбелина, четвертая – за архитектора Баженова, пятая – за Назарова, тоже архитектора.

Ему-то, своему зятю Елизвою Семеновичу Назарову, и поручил купец выполнить богоугодное дело – постройку новой церкви на Лазаревском кладбище. В 1783 г. Л.И. Долгов просил дозволения выстроить церковь «каменную о трех престолах и при ней в особливом отделении несколько каменных же жилых покоев для пребывания бедных». Церковь строилась в 1784–1787 гг. – это была небольшая ротонда с трапезной, украшенной с запада двумя башенками для колокольного звона, и портиком между ними. В 1902–1904 гг. по проекту архитектора С.Ф. Воскресенского трапезную построили заново: сделали ее значительно шире и длиннее, сохранив и портик, и обе колоколенки. В трапезной находились два придельных храма – Воскрешения Лазаря и евангелиста Луки, главный же престол был освящен во имя Сошествия Св. Духа.

В советское время почти полностью уничтожили внутреннее убранство – в церкви устроили общежитие, тогда же исчезла и доска с эпитафией храмоздателю, в которой рассказывалось о самом Луке Ивановиче Долгове: «Тут погребено тело Луки Ивановича Долгова. Родился 1722 года октября 10 дня. День ангела 18 октября. Скончался 1783 года апреля 19 дня. Был по выборам Гражданства Президентом Московского магистрата, во время заразительной болезни в Москве членом Предохранительной комиссии. За сии усердные труды имянным указом пожалован титулярным советником. В жизнь свою расположась на сем месте создать храм Сошествия Св. Духа с двумя приделами – Луки евангелиста и Воскресения праведного Лазаря, в последний год своей жизни оный расположил по плану и фасад, согласно своему намерению, проектированному затем его зятем Статским советником и Правительствующего Сената архитектором Елизвоем Семеновичем Назаровым, предназначена в исполнение привести по кончине его. Вследствие чего сия святая церковь и сооружена оставшими по нем».

Большое Лазаревское кладбище, когда-то бывшее за городской границей, в XIX в., оказалось внутри города. На памятниках кладбища можно было прочесть многие и многие дорогие и памятные нам имена. Анна Григорьевна Достоевская вспоминала, как во время приезда в Москву в 1867 г. «в одно ясное утро» Федор Михайлович повез ее на Лазаревское кладбище, «где погребена его мать, Мария Федоровна Достоевская, к памяти которой он относился с сердечной нежностью. Мы были очень довольны, что еще застали священника в церкви, и он мог совершить панихиду на ее могиле».

На Лазаревском кладбище были похоронены известные люди: среди них юрист Н.Н. Сандунов, его брат артист С.Н. Сандунов, филолог Р.Ф. Тимковский, медики С.И. Зыбелин и А.И. Кикин, ботаник П.Ф. Маевский, богослов А.П. Смирнов. Там же были и могилы архитекторов Е.С. Назарова и П.Е. Баева, поэта Ф.Б. Миллера, профессора Московского университета, отца известного историка Москвы М.М. Снегирева, москвоведов С.М. Любецкого и Н.А. Скворцова.

Большевистские хозяева Москвы, ничтоже сумняшеся, решили превратить кладбище в… детский парк. Все надгробия были вывезены, могилы разровнены, и на костях предков заиграли счастливые дети Страны Советов.

Как тут не вспомнить бессмертные слова Пушкина: «Неуважение к предкам есть первый признак дикости и безнравственности…»

Мещанская слобода

Мещанской слободе повезло в истории Москвы: хотя она и просуществовала менее чем многие другие московские слободы, но была исследована тщательнее их. Так получилось потому, что, во-первых, сохранился целый комплекс документальных источников по Мещанской слободе, а во-вторых, разработкой этого архива занялся крупнейший историк Сергей Константинович Богоявленский. Его исследование по истории Мещанской слободы при жизни (он умер в 1947 г.) не было опубликовано и только сравнительно недавно увидело свет.

Откуда же произошло такое название – Мещанская? Во время русско-польских войн второй половины XVII в. жители многих пограничных городов, местечек и деревень, оказавшиеся в зоне военных действий, либо выражали желание переехать в Россию, либо были насильственно переселены туда. В число последних входили не только военнопленные, но и мирные граждане, захваченные русскими и обращенные ими в холопство. После Андрусовского перемирия, заключенного в 1667 г., многие вернулись в родные места, но некоторые решили остаться в России. В Москве их стали расселять в особой слободе, названной Мещанской, от польского слова mieszczanin, то есть горожанин.

Официально слобода была учреждена в конце 1670 г. или в начале 1671 г. Всеми делами ее заведовал Посольский приказ, во главе которого стоял всесильный боярин Артамон Матвеев, пользовавшийся неограниченным доверием царя Алексея Михайловича. Для слободы отвели за Сретенскими воротами Земляного города выгонную городскую, а также полевую землю, взятую у соседних Напрудной и Троицкой слобод, и несколько загородных частных дворов. Нормой наделения мещан землей был участок в 10 саженей поперек и 20 саженей в длину (1 сажень = 2,13 м), но многим, особенно тем, кто жил ближе к городу, давались участки и 5 саженей в поперечнике. Так как землей обитатели слободы наделялись от государства бесплатно, то при всяких спорах считалось, что в слободе «ценят и отдают хоромное строение, а земель никому не отдают для того, что те земли мещанам даные», следовательно, слобожане могли продать или завещать только строения на участке.

В планировке Москвы до сих пор остались следы этой слободы: несколько длинных, параллельных друг другу улиц, до недавнего времени сохранявших название Мещанских. Главная улица бывшей слободы, 1-я Мещанская, в 1957 г. в связи с проходившим тогда в Москве Всемирным фестивалем молодежи была переименована в проспект Мира (после Октябрьского переворота она короткое время называлась 1-й Гражданской); 2-я Мещанская в 1966 г. стала улицей Гиляровского, 3-я в 1962 г. – улицей Щепкина, а 4-я – сохранила свое имя, превратившись в 1966 г. просто в Мещанскую улицу.

Неудивительно, что именно 1-я Мещанская стала главной улицей всей слободы – ведь улица была значительно старше ее: по 1-й Мещанской проходила одна из главных сухопутных дорог, соединившая центры нескольких княжеств: Москву, Переславль-Залесский, Ростов, Ярославль. По улице тянулись обозы купцов, сновали экипажи, со времени основания Троицкой обители брели богомольцы. С XVI в. по улице шли из Архангельска торговые обозы иноземных купцов.

Сравнительно плотная застройка находилась лишь с левой стороны улицы, с правой же, за лентой строений, простирались обширные поля и выгоны ямщиков Переславской ямской слободы.

