Kitobni o'qish: «Молитвенный круг»

Shrift:

Панихида после артобстрела

Окончилась литургия, батюшка прочитал проповедь, прихожане начали прикладываться к кресту. Лида встала в хвост очереди, приложилась, вернулась на клирос. До начала панихиды можно передохнуть. Чувствовала себя уставшей, среди ночи ни с того ни с сего проснулась и часа два, как говорила сама – дежурила. Ворочалась с боку на бок, читала по памяти псалмы, в иных случаях это помогало, но тут сон не шёл, а когда забылась, забубнил будильник в смартфоне. Подниматься не хотелось, да регент поручила читать часы, а значит, надо прийти в церковь пораньше.

В храме осталось человек десять, те, кто ждал панихиду. Лида присела на лавочку, в кармане пиджака завибрировал смартфон (звук на входе в храм отключила), пришла эсэмэска. Лида пробежала глазами по экрану, горло перехватило, поспешно поднялась, бросила подругам-клирошанам:

– Я сейчас.

Быстрым шагом покинула храм, в церковном дворе зашла за вагончик-просфорню и дала волю слезам. Эсэмэску прислал двоюродный брат из Луганской области, вчера был артобстрел, несколько снарядов перепахали угол кладбище, где была похоронена бабушка Фрося. На месте могилы – воронка.

Бабушка умерла пятьдесят лет назад, Лида её почти не помнит, но в том, что радовалась белому свету, обязана ей. Первый муж матери, военный лётчик, погиб на учениях, она осталась с десятилетним сыном. Сошлась с мужчиной. Жили, не оформляя отношений, и мать забеременела. По образованию фельдшер-акушер, работала в роддоме, к абортам относилась с цинизмом советского медика. Какие проблемы, всё проще простого. Аборт считался стопроцентным средством предохранения от нежелательной беременности. Мужчина, с которым жила, замуж идти за него не предлагал, да она и не рвалась, если говорить честно. Ничего не обязывающие отношения устраивали, а связывать себя ребёнком – опять пелёнки-распашонки – не хотелось. Дескать, это в двадцать лет всё само собой происходит, а когда возраст не девичий… Так что рожать не думала, мысли не было. Она бы и не сказала об этом матери, произошло само собой, за ужином сообщила, что завтра у неё дежурства нет, но надо съездить в роддом, сделать аборт. Сообщила тоном, каким говорят: зуб надо полечить.

На что мать коротко и гневно произнесла:

– Сделаешь аборт – прокляну!

Дочь не ожидала такого поворота. «Прокляну» было сказано настолько грозно, настолько убедительно, что при всем атеизме дочери, она испугалась.

– Рожай, я помогу, – сказала мать, – бывало, с тридцатью справлялась.

Своих детей было восемь человек. А в её деревенской молодости было заведено, женщину на последних сроках беременности на покос, другие полевые работы не брали, зато её братья и сёстры свой горох, свою малышню отдавали на попечение беременной. Так сказать – лёгкий труд. А так как братьев и сестёр в сумме за десяток перевалило, набиралось племянников полный дом, да ещё свой подрост. Сидеть легкотруднице, любуясь на живот с очередным дитём, представляя, каким оно будет и во что вырастет, не приходилось.

Историю своего появления на свет Божий Лида узнала, когда сама забеременела вне брака. И здесь бабушка, сама того не зная, сказала своё решающее слово. Лидина мать не пугала проклятием, просила хорошо подумать. И роилась Юля.

– Бабушке ты обязана жизнью, – говорила Лиде мать.

Время показало – всё сложнее. Тринадцать последних лет Лидина мама живёт, благодаря Лиде. Сначала был инсульт, хоть и отошла, но пришлось переехать к дочери. Последние два года вообще лежала.

Именем Лида тоже обязана бабушке, быть бы ей Оксаной. Мать заготовила это имя. На что бабушка сказала:

– Нельзя обижать святого, в день которого родился ребёнок…

Мать промолчала, хотя вертелось на языке: «Святую Анастасию ты не обидела, зато меня…» Против Лиды она ничего не имела. Согласилась. Тогда как своё имя не переваривала. Была крещена Анастасией, зарегистрирована под этим именем, и в паспорте оно стояло, но представлялась, как только уехала от матери после десятого касса, исключительно Надеждой Рассуждала: документ документом, а Настями пусть кошек кличут. И все окружающие по взрослой жизни именовали её Надеждой. По данному поводу семейное предание хранит следующую историю. Отец Лиды с матерью расписались без Мендельсона, фаты и лимузинов с куклами на капоте. Мать, решившись рожать Лиду, заявила об этом отцу, и они пошли в загс. У обоих был второй брак, романтический флёр по поводу необходимого свадебного антуража, давно остался в прошлом. Подали заявление, по истечении нужного срока зашли в загс за свидетельством. Как уж отец пропустил нюанс с официальным именем жены, трудно сказать. В загсе, так как бракосочетание проходило без пышных торжеств, обошлось без перекрёстного допроса (такой-то, вы готовы стать мужем такой-то, такая-то, вы готовы стать жены такого-то), паспортное имя невесты во всеуслышанье не прозвучало. В брачное свидетельство у новоиспечённого мужа не возникло желание взглянуть.

Одним словом, был абсолютно уверен – супруга его Надежда.

В тот памятный вечер жена была на дежурстве, позвонил в роддом и попросил к телефону Надежду Васильевну.

– У нас такая не работает, – сказали официальным голосом на другом конце провода.

– Это четвёртый роддом? – отец решил уточнить правильность набранного номера.

– Да, – уверенно прозвучало в трубке.

– Мне, пожалуйста, позовите к телефону Логинову Надежду Васильевну.

– У нас такой человек не работает, – повторил женский голос. Его обладательница прекрасно понимала, кто нужен незнакомому мужчине, но решила потомить его.

– Как это не работает? – не мог взять в толк отец Лиды. – Логинова у вас ведь работает акушером!

– Да, у нас есть, акушер Логинова, – сказала трубка. – Отличный специалист, её портрет недавно разместили на доске почёта! Но её зовут вовсе не Надежда Васильевна, её зовут Анастасия Васильевна. Мы зовём Ася Васильевна.

– Что значит Анастасия Васильевна? Что значит Ася Васильевна! Не морочьте мне голову! Я – муж Надежды Васильевны.

– Странно, муж не знаете имя жены, – насмешливо, не без кокетства сказала, трубка. – Зовут её Анастасия Васильевна. Запомните, – и сказала по буквам: – А-на-ста-си-я Васильевна.

«Ну, ты зашифровалась», – говорил потом отец матери.

Кстати, у него своя забавная история с именем. Его отца мобилизовали в 1916 году на Первую мировую войну, после которой он оказался в Красной Армии, с частями которой в Хабаровск, почти как в песне: «И на Тихом океане свой окончили поход». Он окончил на берегу Амура.

Сам не в безводной степи родился, пусть не в доме с видом на Иртыш, но приходилось много раз лицезреть эту не самую мелководную на земле реку. Однако Амур покорил величием и красотой. Как ни противилась жена, родив ему сына, младенчик получил имя реки, название которой звучало сладкой музыкой в ушах отца. Больше никто эту музыку не слышал. В том числе и сын, он промаялся Амуром до обретения паспорта. Получив сей удостоверяющий личность документ, не уставал демонстрировать родственникам и знакомым, что никакой он больше не Амур Иванович, а Владимир Иванович.

– Представляете, была бы Лидией Амуровной, – при случае смеётся Лида, – кабы отец не исправил себя.

Лиду до четырёх лет воспитывала бабушка Фрося. Внучка называла её мамой. На что родная мама обижалась: вернётся с работы, а дочь не реагирует – ну пришла и пришла тётя, что из того. Лида почти ничего не помнит из того времени, но много позже всплывут в её памяти «Отче наш», «Богородица Дево радуйся», «Спаси, Господи, люди Твоя». До первого класса осеняла себя крестным знамением, садясь за стол. Крестилась, молитву читала, только после этого начинала трапезничала. Дядя Ваня при встречах всегда вспоминал её «Господи, помилуй» с ударением на «у».

– Ой, смех был глядеть на тебя! Ещё от горшка два вершка, а серьёзно так: «Господи, помилуй».

Мало того, что дома так делала, в гости придёт этакая пигалица, за стол пригласят, перед трапезой обязательно перекрестится. Сказывалась бабушкина школа, внучка твёрдо стояла на позиции – так надо. Мать пыталась провести разъяснительную работу, не получилось. Авторитет бабушки был выше. Она уже умерла, Лида вошла в пору раннего детства, которая остаётся в памяти навсегда. Там была уверенность: надо обращаться к Богу со своими нуждами. Мама ли плачет, поругавшись с папой, обнову захотелось получить, подарок, подружки обидели – просила Божьей помощи…

Бабушка подошла к земному пределу неожиданно. Казалось, сносу не будет старухе, вдруг серьёзно заболела, а когда почувствовала – её срок подошёл, заявила дочери, матери Лиды, и сыну Ивану, дяде Лиды, тот жил в Луганской области: ляжет в родную землю и никуда больше. Место её упокоения рядом с родителями, хватит того – муж в чужой стороне. Приехал за ней сын. В Омске бабушка своими ногами вошла в вагон, в Луганске на вокзале встречала «скорая». Вскоре бабушка Фрося легла в родную землю.

***

Была бабушка из старообрядцев, полное имя Февронья. У Лиды осталась бабушкина икона – массивный, весом в добрые полкилограмма, медный четырехстворчатый складень, на створках изображены двунадесятые праздники. Лида так и не докопалось, откуда старообрядцы пришли на Луганщину, как оказались на просторах Дикого Поля.

Как и везде, жили старообрядцы на Луганщине (села Покровское Троицкого уезда … губернии) крепко. Молились Богу, воспитывали в вере многочисленных детей, широко вели хозяйство. В 1929 году раскулачили трёх братьев рода Якименко: Василия Евдокимовича, мужа бабы Фроси, Петра Евдокимовича и Степана Евдокимовича. Из восьми детей Евдокима Андреевича трое попали под статью. Три сына и две дочери остались на Украине, старших сыновей выслали на север. Евдокиму Андреевичу на то время было шестьдесят три года, он решил ехать с сыновьями. Как не отговаривали, как не убеждали: зачем голову в петлю суёшь, побереги себя, возраст не тот лезешь, ехать незнамо куда. Жена уговаривала, дети просили – не послушался.

– Не могу я сыновей одних отправить неизвестно куда, – отстаивал свой выбор.

Погрузили их с семьями в товарные вагоны и отправили, в Архангельскую область. Привезли на заснеженное голое место, обозначенное колом, старший конвоя объявил: ваш спецпосёлок Шенчуга, расселяйтесь. Семья Василия Евдокимовича с потерями доехала до места ссылки, по дороге умер десятилетний Фома. С двенадцатилетнего Тимофея конвоир сорвал сапожки, объяснив свои действие железной логикой: на севере всё одно загнётесь, жизни там не будет. Обмотали Тимофею ноги тряпьём, не загнулся парнишка. В конечном итоге вырос в уважаемого человека, в сорок пятом Сахалин от японцев освобождал, а потом трудился на острове так, что отметили его орденом Трудового Красного Знамени.

История иконы-складенья, которая осталась у Лиды от бабушки Фроси, восходит к прадеду Евдокиму Андреевичу. Он был среди старообрядцев Луганщины известным человеком, занимался хлеботорговлей, возил пшеницу в Москву, а там знался с московскими купцами и заводчиками старообрядцами. Как известно, таковых в Москве было множество. Знал Евдоким Андреевич Рябушинских, Третьяковых… Из Москвы привозил старообрядческие иконы, медные складни. Один такой подарил невестке, а она взяла его с собой на север.

Когда везли раскулаченных через Москву, Евдоким Андреевич столкнулся на вокзале с одним из давних знакомых купцов. Тот подарил шубу со своего плеча: «Бери, Андреич, на северах пригодится». И добавил со вздохом сочувствия: «Ну, ладно, у меня всё забрали, я эксплуататором оказался, а твоих сыновей, тебя за что?»

В первый самый тяжёлый северный год Евдоким Андреевич принёс мешок муки из деревни, что стояла неподалёку от спецпоселения. Богатство из богатств, благодаря той муке, выжили. Местный мужик пожаловался спецпоселенцу: лошади простывают зимой, болеют. Украинец не только подсказал северянину, как сделать тёплый пол в конюшне, помог перестроить её так, чтобы лошади в любой мороз стояли в тепле. Евдоким Андреевич имел в хозяйстве не один десяток лошадей, науку обращения с ними знал досконально.

Роскошную шубу купца тоже выменял за продукты. Был он в свои шестьдесят с небольшим могучим человеком, как настоящий мужик – умел работать любую работу. Но всего четыре года было ему отпущено жизни на севере – умер.

Дед Лиды, Василий Евдокимович, приехал на север в тридцать шесть лет. Работал на железнодорожной станции, на погрузке леса. Случилось это в 1937 году. Стоял апрель, который и на севере месяц весенний… Пригревающее солнце слизывало снег, будило от зимнего анабиоза деревья, землю, яркими лучами обещало скорую зелень, пение птиц. Василия Евдокимовича разморило на солнышке, опёрся о буфер вагона (выполнял обязанности сцепщика) и забылся на какие-то секунды, ставшие роковыми, не услышал, что подали для сцепки вагон. Страшная тяжесть навалилась на грудную клетку… Как и отец, братья, был человеком огромной силы. Многие старообрядцы отличались этим, сказывался здоровый образ жизни. Там где два-три мужика подталкивали вагон, подавая на сцепку, Василий Евдокимович мог один справиться. У Лиды есть фотография – дед в гробу. Даже в гробу выглядел могучим и красивым человеком. Чёрная борода, величественное спокойствие. У гроба восемь детей. Старшему двадцать семь, младшему, Лидиной маме, – четыре.

Пришлось бабушке идти работать, старшие дети могли прокормить себя, четверо младших остались на ней. Мама Лиды попала в детский дом. Не совсем, чтобы в полном понимании детский дом для неё. Ей позволялось ночевать дома, к завтраку шла туда и только после ужина возвращалась домой.

Лида по молодости удивлялась, откуда у матери, выросшей в крестьянской среде, манеры, как после окончания института благородных девиц. Наставляла дочь, как чуть подросла – нельзя выходить к столу неприбранной: в мятом халате, тем более – ночной рубашке, непричёсанной. И вообще, одна ты в квартире или никто тебя не видит, нельзя ходить неопрятной. И без дела не подобает сидеть девушке. Смотришь телевизор, возьми вязание или вышивай. Сама прекрасно вышивала. Её вышивки Лида ревностно хранит. Любила музицировать. И не на балалайке или гармошке – на пианино. В детдоме освоила. Позже несколько лет ходила в музыкальную школу для взрослых. Когда-то были такие. Играла «Полонез Огинского», сонаты Бетховена, исполняла романсы. Голосок имела скромный, но пела. Оказывается, воспитатели детского сада были выпускницами этого самого института благородных девиц. Выслали на спецпоселение из Ленинграда. В первые годы отправляли в Шенчугу только раскулаченных, позже стала местом высылки других неблагонадёжных.

Из трёх братьев лишь один Степан Евдокимович вернулся в Луганскую область. Прежние соседи доложили ему: те, кто раскулачивал их семью и других крепких крестьян, долго болтались на ветру, как пришли немцы. Повесили их оккупанты. Вовсе не за то, что проводили коллективизацию, казнили, что рьяно служили советской власти. Кто-то принял смерть достойно, а кто-то валялся в ногах у палачей, прося пощады, обещая верность новым хозяевам.

От Шенчуги, в которой родилась Лидина мама, ничего не осталось. Ни домика, ни сарайчика. Лида ездила туда. Стоит мемориальный камень с надписью гласящей, что на этом месте находился самый большой в Коношском районе посёлок спецпоселенцев. Кое-что осталось от кладбища. Где могила деда Василия и прадеда Евдокима, конечно, не найти.

***

В церковь Лида начала ходить в институте. Ходить – громко сказано. Заходить. Вдруг почувствовала тягу к храму. Спроси, что влекло туда – не объяснит. Идёт мимо, и так захочется войти в ворота, подняться на высокое крыльцо. Как магнитом тянуло. Почему? Конечно, успела нацеплять немало грехов молодости, да только наряд ли это подталкивало переступить порог храма. Пусть томилась душа неправедными поступками, да не знала ни о таинстве исповеди, ни о таинстве причастия. Ничего не знала. Тогда откуда, спрашивается, мысль – тебе надо в церковь? От бабушки она. Молилась праведница в небесных обителях за внучку. Просила Бога вразумить, поставить на путь истинный последнюю её воспитанницу. Много детей, внуков, племянников у неё, за всех молилась, за Лидушку – сугубо, считала себя виноватой перед ней. Как хотела, да не успела, твёрдо вложить в светлую головушку заповедь – жить надо с Богом. Слишком рано расстались. Внучка на лету схватывала молитвы, даже по Псалтири стала осваивать науку чтения… Не вовремя заболела бабушка Фрося, просила Бога повременить год-два, да пришёл её срок, Лида осталась одна…

Лида и хотела зайти в церковь, и трусила. Беспечная студентка мало думала, да и вообще не думала, что может выти боком поход в церковь, как-никак комсомолка. Это не заботило, и всё же что-то сдерживало. Постоит у храма, посмотрит на него и пойдёт дальше. Сподвигла подружка Гульнар. Татарка она никакого отношения к православию не имела, как впрочем, и к мусульманству, шли как-то вдвоём мимо церкви, Лида произнесла:

– Ты знаешь, хочу зайти и жим-жим.

