Kitobni o'qish: «Фёдор Достоевский. Идиот. Рецензия»

Глава 1

Да, я отважился. Мало прочитать, записать в подробностях, каково мне это далось.

С первых страниц бросается в глаза детальное портретирование персонажей. Современному читателю с подобным приходится сталкиваться разве что в детективах, в особенности, в тех из них, что посвящены т.н. профайлерам - они, правда больше психологические портреты составляют, но внешние данные чрезвычайно важны.

Признаться, читая первую страницу романа Идиот, я невольно чувствую себя таким профайлером. Слишком уж необычно сейчас читать портрет, написанный буквами, а не маслом или, там, пастелью. Необычно, а значит неспроста - говорит мне подсознание, и я пытаюсь и впрямь проникнуть сквозь эти роскошные детали внешности, чтобы постичь, какие же внутренности психического толка автор намеревается донести.

Похоже, это будет крайне медленное чтение. А мы никуда и не торопимся. Не удержусь, чтобы не процитировать:

"Но генерал никогда не роптал впоследствии на свой ранний брак, никогда не третировал его как увлечение нерасчетливой юности и супругу свою до того уважал и до того иногда боялся ее, что даже любил."

Полагаю, это тоже можно считать портретированием. Автор не ограничивается чисто внешними характеристиками. Вот это: "до того уважал и до того иногда боялся её, что даже любил" - насколько ёмко и, наверное, пронзительно. При том отнюдь не мило, видимо, но прямо хорошо!

Обращает на себя внимание, конечно, искренность Князя Мышкина. Можно даже ее назвать болезненной. Впрочем, в его облике и сопутствующих определениях почти всё можно было бы считать болезненным. Но искренность явно выпирала.

Потому как он не только свою речь строит соответствующим образом, демонстрируя полную открытость собеседнику. Помимо этого он и помогает собеседнику, способствуя искренности, которой тот вовсе не стремится проявлять. Трактует недомолвки и перефразирует реплики в сторону большей откровенности, однако, утаиваемой по той или иной причине.

Сегодня отдельные приверженцы психологии, а может и просто злые языки, сказали бы, что князь нарушает личные границы. Смешно, да?

Современникам Достоевского такое вряд ли могло прийти в голову. Но мы-то с вами, современные люди, не потерпели бы подобного, тем более, от какого-то эпилептика, хоть и князя. Простите, Фёдор Михайлович, мне эту неосторожную усмешку - вырвалось.

Где-то кто-то писал или говорил о неуклюжих фразах Достоевского или даже о косноязычии. По-моему, я начинаю понимать, что имелось в виду.

Я-то к своим немалым уже годам и к примерно такому же стыду не прочитал ни одной книжки Федора Михайловича. Это, если не считать начатое в школе (и брошенное там же) Преступление и наказание. Поэтому мне можно верить. Я абсолютно с чистого листа.

Так вот о странном строении фраз. Можно называть их неуклюжими или вовсе косноязычными. Допускаю, что есть правда и в словах тех, кто говорит об архаичных языковых нормах. Ну бог с ними - я-то читаю сейчас. Что мне до каких-то ушедших норм! Так вот, хочу сказать, что я действительно ощущаю эту странность почти в каждой фразе, особенно сложносоставных и многословных. А таковых, надо заметить, изрядно.

Ну, и должен признать, что получаю от этого какое-то неизъяснимое наслаждение. Тот же эффект присутствует и в авторской речи. Я чувствую, что живший давным-давно человек, но определенно живой до сих пор, вкрадчивым голосом рассказывает мне историю, неловко подбирая слова друг к дружке. Они перекликаются с манерой изъясняться главного героя, собственно , князя Мышкина. Мне представляется это по меньшей мере милым. А вот и цитата (длинная, извините), чтобы проиллюстрировать:

"Так как и сам Тоцкий наблюдал покамест, по некоторым особым обстоятельствам, чрезвычайную осторожность в своих шагах, и только еще сондировал дело, то и родители предложили дочерям на вид только еще самые отдаленные предположения. В ответ на это было получено от них, тоже хоть не совсем определенное, но по крайней мере успокоительное заявление, что старшая, Александра, пожалуй, и не откажется. Это была девушка, хотя и с твердым характером, но добрая, разумная и чрезвычайно уживчивая; могла выйти за Тоцкого даже охотно, и если бы дала слово, то исполнила бы его честно. Блеска она не любила, не только не грозила хлопотами и крутым переворотом, но могла даже усладить и успокоить жизнь. Собой она была очень хороша, хотя и не так эффектна. Что могло быть лучше для Тоцкого?"