Сама улица долгое время была относительно спокойной, с неширокими тротуарами и небольшими домиками, за палисадниками с деревьями и кустами сирени. Изменяться улица стала в начале нашего столетия, особенно после открытия движения по Московско-Виндавской дороге, когда постепенно на ней стали появляться большие дома и магазины. Но наибольшие перемены наступили в конце 1930-х гг. – улица стала парадным подъездом к сельскохозяйственной выставке, и потребовалось соответствующее оформление ее.

Первые признаки такого парадного оформления встречают нас в самом начале: небольшие и неказистые дома «украшены» двумя башенками с одинаковыми барельефами на них, изображающими этаких бодрых селян с огромными снопами в высоко поднятых руках; под правым барельефом сохранились цифры: «1954».

В XVIII в. в начале 1-й Мещанской с ее левой стороны находилось несколько больших и богатых усадеб, от которых еще остались немые свидетели. Так, если войти во двор дома под № 3 (выстроенного по проекту академика архитектуры В.П. Загорского в 1893 г.), то можно увидеть трехэтажный дом с остатками классического декора. Он и сейчас кажется немаленьким, но можно представить себе, каким огромным он выглядел в окружении одноэтажных строений вокруг.

В конце XVII в. несколько дворов тяглецов Мещанской слободы были здесь скуплены богатым купцом Матвеем Евреиновым, когда-то бедным еврейским мальчиком, взятым в плен во время русско-польской войны, привезенным в Москву и проданным торговцу. По царскому указу его уже юношей освободили и поселили в Мещанской слободе, где он стал торговать сам и со временем превратился в богатого и уважаемого купца первой гильдии, учредителя первой в Москве шелковой фабрики (строения ее находились на Ильинке на бывшем Посольском дворе и здесь, на Мещанской). После его смерти усадьба перешла к сыну, а потом – внуку Матвею Андреевичу Евреинову. На плане его участка на 1-й Мещанской, датированном 1779 г., уже тогда были показаны каменные палаты, которые сохранились до нашего времени во дворе дома № 3. В конце XVIII – начале XIX в. палаты, как и вся усадьба, принадлежали тайному советнику (один из высших чинов российской Табели о рангах) Николаю Семеновичу Лаптеву.

В одной из квартир дворового корпуса происходили собрания «нечаевцев», кружка студентов Петровской академии «Народная расправа», подпавших под влияние фанатика, некоего Нечаева, не брезговавшего ради выполнения своих целей самыми грязными методами: подозревая в предательстве члена кружка студента Иванова, он решил убить его. Вот здесь, на Мещанской, осенью 1869 г. и разрабатывался план убийства: Иванова поздно ночью завлекли в грот в парке Петровской академии и убили. Преступление, взволновавшее всю Россию, было раскрыто, сообщников Нечаева арестовали и судили. Сам же Нечаев бежал за границу, но позднее его выдали России как уголовника и заключили в Петропавловскую крепость, где он, по-видимому, покончил с собой.

Рядом с этой немалой усадьбой находилась еще более обширная, образованная покупкой восьми дворов сыновьями М.Г. Евреинова Петром и Яковом. Последний был самым видным из братьев Евреиновых: он находился в числе тех, кого Петр послал за границу обучиться цивилизованным методам ведения купеческого и мануфактурного дела, затем его назначили российским консулом в Испании, потом советником Мануфактур-коллегии и, наконец, президентом Коммерц-коллегии. На плане его участка, снятом в 1778 г., показаны каменные палаты. Позже владельцем их был действительный тайный советник Михаил Федорович Соймонов, старший сын Ф.И. Соймонова, исследователя Каспийского моря.

М.Ф. Соймонов родился в Москве и учился в артиллерийской школе, находившейся недалеко отсюда, на Земляном валу. Он был одним из крупных деятелей на ниве русского образования и горной промышленности: основал Горный институт в Петербурге, руководил Берг-коллегией и монетным департаментом. В 1781 г. М.Ф. Соймонов вышел в отставку и переехал в Москву, где и скончался в 1804 г.

Усадьба его протянулась на 65 саженей (около 130 метров) по улице и выходила на соседнюю 2-ю Мещанскую. В правой ее части находился двухэтажный каменный господский дом, по обеим сторонам которого стояли флигели, образующие полукруглый парадный двор – курдонер. Если войти со 2-й Мещанской во двор дома № 7–9, то еще можно увидеть остатки дворового флигеля и барского дома бывшей усадьбы М.Ф. Соймонова.

В начале XIX в. соймоновскую усадьбу купил подполковник Иван Родионович Кошелев, прадед которого Родион Кошелев разбогател и сделал хорошую карьеру, ему, возможно, помогла женитьба на дочери пастора Глюка, служанкой которого была будущая императрица Екатерина I. Родион Кошелев имел большой дом на Девичьем поле (он сохранился в перестроенном виде; см. главу «Девичье поле»), жил широко, нерасчетливо тратя свое состояние, так что наследникам осталось не так уж и много. И.Р. Кошелев дослужился до чина подполковника, но во время павловского царствования почел за лучшее выйти в отставку и уехать в Москву, приобретя усадьбу на 1-й Мещанской, где жил тихо и скромно, занимаясь науками, и в особенности историей.

Его сын Александр Иванович Кошелев стал известным деятелем славянофильского движения, издателем журнала «Русская беседа», автором мемуаров. Он родился в этом доме на Мещанской 9 мая 1806 г., получил хорошее домашнее образование под руководством профессоров Московского университета, в числе которых были X. Шлецер и А.Ф. Морошкин. У них учился и живший рядом Иван Киреевский, будущий издатель запрещенного с первого номера журнала «Европеец», философ и убежденный славянофил.

В 30-х гг. XIX в. эта дворянская усадьба перешла к чаеторговцам братьям Василию и Ивану Алексеевичам Перловым. Чай в России появился в 1638 г., когда монгольский хан прислал четыре пуда его в подарок царю Михаилу Федоровичу, а с XVIII в. он стал национальным напитком. Чай, особенно в центральных губерниях России, был настолько распространен, что перед Первой мировой войной Россия занимала второе после Англии место по его потреблению, и чайная торговля была весьма прибыльной.