На что Гульнар отреагировала с энтузиазмом:

– А в чём загвоздка – айда! Я уже была здесь.

В церкви царил полумрак, службы не было.

– Давай свечи поставим, – предложила Гульнар.

Они купили по две свечки, поставили. Уходить не хотелось. Чуть слышно потрескивали в тишине горящие фитильки свечей, смотрели с икон лики святых.

После того случая Лида осмелела – раз зашла, уже одна, другой. Узнала об исповеди, причастии. Года через два решилась пойти на исповедь, наплакалась под епитрахилью. С замиранием сердца впервые приняла в себя Тело и Кровь Христову. Перед этим покрестилась. В детстве бабушка Фрося крестила её дома сама, таинство миропомазание не было совершено.

Дочь Юлю в полгода понесла в церковь. Хотела вместе с мужем окрестить, тот отказался со всей категоричностью. Дочь – пожалуйста, если такая блажь влетела в голову, а его – уволь, не пойдёт в церковь.

И всё же уговорила в период массового крещения. Вместе с советской властью ушли препоны к церковным таинствам. Лида увидела в газете объявление о крещении в водах Иртыша. Муж согласился на такой вариант – Иртыш не церковь.

Выехали пораньше, Лида боялась опоздать. На городском пляже, куда газета приглашала на крещение, стояла по колено в воде группа мужчин и женщин в белых длинных рубахах.

– Во, – сказала Лида, – уже началось. Присоединяйся быстрее.

Муж оказался бдительнее.

– Не-е-е, – сказал недоверчиво, – это какие-то не такие. И священник должен быть.

Лида впала в панику – муж опять откажется.

– Это ведь не церковь, – с жаром стала убеждать супруга, – священник как все оделся в рубаху. Не лезть ему в полном облачении в Иртыш.

– Не знаю. Какое-то левое крещение.

Эти, в рубахах, произнося какие-то речёвки, пошли в глубину.

– Ты видишь, началось, – начала упрашивать Лида. – Иди уже.

– У меня рубахи нет, – заколебался он под напором жены. – В объявлении о рубахе разве говорилось что-то?

– Ничего не говорилось. Какая разница, в плавках иди. Плавки не забыл надеть?

– На мне.

Он почти готов был скидывать штаны и лезть в воду, когда на набережной показались три священнослужителя.

– Во, Олег Ворона, – узнал муж в одном из священников одноклассника. – Сейчас он меня по блату и окрестит.

Муж, вспоминая то своё крещение, смеялся и укорял Лиду:

– Без малого не осквернился из-за тебя с этими сектантами.

В рубахах неоязычники совершали в волнах Иртыша своё действо.

К церкви муж не прибился, хотя одноклассник звал в свой приход, пару раз звонил после крещения. Лида была готова идти, и когда приятельница пригласили на клирос в открывшийся неподалёку от дома храм, пошла туда одна. Музыкальную грамоту знала. Фортепиано в доме появилось задолго до рождения Лиды. Вовсе не было оно мебелью для сбора пыли. Мать любила, вернувшись с работы и переодевшись, сесть на полчаса за инструмент. «Я так отходу от всего», – говорила. Но дочери, как ни старалась, привить любовь к фортепиано не удалось. Отдала Лиду в семь лет в музыкальную школу, та проучилась три с половиной года и бросила. Та самая лень-матушка: подружки на улице гуляют, а ей до, ре, ми, фа, соль извлекай часами. Заявила со всей категоричность: не хочу, не буду. И всё же кое-какие, навыки приобрела, на клиросе ой как пригодилось.

***

Лида поймала себя на желании закурить. Давным-давно бросила, и вдруг остро захотелось затянуться сигаретным дымом. Вытерла глаза носовым платочком, быстрым шагом направилась в храм. Батюшка ещё не начал службу, был в алтаре, Лида остановилась у свечной лавки и стала перечислять имена на панихиду. Первой назвала бабушку Фросю –Ефросинию, за ней деда Василия, прадеда Евдокима, дальше пошли дяди и тёти, двоюродные братья и сёстры.

– Деньги после службы, – сказала церковному казначею Вере, которая подменяла заболевшего продавца, – сейчас не успею.

– Хорошо-хорошо, – согласилась Вера и протянула список с именами на панихиду. – Передай батюшке.

Лида встала на клирос.

– Что с тобой? – спросила регент.

В этот момент вышел из алтаря батюшка с кадилом, возгласил:

– Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков.

– Аминь, – громко произнесла Лида.

Служил отец Димитрий один, диакона в маленькой церкви не было…

Когда запели «Вечную память», перед глазами встало кладбище, на котором похоронена бабушка. В последний раз была на её могилке до всех майданов. Ездили с мамой. А теперь на месте бабушкиной могилы зияла воронка. Она ясно видела эту огромную яму. Не было большого деревянного креста с иконкой Божьей Матери «Казанская» под полукруглым металлическим козырьком, не было лавочки, покрашенной в зелёный цвет, металлической высокой оградки, ничего не было. Чёрная жирная земля, перемешанная с тяжёлой бурой глиной, лежала по сторонам безобразной воронки.

Аннушка-Айгуль

В Рождественский пост соборование на своём приходе я пропустил, пришлось ехать в Знаменский храм. Церковь приятно удивила, последний раз доводилось бывать в ней лет восемь назад, она ещё восстанавливалась, а тут – красавица. Бывает такое, заходишь в храм, и с первых шагов душа размягчатся – ты дома. И всё-то тебе нравится, и всё-то тебя радует, от всего исходит любовь. Зимнее утро выдалось пасмурным, но не хмурым, за окнами церкви белый пушистый снег празднично укрыл город, и в церкви господствовал белый снежный цвет. Тёплый, сердечный он служил торжественным фоном для святых образов. До соборования оставалось минут десять, я ходил от иконы к иконе, рассматривал лики святых, прикладывался.

Из алтаря вышел настоятель, батюшка Николай. Не видел его лет десять, не меньше. Быстро время летит. Очень быстро. Долгие годы он служил настоятелем госпитальной церкви в честь иконы Всех скорбящих Радость. На тот период, пожалуй, это была единственная в городе церковь, которая могла похвастаться мужским хором. Не все хористы были верующими, это мне рассказывал знакомый клирошанин, но пели хорошо. Ещё одна особенность – в церкви был свой устоявшийся приход. Я чаще ходил в кафедральный собор, там прихода как такого не было. Это и понятно, со всего города народ ехал. В госпитальной все друг друга знали, чувствовалась атмосфера семьи, где царят доброта и любовь… Три года назад батюшку Николая владыка перевёл в Знаменскую церковь. Рассказывали, батюшка очень переживал, он с нуля восстановил госпитальную церковь, лет пятнадцать служил в ней. Приход ушёл в Знаменскую вместе с ним…

Подошёл к батюшке Николаю за благословением. Постарел он, заметно постарел. Когда-то чёрная борода стала серебряно-седой…

Впервые в жизни я отстоял ночную пасхальную службу в Скорбящинской церкви. Всё было внове, необычно. В центре службы батюшка Николай – вдохновенный, подвижный. Расшитое золотом красное пасхальное облачение, зычный баритон, совершая каждение, летал по храму. Всякий раз, когда выходил на амвон, обращаясь к церкви с возгласом «Христос воскресе!», моё сердце счастливо замирало в готовности выкрикнуть вместе со всеми: «Воистину воскресе!» В конце службы батюшка Николай обнимал каждого мужчину. Мы по очереди подходили к нему, он обнимал, поздравлял. От бороды пахло ладаном…

Взяв у батюшки благословение, отошёл в сторону и тут меня тронули за плечо, обернулся. Бог ты мой, какая встреча, сестра во Христе Света-Фотиния. Обнялись. И с ней давно не виделись – года четыре.

– Познакомься, – сказала Фотиния, – это Аннушка.

Рядом с Фотинией стояла казашка лет тридцати пяти от роду, кожа цвета чая с молоком, тёмные глаза, слегка выпирающие скулы, брови чёрными дугами. Красивое лицо. Как узнал позже, Анной нарёк её батюшка при крещении. А от имени, что дали родители по рождению, веяло вольной степью, по которой под знойным ветром зелёными волнами ходит ковыль, – Айгуль.

После соборования мы вместе с Фотинией и Аннушкой пошли на автобусную остановку. Сразу подошёл Аннушкин автобус, она, распрощалась и уехала. Мы с Фотинией дождались нашего «семьдесят третьего», по дороге она мне рассказала историю Аннушки-Айгуль.

Они вместе лежали в больнице. Фотиния, человек тактичный, дабы не смущать соседку мусульманского рода-племени, молилась украдкой. Иконочку достанет из-под подушки, не афишируя своих действий, приложится, крестик, отвернувшись к стене, поцелует, молитвы пошепчет. Айгуль заметила ухищрения русской, улыбаясь, сказала:

– Не прячься, я ведь тоже православная, Анной крещена.

– Почему крестик не носишь? – прозвучал резонный вопрос.

– Крестик при мне, да не на мне, открыто не могу носить.

Заболела у будущей Анны дочь-отроковица. Восемь лет, тело опухло с шеи до ножек, а врачи понять ничего не могут. Положили в больницу, одно за другим лекарство назначают, уколы ставят, таблетки дают, опухоль не спадает. Районное село, доктора решили отправить пациентку в областную больницу, пусть городские светила разбираются с неведомой болезнью.

На счастье Айгуль нянечка перехватила её в уголке и тихонько посоветовала, чтобы та пояс с псалмом «Живый в помощи Вышняго…» надела на девочку. Айгуль так перепугалась за своё чадушко, что не только послушалась русскую женщину, пошла дальше – дала обет, если дочь выздоровеет, крестить её и самой принять православие.

В большом городе с его разобщённостью проще решиться на подобный шаг, но для Айгуль, сельской жительницы, у которой процент мусульманских родственников на один квадратный километр деревни имел двузначное значение, поступок был на грани подвига.

Повезла дочь в областной центр. Дорога не близкая – на автобусе шесть часов трястись не по самой лучшей в мире автотрассе. Пока мать с дочкой ехали, пока в больницу их положили, опухоль начала спадать, а потом и вовсе исчезла. Врачи осмотрели девочку, прослушали, потребовали анализы сдать, а потом выразили недовольство: «Вашим докторам только бы сбагрить пациента, всё у девочки в норме, незачем было приезжать».

Айгуль обет, данный Господу Богу, не забыла. Чаще случается наоборот: пока пожар – каких только обещаний ни даётся, пламя стихло, трагедия отступила – клятвенные заверения забываются, обеты откладываются на потом, мол, если вдруг ещё такое подобное случится… Айгуль оказалась не с короткой памятью, потерять единственное чадо для неё было смерти подобно, из больницы повела дочь в церковь.

– Вы хорошо подумали? – спросил священник.

– Да, – твёрдо ответила Айгуль.

– Не минутный порыв?

– Нет! – произнесла Айгуль и рассказала про обещание, данное Богу.

Ни матери своей, ни отцу и никому из родственников о крещении не обмолвилась. И дочь молчит.

Время от времени Аннушка звонит Фотинии, просит подать записки на проскомидию, заказать молебен, сорокоуст. Выбираясь в Омск, старается сходить на службу.

– Что интересно, – сказала Фотиния, – девочка у неё тоже серьёзно относится к тому, что крещена. Не сомневается, что Иисус Христос ей помог вылечиться. Пояс с Девяностым псалмом хранит как дорогую святыню.

Молитвенный круг

Екатерина Петровна из настоящих церковных бабушек. Не тех, кто порог церкви впервые робко переступил в пожилом возрасте, а кто ходил на службы в атеистические советские годы, взрослел, старился с Богом в сердце. Таких древних экземпляров, практически, не осталось в наших церквях. Много-много лет назад Екатерина Петровна ушла на пенсию и попросилась на клирос. «Всю жизнь мечтала», – сказала регенту. На сегодняшний день она самая пожилая клирошанка в соборе. Пусть не та энергия, что переполняла в пятьдесят пять лет, зато голос не подводит. «Сколько Бог даст – буду петь», – твёрдо говорит. Недавно похоронила младшего и единственного своего брата.

Екатерина Петровна волжанка, родилась в 1930 году в Астрахани. Была у матери с отцом третьей по счёту, два брата до неё умерли и после неё двоих снесли в крохотных гробиках на кладбище. Двое в полгода умерли, двое – в семь с небольшим месяцев. Сколько раз девчонкой Катя представляла: вот бы все они в живых остались – старшие братья, младшие. Завидовала большим семьям, уличные подружки были богаты братьями и сёстрами… Когда ни зайдёшь к ним – многолюдно, разноголосо, весёлая кутерьма. Вечером соберётся семья за столом – плечо к плечу, локоть к локтю… Вернётся Екатерина домой – тихо, скучно, тоскливо. Кошка сонная спрыгнет с печки навстречу и всё…

В конце улицы жили две монахини: Евдокия-маленькая – низкорослая, сухонькая, припадала при ходьбе на одну ногу, и Евдокия-большая – высокая, плечистая, издалека видно, когда по улице размашисто идёт. Екатерина Петровна затрудняется сказать, какого они были возраста. Ей, девчонке, казалось – совсем пожилые. Скорее всего, монахини пришли в мир из монастыря. Советская власть обители закрывала, монахов и монахинь в лучшем случае разгоняла. В худшем – отправляла в лагеря, расстреливала. Многие тысячи прошли скорбным путём гонений, сотни вошли в сонм святых новомучеников и исповедников российских.

Впервые к монахиням Катя пришла с матерью. Потом сама бегала в их домик о двух окнах с зелёными ставенками по фасаду, густые кусты сирени в палисаднике. В домике было много икон, церковных книг. Катя любила рассматривать роскошное Священное Писание с рисунками Доре. Листала его, а матушка Евдокия-маленькая рассказывала об Адаме и Еве, Аврааме, Ное и потопе, пророках Илие, Моисее, Божьей Матери, Иисусе Христе… Катя, затаив дыхание, слушала. Душа трепетала, прикасаясь к неведомому миру, непостижимо огромному, таинственному, притягательному…

Монахиням Катя пожаловалась: нет у неё ни братика, ни сестрёнки, а так хочется не одной быть.

– Проси у Бога, свет Катенька, – сказала Евдокия-большая, – молись.

– И не от случая к случаю, – добавила Евдокия-маленькая, – постоянно проси, Бог обязательно услышит.

– Они у нас младенчиками умирают, – вздыхала по-взрослому Катя, – совсем младенчиками. – И повторяла слова матери: – Задохликами рождаются…

– Проси, свет Катенька, для Господа Бога ничего невозможного нет…

Катя начала молиться. В школе говорили: Бога нет. Катя не спорила, но крестик тайком носила. Однажды классом шли на экскурсию, перепрыгивая через канаву, Катя запнулась, упала, невольно вырвалось:

– Господи, да что это такое?

Ух, молоденькая учительница напустилась, весь класс подозвала и отругала:

– Что это ещё за возгласы?! Советская школьница называется! Чтобы в дальнейшем я никаких «Господи» не слышала от тебя, Пирогова!

Кто бы только знал, как ей тогда обидно сделалось. Училась хорошо, поведения примерного, а будто на двоечника распоследнего зло накричала учительница. В начале девяностых годов поедет Екатерина Петровна к племяннице в Астрахань и в церкви увидит ту учительницу, свечку ставила на канун. Со страшной силой захочется подойти и сказать: «Помните, Антонина Сергеевна, вы меня перед классом отчитывали за то, что запнувшись Господа Бога помянула. Найди вы у меня тогда крестик, со света бы сжили. А вот уже и сами в церковь пришли». Нестерпимое искушение вспыхнуло высказаться учительнице. Благодарила Бога, что сдержалась, не пошла на поводу у давней обиды.

О братике, сестрёнке молилась Катя дома, по дороге в школу, на берегу Волги.

В июле 1941-го отца забрали на фронт. «Катя, молись за папу», – повторяла мать. Катя молилась и продолжала вымаливать у Бога братика или сестрёнку. В 1942 году отец после ранения пришёл на побывку домой, а в 1943 году родился Федя.

Катиной радости не было предела. Наконец-то у неё братик. Пока что совсем маленький, но скоро вырастет, и они всегда будут рядом – брат и сестра. Однажды Катя услышала разговор матери с соседкой. «Мальчишки у меня все грудничками умирают, ни один до восмь месяцев не дожил, – жаловалась мать, – уж так за Федю боюсь». Катя начала слёзно просить Бога, Пресвятую Богородицу, чтобы Федя дожил до восьми месяцев. Считала, если пройдёт роковой срок – выживет. То и дело подходила к люльке, прислушивалась к дыханию. Всматривалась в личико, поправляла крестик на малыше.

– Катенька, – смеялась мама, – что ты крутишься вокруг него?

– Он у нас такой красивый!

– Ещё бы, наш ведь!

Никогда не заводила с матерью разговор: вдруг умрёт. Суеверно боялась произнести мысль вслух.

Катя хорошо запомнила тот поздний вечер, мама была на работе, а она сидела рядом с люлькой. Видение было или задремала… В красном углу стояло на Божнице три иконы: Казанская Божья Матерь, Господь Иисус Христос и Святитель Николай. Вдруг Катя увидела, что со стороны иконостаса вышла Божья Матерь. Она приблизилась и сказала: «Ты не беспокойся, братик твой будет жить». Затем развернулись и молча ушли в иконостас.

Эта картина по сей день ярко стоит перед глазами.

Судьба разбросала их с братом. Екатерина Петровна уехала в шестидесятые годы с мужем Сибирь, брат осел в Казани. Каждый год Екатерина Петровна ездила летом к Феде. Брат, бывало, в лепёшку расшибётся для сестры. Обязательно устроит отдых на Волге или в устье Камы. Екатерина Петровна волжанка – и этим всё сказано. С детства любила необъятные речные просторы с храмом небес, вольным ветром, кручами берегов, так бы сорвался и полетел, непрестанным движением огромного поля воды.