В этом фрагменте, на мой взгляд, прекрасно всё! Отчаянное многословие, подчёркивающее деликатность предмета и обстоятельств. Форма вроде бы страстно хочет соответствовать (и да, соответствует!) содержанию. Об этом неловко говорить, вот фразы и неуклюжие. Хотя "даже охотно", по-моему, очаровательно. А "усладить и успокоить жизнь" - просто огонь!

Глава 2

Примечателен монолог князя в первых главах о виденной им (в Лионе) смертной казни. Считается, что в его сочувственном присоединении к состоянию приговоренных нашло отражение пережитое самим автором в те часы, когда он ждал исполнения собственного приговора.

Но я бы хотел обратить внимание на другое.

Во-первых, для человека, пережившего подобное, собственно переживаний в тексте романа крайне мало, а я бы наверное готов был почитать в деталях. Кто знает, возможно без этого приговора у нас бы не было того Достоевского, которого мы знаем (пардон, мне ещё только предстоит).

Но с другой стороны, с чего бы вообще зашёл этот разговор. Напомню контекст. Князь сразу с поезда явился в дом генерала Епанчина с неясной целью, которую он пытается объяснить камердинеру. Неизбежно навлекает на себя подозрения в том, что пришел "просить на бедность" и пускается в ещё более неловкие и неуместные объяснения.

Кстати, сцена этого объяснения просто великолепная. Вся неловкость и неуместность развернута и живая даже теперь.

Так вот, откровения по поводу жестоко убиенных звучат так же в разговоре с камердинером.

Мне, не будучи современником Фёдора Михайловича, сложно судить, насколько невозможна была бы подобная беседа между "нормальным" князем и условным камердинером. Однако, подозреваю, что всех этих прекрасных объяснений просто не состоялось бы.

Но у нас же не обычный князь. Нашему уже в сцене знакомства в вагоне навешивается маркер юродивого. А значит теперь на этот образ - святого, ну и идиота, в обывательском представлении будут работать многие детали и сюжетные линии.

Ох, тут так много надо сказать - затрудняюсь, с чего начать. Ну во первых, о правилах. Правила устанавливаются честно, то есть в самом начале. Кто назначает князя юродивым? - Правильно, Рогожин. По чьей воле? Ну, конечно, по воле автора. Автор считает, что он таким образом ни при чем, дескать, собеседники сами определили за разговорчиком. Но мы-то, Федор Михайлович, опосля девятнадцатого века пожили уже. Познакомились с разными приемчиками. Значит ждём их, таких же и дальше. А они последуют. Уже последовали.

Уже в доме генерала Епанчина, когда Иволгин допытывается у Князя о возможности составить партию Настасье Филипповне:

" — Я не могу жениться ни на ком, я нездоров, – сказал князь.

— А Рогожин женился бы? Как вы думаете?

— Да что же, жениться, я думаю, и завтра же можно; женился бы, а чрез неделю, пожалуй, и зарезал бы ее.

Только что выговорил это князь, Ганя вдруг так вздрогнул, что князь чуть не вскрикнул."

Михалыч, ну зачем ты так со мной? Я же только читать начал, а ты интригу палишь!

Меня конечно сильно расстроила предыстория взаимоотношений Тоцкого и Настасьи Филипповны и объяснения их. Ну сколько текста и всё буквально в пересказе. Учитывая, насколько шикарно автору удаются тоньчайшие оттенки в диалогах, я очень бы хотел, желал даже, всю эту историю, да прямой речью. Пересказ, впрочем, неплох, но мне все равно кажется, что у меня украли.

Фёдор Михайлович, наверное, не был знаком с правилом show don't tell - Чехов и Генри Джеймс были несколько моложе. Ладно, будем любить его тогда не за это.

По завершении четырех глав первой части могу с радостью признаться, что текст сам по себе при всех оговорках, сделанных ранее, мне крайне приятен и даже симпатичен.