Перловы были одними из самых крупных чаеторговцев в России. Основатель фирмы, некий Алексей Иванович, открыл в 1787 г. торговлю в рядах на Красной площади и принял в 1806 г. фамилию Перлов. Сын его Василий (1784–1869) купил в 1836 г. дом Кошелевых на 1-й Мещанской улице и открыл тут чайный магазин. Его потомки разделились на две ветви: внук Семен Васильевич (1821–1879) и правнук Василий Семенович (1841–1892) продолжали жить и торговать на 1-й Мещанской под фирмой «В. Перлов с сыновьями», а другой внук, Сергей Васильевич (1836–1911), обосновался на Мясницкой улице. Он приобрел там участок (под № 19) и построил по проекту Р.И. Клейна жилой дом с магазином на первом этаже. Причудливый «китайский» вид дом на Мясницкой получил в 1896 г., когда в связи с ожидаемым приездом видного китайского сановника С.В. Перлов решил переделать фасад своего дома, однако сановник посетил другого Перлова на 1-й Мещанской.

«Мещанские» Перловы весьма успешно торговали: если до 1857 г. у них был только один чайный магазин на 1-й Мещанской, то с 1858 по 1897 г. число магазинов выросло до 88, и не только по всей России, но и за границей – в Австрии, Германии и Франции. На 1-й Мещанской Перловы выстроили по проекту архитектора Р.И. Клейна пятиэтажное доходное здание (№ 5).

За ним советские постройки, которыми стали оформлять эту магистраль с конца 1930-х гг. Несколько странные декоративные украшения, похожие на вставленные в стену дома заклепки, и худосочные колонки лоджий отнюдь не способствуют созданию монументального образа дома (№ 7–9), к которому явно стремился автор, архитектор Д.Д. Булгаков, так как предполагалось, что дом будет стоять по красной линии нового магистрального проезда, который должен был пересекать 1-ю Мещанскую. Если зайти справа за угол дома, то можно увидеть его парадный фасад: в центре дома устроен проезд во двор, над которым автор поместил повторяющиеся изображения молотов и серпов с продетыми через серпы свитками. Дом этот сразу после его окончания подвергся уничтожающей критике: журнал «Архитектура СССР» отметил, что «весь фасад представляет собою образчик фальшивой, насквозь ложной декорации».

Дом строился для министерства связи с весны 1937 г. и достраивался уже во время войны, его окончили в декабре 1944 г. В архиве сохранилась любопытная переписка министра связи некоего Пересыпкина с архитектурным надзором по поводу министерского требования изменить внутреннюю планировку дома для того, чтобы вставитъ туда большую квартиру для самого себя. Надзор возражал, так как перепланировка изменяла уже одобренный фасад здания, а министр настаивал, присылая письма с лично подписанными планами своей квартиры.

Как раз на месте левого угла этого здания находились апсиды слободской церкви Свв. Адриана и Натальи. В 1672 г., почти сразу после основания слободы, мещане выстроили деревянную церковь, богато ими украшенную: в 1674 г. воры, проникнув в нее, смогли унести драгоценных предметов на огромную тогда сумму в 160 рублей. Каменное здание церкви начали строить после пожара 1688 г., но мещане, однако, не смогли оплатить всю постройку и обратились с просьбой к казне о вспомоществовании. Откликнувшись на просьбу, великие государи Иван и Петр Алексеевичи повелели «в ту новопостроенную церковь к дверям и к окнам на затворы дать двести досок железа ис того, которое собрано с кровли государственного Посольского приказа и положено на Посольском дворе в анбары».

Внутри церкви над иконостасом и снаружи вокруг колокольни на изразцовом поясе находилась надпись, повествующая о построении церкви: «Лета 7194 июня повелением великих государей царей и великих князей Иоанна Алексеевича и Петра Алексеевича и великия государыни благоверныя царевны и великия княжны Софии Алексеевны… зачата бысть сия церковь… и совершена в лето 7196 июня в 24 день».

Церковь получилась великолепная, украшенная богатыми изразцами: тут уж постарались мещане, мастера ценинного дела, выходцы из белорусских городов. Со стороны Мещанской церковный участок ограждала изящного рисунка решетка, поставленная в середине XVIII в. Главный престол посвящался апостолам Петру и Павлу, но москвичам церковь была более известна по имени придела свв. Адриана и Натальи. В этой церкви в 1897 г. отпевали знаменитого врача Григория Антоновича Захарьина, а в 1926 г. художника Виктора Михайловича Васнецова. Церковь сломали в 1936 г., когда было решено превратить 1-ю Мещанскую в улицу-витрину, ведущую к выставке достижений социалистического сельского хозяйства.

Через небольшой сад – здание (№ 13), выстроенное в 1912 г. архитектором Г.А. Гельрихом для «Московского общества призрения, воспитания и обучения слепых детей» с церковью Марии Магдалины. В конце XVIII в. здесь было владение содержателя скипидарной и канифольной фабрики А.Ф. Евреинова с каменными палатами. В 1812–1825 гг. двором владел С.А. Норов, отец декабриста.

За жилым семиэтажным зданием, предназначавшимся для «общежития рядового состава Управления милиции гор. Москвы» (1939 г., архитектор К.И. Джус), находится строение, вызывающее недоуменный вопрос: почему это на нем изображено «№ 8»? Оказывается, что оно было выстроено для восьмой электроподстанции московского трамвая. Вполне утилитарные постройки, производственные сооружения трамвайного хозяйства, сделаны были с выдумкой, со вкусом и поистине красили город. Особенно хороша была эта Мещанская подстанция, выстроенная к концу 1911 г., украшенная московским гербом, двумя башенками и декорацией в стиле русского модерна, но ее теперь так изуродовали, что прежней красоты и не предположишь.

На углах перекрестка 1-й Мещанской с улицей Дурова два совершенно разных строения: правое (№ 19), с дробным орнаментом, «надетым» на кирпичный конструктивный остов, выстроено в 1903 г. (архитектор Н.П. Матвеев), слева современное (1981 г.) уродливое строение из стандартных бетонных плит, где находятся Дом моды и салон-магазин «Слава Зайцев».

На той же левой стороне улицы особняк (№ 25), принадлежавший до 1917 г. текстильному фабриканту С.П. Моргунову; однако построен он был не для него, а для купчихи второй гильдии С.Ф. Циммерман в 1902 г., когда архитектор А.С. Гребенщиков значительно переделал старый дом надворной советницы Е.А. Свечиной еще первой трети XIX в. Далее опять парадное советское здание (№ 27, 1951 г., архитекторы П.И. Скокан, Г.С. Дукельский), отягощенное непомерным грузом пышных декораций; за ним два дома: № 29 (1902 г., архитектор М.Г. Пиотрович, надстроен в 30-е гг. двумя этажами) и № 31 (1914 г., архитектор Л.А. Херсонский).