Собирались сестра с братом летом семьями и проводили отпуск на берегу Волги. Федя был страстным рыбаком, специально купил вместительный катер «Прогресс» большой компанией выезжать на волжские просторы. И всегда брату с сестрой было радостно рядом друг с другом.

– Феденька, – вспоминала Екатерина Петровна, – кто бы только знал, как я боялась за тебя. Сижу у люльки и плачу: «Боженька, оставь его в живых. Что Тебе стоит, нет у меня кроме него ни братика, ни сестры!» Встану у иконы Богородицы: «Матушка сохрани Феденьку, Матушка, сохрани!»

Размышляя о своей жизни, приходила к мысли: насколько беднее была бы она без брата. Муж хороший, дочь, слава Богу, а утром в молитве произнесёт имя брата, и посветлеет на душе.

Федя так и не воцерковился. По настоянию Екатерины Петровны, когда та приезжала в Казань в последние годы, исповедовался и причащался, но не более.

– Какие у вас храмы, монастыри! – восхищалась Екатерина Петровна. – Раифский монастырь – райское место. В Казани обретена чудотворная икона Казанской Божьей Матери. Помнишь, у нас в доме в Астрахани была икона?

– Три стояло у мамы.

– Одна из них Казанская. Ты бы, Феденька, только знал, как это хорошо молиться Богу.

Федя улыбался:

– Сестра, ты уж помолись и за меня.

– Всю жизнь молюсь, но я старше на двенадцать лет, умру, кто за тебя молиться будет?

– Значит, мне надо раньше.

– Типун тебе на язык.

Умер Федя раньше. В семьдесят три года. Екатерина Петровна приехала на похороны и настояла, чтобы отпевали в храме. Пришлось даже с фирмой ритуальных услуг вступить в полемику. Агент не хотел завозить в церковь, менять утверждённый маршрут «дом-кладбище». Пришлось припугнуть отменой заказа.

– Тогда мы не вернём аванс, – пригрозил агент.

– Через суд вернёте! – парировала Екатерина Петровна, она умела постоять за себя. – А мы похороны перезаказываем в другой фирме, время ещё есть.

И прекратила разговор. Тут же раздался звонок:

– Полчаса вам хватит?

– Не меньше.

– Ладно.

Екатерина Петровна впервые приехала в Казань в середине шестидесятых годов, и уже на второй день попросила брата сводить её в храм. Он широко заулыбался:

– Я знал, моя любимая Катенька-сестрёнка обязательно в церковь запросится, поэтому всё доподлинно разузнал. Есть в Казани две действующие, одна – на Арском кладбище, вторая – на улице Баумана.

Повёз сестру в Никольский собор на Баумана.

Екатерина Петровна, собираясь на похороны, решила: надо отпевать брата в этом храме. В нём первую свою литургию отстоял, в нём впервые в Казани причастился, исповедовался.

В Никольском отпели раба Божьего Фёдора…

– Вот и получился круг, – вздыхает Екатерина Петровна, – сначала молилась о рождении Феди, родился – просила Бога живым оставить, потом молилась о его здравии духовном и телесном, а теперь вот – об упокоении души…

Убрус

Миниатюрная миловидная проводница оказалась громкой. Бросив взгляд на мой билет, тут же потеряла к нему интерес, повернула голову в сторону киосков на перроне, зычно крикнула:

– Мне белое мороженое. Типа пломбира! Белое!

– Белое, конечно, лучше красного, – не смог я не подать реплику.

– Завсегда! – с интересом посмотрела на меня проводница и протянула билет. – У вас шестое купе.

Моё эгоистичное желание ехать без попутчиков сбывалось, в купе я оказался в единственном числе. Полистал журнал и задремал под уютное покачивание вагона.

Сквозь сон услышал голоса за окном. Поезд стоял, пронзительный женский крик подгонял кого-то: «Быстрее, что ты телепаешься?» В ответ басисто прозвучало: «Ещё мешок времени – успеем два раза!».

Моя мечта: «Хоть бы никого не подселили», – не осуществилась. Дверь в купе открылась, вошёл священник. Чёрная с проседью аккуратно постриженная борода, скуфейка, подрясник, дорожная сумка, очки в тонкой оправе. Невысокий, энергичный. На вид лет сорок пять.

– Здравствуйте, – пропел баритоном.

Я ответил, и когда он поставил баул, обратился к нему, склонив голову:

– Благословите, батюшка.

– О, брат во Христе, – расплылся иерей в улыбке, – это хорошо. Как звать-величать?

Познакомились. Батюшка представился отцом Михаилом.

Поезд тронулся, поплыли за окном сибирские равнины с рощицами, лугами… На берёзах одинокие жёлтые листочки среди подвижной зелени выглядели предупреждающими знаками: торопитесь радоваться лету, вот-вот истают тёплые денёчки. В синем небе сахарными глыбами стояли облака.

– Давайте будем трапезничать, – предложил батюшка. – Сёстры постарались, сумку до краёв набили. Племянницу замуж выдавал. Возвращаюсь со свадьбы. Ехать всего одну ночь, они на трое суток снарядили едой.

Я полез в свою сумку…

– Ничего не доставайте, – запротестовал батюшка, – вам вдвое дальше ехать, а моё надо всё уничтожить. Хотя бы ополовинить.

Батюшка говорил весело, зычно…

У меня имелась среди снеди бутылка красного крымского вина. На предложение «выпить по маленькой» батюшка засмеялся:

– Наш владыка говорит: «Первый бокал – для здоровья, второй – для веселья, третий – для безумства». Поэтому два можно спокойно употребить.

Мы выпили «для здоровья». Стол был завален закуской. Батюшку на самом деле снабдили более чем основательно: мясо трёх сортов (буженина, курица, ветчина), жареная рыба, помидоры, огурцы свежие и солёные, зелень, селёдка под шубой в пластмассовом контейнере, варёные яйца (как же без них), круглая буханка хлеба…

– Из армии демобилизовался, – сказал батюшка, – водку пил как воду. Месяца два. В июне вернулся и до Успенского поста гулял без продыху. Потом думаю, что я делаю? Это ведь гордыня! Служил во время первой Чеченской в госпитале медбратом. Начал себя отчитывать: подумаешь герой! Другие по-настоящему воевали… Кто-то погиб, кто-то инвалидом остался. А ты-то что за ветеран боевых действий? Ну, раненых обихаживал. Ну, крови насмотрелся. Стыдно перед воевавшими ребятами рубаху на себе рвать – я крутой боец. Ну, побывал пару раз в перестрелках. Ни про какой сан тогда и думать не думал. В Бога верил. Спасибо крёстной. Вовремя провела со мной катехизацию, я сам в пятнадцать лет принял решения креститься. В армию провожая, ленту с девяностым псалмом крёстная дала. Отругал себя пьющего и лет семь вообще не нюхал вино.

Заглянула громогласная проводница, предложила чай. Мы попросили принести попозже и покрепче. Прогрохотал встречный товарняк. Он летел на запад. Вёз уголь, лес-кругляк…

Я спросил батюшку, давно ли он рукоположен. Отец Михаил заулыбался:

– Вам на самом деле интересно?

Ещё как интересно. Наше поколение в девяностых годах оказалось свидетелем явлений, о которых в восьмидесятых и думать не могли. Среди них страшные – бурный расцвет наркомании, бандитизма и вселяющие надежду возрождение церкви. Один за другим стали восстанавливаться храмы, зазвенел колокольный звон, и возникла проблема – кому служить в новых церквях? Открытием прозы о современной церкви стал для меня Ярослав Шипов. Журнал «Наш современник» напечатал подборку рассказов «Отказываться не вправе» о буднях сельского священника из глубинки. Европейский север, деревни, почти начисто забывшие, что такое храм Божий. Захватывающе интересное чтение. Я-то по наивности считал, тема церкви вещь сугубо серьёзная, в ней нет места улыбке. Оказывается, ничего подобного, можно писать с юмором, иронией, самоиронией. Что подтверждал авторитет автора, рассказы написаны не кем-нибудь, а священником, и не кем-нибудь, а профессиональным писателем. В них была свежесть, достоверность, глубина и высота. Проза писателя и до рукоположения его в сан иерея была крепкой и основательной, однако не более того. Проза священника обрела новое звучание, расширила границы – «яко по высоте небесней от земли».

Писатель Шипов, большой любитель охоты, частенько уезжал от московской суеты куда подальше. Побыть наедине с природой, послушать лесную тишину, подумать о бренности бытия. Однажды в таких скитаниях приглянулся ему глухой район на севере Вологодской области. Было где порыбачить вволю и с ружьишком в своё удовольствие побродить. И прикупил в одной деревеньке избушку. Стал наезжать туда и вдруг в один из своих приездов узнаёт, что односельчане надумали восстанавливать разорённый храм. Писатель подключился к Богоугодному делу, принялся помогать по мере возможности поднимать церковь из руин. Деревенский люд довёл задуманное до победного завершения, после чего возник вопрос: кому окормлять паству нового прихода? Мужики да бабы долго чесать затылки в поисках ответа не стали, указали на Шипова: кому как не тебе. Ехал побродить с ружьишком по лесам, да лугам, а оказался в пастырях.

Недавно рассказали житейскую историю. В конце восьмидесятых годов прошлого века жила-была типичная советская семья: муж, жена, сын. Среднестатистическая по количеству членов и партийной принадлежности. Глава – руководитель отдела на оборонном предприятии и коммунист, сын – студент университета и комсомолец. Нарушала типичность хозяйка – верующая гражданка. Не афишировала отношение к Богу, в церкви вставала подальше от лишних глаз, за колонну. Знакомые похихикивали, глядя на шпионские ухищрения прихожанки: платочек, глубоко надвинутый на глаза, плюс очки с простыми стёклами, украдкой надеваемые в церковном дворе (жаль – с тёмными в церкви стоять нехорошо). Опасалась женщина больше не за своё реноме, боялась навредить карьере мужа. Тот ворчал на жену, однако категорично вопрос «или я, или церковь» не ставил. В тот день уезжал он в командировку, жена, провожая за порог, украдкой перекрестила спину, прошептала: «Спаси, Господи». Муж обернулся: «Что?» – «Иди, иди», – махнула рукой. Вечером муж неожиданно вернулся. В крайне возбуждённом состоянии… Машина, в которой ехал вместе с сослуживцами, попала в жуткую аварию. У одного коллеги перелом обеих ног, у второго – серьёзно повреждён позвоночник, у третьего – тяжёлое сотрясение мозга. Все в больнице. «Один я цел и невредим! – нервно ходил по комнате муж. – Как так получилось?» На что жена простодушно сказала: «Я ведь крестик в твой костюм зашила. Бог и уберёг». Муж махнул на неё рукой: не, плети, что не следует, какой ещё крестик? Жена подпорола бритвочкой лацкан мужниного пиджака, достала маленький, сантиметра в полтора, серебряный крестик. Муж осторожно двумя пальцами взял его, отставил от глаз руку на всю длину (очки разбил при аварии), посмотрел на крестик с разных сторон. «И что эта мелочь может?» – спросил, нисколько не сомневаясь в отрицательном ответе. Однако через четыре года стал священником.

Иисус Христос, проповедуя в Иудее и Галилее, призвал в апостолы рыбаков Петра и Андрея, Иоанна и Иакова, мытаря Матфея, врача Луку… В девяностые годы прошлого века Он, пока создавались и открывались новые семинарии, призывал к апостольской службе инженеров, учёных, военных, бизнесменов и даже партийных работников… Вот ещё пример из жизни. Владыка при реставрации кафедрального собора приметил каменщика (благочестивый украинец, из верующей семьи, исповедуется, причащается) и рукоположил. Начал новоиспечённый (правильнее – новорукоположенный) батюшка строить свой храм: и в брёвнах (точнее – в кирпиче), и в рёбрах – приход создавать. Белый священник не монах, не молитвой единой живёт – семья на плечах. Купил домик неказистый, на казистый средств не хватило. Жилая площадь ну очень скромных квадратных метров, надо расширять. А кому? Батюшка за каменщика в церкви от зари до зари трудится. Тогда матушка взяла в руки мастерок и принялась с помощью сына-подростка домашние стены класть. Батюшка поздно вечером вернётся со своего объекта и ну разбирать кладку, что матушка за день наваяла: переделывай, дорогая моя, не Пизанскую башню строишь, нам уникальная кривизна ни к чему, в Книгу рекордов Гиннесса записываться не будем. Так и возвели каждый свои стены. Батюшка – церковные, матушка – домашние.

Вопрос отца Михаила «Вам на самом деле интересно?» был излишним. Мне, любопытному, была более чем интересна история рукоположения отца Михаила.

– Владыка Вениамин приехал в наш городок на престольный праздник, – начал рассказ батюшка, – мне только-только тридцать шесть исполнилось. Постоянно помогал батюшке Ефрему в алтаре, на клиросе. Подхожу к владыке на благословение, он вдруг спрашивает: «Ты долго в миру ходить будешь?» Меня жаром обдало, заикаться начал: да я что, да я как, да я не знаю… Потом вырвалось: «Как благословите». Он: «Смирение – это хорошо. Надо тебе в духовное училище». К батюшке Ефрему повернул голову: «Привози осенью».

Домой прихожу, голова кругом, что делать? Жена умница: «Раз владыка сказал, надо слушаться…» Сказать-то он сказал, пускай не семеро у нас по лавкам, да тоже не вдвоём за обеденным столом. Младшему сыну – годик, старшему – четырнадцать, дочери – двенадцать. На жизнь мелким бизнесом зарабатываем – магазинчик у нас. «Попробую без тебя, – говорит супруга, – что раньше времени умирать, владыка он дальше нас видит». В сентябре поехали с отцом Ефремом в духовное училище. Батюшка ректору нахваливает: «Готовый священник, службу знает, голос отличный. Мой первый помощник. И любое дело в руках горит».

Начал учиться. Домой наездами, жена одна бьётся-колотится. Магазинчик через дорогу от дома, жена с утра за прилавок встаёт, малыш с бабушкой, тёщей моей дорогой. Если надо за товаром ехать – тёща в магазин идёт торговлю вести, нянькой остаётся наша дочь, а жена на такси по оптовикам. В свободное от учёбы время сын помогал в магазине. Вся семья на жизнь зарабатывает, папа учится. И это сыграло свою роль, и Иоанн Златоуст с Иоанном Кронштадтским. Почитал их труды о священстве… В Евангелии от Матфея написано: «Священники – соль земли». Думаю, ну я-то какая «соль»? Какой из меня окаянного пастырь? Как могу окормлять и оберегать свою паству, если сам неразумен. Возложу на себя бремена непосильные, сам не спасусь и других введу в грех. Батюшка Ефрем до духовного училища институт окончил, в техникуме десять лет преподавал, а я со второго курса политехнического ушёл в армию. Больше никаких образований.

Иоанн Златоуст в шести словах о священстве говорил, что личные подвиги пастыря: пост, бдение, чтение, тайный плач – хорошо, но мало. Главное – бодрствовать над стадом, не отпускать овец гулять далеко, замечать приближающегося волка, и рук ни на кого не возлагать поспешно. Кого я могу от волков сберегать, наставлять на путь, когда сам нуждаюсь в духовном руководителе. Смалодушничал и сбежал из духовного училища, как последний двоечник. Вернулся домой побитой собакой. В церковь глаз не кажу. Жена ходит на службы, я – ни-ни… Больше месяца просидел в затворе, потом подъезжаю к заправке, а там машина отца Ефрема, и он выходит из павильона – не сбежишь. Ни одним словом о моём малодушии не обмолвился. Пожурил, что на службах не бываю. У меня от сердца отлегло, начал в церковь ходить, причащаться, в алтаре помогать. Жизнь пошла своим чередом. Вдруг в Великий пост батюшка говорит: «Был у владыки, требует тебя привезти». Я успокоился: владыка на меня нерадивого рукой махнул…

Мы не торопились с отцом Михаилом выпить «для веселья». Куда спешить, дорога длинная, рассказывал батюшка увлечённо, слушать одно удовольствие. Но ум наш, известно дело, непоседлив, любит витать, по всей земле бегать… Вспомнился мне профессор из США Лори Манчестер, с которой познакомила меня тема «русские китайцы». Однажды открыл для себя сообщество омичей, часть жизни которых прошла в Харбине (они ставят ударение на последнем слоге), станциях и городках Китайской восточной железной дороги, а так же в дивном уголке Маньчжурии – Трёхречье. Лишь в пятидесятые годы прошлого века приехали они из Китая в Советский Союз. Интересны соотечественники были тем, что жили в экзотической стране, а воспитывались по канонам дореволюционной России, несли в себе русскость, которая была утрачена в самой России под воздействием коммунистической идеологии. Общение с этими людьми вдохновило на работу, я написал семь или восемь повестей и рассказов о «русских китайцах». Лори Манчестер (правильнее называть её, православную, Ларисой) изучала русскую эмиграцию, её китайскую составляющую. С этой целью приехала в Омск, кроме этого собирала материалы в Москве, Челябинске, Хабаровске – центрах реэмиграции наших соотечественников из Китая. Манчестер притяжение к России почувствовала по прочтении ещё в подростковом возрасте романов Достоевского. Начала изучать русский язык, в конце восьмидесятых впервые приехала в Советский Союз, потом ещё несколько раз посещала постсоветскую Россию. В Москве приняла крещение. Недавно по электронной почте сообщила о крещении восьмилетней дочери, причём, та сама попросила об этом. «Теперь у нас половина семьи православные… – писала Лариса, – а вторая – муж и сын – нет».