А вот и ответ на мою просьбу подробностей о казни. В разговоре с генеральшей и дочерьми - здесь прямо поток откровений. Тогда точно не было термина автофикшн. Да и он здесь замаскирован под речь не вполне здорового персонажа. Но для читателя - уж для меня по крайней мере - за всеми переживаниями приговоренного к казни через "расстреляние" маячит пульсирующим титром: основано на реальных событиях. И меня здесь, прошу прощения, накрывает до слёз. Наверное, лишним будет напоминать, что в пространстве нарратива князь видел и сопереживал приговоренному к казни на гильотине. А к "расстрелянию" в ряду Петрашевцев 22 декабря 1849 года был приговорен сам Достоевский. Ну а в 1867 году он начал Идиота.

А расстреляние, тем не менее, тоже звучит в похожем контексте - что пережил человек, которому заменили в последний момент казнь на каторгу.

Между тем святейший образ князя приобретает всё более радикальные черты. Радикальной святости, разумеется. И всё это во время беседы, немыслимой содержательно и по форме с генеральшей Епанчиной (в девичестве Мышкиной) и тремя её дочерьми. Сказал бы, что Фёдор наш Махайлович, конечно, лихо разговоры закручивает между едва знакомыми людьми. Но при всём они отлично срежиссированы и их интересно читать. Со святостью хотя, мне кажется, несколько перегибает тов. Достоевский. Эпизод с Марией, над которой князь, будучи на излечении в Швейцарии, взял своего рода опеку вместе с образумленными им же ребятишками. Он рассчитан, видимо, на самого набожного читателя - для него как дважды два: где Мария, там и Иисус. Прошу прощения, если слишком цинично для кого-то звучит. По мне, можно было бы и не так густо этот бутерброд намазывать. Уже ведь ясно, что герой кристаллен.

А вот по поводу доверительности между едва и случайно увидевшими друг друга людьми в седьмой главе первой части:

" — Да каким же образом, – вдруг обратился он к князю, – каким же образом вы (идиот! – прибавил он про себя), вы вдруг в такой доверенности, два часа после первого знакомства? Как так?"

Обращается к князю - нет, не просто обращается - вопиёт Гаврила Ардалионович Иволгин, он же Ганя.

Конечно, мне крайне неприятен сей персонаж - тут автор тоже очень качественно постарался. Но я, по простоте душевной, готов в этом вопле к нему присоединиться. Мне тоже эта доверительность покоя не даёт. Неужели тогда в Санкт-Петербурге любого юродивого с узелком, назвавшегося князем, готовы были принимать, как дорогого гостя за завтраком, поверять в интимные секреты и прочие оказывать знаки внимания. Милые люди, честное слово!

Я бы пожил в Питере в подобной версии Федора Михайловича, но только, хоть вы меня режьте, не в ноябре!

Глава 3

Примечательная сцена у Иволгиных. Для меня, так вообще поразительная и, наверное, неожиданная. Князь является туда на постой. Следом же приходит Настасья Филипповна, а за ней в эту небольшую квартирку набивается ещё изрядно народа. Выходит довольно массовая сцена, хотя, казалось бы, ничто не предвещало. Я, признаться, даже теряюсь в догадках, зачем потребовалось столь людное "побоище". Хотя происходит довольно много всего, так что, полагаю - автор серьезно экономит пространство повествования - разом расставляет необходимые акценты в отношениях между действующими лицами. Опять же князь выступает в своем уже утвердившемся амплуа - закрывает собой даму от руки негодяя. Замечу, что с самого начала романа персонажи общались как минимум втроём, но, как правило, собеседников было больше - и в вагоне поезда, и в беседе с генеральшей.Да, и сразу после этой шумной сцены - князь уходит к себе в комнату, к нему приходит Коля. Но тут же появляется Варвара, словно автору никак невозможно героев надолго вдвоем оставить. И в самом деле, о чем вдвоем можно разговаривать - скукотища же. Варя отсылает Колю, и тут же "на подмогу" является Ганя. Поразительно - ещё понаблюдаю.Хочу ещё обратить внимание на поведение Варвары и Гаврилы (Гани) после той шумной сцены (хотел "драки" написать). И он, и она неожиданно (для меня) меняют свой вектор - ну, буквально, включают заднюю. У меня в такие моменты прямо ладони чешутся - словно в театре - не могу дождаться, когда уже можно будет аплодировать. Казалось бы, такая малость, но уже, вроде бы, достаточно, чтобы понять - автор не упрощает характеры, а значит дальше нас точно ждёт ещё много прекрасных и счастливых моментов забористого читательского прихода. Но князь, тот со своей рассудительностью и тонкой душевной организацией предстаёт неким сверхчеловеком уже. Человек, проживший в отрыве от родины много лет, увезенный туда ещё подростком, так лихо ориентирующийся и рассуждающий о добродетелях и насупротив, что дурно, что годно. Гаврила чуть ли не исповедуется ему после той "драки". Не рановато ли, Фёдор Михайлович? Как приём, впрочем, мне даже приятно и симпатично. Правдоподобие же к чёрту совсем? - Извините мне мою лексику в присутствии святейшего. Пока прочитано немногим более двадцати процентов. Что же у нас с самой историей, с сюжетом? А, нет, невнимательно читали некоторые. Вот же прямым текстом от лица самой Настасьи Филипповны:"А тут приедет вот этот: месяца по два гостил в году, опозорит, разобидит, распалит, развратит, уедет, – так тысячу раз в пруд хотела кинуться, да подла была, души не хватало, ну, а теперь… Рогожин, готов?"