На участке дома № 27, принадлежавшем статскому советнику А.Г. Оппелю, в начале XIX в. жил «московский купец Николай Алексеев сын Полевой», тот самый Полевой, который в продолжение многих лет был кумиром молодежи, издавал популярный журнал «Московский телеграф», буквально произведший переворот в русской журналистике. Полевой понял, что в издательской деятельности надо ориентироваться на более широкие массы читателей, а не на очень тонкий слой высокообразованных людей. В продолжение 10 лет «Московский телеграф» был самым популярным журналом, и современная молодежь зачитывалась им. «У тогдашнего молодого поколения, – писал Аполлон Григорьев, – есть предводитель, есть живой орган, на лету подхватывающий все, что носится в воздухе, даровитый до гениальности самоучка, легко усвояющий, ясно и страстно передающий все веяния жизни, увлекающийся сам и увлекающий за собою других… „купчишка Полевой“, как с пеной у рта зовут его, с одной стороны, бессильные старцы, а с другой – литературные аристократы».

На этом участке, выходившем и на 2-ю Мещанскую, стояли несколько строений каменных и деревянных. Здесь же находился водочный завод, и можно представить насмешки «литературных аристократов», когда они узнавали, что издатель знаменитого журнала был не только купцом, но и – о ужас! – содержал водочный завод.

Полевой пригласил участвовать в журнале П.А. Вяземского, на страницах его печатались А.С. Пушкин, Е.А. Баратынский, В.А. Жуковский, А.Ф. Вельтман, И.И. Лажечников и многие другие известные литераторы. Журнал Полевого писал об успехах промышленности и торговли, отмечал значение купеческого сословия в России. Но… обычная судьба мало-мальски талантливого начинания в тоталитарном государстве: журнал Полевого взял да и запретил император Николай. Полевой отрицательно отозвался о патриотической пьесе поэта Н.В. Кукольника «Рука Всевышнего Отечество спасла», так понравившейся коронованному самодуру, и «Московский телеграф» погиб. Тогда по рукам ходило такое стихотворение:

«Рука Всевышнего» три чуда совершила:
Отечество спасла,
Поэту ход дала
И Полевого удушила.

Пушкин, один из тех «литературных аристократов», с которыми Полевой вел войну, не без злорадства записал в дневнике при известии о запрещении журнала: «„Телеграф“ достоин был участи своей; мудрено с большей наглостью проповедывать якобинизм перед носом у правительства».

В доме на Мещанской Н.А. Полевой жил вместе с семьей и братьями Евсеем, Петром и Ксенофонтом, автором интересных воспоминаний; в них он рассказывал, что Пушкин после освобождения из михайловской ссылки неоднократно посещал Полевого. Последний раз он побывал здесь весной 1827 г., перед отъездом в Петербург: Полевой устроил у себя литературный вечер, «где собрались все пишущие друзья и недруги; ужинали, пировали всю ночь и разъехались уже утром. Пушкин казался председателем этого сборища и, попивая шампанское с сельтерской водой, рассказывал смешные анекдоты, читал свои непозволенные стихи, хохотал от резких сарказмов И.М. Снегирева, вспоминал шутливые стихи Дельвига, Баратынского и заставил последнего припомнить написанные им с Дельвигом когда-то рассказы о житье-бытье в Петербурге. Его особенно смешило то место, где в пошлых гекзаметрах изображалось столько же вольное, сколько невольное убожество обоих поэтов, которые „в лавочку были должны, руки держали в карманах (перчаток они не имели)“».

Далее в застройке улицы зияет провал, сделанный в ходе выполнения олимпийского строительства, в результате которого погибло многое и, в частности, исчез милый московский топоним «Серединка», как назывался небольшой переулочек, находившийся посредине расстояния от начала до конца 1-й Мещанской улицы. Тут, на небольшой площади с колодцем для извозчичьих лошадей, был дом с колоннами и мезонином, принадлежавший деду мемуариста и московского бытописателя Д.И. Никифорова, который в юности жил в нем.

Слева видно здание церкви Св. Филиппа Митрополита. Церковь была построена на месте встречи мощей задушенного по приказу Ивана Грозного святого митрополита Филиппа, перенесенных в Москву из Соловецкой обители, куда отправился сам Никон, «собинный» друг царя Алексея Михайловича. Он привез их в столичный город 9 июля 1652 г., толпы народа встречали мощи на всем пути до Кремля, и сам царь вышел навстречу: «…а на Государе было платья: зипун, отлас червчат, кафтан становой, шапка горлатная первого наряду с колпаком, опашень, обьярь бруснична, с круживом и посох индейский с костьми».

На месте встречи построили сначала деревянную, а в 1686 г. каменную церковь. В середине XVIII в. перестроили трапезную с приделом св. Алексея, человека Божия, тогда же возвели новую колокольню и освятили их в июле 1750 г. В конце столетия решили перестроить и сам храм, оставив трапезную и колокольню в неприкосновенности. Прихожане пригласили архитектора М.Ф. Казакова для строительства новой церкви, начатого в 1777 г. и законченного через одиннадцать лет. В результате получилась странная комбинация трех никак не гармонирующих друг с другом строений колокольни, трапезной и самой церкви, в здании которой бросается в глаза непропорциональность убывания объемов: ротонда Филипповской церкви была первой в ряду любимых Казаковым центрических сооружений, и, может быть, поэтому она получилась у него не совсем удачной.

Подкупольное пространство церкви очень маленькое, и в нем непропорционально большими выглядят грузный карниз и огромные колонны с развитыми капителями и каннелюрами. Интерьер церкви очень торжественен, хотя и не совсем приличествует освященному веками облику православного храма – вкусы людей конца XVIII столетия существенно переменились. Церковь перед войной была уже предназначена к сломке, но «благодаря» войне уцелела. Ныне она действует, к ней пригородили большой участок, на котором в 1997 г. сооружен целый комплекс «Сибирского подворья» с часовней просветителю Иннокентию Иркутскому.

Далее по 1-й Мещанской скромный дом (№ 39) с красиво оформленным окном на втором этаже, построенный в 1908 г. архитектором Ф.Ф. Воскресенским для купца П.П. Золотарева.

За ним одно из самых заметных зданий на улице – особняк «короля» русского фарфора М.С. Кузнецова. Он поселился на 1-й Мещанской в 70-х гг. XIX столетия, купив большую усадьбу, владельцем которой в послепожарное время был князь Н.С. Долгоруков.