Лариса приехала в Омск для встречи с «харбинцами». Тогда мы и познакомились. Часа два беседовали за чашкой чая в кафе при гостинице. Лариса с первых минут покорила простотой в общении, обаянием, говорила по-русски с акцентом, с неправильностями, но свободно. С первых минут возникло ощущение, мы знаем друг друга тысячу лет. Лариса рассказывала о встречах с омскими «харбинцами», кого-то из них хорошо знал, кто-то стал прообразом того или иного моего героя. Слушал Ларису, а за душу брала обида: почему эту драматичную, трагичную тему русской эмиграции дотошно изучает не историк-соотечественник, а иностранец, ему передают «русские китайцы» личные архивы, письма, фотографии, мемуарные записи.

Я подарил Ларисе несколько своих книг, она мне – иконку Пресвятой Богородицы Курская коренная «Знамение», маслице от лампады у раки с мощами святого Иоанна Шанхайского и Сан-Францисского, а также пообещала прислать книгу «Поповичи в миру», когда та выйдет в русском переводе. До исследования темы русской эмиграции Лариса несколько лет посвятила изучению такого российского феномена как поповичи.

Мы более-менее знаем о дворянстве, купечестве, мещанстве, крестьянстве, однако имелось ещё одно сословие в царской России – духовенство, соизмеримое по численности с дворянством. Это был свой мир в Российской империи, замкнутый, даже кастовый, духовно более здоровый, чем дворянство. Сословие в первую очередь пополняло ряды священнослужителей, однако кто-то шёл в мир, поповичи становились учёными, писателями, художниками, композиторами, инженерами, преподавателями, предпринимателями, ну и революционерами, как же без этого у широкого по натуре русского человека. Тот же Чернышевский из поповичей.

Тысяча долларов от неизвестного

Рассказ раба Божия Михаила

Мы летели в Москву. Были полны надежд, верили – болезнь дочери излечима, отступит. В столичной клинике назначат правильное лечение, наконец-то наша доченька, наша Танечка пойдёт на поправку. В Омске сделали операцию на печени, эффекта не дала. У Тани возникли проблемы с двигательными функциями, речью. Весёлая, красивая, умная девочка, полная светлой энергии, радости, угасала. Мы даже в мыслях не могли допустить, что это необратимо. Были полны уверенности – недуг имеет временный характер, обязательно пройдёт, Молодой организм, перерастёт, переможет, надо только подобрать нужное лекарство… Мы победим, исцелимся, ведь все свои четырнадцать лет Таня оставалась нормальным ребёнком, более того – болела редко. Если и цеплялось что-то – самое элементарное, что цепляется к детям: простуда, насморк, горло покраснеет, температура подскочит на пару-тройку дней. И только. Ни разу в больнице не лежала. И вдруг… Что только мы не перепробовали. Кроме врачей, ездили к каким-то бабкам-знахаркам, экстрасенсам… Потом я дозвонился до специалиста в Москву, он сказал: приезжайте… Правда, удивился при нашем появлении, принял нас довольно холодно, но я о не об этом.

В самолёте Таня попросилась в туалет, я повёл-понёс. Вернулись минут через семь-восемь. Место жены было у окна, я посадил дочь на среднее кресло, разместился на своём у прохода.

Жена тихо окликнула, повернулся к ней, в руках держала доллары. На лице растерянность. Пока мы ходили в туалет, к ней подсел мужчина и со словами: «Вам нужнее», – вручил.

Всё произошло так быстро, что она не догадалась спросить имя. И внешность не запомнила. Пристально рассматривала идущих по лётному полю пассажиров, когда спускалась по трапу, крутила головой в автобусе, который вёз от самолёта к терминалу аэропорта, оббегала глазами попутчиков при получении багажа. Не нашла.

Деньги, десять купюр по сто долларов, пятнадцать лет хранились в книжном шкафу в томике Джека Лондона. Не одной пачечкой, жена положила разрозненно – получилось десять «закладок» по всей книжке. Томик-сейф стоял во втором ряду, в самом углу. В Советском Союзе имела место акция – ты сдаёшь макулатуру, набираешь нужное количество талонов, а потом получаешь взамен книги известных авторов. Я не собирал макулатуру, старший брат стал обладателем четырёхтомника Джека Лондона и мне подарил. Светло-серая обложка, золотое тиснение. В третий том жена спрятала доллары.

Было несколько моментов, когда собирались воспользоваться ими.

Болезнь дочери совпала с началом тотального развала промышленности, в конструкторском бюро, где я работал, месяцами не платили зарплату, а постоянно нужны были деньги на дорогостоящие лекарства. Выручало, что меня взяли в бригаду, которую создали несколько инженеров и конструкторов нашего КБ. Где только мы не работали: на строительстве домов, на ремонте и отделке квартир, укладывали тротуарную плитку. Это помогло выстоять в тот период. Доллары не тронули.

Болезнь прогрессировала. Дочь могла передвигаться по квартире только на коленях. Прекрасно слышала, а вот говорить не могла. Общались при помощи офицерской линейки. Не знаю, есть ли они сейчас в армии, в советское время – обязательный атрибут офицерской сумки: из тонкого плексигласа прямоугольник, с вырезанными цифрами и буквами. Не помню, кто нас надоумил. Бойко «разговаривали» таким образом. Таня показывала на линейке буквы, к примеру: «Хочу картошку на ужин». Держать ложку и есть сама Таня не могла. Кормили. Любила смотреть телевизор, слушать современную музыку, а потом освоила компьютер, с той поры часами просиживала за ним. Завела многочисленных друзей в социальных сетях. Вошла в круг молодых людей с аналогичной болезнью. Они обменивались информацией о методах лечения, время от времени Таня сообщала о нужных лекарствах. Если что надо было купить в дом, она искала в интернете: подбирала мебель, кафель, линолеум, одежду. Сообщала, где что продаётся. Ездили вместе в магазины. Кроме этого скачивала нам фильмы, интересные телепередачи. Что-то смотрели вместе. Радовалась, когда к нам в дом приходили наши друзья. Всех знала, всех любила и ждала.

Это был наш крест и наш ангел.

С женой разделились, она работала в первую смену и полдня, я – во вторую. Кто-то из нас всегда находился дома при Тане. И у жены на работе, и у меня в конструкторском бюро относились с пониманием к нашей беде, шли навстречу.

Тысячу долларов брали в Москву, когда летали туда во второй раз с Таней. И снова они не понадобились.

Последний раз вспомнили о них при покупке машины. С опозданием пришла идея стать автомобилистом. Казалось бы возраст под шестьдесят, куда уже? Жена отговаривала, однако я настоял. Сын обзавёлся машиной, я попробовал и пошёл на курсы. Кое-какие сбережения были, в КБ начали стабильно платить зарплату, жена получала пенсию и продолжала трудиться (работала в химической лаборатории), у них на заводе тоже дела наладились. На Таню получали пенсию. Я решился на машину. То и дело возникала необходимость везти дочь по врачам. Это всегда было связано с неудобствами: зайти-выйти с коляской в общественный транспорт, где-то пандуса нет, или лифт не работает. Бог силой меня не обидел, но был момент – я запаниковал: возникли проблемы с позвоночником. Да такие, что трудно ходить стало, ногу подволакивал. Знакомый потом говорил: походка у тебя, как у старого деда была. Я боялся, если болезнь будет прогрессировать, как они без моей помощи? У сына своя семья, своя квартира, жене не под силу тягать коляску. Слава Богу, вовремя подсказали мне курс лечения, я восстановился.

Кроме того, что постоянно возил Таню по врачам, на своей машине можно выбраться всем вместе на дачу, Таня любила шашлыки на свежем воздухе, горох-морковку с грядок. А ещё ей понравилось ездить на лошади. На ипподроме работала секция для детей-инвалидов. По возрасту Таня уже не ребёнок, хотя по весу – да. Она всегда с нетерпением ждала встречи с лошадью, беспокоилась, не забыть бы взять ей угощение – яблоко, морковку, печенье. Был ритуал, покатаемся, а потом в благодарность кормим лошадь. Поначалу Таня опасалась – а вдруг укусит. Я ей в ладошку положу угощение, придерживаю руку, лошадь губами берёт. Первые разы напрягалась, когда лошадь наклоняла морду к руке, а потом смело угощала. И светилась лицом. Конечно, не сама правила лошадью, я придерживал, инструктор, очень хорошая женщина была, водила лошадь.

Таня обрадовалась идее покупки автомобиля, активно подключилась к выбору машины. Распечатывала на принтере характеристики машин, вместе искали вариант, чтобы цена и качество подходили, багажник был вместительным – коляска легко входила. С Таней ездили в автосалоны «КИА», «Шевроле», «Рено». С ней выбрали в конечном итоге.

Всё хорошо, кроме одного – полной суммы не набиралось. Что ж, думаю, вот и пригодились доллары, наступил их момент. Решил взять четыреста долларов из книги-сейфа.

Но снова наш валютный запас остался неприкосновенным – жене дали хорошую премию.

Несколько раз спрашивал её: как выглядел тот человек. Она не могла вспомнить.

– Всё случилось мгновенно, – рассказывала, – я ведь сидела с закрытыми глазами, дремала, вдруг слышу, кто-то обращается ко мне. Лет тридцать пять, средней комплекции, в лёгкой куртке, кажется, в джинсах, шатен. Я слова не успела вымолвить, он ушёл. Приподнялась через какую-то секунду посмотреть – никого в проходе нет.

Жена стала заходить в церковь, после того, как сама заболела.

– Иконы целовать не могу, – признавалась. – Пальцами прикоснусь и всё.

Никак не могла решиться пойти на исповедь, причастие… Так и не собралась… Что-то сдерживало… Подруга принесла ей молитвослов, брошюру для подготовки к исповеди, причастию, но…

– Как это причащаться из общей Чаши? – недоумевала.

Храм у нас, можно сказать, во дворе, с лоджии виден. Жена на Пасху раза два была на ночной службе, на Рождество ходила. Молебны несколько раз заказывала о здравии Тани и всей нашей семьи.

– Знаешь, – говорила, – батюшка вслух называет имена, я про себя вдобавок перебираю всех близких родственников и обязательно мужчину из самолёта вспомню, Бог его знает…

В последние годы боялись мы с женой за будущее Тани. Уйдём, что с ней будет? Сыну этот крест не по силам. Думать не хотелось про интернат. Как ни гнали мысль «что будет с Таней после нас?», а сердце болело. Обоим за шестьдесят. У меня в пятьдесят пять лет были проблемы со спиной, слава Богу, выкарабкался, а жена в шестьдесят два года серьёзно заболела…

Получилось так, отправил её в Казань, родственники помогли устроить в хорошую клинику, сам остался с Таней. А ей тоже надо в больницу, плановое лечение. Легли с ней, а она умерла. Ничто не предвещало такого поворота. Вдруг ночью во сне. Утром врач звонит…

Болезнь исчерпала весь ресурс Таниного организма.

И говорить не стоит, каким это было для нас ударом. С женой решили хоронить в Татарии. Мы оба с одного села, я приехал в Сибирь по распределению, она за мной. Тогда как все наши родственники, все братья-сёстры в Татарии живут. Планировали мы со временем переехать туда. Поэтому сразу приняли решение хоронить Таню в Татарии. С прицелом, потом и сами к ней подтянемся.

Надо везти, а денег нет, две недели назад отправил жену в Казань, потратились на билет, и с собой взяла на лекарства, лечение. Вот когда полез я в книжный шкаф, достал Джека Лондона и доллары, что пятнадцать лет пролежали в третьем томе. В переводе на рубли – один к одному тысяча долларов соответствовала сумме, которую насчитали в ритуальном бюро за транспортировку гроба в Татарию.

Благотворитель, спаси его Господи, передавал деньги в самолёте не на это, да вот так у нас получилось.

Клиническая смерть

Встреча

Позвонил однокашник из Казани, к ним на фирму приехал командировочный из Омска по имени Михаил. Мой институтский друг воспользовался случаем и передал с ним презент для меня. Завершая телефонный разговор, сказал: «Ты побеседуй с Михаилом, человек интересный. К Богу пришёл, пережив клиническую смерть».

Заинтриговал друг, поэтому хотелось встретиться с Михаилом не в формате «отдал-взял», не на бегу, а посидеть, пообщаться.

В течение месяца не получалось пересечься. Два раза договаривались, оба раза встреча срывалась. Стояло лето. Оно в тот год долго раскачивалось, скептики делали заключение – «лета не будет». Дождило в июне, мокрым и прохладным выдался июль, зато август разошёлся, опровергая все пессимистические прогнозы. На Илью-пророка несерьёзный дождик окропил землю, небо погромыхало, как и положено, после чего надолго затворило свои хляби. Днём сибиряки впитывали энергию жаркого солнца, а когда зной спадал, наслаждались поистине южными бархатными вечерами. В один из них мы встретились с Михаилом на набережной. Небосвод за рекой пламенел закатными красками, тёплый ветер морщинил текучую поверхность реки, на которой отражался закат.

Михаил был мужчиной, о каких говорят «в самой поре» – лет сорока пяти от роду, высокий, широкоплечий, в очках с тонкой оправой. Вручил презент из Казани, я в ответ подарил свою последнюю книжку.

– Спасибо, обязательно прочитаю, – сказал Михаил. – После рекламы вашего друга несколько рассказов скачал из интернета, теперь вот книга.

И добавил, приложив руку к груди:

– Ради Бога простите, из меня сегодня плохой собеседник, курить бросаю, второй день без сигарет. Вчера вообще ходил зомби и зомби. Голова квадратная… Сегодня получше, но всё равно…

Я начал расспрашивать Михаила о дорогой моему сердцу Казани, а потом плавно перевёл разговор на него самого.

У смерти Михаил на особом счету. Был случай, когда его чудом не сбила машина, тонул, попадал в серьёзнейшую автомобильную аварию, последствия которой остались на всю жизнь. Несколько раз Михаил оказывался на грани «или-или», но для чего-то Господь хранит своё чадо, не попускает погибнуть.

Мать хотела назвать его Сергеем. Когда ходила беременной, старшая дочь, ей тогда было семь лет, говорила маме в живот: «Серёжа». Даже не говорила, нежно пела: «Серё-ё-ё-жа». Музыка имени очаровывала девочку. Она повторяла несколько раз, а потом обращалась к матери: «Когда уже у нас родится Серёжа?» И заливисто смеялась.

Жили тогда без всяких УЗИ, пол ребёнка узнавали при появлении чадушки на свет, однако мать была уверена – носит сына.

Родился на Сергия Радонежского – восьмого октября. Да отец не согласился с мнением женской половины семьи, захотел назвать Михаилом. Жену уговорил, дочь убедил, так Серёжа стал Мишей.

Кто знает, может, уготован в будущем Михаилу постриг в монахи с именем Сергий.

На набережной, под куполом закатом окрашенного неба рассказал Михаил следующие истории.

Святая вода

С ранних лет рос я атеистом. Ещё и воинствующим. Стыдно по сегодня за какие-то слова и поступки. Смеялся над оппонентами, рубаху на себе рвал, доказывая, Бога нет. Горячности у меня хватает. Только после аварии утих…

Пословица «в семье не без урода» – про меня. Мама в Бога всегда верила, про мамину родню – бабушку, сестёр, братьев, дядей и тётей – и говорить не приходится, они из забайкальских староверов (семейских), из крепкой староверческой деревни. В XVIII веке несколько тысяч староверов заставили переселиться из Польши в Бурятию, мои предки по маме на новом месте основали деревню и зажили на богатых землях лучше прежнего. Труженики исключительные, хлебопашцы отменные, хозяйствовать умели как мало кто в то время в Забайкалье.

У маминых родителей было двенадцать детей, мама младшая – с сорокового года. В школе, когда наступила пора вступать в пионеры, отказалась вместе с двумя подружками от членства в передовой организации. Мои бабушка с дедушкой настраивали дочь «не вступай», у её подружки дед возглавлял общину староверов деревни, и тоже был решительно против внучки с галстуком на шее. Бедных девчонок несколько дней прессовали: оставляли в классе до вечера, таскали к завучу, директору школы. Добились своего – принудили пополнить пионерскую организацию.

Советская власть церкви, молельные дома староверов после революции позакрывала – нечего, мол, дурманить народ. Как уже говорил, мама младшая в семье, я появился на свет позже многочисленных двоюродных братьев и сестёр (пять тёть и шесть дядь дали хорошее потомство), те вынесли из детства все основные молитвы: «Отче наш», «Богородицу», «Да воскреснет Бог», «Живый в помощи Вышнего», знали тропари святым и праздникам. Меня ничему этому не учили. Не исключено, живи я в деревне, по-другому было бы, но я родился в Якутске, к бабушке ездил только на лето, она почему-то моим религиозным воспитанием не занималась. Рос безбожником.

Гостить у бабушки любил. Помню, в засушливое лето бабки в старинных цветастых одеждах, в кичках с рогом (головной убор) ходили в поле молиться, вызывать дождь. Обязательно постились в это время, животные даже постились. Родного деда не знаю, до меня умер. Иногда думаю, будь жив, наверное, наставил бы меня в вере. Через дом от бабушки жил родной брат деда – дед Леон. Ух, мощный был – косая сажень в плечах, бородища чёрная. Он себе гроб выдолбил лет за двадцать до смерти. В сенцах стоял.