Пока так: Князь Мышкин возвращается с лечения за границей в Санкт Петербург и попадает прямиком в заиеваюшуюся брачную афёру. Хотя, может и не столько аферу, но интригу точно.

Будучи человеком добродетельным и неравнодушным, он не видит для себя возможности находиться в стороне и собирается вмешаться. О его положительных сторонах мы узнаем, впрочем, из его же рассказов о себе, но верим, ибо сей рассказчик, по-видимому, назначен автором в надёжные. А клубок интриги, собственно заворачивается вокруг прекрасной дамы - Настасьи Филипповны Барашковой, которая при всех своих внешних (и внутренних) прелестях имеет историю, не слишком привлекательную для потенциальных претендентов на руку и сердце. Дело в том, что, рано осиротев, она до вполне взрослых лет воспитывалась в доме одного весьма состоятельного и известного господина - Тоцкого Афанасия Ивановича.

Читатели до сих пор не могут договориться, были ли у них в современном предсиавлении интимные отношения, то есть, попросту говоря, секс. Тем не менее для Петербургского общества того времени, похоже, сам этот факт весил не так много, как вся история, которая позволяла распространяться слухам и делала из Настасьи Филипповны совсем нежеланную партию. А теперь Афанасий Иванович надумал жениться, а женится ему возможно никак не меньше, чем на первой красавице СПб. Ну вот хотя бы на одной из дочерей генерала Епанчина Ивана Фёдоровича.

Пересказывать сюжет Идиота, должен признаться, - отдельное удовольствие.

Ну так вот. Однако, девочка повзрослела и уже готова дать отпор. С поправкой на нравы той эпохи, чтобы расстроить предстоящий брак, достаточно угрозы предать огласке.

Да-да, публика крайне лицемерна. Чтобы бросить тень на даму хватит слухов и пересудов, то есть достаточно допустить саму возможность. Но уж если сама особа вознамерится публично признаться, дескать, да, было и тем самым ещё больше опозориться, то вот только тогда и джентльмену не поздоровится.

Посему Афанасий Иванович Тоцкий (растлитель, то есть) рассчитал сперва устроить свадьбу Настасье Филипповне и профинансировать конечно же. А для этой цели наметили секретаря генерала Епанчина - Гаврилу Ардалионовича (он же Ганя) Иволгина, у которого вроде бы поначалу и чувства соответствующие имелись к предмету обожания (теперь торга), но семьдесят пять тысяч - это семьдесят пять, знаете ли, тысяч.

Семейство Иволгиных, понятно, в лёгком шоке, который рискует перейти в тяжёлую депрессию. Однако, с деньгами у них совсем не шикарно - сдают три комнаты и сами ютятся в оставшихся. Для Гани женитьба представляется относительно доступным способом обрести финансовое благополучие. Есть и ещё один претендент на любовь падшей женщины - Рогожин.

А, нет, невнимательно читали некоторые. Вот же прямым текстом от лица самой Настасьи Филипповны:"А тут приедет вот этот: месяца по два гостил в году, опозорит, разобидит, распалит, развратит, уедет, – так тысячу раз в пруд хотела кинуться, да подла была, души не хватало, ну, а теперь… Рогожин, готов?"