От многих строений кузнецовской усадьбы остались лишь два, стоящие по обе стороны от нового вестибюля станции метро «Проспект Мира» (вестибюль стоит на месте дома князя Долгорукова). Здание слева (№ 41) составлено из нескольких разновременных частей: его крайние части являются флигелями старой, конца XVIII в., усадьбы, а центральная часть встроена в 1893 г. молодым и позднее известным архитектором И.С. Кузнецовым. В 1898 г. другой архитектор, В.Г. Иванов, надстраивает все сооружение вторым этажом и изменяет фасад. Мощные фигуры атлантов лепил скульптор С.Т. Коненков. В доме на этом участке до своей вынужденной эмиграции жил скульптор Э.И. Неизвестный.

Другой кузнецовский особняк, построенный по проекту архитектора Ф.О. Шехтеля, находится по правую сторону от вестибюля метро. В 1891 г. Шехтель еще молодым начинает работать для Кузнецовых, выполняя небольшие заказы по проектированию и строительству дворовых строений. Через пять лет ему уже поручают возведение роскошного особняка – это нынешний дом № 43 с готическими деталями, испорченный надстройкой двумя этажами и совсем запущенный в последнее время. После большевистского переворота кузнецовский особняк занимал Совет главного артиллерийского управления Красной армии.

Далее идут жилой дом № 45 (1936–1938 гг., архитектор В.Н. Баранов) и также жилой № 47, спроектированный архитектором А.Н. Новиковым в 1914 г. За ними огромный, резко выделяющийся среди всей застройки дом, выстроенный для Министерства угольной промышленности СССР (1950 г., архитекторы К.М. Метельский, Б.С. Виленкин, Б.С. Бабьев).

Это здание стоит на углу с Капельским переулком, в котором выделяется живописное здание (№ 49) в стиле модерн, построенное в 1904 г. архитектором И.П. Машковым для важного чиновника – председателя Московского цензурного комитета В.В. Назаревского.

На другом углу Капельского переулка находилась церковь Св. Троицы, «что на Капельке». Ее название в народе было, конечно, объяснено самым простым образом – от слова «капля», причем не какой-нибудь, а той самой, которая остается на дне стакана с водкой. Церковь выстроили на доходы, якобы полученные от водочных остатков содержателем кабака, стоявшего недалеко от церкви. Автор «Седой старины Москвы», изданной в 1893 г., И.К. Кондратьев, так передает бытовавшую легенду: «Невдалеке от нее (от Троицкой церкви) находился кабак. Целовальник его, а по-тогдашнему полный хозяин, древний почтенный старик, славился своей хорошей жизнью и долгое время был церковным старостой при этой церкви. Он не имел после себя прямых наследников и был одинок, и притом, как говорится, скопидом. Ему пришла благая мысль употребить все свое наличное состояние на построение нового каменного храма на месте старого. Но для этого дела не достало бы его собственного капитала, а собирать прямо на построение церкви ему не хотелось, и он придумал простое средство. Кабак его стоял на большой Троицкой дороге, а в те времена, как и теперь, эта дорога была одна из проезжих, да и народ тогда был не хитрый, простой, и никто не считал за стыд зайти в кабак отогреться и даже повеселиться, следовательно, посетителей у старика-целовальника всегда было много. С тех пор как старик возымел благочестивую мысль о построении храма, он каждого из своих посетителей просил не допивать всего налитого ему вина, а слить „капельку“ на церковь».

Однако объяснение названия церкви значительно проще и достовернее: она стояла на берегу речки Капли, которая протекала по направлению переулков Капельского (отсюда и его название) и Самарского и впадала в Неглинную у парка Екатерининского института. Троицкая церковь строилась в 1708–1712 гг. не только на «мирские» пожертвования, но на пожалования императрицы Екатерины I. С увеличением прихода здание церкви пришлось перестраивать: по проекту архитектора И.С. Кузнецова в 1907–1908 гг. сооружается большая трапезная с приделами св. Иоанна Воина и Митрофания Воронежского. В церкви хранился уникальный резной образ св. Федора Стратилата скульптора Степана Заруцкого 1672 г. Церковь Троицы дожила до начала массового разрушения церковных зданий в Москве, ее сломали в 1931–1932 гг. и соорудили на этом месте в 1938 г. жилой дом для ТАСС с колоннадой первого этажа (№ 51, архитектор Г.И. Глущенко; угловая башня построена в 1953 г.).

В этом доме в 1937–1960 гг. жил, как написано на мемориальной доске, «физиолог и изобретатель» С.С. Брюхоненко, сконструировавший первый в мире аппарат искусственного кровообращения. Его опыты с оживлением трупов и с отрезанной головой собаки, жившей на лабораторном столе и даже кусавшей экспериментаторов, вызвали сенсацию и послужили стимулом для написания фантастического романа А.Р. Беляева «Голова профессора Доуэля».

О доме № 71, выстроенном в 1938 г. для сотрудников НКВД, в книге «Москва. Архитектурный путеводитель» 1960 г. сказано, что он «отличается нагромождением архитектурных элементов». Авторы его П.А. Нестеров и И.В. Миньков работали в составе «комсомольской бригады» в мастерской профессора Д.Ф. Фридмана, и в рецензии на проект отмечалось, что руководитель, видимо, не уделял внимания своим подопечным. Следующий дом № 73 был еще до войны отмечен на конкурсе премией Моссовета (1938–1939 гг., архитектор Л.О. Бумажный).

Эта сторона 1-й Мещанской заканчивается монументальным строением под № 79 с рустовкой нижнего этажа (1938–1951 гг., архитектор П.И. Фролов).

Вернемся к началу улицы, к ее правой стороне. Издавна тут, около крепостных ворот, было торговое место – на одном из планов последней трети XVIII в. обозначены «постоялый двор», «кузницы», «надворная печь и при ней очаг, в котором обваривают сайки», и прочие необходимые строения. Почти все начало правой стороны 1-й Мещанской улицы состоит из небольших, выстроенных в основном после пожара 1812 г. домов, первые этажи которых, как правило, предназначались для лавок, а на вторых находились жилые комнаты, сдававшиеся внаем. Со времени постройки они неоднократно изменялись, и некоторые из них приобрели в начале нашего века модные фасады. Дом № 2 принадлежал до советской власти торгово-промышленному товариществу «П. Малютина сыновья», и оно еще в 1890 г. подало прошение о полной перестройке здания по новой красной линии, проведенной со значительным отступом от старой, для того, чтобы расширить узкий проезд у Сухаревой башни. Перестройку производил архитектор Г.П. Воронин.

Следующий дом (№ 4) дожил до наших дней с 1816 г., когда тогдашняя владелица участка «купеческая дочь» Степанида Габлова выстроила небольшое здание с лавками. В 1841 г. к нему сзади были сделаны пристройки, а в 1909 г. архитектор С.Ф. Кулагин строит не сохранившийся до нашего времени жилой дом в глубине участка и, вероятно, тогда же меняет фасад дома по красной линии.