Гробы староверы как делали. Сначала заготовлялся сутунок – толстенное бревно метра два с половиной длиной. Оно не один год сохло где-нибудь во дворе на солнечном месте. Сутунок могли использовать в качестве лавочки, посидеть вечерком да семечки в охотку пощёлкать, а, в общем-то, зачастую путался он под ногами. На лодыря, болтающегося без дела, говорили «вот сутунок в штанах». Мол, что с него взять. У деда Леона сутунок отлежал положенное, он его распилил вдоль, из одной части выдолбил гроб, из другой крышку и занёс в сени.

Я в мальчишках бегал – гроб стоял у стенки в сенях, армию отслужил, домовина всё также пылилась на своём месте. Дед Леон не на завалинке дожидался часа положения во гроб, ворочал по хозяйству, не каждый молодой мог угнаться.

Сейчас в доме деда Леона мой брат двоюродный Пётр живёт. Дом листвяжный. Брёвна толстенные. Петя два года назад стал перебирать пол, намереваясь подгнившие половицы заменить. И что вы думаете, ни одной подгнившей, плахи «двадцатки» все как на подбор целёхонькие, только и всего – рубанком Петя прошёлся. Без единого гвоздя положен пол. Больше ста лет дому деда Леона. Окна большие, ставни тоже из листвяка, на века строился.

Староверы отличались трудолюбием и благочестием. Деревня делилась на две половины, в одной жили карымы, потомки смешанных браков русских с тунгусами и бурятами. Русские мужчины, оказавшись в Забайкалье на царской службе, женились на тунгусках, бурятках. У карымов не возбранялось пить, курить, не отличались чистотой и порядком в домах. Совсем другое – староверы. Чистота, никакого пьянства, табакокурения. И целомудрие. Они, конечно, раскольники, в чём-то отошли от православия, появились свои толкования, зато нравственно держали себя крепко, тут не отнять.

Приведу в пример маму. Родители поженились, сестра отца тут же сманила молодых в Якутию на заработки. Мама устроилась на стройку. За длинным рублём кого только не заносило на севера – контингент ещё тот. Мама по отношению к себе быстро всех поставила на должное место. Мужики из бригады придумали аттракцион. Если появлялся новичок, подзуживали его, мол, не теряйся, паря, приобними-ка Тасю или руку на плечо положи, она сейчас как раз свободная, не дрейфь. Мама была женщиной видной, не богатырского телосложения, но рука не барышни-белоручки… Её братья и сёстры говорили: «Наша Тася в неге выросла». До мамы четыре класса образования – максимум, что имели дети в семье, она десятилетку окончила. Не надо думать, что староверы – тёмный народ. Наоборот, они к образованию детей всегда относились ревностно, да советская власть всё перебуровила, староверческие школы, как и церкви, закрыла. Старшие девушки и парни из маминой семьи все прошли через лесоповал и лесосплав, особенно в военные годы, маме ничего этого не досталось. Но и «нега» такая, что только держись. Огород не один гектар, скотины полон двор. Так что от зари и до зари с лопатой, вилами, тяпкой, косой, подойником… Поэтому руки натренированные. Смельчак, который решался игриво приобнять маму, получал такую увесистую затрещину, что долго потом под смех шутников из бригады тёр ушибленное место. Если вообще удавалось устоять на ногах. Бывало, что и летел в дальний угол.

Что бабушка, что тёти, хоть и староверы, но святую воду брали из православных храмов, не выводилась у них крещенская. Получается, в этой части доверяли православным. Заболею в гостях у бабушки, она обязательно даст попить, лицо омоет. Помню, с коровой что-то случилось, не могла встать, лежала в стайке, бабушка кропила её святой водой с молитвой. И подняла. К святой воде старшие относились с благоговением, мама тоже обязательно держала воду. Это натолкнуло меня на одну «прогрессивную» мысль. Учился я в школе практически без троек. Памятью Бог наделил отличной. Любой стих запоминал с двух прочтений. Вечером один раз пройду, утром, перед тем как идти в школу, второй, а чаще – перед уроком. Вызывают отвечать, я без запинок декламирую. Без всяких усилий и напряжений, стоило глазами пройти по тексту, он сам собой в голове укладывался. Большинству из класса приходилось зубрить, несколько раз прочитать, потом несколько раз повторить. Я этого не знал. Легко давалась математика, геометрия. Друг в классе, Саня Пронин, постоянно завидовал. Учился не хуже меня, но чтобы запомнить доказательство теоремы, сначала разбирал его по учебнику, потом брал листок и, стараясь обходиться без книжки, писал по памяти. Только так мог уложить в себя доказательство. Мне стоило два-три раза прочитать, и я готов на доске всё с рисунками и выкладками изложить.

Память выручала, поэтому усидчивостью не отличался, с ленцой рос. Вдруг в мою неспокойную голову приходит мысль на уровне открытия: если святая вода волшебная – всех лечит, всем помогает, значит, должна и мои желания исполнять. Если уж глупую корову подняла… В тот раз решил, чем открывать учебники, учить домашнее задание, лучше выпью святой воды и меня не спросят.

Так и сделал, утром тихонечко налил из банки полный стакан, выпил до капли и преспокойненько отправился в школу.

Спрашивали меня на каждом уроке. Двойки случались и до этого. Но не чаще одной в полгода, и это была трагедия, которая без слёз не обходилась, горько плакал от досады. Здесь можно было зареветься – за один день нахватал четыре штуки. Ни до, ни после такого позора больше не пришлось переживать. До того стыдно было, до того обидно, хоть убегай из школы. Оказался на уровне самого распоследнего и отпетого двоечника. Прихожу домой и говорю маме: вылей свою святую воду. Враки, никакая она не чудодейственная. Один раз понадеялся и вот. Хотя бы по одному предмету не спросили. Нет, на каждом уроке вызывали к доске. Хорошо, на физкультуре оценки не ставили.

Мама смеётся: «Всё правильно. Бог лентяя взял и проучил. Показал, что без труда не вытащишь рыбку из пруда, а ты хотел как в сказке “По щучьему велению, по моему хотению”».

Плевок

В классе пятом-шестом был у меня друг Гарик. По фамилии Абадзян. Армянин. Отец у него работал в строительном управлении каким-то начальником, а мы с Гариком ходили в футбольную секцию. Могли пропадать на стадионе от зари и до зари. Гарик приехал из Армении, там тоже занимался футболом, с мячом обращался технично, искусно жонглировал им. Я больше по принципу «бей-беги» играл, хотя удар по воротом был поставлен хорошо. Рос не по годам крупным, силушка в ногах была и взрывной стартовой скоростью отличался. Гарик, кроме мастерства обводки, обладал ещё одним ценным качеством – выдавал отличные пасы. Я делаю рывок, он пасует, я оказываюсь один на один с вратарём… Тренер хвалил нашу связку. Гарика ставил в центр нападения, меня – на край.

Тренировки нам с Гариком часто не хватало, оставались после неё отрабатывать удары по воротам. Попеременно вставали в «рамку», один бил с разных точек, второй исполнял роль вратаря, и наоборот. Причём, не просто тренировались, а на интерес – кто больше наберёт баллов. Имелась своя система подсчёта. Я бил точнее, опять же силушка в ногах выручала, Гарик злился, не любил проигрывать.

Однажды по дороге с тренировки зашли домой к Гарику. У них было несколько комнат, гляжу, в маленькой висит на стене икона. В киоте. Тогда я таких названий не знал, говорил, что икона в ящичке. Плоский ящичек с застеклённой дверцей. В нём икона. Икона не живописная, а печатная, взята из журнала или книги. В атеистические времена издавали сборники иллюстраций известных картин, среди которых встречались иконы. Такая икона была наклеена на толстую фанеру, покрыта лаком и вставлена в киот. Как сейчас помню – сделано было мастерски и очень красиво. Сам киот – залюбуешься, всё подогнано, отшлифовано, отполировано, золотистые рояльные петли, крючочек на дверце, как у настенных часов. А ещё подсветка. К киоту шёл шнур с выключателем, как у настольной лампы. Гарик щёлкнул, и загорелась лампа дневного света, встроенная в киот, и высветила икону.

Я посмотрел и спрашиваю у Гарика:

– Кто это?

– Мама всех.

Не знаю, как у меня вырвался тот плевок.

– Тьфу ты, – плюнул, – ерунду какую-то говоришь! Какая ещё «мама всех»?! Ты ещё скажи, что Бог есть.

Натуральным образом плюнул в сторону иконы. Не на сам киот, но в его сторону.

Точно не могу сказать, скорее всего, был образ Божьей Матери «Почаевская». В памяти такое, что на иконе в самом низу след от босой ноги – «стопочка».

Реакцию Гарика на плевок не запомнил, зато сон в ночь после случившегося остался в памяти. Приснилась Богородица с иконы. Живая стоит передо мной. Глаза печальные. Молча посмотрела на меня с укоризной и говорит. Нет, губы оставались сжатыми, у меня в голове зазвучало: «Зачем ты так делаешь?» Сказала строго, но с такой большой любовью. Так пристыдить может только мама, которая тебя безмерно любит. Мне до того сделалось стыдно за свой поступок. Так захотелось подойти снова к иконе и попросить у неё прощения. С этим чувством проснулся.

Попросить прощения не получилось. Гарик рассказал родителям о плевке, меня в комнату с иконой больше не пускали. Вскоре семья Абадзян и вовсе уехала обратно в Армению.

Попросил прощения у Богородицы уже будучи взрослым, когда стал ходить в церковь. Вспомнил тот случай и повинился перед образом Божьей Матери.

Легенда о динозавре

По детству любили мы с друзьями соревноваться, кто быстрее, сильнее… Обычное дело среди мальчишек нашего времени. Был у меня друг Олег Турков. В Якутске в самом городе есть Белое озеро. Приличных размеров озеро. Летом верхний его слой, с полметра, а то и больше, хорошо прогревался. Глубже чувствительно холоднее, поэтому старались, плавая, держаться поверхности.

Плавал я хорошо. С первого по третий класс занимался по два раза в неделю в бассейне, даже предлагали в спортивный класс идти. Но тогда не оставалось бы время на футбол, а я его больше плавания любил. Но сколько помню себя, в воде как рыба всегда. Такое ощущение, плавать никто не учил, залез в реку ещё дошколёнком и сразу поплыл. И сейчас плаваю хотя бы раз в неделю. Жена удивляется: «Как тебе оскомину не набьёт целый час в бассейне туда-сюда мотаться?» Мне нисколько не надоедает. В футбол после аварии не могу играть, а плаваю с удовольствием.

В тот раз пришли мы с Олегом на озеро, говорю ему:

– Давай два раза туда и обратно Белое переплывём. Кто быстрее?

Было это после восьмого класса. В том месте озеро с полкилометра шириной. Туда-обратно переплывали, а тут на спор два раза по столько. Олег пониже меня ростом, но тоже крепкий, спортивный. Такой же отчаянный. Нам ничего не стоило в тайгу уйти на весь день. Причём, были в таких местах, где не только змей хватало, на медведя можно было напороться. Ничего не боялись.

Олег согласился посоревноваться. Поплыли. Силы у меня кончились на последнем этапе. Туда-обратно сплавали, а вот когда возвращались во второй раз, метров за двести до берега я понял – всё. Олегу хоть бы что, обогнал меня, далеко впереди маячит, а у меня не то, что сил нет догонять, у меня их вообще нет. Ни руками грести не могу, ни ногами работать, начал хлебать воду. И вдруг почувствовал под ногами опору. Ноги безвольно стали опускаться и наткнулись на что-то. Не сказать, твёрдое и монолитное. Нет, подвижное, но самое главное – я не тону. Стою, отдыхаю.

Страх, вот сейчас пойду ко дну и утону, пропал. Я успокоился, но не надолго. Потому что мысль «утону», ушла, зато пронзила мою бедовую голову другая: интересно, а что такое может находиться в толще воды? На чём, собственно, я стою? До берега плыть да плыть, под ногами должна быть глубина…

Буквально за неделю до нашего заплыва в Якутске прошёл едва не первый в советском кинопрокате ужастик – японский фильм «Легенда о динозавре». Не один раз ходил с друзьями в кинотеатр на него. После каждого просмотра горячо обсуждали доисторическое чудище, живущее в озере… Это сейчас тот фильм видится наивным-пренаивным, съёмки топорными, тогда мурашки по коже бежали во все стороны от вида чудища кровожадного, вылупившегося из яйца, тысячи лет пролежавшаго в пещере…

Ужас охватил меня: я ведь на динозавре стою. Во что ещё могут упираться ноги посредине глубокого озера? Нет в нём никаких мелей, подъёмов дна, нет в помине ничего подобного. Мне ли не знать. Динозавр и ничего больше. Сейчас почувствует моё топтание на своей спине, всплывёт… У него пасть, почище чем у акулы, человек в ней запросто помещается…

Фантазия разыгралась не на шутку… Откуда силы взялись… Оттолкнулся от динозавра и до самого берега кролем без остановки летел…

С квадратными глазами выскочил на берег, дышу как паровоз… Олег на меня уставился:

– Ты чё такой, будто гнались за тобой?

Я Олега за руку схватил:

– Уходим, там динозавр…

Через полчаса мужики вытащили утопленника из озера. Я, получается, расшевелил его, он и всплыл.

Царствие ему Небесное, спас меня.

Авария

Веру начал искать после аварии. Не знаю, можно ли назвать это клинической смертью… Читал, кому-то в такие мгновенья являлись ангелы, показывали ад и рай. Соратник великого конструктора ракет Сергея Королева учёный Борис Раушенбах во время операции увидел зелёный луг с неземными цветами и чудным пением птиц. Это было с одной стороны, а с другой – тёмный, безрадостный, длинный коридор с заплёванным грязным полом и чёрными тенями людей. Он пошёл в сторону людей и остался жить. У меня ничего такого не было. Произошло всё следующим образом. После армии подался я в таксисты. Это Якутск. Еду за городом по трассе. Вдруг со встречки летит на меня «Волга»… Я не успел уйти от удара. Или он заснул, или захотел покончить с собой. Был, как потом выяснилось, пьяным. Я видел даже, как металл гнулся… Сзади в меня врезается «жигуль-девятка»…

Хорошо ещё, что успел сгруппироваться перед ударом, сказались занятия спортом, так бы ещё больше поломался.

Вся жизнь прошла передо мной. Не просто прокрутили фильм в ускоренном темпе, когда кадры мелькают-мелькают перед глазами, нет, каждый эпизод видел детально. С самого появления на свет, когда акушерка приняла меня, и до минуты столкновения – всё прокрутилось в голове. С полным пониманием показываемого. В хронологическом порядке прошли картины жизни, причём, будто не десять, двадцать лет назад то или иное событие произошло, а только что. Не надо напрягаться и вспоминать.

Никакой боли не было. Сразу после удара тело освободилось от всего, и наступило блаженство. Как бы лучше объяснить. Я долго думал над этим. Можно применить такое сравнение. Человек идёт по жизни с рюкзаком, совершил мелкий грех, он болью отозвался в душе и теле, человек бросил в рюкзак камешек, по весу соответствующий степени греха. Потом большой грех совершил, резанул им свою душу, может, предал друга. После чего твоя душа болела, маялась. Рюкзак потяжелел на хороший камень. Такие боли в сердце и теле накапливаются с каждым годом. Ноша тяжелеет. Но ты к ней привыкаешь. Несёшь и несёшь свои болячки, притерпевшись к ним. После аварии лежал в больнице, поломался сильно, был осколочный перелом бедра. Участок в десять сантиметров просто раскололся. Изматывающая, постоянная боль. Прошу медсестру: сделай укол, нет сил терпеть. Донимал её просьбой обезболивающее вколоть. Она не поддавалась на уговоры. Нет, говорит, будет ещё труднее, потому что боль отпустит на время, потом снова вернётся. Лучше к ней привыкнуть. Будет болеть также, но тебе будет казаться, что меньше.

Так и по жизни в тебе боль от грехов по чуть-чуть накапливается, ты привыкаешь и считаешь, что так и надо. И вдруг ты освобождаешься от всего, что накопил за свою жизнь. И приходит состояние блаженства. Ты не чувствуешь ни тепла, ни холода, никакой боли. Сразу после удара я ощутил такое состояние. Ни с чем несравнимое.

Понимал, что я уже умер, и в то же время живой. Парадокс для меня атеиста – умер, но продолжаю жить в новом качестве.

Душа находилась над местом аварии, метров на тридцать выше дороги. Я всё видел. Причём, поле зрения распростиралось во все стороны – видел не только перед собой, видел, что находилось справа, слева, сзади, внизу, вверху. Лишь заострял внимание на чём-то, что привлекало в данный момент. Чувства, мысли – всё обострилось до предела…

Начал двигаться в сторону города. Полёт плавный, парящий. И блаженство, то самое блаженство с полным равнодушием к факту происшедшего, страшной аварии… Я наслаждался новым состоянием…

Лечу и вдруг мысль: ёлки-палки, я вот умер, ухожу с земли, а как мама одна останется? Как она переживёт мою смерть? Отец погиб, когда я учился в третьем классе, она больше замуж не вышла.

Стоило подумать «как она переживёт мою смерть?», и меня, будто пылесосом, втянуло обратно в тело. Мгновенно. И страшная боль. Уверен, она пронзила не оттого, что бедро сломал и грудью о руль ударился, долго потом огромный синяк не сходил, не от этого – боль была от ощущения своего грешного тела. Покинул его – и райское блаженство, вернулся – и сплошная боль. Может, у праведного человека это не так, мне было очень тяжело возвращаться. Даже закричал. После неописуемого, неземного блаженства болевой удар.

Ко мне подходят из машины, что в меня сзади врезалась, из «жигуля» и спрашивают:

– Живой?

– Вроде да.