Дом № 6 также дошел до нашего времени с послепожарных времен: в 1826 г. купец К.М. Романов уже владел двухэтажным каменным домом с лавками, построенным по одному из «образцовых» проектов. Рядом здание под № 8, фасад которого напоминает дом № 4. Первый этаж, занятый лавками, был каменным, а второй деревянным; в те времена, то есть примерно в 1820-е гг., жилые покои предпочитали все-таки строить из дерева. Архитектор М.Г. Пиотрович в 1910 г. заменил деревянный мезонин каменным этажом, и он же изменил фасад главного дома и построил позади флигели.

Дом № 10 был в 1816 г. двухэтажным, каменным, с небольшим мезонином, и, возможно, он был построен еще в XVIII в. В 1905 г. владелец участка врач А.В. Вердеревский подает прошение о постройке по улице дома по проекту архитектора В.В. Шеймана.

Далее идет большой участок (№ 12) с тремя строениями по красной линии. В конце XVII и в XVIII в. он принадлежал купцам Исаевым, родственникам Евреиновых. Основатель этой богатой купеческой династии Иван Исаев происходил из города Дубровны в Белоруссии, был также взят в плен, привезен в Москву и отдан в услужение. После смерти хозяина отпущен на волю, поселен в Мещанской слободе, занялся торговлей в Шелковом ряду и разбогател, став членом привилегированной гостиной сотни. Он скупил на 1-й Мещанской несколько дворов, перешедших к его сыну, Илье Ивановичу, занимавшему важные посты в петровской России: президента Главного магистрата и вице-президента Коммерц-коллегии. При нем владение еще расширилось. У Исаевых на участке стояли каменные палаты, вероятно, самого начала XVIII в., фрагменты которых можно увидеть на южном фасаде, обработанном в стиле классицизма. С правой стороны восстанавливаются служебные усадебные здания – вероятно, каретные сараи.

В конце XVIII в. это владение перешло от наследников И.И. Исаева к купцу Василию Солодовникову; в 1803 г. принадлежало купцу А.К. Колыбелину, после 1812 г. купчиха Наталья Лобкова строит справа и слева от главного дома каменные служебные корпуса, позади главного дома был хорошо распланированный сад с несколькими дорожками, беседками и «вишневой аллеей». В 1862 г. новый владелец участка, зубной врач Карл Бари, превращает здание по линии улицы (справа от среднего) из торгового в жилое и надстраивает вторым этажом, а в 1873 г. один из членов большой и талантливой семьи архитекторов Чичаговых (возможно, Михаил Николаевич) слева от основного здания строит трехэтажный жилой дом для купчихи Фелисаты Баскаковой. По давней традиции считалось, что в этой усадьбе жил знаменитый сподвижник Петра Великого Яков Брюс, которого народные легенды считали чародеем, гадавшим в Сухаревой башне по волшебным книгам. Брюс действительно жил на 1-й Мещанской, но при тщательном исследовании выяснилось, что не здесь, а дальше по улице, на участке под № 34.

Такой же большой участок находился рядом (№ 14). В конце XVIII в. примерно посередине участка, по линии улицы, стояли большие каменные палаты (в основе которых еще более ранняя постройка) – они сохранились до нашего времени, в них сейчас краеведческий музей. Владельцами участка в разное время были люди совершенно различного общественного положения, отражавшего перемены в статусе владельцев московской недвижимости: если в начале XIX в. его хозяином был действительный камергер обер-егермейстер и граф из французских эмигрантов Гавриил Карлович де Реймонд-Моден, в середине того же века некий коллежский асессор Шамардин, то в нашем столетии там поселилась московская первогильдейская купчиха Лия Гуревич.

Дом № 16 по 1-й Мещанской вошел во все курсы по истории русской архитектуры, ибо он, как считают исследователи, является произведением самого Баженова, построившего его для тестя, богатого московского купца Луки Долгова. В начале 1740-х гг. купец прибыл в Москву из Калуги в надежде разбогатеть. Это ему удалось – если в 1752 г. он смог выстроить на своем участке (нынешний № 16–20) небольшой деревянный дом, то уже через четыре года он владелец обширных каменных палат, значительно расширенных в 1770 г. Две дочери его были замужем за архитекторами – одна за Е.С. Назаровым, автором такой значительной постройки, как церковь Св. Духа на Лазаревском кладбище, а другая за В.И. Баженовым, самым, наверное, талантливым и самым таинственным из русских зодчих (ему приписываются многие шедевры русской архитектуры, в том числе знаменитый дом Пашкова, но документы, подтверждающие его авторство, так и не найдены).

В 1816 г. владельцами усадьбы были купеческие сыновья Николай и Лука Долговы, ставшие лейб-гвардии прапорщиками. После смерти Николая его брат разделил усадьбу на две части и отделал старый отцовский дом по фасаду. В дальнейшем правой частью (№ 16–18) владели купцы, а левую (№ 20), также с каменными палатами, в 1863 г. приобрел Григорий Антонович Захарьин, знаменитый московский эскулап, гроза и последняя надежда заболевших московских богатеев. Он был крупнейшим ученым, основоположником русской клинической терапии, проложившим новые пути в медицине, блестящим лектором и необыкновенным диагностом, о котором ходили легенды – он якобы с первого взгляда распознавал любую болезнь. Рассказывающие, правда, частенько забывали, что перед тем как поставить диагноз, Захарьин посылал своего ассистента к больному, а потом сам его осматривал и опрашивал буквально часами. Когда он входил в дом, «высокий, бледный, с пронзительными, умными глазами», все трепетали перед ним. К его визиту припасали коробку конфет, которую так и называли «захарьинские»: всем была известна слабость его к сладкому. Особенно боялись Захарьина богатые купцы; он третировал их безжалостно, беря не менее 100 рублей за визит. Практика у него была огромной, гонорары высокими, на них Захарьин приобрел не только дом на Мещанской, но и большой участок с несколькими доходными зданиями на Кузнецком Мосту, стоивший более миллиона.

Захарьин жертвовал крупные суммы на деревенские школы, помогал нуждающимся студентам, поддерживал научно-медицинские общества и журналы, а перед смертью завещал почти все состояние на благотворительные цели. Интересно сравнение известных врачей и писателей, сделанное медиком и литератором А.П. Чеховым: по таланту он уподоблял Боткина Тургеневу, а Захарьина Толстому.