Сам чувствую, кровь из меня льётся, будто кран открыли. Стекает на сиденье и ручейком льётся на пол, вместе с ней катастрофически уходят силы. Понимаю – надо звать на помощь. Я опять умираю. Мысль: зачем тогда возвращался, чтобы снова умереть? Раз Бог меня вернул, значит, захотел, чтобы жил дальше, а я умираю. Вот когда про Бога подумал. Кровь шла из носа, ушей, глаз. В «скорую» затащили, у меня давление сорок на двадцать. Крови у них не было, довезли полуживого или полумёртвого до больницы, там капельниц понаставили.

Кстати, мама рассказывала, в момент аварии она спала. Прилегла отдохнуть, вдруг, будто кто в бок толкнул. Проснулась. Вскочила. Как-то не по себе стало. По времени это совпало с моментом клинической смерти.

После аварии многое передумал. В больнице насмотрелся. Всякие были калеки. В палате со мной лежал Коля, якут, лет тридцати, тоже водитель, в бетонный столб врезался. Весь переломался. Бедро, таз поломал. Жена у него красавица и умница, с первого дня за ним ухаживала. Коля внушил себе: он теперь калека на всю жизнь, зачем жене такая обуза. Начал копить таблетки. Ему дают, он не пьёт, потихоньку складывает. Под вечер было, я забылся сном, вдруг просыпаюсь, а Коля горсть пилюль в рот запихивает. Я в больнице начал духовную литературу читать. Зашумел на него: «Коля, ты что удумал? Ты в ад собрался? В аду будешь жить?» Он ничего не слушает, толкает пилюли в рот, толкает, водой запивает. Я помешать не могу, не ходил, не вставал, во всё горло заорал, позвал медсестёр, те прилетели, отобрали таблетки, которые Коля не успел проглотить, желудок промыли.

Коля обозлился на меня. Я давай его убеждать, что он выздоровеет, восстановится. «У тебя жена, – говорю, – исключительная женщина. Ради неё должен держать себя в руках».

Он быстрее меня ходить начал. Крепенький якут оказался. Потом благодарил, что помешал руки на себя наложить. Хромота есть, но калекой не остался.

Крещение

В больнице и дома, когда восстанавливался, много читал духовной литературы. Попадалась бредятина и откровенно вредная, только не сразу это распознал…

Пока не забыл, расскажу. Перескачу, но по теме. Лет десять назад на исповеди покаялся, что потратил немало времени на эзотерическую литературу. Священник спросил разрешения прочитать надо мной запретительную молитву. Конечно, сказал ему «да». Он прочитал. После исповеди отошёл от батюшки, а слух у меня отличный, слышу, женщина батюшке говорит о чтении книг по эзотерике. Сколько нас таких балбесов! Батюшка начал над ней запретительную молитву читать. Смотрю, а женщина от ног до плеч (голова под епитрахилью) покрыта зеленым дымком. Ничего себе, думаю, неужели на мне тоже такой был?

Помнится, в одной «духовной» книге прочитал: всё надо любить – и цветочек и лепесточек, и мушку, и птичку. Вышел на балкон, попробую, думаю, всё любить, как учат умные люди. На лес посмотрел, да, его я люблю. Перевёл взгляд во двор. И понял, не смогу я любить помойку, канаву, что с месяц назад выкопали, да так и стоит, раскрыв рот? Думаю, что-то неправильно в этой теории всеобщей любви.

Мамина соседка таскала всякую литературу. И однажды принесла сборник изречений святых. От царя Соломона до Серафима Саровского, Игнатия Брянчанинова, Феофана Затворника. Эта книга на многое открыла мне глаза. Не сказки, как в книгах-заманишках, а слова умных людей. Книга привела к пониманию: я не там ищу, надо идти в православную церковь. Мама, двоюродные сёстры сразу говорили про церковь, да разве есть пророк в своём отечестве?

Крестился в Чебоксарах, где сестрёнка двоюродная живёт – Маша. Туда приехал делать повторную операцию. К тому времени твёрдо решил креститься. Думал, операцию сделаю, вернусь в Омск и покрещусь. Маша узнала о моих планах и давай настаивать: когда как не перед операцией принимать таинство крещения. Взяла меня в оборот. Настояла, чтобы я пошёл в Введенский храм (он никогда не закрывался), всё разузнал. «Иди, – говорит, – спроси, что и как, а в субботу вместе пойдём». Прихожу в церковь, батюшке говорю, так и так, хочу покреститься.

– Куришь? – спрашивает.

Сразу учуял – табаком от меня разит.

– Никак бросить не могу, – повинился.

– Хотя бы сутки попробуй потерпеть, от крещения до причастия.

Я на удивление выдержал. Говорю, первый день для меня самый тяжелый. Вчера сомнамбулой ходил, до того плохо было. Сегодня тяжко, но не так.

Батюшку в Чебоксарах всё же обманул. С самого утра до крещения не курил, а вот до причастия, которое на следующий день было, не дотянул. Думал, главное – крещение, а чё там то причастие.

Введенский храм в Чебоксарах старинный. Крещение происходило со своими характерными особенностями. Никогда с подобным не сталкивался. В крестильной рубахе, в большом тазу. Женщины за ширмами с левой стороны стояли, мужчины – с правой. Друг друга не видим, никаких искушений. Стоишь в тазу, батюшка поливает тебя.

После крещения батюшка (как сейчас помню – отец Николай) повёл мужчин в алтарь. Я был в курсе, читал насчёт алтаря, что это «святая святых храма». Зашли, я, понятное дело, глазею во все стороны: что тут такого необыкновенного, что светскому человеку не позволено заходить, а для женщин вообще запретная зона. Носа сюда их полу нельзя казать. Человек пять нас батюшка завёл в алтарь, начал рассказывать, что да почему, называет предметы евхаристического набора: Чаша, копие, лжица… «Лжица» резанула моё непросвещённое ухо – показалось неблагозвучным название. Я как человек немаленьких габаритов, старался вперёд не лезть, не загораживать видимость остальным. Коллеги по крещению посмотрят, следом я подхожу поближе и внимательно всё рассматриваю, запоминаю, больше ведь не пустят в святая святых. Из-за любопытства отстал от общей массы и не заметил, что батюшка повёл всех на выход. Продолжаю как ни в чём ни бывало рассматривать алтарь. Царские врата были приоткрыты, сантиметров пять щель, я в неё глянул. Не так, чтобы нос туда засунул, на расстоянии. И перепугал бабусю в храме. Не знаю, из чего вдруг сделала она апокалиптическое заключение. У меня очки были с тонкой золотистой оправой. Сестрёнка смеялась: «На Троцкого смахиваешь». Две бабуси перед аналоем стояли и увидели меня в приоткрытые Царские врата. Одна воскликнула: «Смотри-смотри – антихрист в алтаре!» Да громко так. Мол, всё, приехали, дорогие люди-человеки, приплыли – антихрист собственной персоной за Царскими вратами очёчками посверкивает. Дальше, как говорится, некуда. Вторая бабуля давай успокаивать товарку: «Ты что буровишь? Батюшка мужчин, которых только что окрестил, в алтарь повёл».

Вопрос с антихристом разрешился, я взгляд от Царских врат отвёл, повернулся, а в глубине алтаря, справа от престола стоит молодой священник, лет тридцати, может чуть больше. В белом облачении, расшитом золотой нитью. Наш священник был в другом облачении, этот в белом. Показывает пальцем на южный вход в алтарь и говорит: «Все пошли туда, а ты… – указал на Царские врата, – …» Дальше я не разобрал. То ли «выходи», то ли «будешь ходить», то ли «ходи». Думаю, чем я особенный? Тем более – бабуси там. Точно, напугаю, если выйду. Батюшка Николай говорил, что лишь архиереям, священникам и диаконам позволительно ходить через Царские врата… Да и то священникам и диаконам не когда вздумается, а только во время богослужений. Повернулся я от священника к Царским вратам, бабусь больше не увидел в щель. Думаю, что же он сказал – «выходи» или «ходи»? Поворачиваюсь уточнить, тут заходит батюшка Николай и строго на меня:

– Ты что тут стоишь?

– Разговаривал, – объясняю, – со священником.

Повисла тяжёлая пауза. Батюшка Николай после неё спрашивает:

– С каким священником?

Начал объяснять. Молодой в белом, расшитом золотом одеянии. Сказал мне то ли выходи через Царские врата, то ли ходи через них, то ли будешь ходить.

Отец Николай перекрестился, скороговоркой предупредил, мол, сильно не обращай внимания, это может быть и лукавый.

Меня ещё царапнуло: неужели лукавый может быть в алтаре?

– Пойдём, – скомандовал отец Николай.

Вышли из алтаря. Сестрёнка у кануна стоит, ждёт. Подвела к иконе на аналое, чтобы приложился, а на улице спрашивает:

– Как себя чувствуешь?

Мне настолько легко, настолько хорошо.

– Земли, – говорю, – под ногами не чувствую. – Не верил в Иисуса Христа, а теперь верую!

И запел:

– Воистину Иисус Христос есть Господь и Сын Божий.

К крещению я пришёл с мыслью – Бог есть, а раз говорят, что Иисус Христос тоже Господь, значит, так оно и есть, я полностью согласен. Хотя понять не мог, как это человек может быть Богом. Недавно прочитал: отец Серафим (Роуз) сразу смиренно всё, что говорит Православная Церковь, принял – без сомнений и вопросов. Не усомнился ни в одном чуде в житиях святых. Со мной подобного не произошло. Нужна была встряска.

После крещения иду и пою, язык сам произносит:

– Воистину Иисус Христос есть Господь и Сын Божий.

Маша улыбается. Спрашиваю:

– Сестрёнка, я не то говорю?

– То, Миша, правильно.

А из меня само льётся:

– Воистину Иисус Христос есть Господь и Сын Божий.

Ранее разумом согласился: Христос – Бог, сердцем всё же не чувствовал. После крещения эти слова сами из меня вышли. Пою, радуюсь, хорошо на душе! Необыкновенно хорошо…

Сына Кирилла крестил. Неродной мне, женился на женщине с ребёнком. Ему пять лет исполнилось, когда повели крестить. Хороший мальчишка, спокойный, даже тихий. В церкви с Кирюхой что-то случилась, совершенно неуправляемый стал – ни в какую не хочет креститься. Орёт: «Не буду, не надо мне это! Пойдёмте домой! Вы нехорошие!»

Практически насильно крестили. Крёстная, двоюродная сестра жены, не может с ним справиться. Крёстного не было, тогда я его крепко за руку взял. Он вырывается, орёт. На людях никогда с ним подобного не происходило.

Батюшка спокойный, слова не сказал. Орёшь и ори. Детей много, дошла очередь до нас. Младенцев опускали в купель с головой, большеньких, как наш, просто ставили в неё и обливали. Батюшка поглядел на Кирюху-буяна, подхватил его под мышки, скомандовал мне: «Снимай трусы!»

Я скоренько сдёрнул с Кирюхи трусишки. Батюшка ловко его локтями зажал, чтобы ногами не сопротивлялся и купель не опрокинул, и с молитвой: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа!» – с головой погрузил в воду.

Кирюха сразу замолк. Только что верещал во всё горло «не хочу, не буду», тут затих. Батюшка передал его мне, Кирюха всем тельцем прижался и шепчет мне в ухо: «Папа, мне хорошо-хорошо».

Как ни орал, как ни сопротивлялся, а почувствовал благодать…

После моего крещения идём с Машей. У меня крылья за спиной, ног под собой не чую, всё во мне ликует…

Пачку сигарет достал. Сестрёнка попыталась остановить:

– Миша, не кури. Не надо!

– Да ладно ты, – весело отмахнулся.

Чиркнул зажигалкой, затянулся…

Благодать тут же ушла.

Лёгкость, переполняющая сердце радость разом испарились. Всё стало буднично как до крещения.

Двадцать пять лет прошло с тех пор, больше такого полёта не довелось испытать.

Пилка

Ну и ещё расскажу из недавнего. Открыли в пяти остановках от нашего дома супермаркет хозяйственных товаров. Я такой, что возиться дома с ремонтом, что-то делать руками для меня не в тягость. И люблю хороший инструмент. Пошёл посмотреть, чем полезным торгует новый магазин, и приглянулась полотно для ножовки по металлу – биметаллическое. Цена такая, что одна пилка стоит дороже, чем десять штук обычных. Зато, как гласила реклама, обеспечено качество реза, высокая производительность, долговечность… Думаю, куплю. Один вид чего стоил – не уныло чёрное, как обычно, праздничного цвета, приятно в руки взять.

Купил, домой принёс, а тут племянник нарисовался – Виталик. Я ему похвастал приобретением. Он живо заинтересовался. Девятнадцать лет парню, не хуже меня любитель руками что-то делать. Старенькую машину купил, до ума доводит. Полотно покрутил в руках давай просить:

– Дядь Миш, дай попробовать. Не сломаю, не бойся. Может быть, тоже куплю. Дорогое, конечно.

С неохотой дал ему пилку:

– Аккуратней, сам ещё не пробовал.

Виталик даже обиделся:

– Дядь Миш, чё я маленький что ли?

Не стал предупреждать, чтобы не потерял. Хотел, но притормозил себя. А надо было. Бросил Виталик полотно в полиэтиленовый пакет, пошёл домой.

– Не знаю, как уж оно отверстие проделало, – оправдывался потом. – Совсем новый пакет, смотрю – дырка в уголке, пилки нет, побежал на улицу искать, да где там найдёшь – полгорода проехал.

Отругал я его. Такой, дескать, рассякой, не дитё уже, можно было догадаться, хорошо упаковать.

Миновало с полгода. Дорогое полотно ранней весной покупал, тут уже листва облетела. И понадобилось мне полотно, поехал в тот же супермаркет, но дорогих и красивых не было, купил пачку обычных, в пакет бросил и поехал домой.

Из маршрутки вышел, и вдруг мысль: «Я ведь как Виталик в пакете несу». Останавливаюсь, смотрю: один к одному, как у племянника картина – мои полотна на треть вылезли из угла пакета, немного и посеял бы их. Племянника ругал, сам не умнее поступил. Начал перемещать пилки в другой угол пакета, чтобы не выскользнули, и вдруг в метре от меня с грохотом со стороны дороги пролетает КамАЗ. Длиннющий КамАЗ с прицепом, на таких лес возят. Что уж с ним произошло? Ему на перекрёстке надо было развернуться вправо, а он прямиком полетел на тротуар и дальше. То ли рулевое отказало… Прогрохотал мимо меня и ушёл в сквер, сбил скамейку и врезался в здоровенный тополь… Хорошо, людей не было на его пути, и я вовремя вспомнил о полотне, потерянном Виталиком. Каких-то три шага разминули меня с КаМАЗом.

Вечером позвонил племяшу:

– Виталя, – говорю, – ты меня от смерти спас, потеряв мою дорогую биметаллическую пилку…

Бог хранит для чего-то

Михаил окончил рассказ. Краски заката ушли с поверхности реки, лишь краешек неба горел багровым. Набережная наполнилась праздным людом. Проезжали велосипедисты, сновали конькобежцы на роликовых коньках, в основном сосредоточенно работали ногами дяди и тёти некомсомольского возраста в наколенниках, с рюкзачками за спиной. Компания человек пять, в одну сторону пролетят, минут через десять обратно проследуют.

Гуляли парочки, мамочки с малышами в колясках, поодаль на пляже стояла группа громкоголосой молодёжи.

Мы поднялись со скамьи, медленно пошли от набережной в сторону тупичка, где Михаил оставил свой автомобиль.

Вдруг, прервавшись на полуслове, он шагнул в направлении мужчины, тот шёл с сигаретой навстречу, и тут же остановился:

– Чуть не попросил закурить, – мотнул от досады головой. – Автоматически…

Я позвонил Михаилу дней через десять. Надо было уточнить некоторые детали по его старообрядческим предкам. Но первым делом поинтересовался, как обстоят дела с табакокурением?

– Спасибо за сочувствие, – засмеялся Михаил. – Пока держусь. Тяжело, скажу честно, да креплюсь. Пару раз чуть не сорвался. Помолитесь за меня.

Мы встретились с Михаилом ещё один раз. Он рассказал о случае с пилкой и КамАЗом и то, как тонул и встал на «динозавра». И ещё больше убедил меня: Бог для чего-то хранит его от смерти. Может, на самом деле ходить ему Царскими вратами в будущем с именем Сергий…

Молитва над Иртышём

Это овечье стадо назвать отарой было слишком громко. Голов восемьдесят овец, с десяток коз. Пас его мой новый знакомый – Николай Лукьянов. Луг начинался через дорогу от его двора и уходил к Иртышу. Когда-то здесь было поливное поле, да всё меняется в подлунном мире, лет двадцать пять никто здесь ничего не садит, не поливает, единственно, что осталось в сохранности – дороги (по ним когда-то ходили поливальные установки), с прекрасно сохранившимся асфальтовым покрытием. Метра четыре шириной они делили луг на ряд секторов.

– Пасти одно удовольствие, – улыбается Николай, – с крыльца гляну, если далеко убредут, прыгаю в машину и в любой угол по асфальту. В обычное время вместо коня у меня велосипед – чабан на велике.