После Захарьина дом перешел к сыну медицинского светила Сергею Захарьину, умершему (грустная ирония…) в молодом возрасте от туберкулеза. Здание в 1909 г. приобрел симбирский купец Василий Афанасьевич Арацков. Он заказал молодым архитекторам, братьям Весниным, переделать старый дом: появился балкон по переднему фасаду, окна были расширены, антресоли разобраны, изменились интерьеры, а во дворе были выстроены торговые склады (сейчас позади этого дома стоит новое здание префектуры).

Около дома Захарьина – Арацкова еще один, который сейчас полностью переделан для одного из десятков новых банков, выросших, как грибы после дождя. Каменное здание на этом участке обозначено на плане 1816 г., когда оно принадлежало коллежскому асессору А.И. Старову. К концу XIX в. владельцем становится Серафимо-Дивеевский монастырь, по прошению которого в 1911 г. в левой части здания архитектор П.В. Харко строит красивую часовню, от которой не осталось никаких следов.

Рядом, почти вплотную, стоит любопытный образец неоклассического направления русского модерна особняк (№ 22), с точно воспроизведенными деталями греческой классической архитектурной декорации. Перед переворотом октября 1917 г. им владел присяжный поверенный В.Э. Репман, а выстроен он был в 1901 г. для потомственного почетного гражданина А.П. Богданова по проекту архитектора А.О. Гунста. Внутри чудом сохранились прекрасная мебель из орехового дерева в стиле модерн.

Последнее в этом ряду здание выстроено по проекту Н.А. Тютюнова в 1891 г. Оно находится на углу с Грохольским переулком, который своим названием обязан владельцу как раз этого углового участка – в начале XVIII в. он принадлежал тяглецу Мещанской слободы Ивану Грохольскому.

Ныне в этом переулке и рядом немного интересных построек; можно отметить новые здания посольств Португалии и Ирландии на правой стороне (1966 г.), и на левой – высокое 18-этажное здание лечебно-хирургического корпуса института имени Склифосовского (архитектор И. Ярдов и другие).

Грохольский переулок назывался еще Коптельским по питейному дому «Коп-телка», радом с которым был и пруд Коптелка, называвшийся также Балкан. По соседству с ним в середине XVIII в. находились бойни сретенского мясного ряда, а далее к востоку шли земли Переяславской ямской слободы, о которой тогда сообщалось: «…ныне оная запахана и огорожена кольями и насажена капуста».

За прудом Балкан смотрели и ухаживали, чистили его и углубляли, но в 1886 г. он внезапно обмелел: ушли подземные ключи, питавшие его, и пруд пришлось засыпать; теперь на его месте между Грохольским, Глухаревым и Живаревым переулками тенистый сквер с большими деревьями. Рядом с прудом издавна обосновались колокольные заводы, и в частности, завод Струговщикова, ставший известным позже под фирмой Самгина (заводчик Н.А. Самгин купил его в 1809 г.), находившийся на месте домов № 9 по 1-му Коптельскому переулку (ранее был частью Спасской улицы), и Н.Д. Финляндского (на месте современных жилых домов № 30 в Глухаревом переулке). По воспоминаниям писателя А.П. Милюкова, который в детстве жил в этих местах, вокруг все время разносился колокольный звон: нововылитые колокола подвешивались на заводских дворах, и каждый, «у кого только была охота и чесались руки», мог названивать на них сколько душе угодно. «Благодаря этим заводам, – продолжает мемуарист, – наша сторона была для всей Москвы источником самых экзотических сплетен и вымыслов. У колокольных заводчиков испокон веку установилось поверье, что для удачной отливки большого колокола необходимо распустить в народе какую-нибудь нарочно придуманную сказку, и чем быстрее и дальше она разойдется, тем звучнее и сладкогласнее будет отливаемый в то время колокол. От этого-то и сложилась известная поговорка: „колокола льют“, когда дело идет о каком-нибудь нелепом слухе».

По пруду Коптелка называются переулки, отходящие от Грохольского под прямым углом. В одном из них, в 1-м Коптельском, среди маловыразительной застройки сохранилось здание середины XIX в. (№ 24) – невысокое, двухэтажное, с плоскими пилястрами. В начале XIX в. здесь еще не было домов, вся территория была занята садами и огородами, только к середине века тут оформляется обычная усадебная застройка – главный дом по красной линии переулка, позади него обширный двор с хозяйственными строениями, садом и прудом. С переходом усадьбы в 1860-х гг. к купчихе О.И. Богдановой начинаются изменения в облике усадьбы: в частности, на месте старого и уже тогда обветшавшего главного дома строится новый с каменным первым и деревянным вторым этажами. В 1912 г. позади него архитектор В.А. Мазырин строит жилой дом с несколько комичными кургузыми колоннами у входа.

По проспекту Мира за Грохольским переулком – зелень и низенькие строения в небольшом оазисе в гуще городского движения, шума и машинной копоти. Это ботанический сад Московского университета, старейший в России, наследник царских аптекарских садов, переданный Петром Великим во всеобщее пользование. Сюда в 1706 г. он перенес аптекарский «огород», разбитый у стен Кремля. По преданию, он сам посадил в новом саду несколько деревьев, из которых сохранилось одно – сибирская лиственница. С переходом сада в 1805 г. во владение университета в нем стали проводиться занятия со студентами-медиками, работали крупные ботаники, занимавшиеся систематикой и морфологией растений. При ботаническом саду в 1824–1834 гг. жил его заведующий профессор М.А. Максимович, бывший не только ботаником, но историком и литератором. Н.В. Гоголь, друживший с ним, навещал его здесь. В начале прошлого века сад был популярным местом, «…он очень хорош, в нем позволяют прогуливаться, в оранжереях соблюдают отличные цветы». Особенного процветания сад достиг в конце XIX в. при его директоре профессоре И.Н. Горожанкине, выдающемся морфологе. В то время в саду значительно расширили старые и построили новые теплицы, устроили новую пальмовую оранжерею.

Сейчас сад является филиалом ботанического сада Московского университета. Он располагает богатой коллекцией различных растений, дендропарком, альпинарием, декоративными цветочными культурами, некоторые же виды настолько редки, что культивируются только здесь. Ныне университет начал восстанавливать свой первый ботанический сад.