О Николае узнал от матушки Анастасии. Заговорили о мистике цифр. «Не верю в неё, – сказала матушка, – однако никуда не денешься, три человека, родившиеся седьмого января, оставили след в моей жизни… Во-первых, муж. Сорок лет прожили. И сорок лет шла борьба честолюбий. Восемнадцатилетней романтичной девчонкой выскочила за него замуж. Да быстро поняла, если буду заглядывать в рот – останусь в роли собачки, которая каждую минуту должна знать своё место. Поэтому училась, делала карьеру, старалась быть независимой материально. Второй мужчина из троицы, родившейся в Рождество, – владыка Феодосий. Мой духовный руководитель, под его опекой делала первые шаги в православии, претворяла в жизнь истину «вера без дел мертва», он постригал в монахини. Тоже, кстати, хотел, чтобы ходила по струночке. Но я ведь упёртая, если уверена в своей правоте, меня не свернёшь. Третий, у кого в паспорте в графе «дата рождения» седьмое января, и кто почти десять лет присутствует в моей жизни – Коля Лукьянов. Сколько поначалу говорила себе: зачем вожусь с ним, пытаюсь приблизить к церкви? Мужлан, грубиян. По сути своей подобный тип в моём окружении не мог задержаться. С первого дня, когда привлекла его к строительству притчевого домика (он электрик и вообще рукастый), должна была ограничить общение до уровня «заказчик – исполнитель». Дала задание, приняла, рассчиталась. Злилась на него, раздражалась… Ему доставляло удовольствие поёрничать в моём присутствии, походить на грани пошлости. К примеру, рассчитываюсь за работу, Коля… Да какой, собственно, Коля, за пятьдесят ему было, когда привлекла его на строительство притчевого домика у церкви. На вид солидный мужчина, как сейчас говорят, брутальный, женщинам такие нравятся. Возьмёт деньги за работу, делал хорошо, ничего не скажу, профессионал, деньги сунет в карман и обязательно ляпнет навроде: «Можно выпить, закусить, к милке на ночь заскочить». Заранее заготовит гадость и смотрит, как отреагирую. С ухмылочкой выдаст: «Куплю с маком булочку да на сеновал с дурочкой». В церковь зайдёт, скажу: «Коля, ты хотя бы перекрестился, ведь не в хлев, в храм зашёл». Он: «Да ладно ты, матушка, вязаться по пустякам. Это тебе по штату положено, тут перекреститься, там поклониться, по женскому делу круглый год поститься, а наше дело монтёрское да мужицкое, незачем поклоны класть…» Начну разъяснять: «Тебе непутёвому довелось работать в церкви, в доме Божьем, воспринимай как дар Господний. Многие грехи твои за это простятся». Он, вроде как соглашаясь: «Дар, обязательно дар. Денюжки вовремя платишь, не обижаешь, чё ж не дар. Другому заказчику сделаешь качественно и вовремя, а потом бегаешь за расчётом».

К Николаю в гости собрался я после Ильина дня. Накануне погода благоприятствовала для путешествий, стояло августовское тепло, солнечное, лучезарное, но в искомое утро небо обложили серые тучи, пока ехал на маршрутке, два раза принимался накрапывать дождь. Николая застал на пастбище. Спросил, не помеха ли дождь овцам.

– Наоборот, не жарко. Но режим дня соблюдают строго в любую погоду: до одиннадцати утра пасутся, а потом домой. В жару понятно – воды попить, в теньке полежать, но и в такую погоду, когда, казалось бы, жуй да жуй травку, нагуливай мясо, всё равно идут домой. В пять вечера снова просятся на травку.

Время подходило к одиннадцати, Николай повернул отару к дому. Половина овец красовалась зелёными пятнами во лбу. Как пояснил Николай – зелёнкой помечены соседские, которых пасёт на взаимовыгодных условиях. Соседу некогда – работает, а у него, пенсионера, времени хватает на всё.

Закрыв за овцами ворота загона, Николай предложил проехаться к Иртышу. Минут через десять мы оказались на месте. Машину оставили на дороге, прошли метров двадцать по мокрой тропе и остановились.

– Вот здесь и молюсь, – сказал Николай.

Низкие серые тучи плотно закрыли небесную синь, но воздушный храм с высокого яра виделся огромным, лететь и лететь до гигантской дуги горизонта. Привольно гулял ветер в безбрежном просторе, привольно дышалось под куполом неба. Далеко внизу катил воды Иртыш. Первозданно пустынный на всей протяжённости, хоть вправо смотри, хоть влево – ни кораблей на текучей водной поверхности, ни лодок. Не совсем, чтобы совсем. Имелось одно плавсредство – земснаряд. Он вёл упрямое противоборство с низким противоположенным берегом. Не первый день вёл сражение с сушей, отвоевал залив площадью в три футбольных поля. К борту земснаряда притулилась баржа, она принимала на палубу песок, поднимаемый со дна. Кто-то делал из песка реальные деньги. Чуть поодаль от искусственного залива у заросшего тальником берега стояла брандвахта, скорее всего в ней жили земснарядовцы. Километрах в двух вверх по течению на нашем берегу светилась золотой главкой часовенка.

– Выгоню утром овец и сюда. Нигде так не молится. Даже в сегодняшнюю погоду здесь хорошо, а представь – солнце поднимается. Восток вот он, перед нами. Молитвенное правило Серафима Саровского обязательно прочту, а больше своими словами… Завершаю молитвой оптинских старцев…

Я посетовал, что не знаю её наизусть, Николай, глядя вдаль за Иртыш, начал:

– «Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить всё, что принесёт мне наступающий день. Дай мне всецело предаться воле Твоей святой. На всякий час сего дня во всём наставь и поддержи меня. Какие бы я ни получал известия в течение дня, научи меня принять их со спокойной душою и твёрдым убеждением, что на всё святая воля Твоя…»

Читал Николай ровным голосом, ветер подхватывал молитву, уносил в свои дали…

– «…Во всех словах и делах моих руководи моими мыслями и чувствами. Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что всё ниспослано Тобою. Научи меня прямо и разумно действовать с каждым членом семьи моей, никого не смущая и не огорчая. Господи, дай мне силу перенести утомление наступающего дня и все события в течение дня. Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить. Аминь».

Николай перекрестился и повторил:

– «…Молиться, верить, надеяться, прощать и любить».

Монахиня Анастасия, рассказывая о Николае, поведала эпизод, как отправилась с ним в женский монастырь. Игуменье, матушке Анне, потребовался толковый электрик. Ознакомившись с электрохозяйством, Николай нарисовал настоятельнице картину его модернизации: «Не то поубивает ваших девиц. Как говорится: не знаешь закона Ома сиди дома. Ладно, какую старушку долбанёт током, не жалко, а ежели девку, они вон какие проворные – пыль вихрем, как подолами метут по территории!» Вызвался организовать бригаду ремонтников, на что матушка Анна отказала: «Ну, уж нет. Ты посмотри на себя, ты ведь форменное искушение для моих монахинь. Запусти козла в огород. Обрюхатишь ещё кого». И пристукнула его кулаком по лбу.

– Откуда узнала обо мне? – спрашивал Николай матушку Анастасию на обратной дороге. – Вы, поди, расстренькали?

– Коля, ты слишком хорошего мнения о себе. Сам посуди, какое мне удовольствие с матушкой-игуменьей тратить время на разговоры о твоей великой персоне? Сама поняла твою сущность.

Николай в долгу не остался, спросил с подковыркой:

– А если монахиня рожает, ребёнок автоматически записывается в монахи?

С яра нас согнал начинающийся дождь. Заторопились к машине с первыми каплями. По дороге проехали белые «жигули», Николай поприветствовал их взмахом руки, в ответ раздалось бибиканье.

– Толя Спиридонов, – прокомментировал Николай, – рыбачить ездил.

– Ты не рыбак?

– Да ещё какой! Из тех, кто не только до дрожи рыбак, я ещё и рыбу в любом виде употребляю – только давай. Никогда, наверное, не надоест. В интернате учился, потом в техникуме, приеду к маме, еда не еда без рыбы. А откуда ей взяться, если сам не наловлю, благо до Иртыша сто метров. Ни каш не надо, ни щей. Рыбу, хоть жаренную, хоть варёную да побольше. Когда третья жена заразилась описторхозом, а следом – сын, она заявила: или рыбалка, или мы. Я бы, конечно, мог и в четвёртый раз жениться, но завязал с рыбалкой. Сам тоже не один раз лечил печень. Вентеря висят в сарае, подойду, понюхаю – эх… Для себя, бывает, куплю немного, у того же Спиридонова, сам приготовлю…

Николай показал рукой в сторону реки:

– Вон там, метрах в трёхстах отсюда был мой участок берега, за ним – Спиридонова. Негласно весь берег поделён…

Сели в машину:

– Покажу ещё одно место, – повернул ключ зажигания Николай.

Пока мы ехали, дождик прекратил нудную песню, зонтик, которым Николай предупредительно снарядил меня, я решил оставить в машине. Собственно, меня больше волновало другое обстоятельство, связанное с осадками: собираясь в дорогу, доверился прогнозу погоды (дождь не фигурировал в нём), и опрометчиво обулся в кроссовки с матерчатым верхом. Эта была не та обувь, в которой комфортно ходить по сырой траве. Мы поднялись по косогору, и перед нами открылся вид, глядя на который следует говорить: слава Богу за всё. У кого-то из отцов церкви услышал, что любуясь картиной Саврасова «Грачи прилетели», мы восклицаем: «Какой прекрасный художник». Аналогичным образом реагируем на «Рожь» Шишкина или «Над вечным покоем» Левитана, но почему-то не восхищаемся Творцом, когда в восторг приводят картины природы… Мы стояли на крутояре, лента Иртыша лежала далеко впереди. Давным-давно катил он свои воды прямо под крутояром, да со временем поменял русло, ушёл метров на пятьсот на восток, оставив после себя вытянутое озеро и обширный луг, на дальнем крае которого стояло несколько небольших копён.

Издалека сено показалось чересчур тёмным.

– Пойдёт, – ответил на моё замечание Николай. – Копёшки соседа, овец которого пасу. Я своё вывез, а он тянем резину.

Сено косили недели четыре назад, луг покрытый отавой, выглядел по-весеннему ярко. Утратила свежесть, поблекла листва деревьев и кустарников по краям луга, а ровная молодая трава, поднявшаяся на месте скошенной, горела изумрудным огнём в пику серому небу и приближающейся осени. Луг наискосок резала дорога в две колеи с травяной полосой между ними. Рисуя подобную картину, живописец, даже если бы на самом деле этой дороги не было, непременно бросил бы её на холст. Пустынная будила она воображение, дорога помнила перекличку косарей в знойный полдень, тяжесть рыбацких сапог ранним утром, лёгкую девичью поступь…

– После армии восемь лет работал в санатории, – сказал Николай, – у этого озера устраивали для отдыхающих пикники, с играми, соревнованиями, купанием. На таком мероприятии познакомился с первой женой. Жениться не собирался, да пришлось, была она студенткой пединститута и забеременела. Через пять лет со второй здесь же стакался. Третью, правда, в другом месте встретил.

– Место не самое удачное получилось для семейного счастья, – подвёл итог я.

– Ну да, – заулыбался Николай, потом добавил. – Не скажу, что плохие попадались. Кстати, мама со всеми ладила, и на неё никто из них не обижался…

– Мама, мама, – после паузы покачал головой Николай. – По-дурацки как-то жили…

Пошёл дождь, на этот раз крупный, частый, мы заспешили к машине…

«Однажды вечером, – рассказывала про Николая матушка Анастасия, – попросила его прийти утром в церковь и помочь развесить иконы. На деньги жертвователя купила пять храмовых икон. Николай пришёл в половине десятого и говорит: “Матушка, сегодня годовщина смерти мамы, как по-церковному помянуть?” Я не утерпела, начала выговаривать: “Где ты вчера был со своим вопросом? Маму он решил помянуть. Проснулся бы пораньше, да поехал с утра в город, в собор, да заказал панихиду. Постоял со свечкой, помолился… Маме как хорошо было бы… Какой-то нерадивый ты, Коля, сын. Как ещё не забыл о годовщине”. Манера разговора Николая раздражала меня особенностью, о чём бы ни заводил речь, обязательно в голосе насмешливые нотки. О матери сказал другим тоном: “Я не забываю о ней”. И смотрит мне в лицо, ждёт реакции. Меня осенило. “Можно, – говорю, – сделать так. Ты говорил, что маму твою отпевали, а мы закажем ей панихиду. Прямо сейчас звоню приятельнице, она в Успенском соборе в свечной лавке послушание несёт, попросим. Литургия ещё идёт, после неё батюшка совершает требы – отпевание, панихида. А мы с тобой здесь поставим свечки. Как маму звали?” Он оживился: “Пожалуйста, матушка, закажите, деньги через вас передам”. Так и сделали. Потом развесили иконы. Прощаясь с Николаем, вручила ему молитвослов с литией. “Дома, – наказала, – прочти литию или на кладбище”.

Он ушёл и тут же вернулся: “Матушка, пожалуйста, не откажите, пойдёмте со мною на кладбище”. Не очень мне хотелось, чувствовала себя не лучшим образом, но поняла, надо. На кладбище случилось неожиданное, Николай рухнул на могилу и зарыдал: “Гад я, гад! Мама, прости! Я ведь, матушка, бил её! Гад! Подонок!”»

Мы с Николаем под дождём подбежали к машине, укрылись в ней. Дождь хлестал по металлу крыши, потоки воды скользили по лобовым стёклам. Николай под шум стихии заговорил о матери:

– Мать умерла и как пуповина оборвалась. На что я надеялся? Пелена упала, пришло осознание: я неисправимо опоздал, всё кончено! Будто бы где-то глубоко во мне теплилась мысль, однажды наступит момент, упаду перед ней на колени, и она всё-всё простит… Мои пьяные выходки, вспышки злости, неприязнь, холод, равнодушие… Умерла, и весь этот страшный груз оказался на мне… После похорон запил по-чёрному. Месяц, второй… Остановило – начальник вызвал и объявил: завтра придёшь пьяным – выгоню с волчьим билетом… А на мне кредит, на машину брал…

Если рассказывать о матери, гнобила меня в детстве… Материнской ласки не знал… Тепла родительского… Читаю «Пятидесятый псалом», дохожу до слов «…и во гресех роди мя мати моя», обязательно про мать подумаю. Понимаю, не о том речь в псалме, всё одно… Походил ли я на отца, залётного молодца, который обрюхатил её да был таков, а она злобу на мне срывала? Или другое что? Не знаю. Получал тумаки дома, запросто могла отвесить подзатыльник при всём классе на уроке. Жили в деревне из двух улиц, в школе одна учительница – моя мама. Всю дорогу держала меня в чёрном теле. Могла вызвать к доске в любой момент. Ни к кому другому так в классе не цеплялась. Учился на одни трояки. Редко четвёрка промелькнёт.

Во втором классе уговорил, мама меня стригла, не наголо оболванить, как обычно, а чубчик оставить. Для деревни причёска на уровне модельной. Дома не мог мимо зеркала пройти, чтобы не полюбоваться собой: голова не лысой тыквой на плечах, украшает вихрастый чубчик. Недолго довелось красоваться перед зеркалом. На уроке чистописания мама идёт по ряду, я вывожу «коза». Она остановилась за моей спиной, чувствую – контролирует. Написал «коза», а вместо того, чтобы перейти к следующему слову, добавил на автомате два лишних «за», получил в сумме страшное животное – «козазаза». Мама схватила за чубчик и как рванёт… В глазах потемнело от боли, а добрая половина моей красоты осталась у неё в руке… Швырнула клок волос на тетрадку с этой самой «козазазой» и пошла к доске. Стыдно, обидно. Вечером ручной машинкой остатки чуба сняла. Опять голова превратилась в лысую тыкву.

Когда потом кричал ей в лицо: «За что, за что гнобила меня в школе?!» – оправдывалась: «Из тебя ничего не получилось бы путного, одно озорство в голове всю дорогу». Последним хулиганом, на одни гадости способным, точно не был. В пятом классе уехал в интернат и передовиком оказался: читал лучше всех, по математике – лучше всех, писал грамотнее всех. Года через два снова съехал на трояки, но это от вольницы – сам себе хозяин. На двойки всё одно не скатился. В техникум поступил, стипендию всегда получал.

Ленин был для неё божеством. Твердила, надо брать пример с Владимира Ильича. Ещё один случай. В воскресенье утром проснулся, класс второй или третий, в школу не идти, за окном мороз, а от печного бока тепло идёт, лежу себе, она: «Ленин в детстве никогда не валялся в постели, стоило проснуться, сразу выскакивал из-под одеяла и делал зарядку». Дома, в школе повторяла: «У Ленина учёба всегда стояла на первом месте, вовремя делал уроки, выполнял все задания, учился на “отлично”, только по «Закону Божьему» была четвёрка. А зачем ему этот закон? Он прекрасно знал: никакого Бога нет».

Заставляла учить стихи про Ленина, как сейчас помню – зубрил «Ленин и печник».

Как я злорадствовал в девяностые годы, подбирая статьи про Ленина и его окружение. Для неё собирал. Приеду, швырну на стол тот же «Огонёк»: «На, читай, что творили твои коммунисты-ленинцы! Твердила нам “животных Ленин любил, кошечек да собачек”, а он людей сотнями тысяч уничтожал! Читай-читай! Крестьян, интеллигенцию, церковнослужителей, казаков под корень! Вот кто враг народа! Немецкий прихвостень!» Она растерянно моргала глазами, для неё раз в газете написано, значит, правда. А я с остервенением ору, наезжаю, будто она виновата.