За входом в ботанический сад наше внимание останавливает особняк (№ 30) с характерными для стиля модерн криволинейными очертаниями. За последнее время много невзгод пришлось пережить ему, он долго стоял заброшенным, не оправившись после пожара, но теперь особняк заново отделан. На фасаде его мемориальная доска с надписью: «В этом доме жил, творчески работал и умер Валерий Брюсов, поэт, историк, ученый, член ВКП(б), 1873–1924». Можно, конечно, поиронизировать над тем, что авторы текста, возможно, не без основания считали, что историк и ученый понятия разные, но согласитесь, что упоминание в одной строчке поэта и члена ВКП(б) говорит уже о многом. Авторы знали, о чем они писали: то, что Брюсов после насильственного взятия власти в октябре 1917 г. стал большевиком, имело большое значение для них. Известный поэт, один из основателей нового течения в русской литературе, издатель элитарного журнала, стал после переворота в октябре 1917 г. активнейшим сотрудником бесчисленных советских учреждений. Поэт так выразил свое отношение к перевороту, произведенному большевиками:

Был Октябрем сменен февраль.
Мне видеть не дано, быть может,
Конец, чуть блещущий вдали,
Но счастлив я, что мной был прожит
Торжественнейший день земли.

В этот дом Брюсов переехал в 1910 г. и прожил в квартире на первом этаже до кончины 9 октября 1924 г. Особняк принадлежал крупному обувщику Ивану Кузьмичу Баеву, который в 1909 г. существенным образом перестроил по проекту архитектора В.И. Чагина старый дом, возведенный после пожара 1812 г. Этот же архитектор сделал слева к дому пристройку с островерхой крышей щипцом, большим окном второго этажа и распластанной аркой входа.

В сторону ботанического сада выходит брандмауэр доходного дома (№ 36, 1912 г., архитектор А.Н. Новиков), на котором написано слово «мир» на разных языках. К стене этого дома притулилось небольшое строение, возведенное в 1981 г. для Советского комитета защиты мира. Теперь здесь чуть ли не десяток самых разных учреждений – те же комитеты «защиты мира», но теперь уже не советские, потом какие-то «центры», «ассоциации» и «федерации», а рядом процветают пиццерия и бар.

Далее высокий жилой дом с встроенной в него станцией метро «Проспект Мира» (А.Е. Аркин, А.В. Машинский, 1950–1953 гг.), потом здание № 40, построенное для Наркомата совхозов (1938–1941 гг., И.Н. Соболев), которое находится почти на углу Протопоповского переулка, названного новой властью в пылу борьбы с религией в 1924 г. Безбожным, хотя старое название не имело никакого отношения к ней – оно произошло от фамилии здешнего владельца земельного участка коллежского асессора И.Г. Протопопова.

В переулке сохранились строения одного из самых крупных благотворительных московских учреждений – Набилковской богадельни (№ 25). Название оно получило по фамилии основателей братьев Василия и Федора Набилковых, крестьян Ярославской губернии, крепостных графов Шереметевых. Оба они, Василий в Петербурге, а Федор в Москве, стали торговать красным товаром, то есть мануфактурой, тканями, преуспели и выкупились из крепостного состояния. Братья получили известность в Москве своими благотворительными деяниями: приобретенный в 1820-х гг. участок с рощей и прудами, с обширным тенистым садом, позади которого были огороды и пустопорожняя земля площадью 20 десятин, принадлежавшие ямщикам упраздненной Переяславской слободы, они пожертвовали Московскому попечительному о бедных комитету вместе с капиталом в 40 тысяч для постройки богадельни. Для того, чтобы как-нибудь объяснить такое щедрое пожертвование, рассказывали о том, что у Федора Набилкова во время пожара в цирке погибли все его дети и что сломленный горем отец расстался со своим состоянием.

В 1828 г. состоялась закладка, а в 1831 г. открытие первого (западного) корпуса богадельни. Считается, что автором проекта был архитектор А.Г. Григорьев. Строительство зданий Набилковской богадельни продолжалось в течение почти всего XIX в. В 1831–1835 гг. выстроили домовую церковь Св. Троицы, к концу 1830-х гг. возвели правый восточный корпус на пожертвования купца З.П. Чернышева, в 1847 г. заложили два здания для мужского отделения и больницы, а также Всехсвятскую церковь. Почти все эти постройки и содержание их были обеспечены Ф.Ф. Набилковым, который до своей кончины 4 июля 1848 г. на 74-м году жизни пожертвовал для богадельни и училища более 300 тысяч рублей.

Но и впоследствии благотворительность не замерла. На земле богадельни в 1871 г. основали Мариинский приют. В том же году во дворе богадельни построили здания для Маросейско-Усачевской богадельни. Вместе с этой богадельней сюда перевели и «семейный приют для бесплатного содержания гувернанток до приискания ими работы», а в 1880 г. основали также бесплатную глазную лечебницу на пожертвования П. и А. Волудских; для нее на углу Протопоповского и Астраханского переулков выстроили специальное здание по проекту архитектора П.А. Ушакова.

Год открытия Набилковской богадельни для Москвы, как и для России, был очень тяжелым: свирепствовала холера, смертность была высокой и оставалось много детей-сирот. В Набилковской богадельне не только присматривали за ними, ухаживали, кормили их и лечили, но и давали детям образование: кроме общеобразовательных предметов, им преподавали типографское искусство, различные ремесла, бухгалтерский учет. При богадельне открыли училище, которое поместили в красивое здание с классическим портиком, выходящим на 1-ю Мещанскую (пр. Мира, 50), выстроенное еще к 1816 г. тогдашними владельцами Лобковыми (сохранился лишь его левый северный флигель, а правый, южный, был сломан еще в 1920-е гг.).

В 1827 г. дом приобрел Федор Набилков и уже через четыре года пожертвовал его для училища Императорскому человеколюбивому обществу. «При училище, – как писалось в книге о Набилковской богадельне, – заведены весьма изрядная библиотека для чтения, многие учебные пособия, музыкальные инструменты и гимнастика». Набилковское коммерческое училище считалось одним из лучших средних учебных заведений в Москве. В нем, в частности, учились артист, исполнитель устных рассказов и писатель И.Ф. Горбунов и известный краевед А.Ф. Родин.

Если пройти за основное здание Набилковской богадельни в Протопоповском переулке, то там можно увидеть несколько зданий, расположенных параллельно друг другу правильными порядками. Это дома «Братолюбивого общества снабжения в Москве неимущих квартирами» (Протопоповский пер., № 19), председательницей которого долгие годы была графиня Прасковья Сергеевна Уварова. В 1870-х гг. здесь находились 11 одинаковых деревянных строений, в которых помещались дешевые квартиры. В конце XIX в. и начале XX в. деревянные дома постепенно заменялись основательными каменными зданиями. Почти все они были построены архитектором И.П. Машковым, за исключением трех из них, которые проектировались А.К. Ланкау и Н.С. Курдюковым.

1.Книга написана в конце XX в. (Примеч. ред.)

2.Ныне проезд на территории зоопарка. (Примеч. ред.)

Bepul matn qismi tugad.