Нашёл крайнюю. Приеду, напылю, нашумлю. В последний год из ума стала выживать… Никуда не денешься – надо забирать. Продал её дом в деревне, купил в нашем посёлке на соседней улице полдомика. Еды принесу, а она забьётся от меня под кровать. Не соображает. Вытащу, да наподдам. Бил, чё там скрывать. Будто битьём можно ум вернут. Дитё и дитё стала. Мне бы, дураку, взять в толк – всё, другой мать не будет. Нет, я от неё требую, как от нормального человека. Как-то прихожу, а она рисовую кашу, что принёс утром, всю по полу размазала. В злобе схватил скакалку, на вешалке висела, и протянул по спине несколько раз. Дурак! Какой дурак! Не понял, что это мне испытание на любовь, терпение, разумение… Не выдержал… Потом догадался женщину нанять, отдавал мамину пенсию, та ухаживала. Но смерти её не ждал, на что-то надеялся… Мне как по башке дубиной дали, когда умерла. До того стало невмоготу…

Дождь прекратился. Над нами ещё стояли тучи, но за Иртышём проглянуло солнце. На ближайшие дни синоптики обещали летнюю погоду, хотелось верить, горячее солнышко возьмёт своё, не в замочную скважину будет выглядывать с небосклона, а вольно ходить по чистой синеве. Двигатель заурчал, Николай развернул машину в сторону посёлка.

«После случая на кладбище, – рассказывала матушка, – я взялась за Николая, начала ему говорить, что надо каяться в грехе, просить прощения у Бога. Перед матерью опоздал виниться, теперь твой сыновий долг молиться за спасение её души. И каяться перед Богом за свой тяжкий грех – не почитание родителей. Говорила о необходимости исповеди, причастия. Твердил обычное в таких случаях: “Как это священнику, чужому мужику рассказывать о себе? Он, поди, тоже не святой”. Предложила поехать на исповедь в монастырь, если нашему батюшке не хочет исповедоваться. В обители, говорю, тебя никто не знает и ты никого. Вместе поедем. Не сразу согласился, долго думал, в конце концов сказал: “Едем!” Мучила его эта боль, да и сейчас мучит. У отца Иллариона после исповеди спросила: “Ну и как?” Он покачал головой: “Да уж субъекта ты мне привезла”».

Я попросил Николая показать церковь. Заодно и посёлок. Мы въехали на просторную улицу с ладными, ухоженными домами, справа и слева от дороги тянулись широкие ленты газонов. Трава на них, как отава на покосном лугу у Иртыша, радовала свежей зеленью. Не бродили по улицам свиньи, не паслись гуси. Без хрюшек село смахивало на коттеджный посёлок. В советские времена такой вид в Сибири имели немецкие деревни.

Церковь была окрашена в весёлый небесно-синий цвет.

– Тут был тихий ужас до матушки, – доложил Николай перекрестившись. – Когда она приехала, церковь занимала половину бывшего клуба. Священник жил в городе, в субботу приедет, вечернюю службу отслужит, в воскресенье литургию – и был таков до следующей субботы. Церковь ещё поддерживал, а вторая половина клуба стояла заброшенной, отопление обрезано. Прилегающей территорией тоже никто не занимался. Сколько машин мусора матушка вывезли… Свалка и свалка была.

Зашли в церковь, пол шёл под уклон, когда-то стелили его под кресла зрительного зала. Показывали здесь кино, выступала сельская самодеятельность.

– Пол я перестилал, половину плах поменял, а лаги не стал трогать, отличные лаги, так что уклон остался.

Мы прошли во вторую половину бывшего клуба. В своё время матушка убедила владыку устроить здесь православный летний лагерь для детдомовцев. Владыка благословил, а дальше делала всё сама – искала жертвователей, строителей… Николай показал мне две большие спальные комнаты с двухъярусными кроватями, кухню, просторную трапезную. Везде по стенам большие иконы – среди них и вышитые и полиграфической печати. На южной стене трапезной фотографии детей. Вот встреча владыки, служба в церкви, дети-алтарники, крестный ход…

Через боковую дверь Николай вывел меня в церковный двор. Он утопал в цветах. Розы, шафраны, флоксы, бархотки, петуньи… В глубине двора притчевый, из белого силикатного кирпича, домик.

– Матушка здесь жила, она и строила. Я стелил полы, электропроводку делал. Церковь тоже матушка до ума доводила. Деньги нашла, я поменял всю электропроводку, новую систему отопления поставил. А цветник этот – матушкина работа. Как уехала, жена моя подхватила эстафету. Дома на неё ворчу, зачем ерундой заниматься. На церковную территорию мои наставления не распространяются, поэтому развернулась вовсю. К церкви равнодушна, я не лезу, да и не умею объяснять, может, цветы помогут.

Спросил у Николая, где стоял старый храм. Он показал рукой на север:

– Через два дома.

Перед поездкой к Николаю позвонил матушке, она в разговоре поведала историю, услышанную от старожилов: ретивые комсомольцы-атеисты при закрытии церкви в 1937 году сбрасывали иконы со стен, вырывали из киотов и иконостаса, беснуясь, швыряли образа на пол храма и плясали на них.

Николай добавил:

– Тётя Нюра Васянина, самая пожилая наша прихожанка, в девчонках видела те пляски, сама не плясала, но видела.

Николай поднял с пола клочок бумажки.

– Ты знаешь, – посмотрел мне в лицо, – лет пятнадцать назад я бы и сам мог сплясать на иконах. Трезвым-то нет, а пьяным, скажу честно, не исключаю… Во всяком случае, пляшущих не остановил бы. Это точно.

Вечером Николай подвёз меня к трассе, я сел в маршрутку, по дороге почувствовал лёгкое першение в горле. Ноги-таки застудил хождением по мокрой траве. Надо оперативно принять контрмеры, дабы не получить ангину или бронхит. Из дома позвонил Николаю, доложил о благополучном прибытии на базу. Посетовал на своё легкомыслие – не ту обувь выбрал для поездки на село. Николай посоветовал ноги попарить в горячей воде, но главное – почитать вслух Псалтирь:

– Матушка как-то надоумила. Я тебе скажу, испытал на себе – помогает. Не поленись, почитай. Только обязательно вслух.

Духовник

Это было пятого сентября, даже шестого. Я зашла домой в третьем часу ночи. У подруги-соседки в двенадцатом часу с матерью стало плохо, позвонила мне в панике. Пока вызвали «скорую», пока машина приехала. Слава Богу, после укола болящей стало легче, уснула. Мы с подругой чай попили, сами успокоились…

Домой возвращаюсь, свет на кухне включаю, в углу полка с иконами. Основные иконы в комнате, где молюсь, но и на кухне есть. А под ними стоял большой кактус – разлапистый, высокий. Не на полу, на табуреточке стоял. Свет включаю… И порыв ветра… Сильный, как сквозняк. Казалось бы – появиться неоткуда: форточка на кухне приоткрыта, но двери, окна везде закрыты. Ветер иконки с полки махнул, все до одной полетели на кактус. Собрала, поставила на место… И нехорошо на душе стало… Сколько иконки стоят, никогда такого не случалось…

На следующий день звонок, знакомая, Тамара, сообщает: вчера в двадцать три часа десять минут по московскому времени (в два десять по нашему) в больнице города Иваново отошёл ко Господу наш батюшка. Мы были с ней духовными чадами игумена Бориса (Храмцова).

– Обзвони наших, кого знаешь, – попросила Тамара.

Я как начала рыдать. Одиннадцать лет, как батюшка Борис уехал из Омска, и все эти годы собиралась к нему. Когда у нас в селе храм открыли, своего батюшку прислали, первое время путалась, называя его отцом Борисом. Хотя таковым не был.

К отцу Борису сначала собиралась в Черниговский скит Троице-Сергиевой лавры, потом в Варницкий скит, потом в Антушково. Та же Тамара звала:

– Он же наш духовник, поехали. Не бери пример с меня, помчалась, как загибаться начала. Сразу время нашла.

И я, случись беда, полетела бы к нему. Не сказать, всё шло в жизни гладко, да, слава Богу, и у меня, и у близких – терпимо. Изредка обменивались письмами с батюшкой, поздравлениями к церковным праздникам. А поехать к нему не случилось, суета держала, работала главным бухгалтером… И казалось: успеется, батюшка мой ровесник, всего-то пятый десяток идёт…

Познакомились мы после смерти папы моего папы. Он на моих руках отошёл ко Господу. Первая смерть близкого человека, я глаза папе закрыла… Потрясение, катастрофа. Мне тридцать лет, ему шестидесяти не было. Жить бы да жить… До конца не верила, папа может умереть. Казалось, вот-вот будет перелом, болезнь отступит…

На следующий день после похорон поехала в Омск, бабушка отправила заказать отпевание:

– Нина, поезжай, откладывать нельзя!

Отпевали в Крестовоздвиженском соборе. В тумане прошло для меня. Не слышала молитв… Вспомнились поездки с папой по полям. У меня было три брата. Папа гордился сыновьями, да ко мне, девочке, младшенькой в семье, отношение особое. Братья подсмеивались – «папин хвостик». Любила с папой ездить на мотоцикле. Папу отпевают, у меня перед глазами картина: жаркий сухой август, жёлтое пшеничное поле справа и слева от дороги, я на заднем сидении, вцепилась в папу. За мотоциклом клубится пыль, а мы мчим на закат. Большое солнце уходит за горизонт, небо пылает, провожая его, а моя душа в восторженном полёте. Рёв мотора счастливо будоражит кровь, хочется петь. И папина надёжная спина.

После отпевания дали мне земельку. А я не знаю, что с ней делать. Священник спрашивает:

– Вы знаете, как высыпать земельку на могилу?

Пожала плечами. Он начал объяснять.

Что отметила на отпевании – голос священника. Высокий, чистый. «Вечная лета» запел, у меня слёзы потекли – папы больше нет… До этого держалась…

Это был иеромонах Борис.

Подружка прочитала про него книгу, в восторге звонит:

– Нинка, какая ты счастливая, у тебя в жизни был такой духовник! Настоящий старец, прозорливый, даром исцеления обладал! С тобой было какое-то чудо по его молитвам?

– Ещё какое, – говорю, – к Богу пришла, благодаря батюшке.

Не обратись он ко мне после отпевания, я бы поехала на автовокзал и неизвестно – когда пришла в церковь. И вообще – пришла бы. У нас в селе лишь в начале девяностых отдали клуб под храм.

Отец Борис объяснил, как обращаться с земелькой, при этом почувствовал моё сиротское состояние.

– Вы крещённая? – спрашивает.

– Нет, – говорю, – погружённая.

– А давайте я вас окрещу? Прямо сейчас.

Погружала меня бабушка Лиза. Всех младенцев в нашей деревне погружала. До школы меня брала с собой на таинство. Если по какой-то причине не возьмёт, столько слёз было, обид. У бабушки было медное распятие. Посреди комнаты ставился таз с водой, он играл роль купели. Бабушка над ним «Отче наш» прочитает, распятием перекрестит. Если была свеча – зажигала. Церковные свечи продавали только в храме в Омске. И не всякому, собирающемуся в город, могла бабушка заказать, не каждый и согласится в церковь зайти. Так что дефицитом были свечи. Само крещение меня не очень интересовало, бабушка читала молитвы, поливала ребёнка водой. Основное для меня во всём этом было застолье. Хозяева угощали вкусностями. Я гордо сидела рядом с бабушкой, считая себя вторым лицом в проведении обряда. Бабушку в селе уважали, она ещё и костоправом слыла – хорошо вправляла суставы. Палец кто выбил, ногу подвернул, ещё что-то подобное – шли к ней.

Бабушка Лиза 1895 года рождения. В нашей деревне церкви никогда не было. Бабушка рассказывала, по большим праздникам женщины совершали паломничество в Тару. Чуть не сто километров проходили. А шли через Колосовку, где-нибудь в деревне по дороге ночевали.

У бабушки был уголок с иконами: Спаситель, Божья Матерь «Казанская» и Николай Чудотворец. Все металлические. Перед Пасхой бабушка пекла куличи. Мы их звали пасхами. Много позже с удивлением узнала, пасха из творога готовится. В детстве пасха – это кулич. Какой запах распространялся по дому, когда бабушка пекла их.

На Пасху бабушка будила, меня и братьев, рано-рано. Первое, что каждый из нас делал, поднимал подушку. А там крашеное яйцо. Ангел принёс. Сначала верила в Ангела безоговорочно, позже начала донимать бабушку. Перед Пасхой она скажет:

– Будешь примерной девочкой, Ангел тебе крашенку принесёт.

Я в пику ей начну приставать:

– Это ведь ты, бабушка, подкладываешь, я знаю – ты. Сознавйся уже!

– Чё бы я подкладываю, оно мне надо! Ангел видит, ты хорошая девочка, вот и приходит ночью.

– Нет, это ты! Я все яйца, какие накрасишь, пересчитаю, а ночью спать не буду, тогда посмотрим.

Как ни караулю Ангела, как ни стараюсь глаз не сомкнуть, всё одно сморит сон. Утром нахожу крашенку.

– Бабушка, когда ты ухитрилась подложить?

– Ниночка, спала я, спала. Натопталась за день, пасхи пекла, яички красила… Ангел принёс…

– Вот я сейчас проверю.

У меня ещё один аргумент в запасе. Пересчитываю все крашенки, что лежат в глубокой тарелке. Нет, сколько было вчера, столько и осталось, на четыре их число не уменьшилось.

Ни разу бабушка не созналась. Я сейчас так внучке Насте подкладываю яички, под подушку с краешка… Утром найдёт и верещит от счастья. Ещё верит в Ангела, скоро начнёт тормошить: «Это, бабушка, ты подложила».

Поднимали нас на Пасху рано-рано, чтобы солнышко смотреть. Рублёные сени, в них окно на восток. Окно небольшое. Вчетвером облепим, толкаемся, каждому хочется удобнее позицию занять. И вот появляется солнце. Один раз было сначала золотой столб, островерхий столб поднялся. Вонзился в небо. Золотой, по краям малиновый… Он рос и вытягивал за собой солнце…

– Играет, играет! – закричим хором.

Солнце всё в движении, пульсирует, дышит. Не ровным кругом понимается над горизонтом. Вот, увеличиваясь, идёт на тебя, потом начинает уменьшаться, и снова увеличивается, движется вперёд… Разноцветные круги вокруг него – жёлтые, зелёные, красные… По небу сполохи расходятся. Солнце может менять форму – привычный круг вытянется в эллипс, а то едва не квадратом станет… Завороженно смотрим… Чудо.

Бабушка откроет дверь в сени:

– Христос воскресе!

Мы хором:

– Воистину воскресе!

– Бабушка-бабушка, – кричу, – посмотри!

– Вы всё окно заняли, как мне смотреть?

– Я тебя пущу!

– Ладно уж… Смотри сама…

Потом бабушка звала:

– Пошли разговляться.

Возможно, бабушка в чём-то соблюдала пост, остальные – нет. Но раннее пасхальное утро начиналось с «разговения». Вся семья садилась за стол. Мы, детвора, каждый держал в руке подаренную Ангелом крашенку. Мама, папа, бабушка – тоже брали по яйцу. Бабушка, как самая старшая в семье, совершала следующий ритуал. Начинала с папы. Опускала в его ладонь свою крашенку и, с возгласом «Христос воскресе», забирала его крашенку. Папа отвечал: «Воистину Воскресе», продолжая держать руку над столом. Бабушка со вторым «Христос Воскресе» забирала свою крашенку, а его возвращала ему на ладонь. Затем это повторялось с мамой и каждым из нас. Так славили Пасху, Иисуса Христа. Я, как младший ребёнок, последней возглашала: «Воистину воскресе!» И ещё говорила:

– Бабушка-бабушка твоя крашенка поцеловалась с моей!

Затем мы весело проверяли яйца на прочность: у кого крепче! Стуча одно о другое, выявляли победителя и принимались дружно чистить яйца. Но не сразу начинали есть. Бабушка или мама крошили крашенки, складывали в миску и поливали горячим растопленным домашним сливочным маслом. Только после этого начинали ложками «разговляться», вкушая яйца с куличом. Большой кулич стоял в центре стола. Запивали чаем.

Бабушка любила хороший чай. Не пила морковный, могла травяной сделать, но в праздники пили чёрный чай. Бабушка в чаях разбиралась. Когда дедушка служил в армии в Петербурге, это ещё до революции, ездила к нему, жила одно время там. И пристрастилась к хорошему чаю. Ленинград называла только Петербургом. Мы, внуки, её всегда поправляли, она не поддавалась.

После разговения, часа через два, бабушка с мамой накрывали стол для плотного завтрака, подавалось мясное блюдо, ставилась домашняя ветчина…

Такая у нас была Пасха.

На Рождество Христово бабушка обязательно делала сырнички. Не сырники, а сырнички. Сырники пекут на сковородке, сырнички – нет. Из домашнего творога и сметаны делаются сначала шарики, затем бабушка их сжимала в лепёшечки, украшала клюквой или конфетами «горошек». Объеденье. Мороженого в деревне не было, сырчики шли вместо него…

Для себя, воцерковляясь, решила: сырнички символизируют, Иисус Христос родился среди скота – коровок, овец – поэтому праздничную рождественскую трапезу следует начинать с молочного.

Из святых бабушка почитала Николая Чудотворца, а Ильёй-пророком нас пугала. Гроза, дождь – загоняла домой:

– Пророк Илья на колеснице летит по небу, ударит молнией! Ну-ка марш домой.

Боясь «колесницы Ильи», забегали от неё под крышу.

От бабушки если и слышала молитвы, запомнилось: «Господи, помилуй, Пресвятая Богородица, защити, Николушка, помоги!» Николая Угодника ласково звала Николушкой. Чаще к нему обращалась. Через неё и для меня Николушка родным стал. Бабушкина медная икона Николая Чудотворца перешла ко мне.

С Николаем Угодником расскажу два чудесных случая.

В восьмом классе выяснилось – я прирождённый дискобол. Перед районными легкоатлетическими соревнования учитель физкультуры срочно принялся выяснять, кто из нас, школьных спортсменов, что-то умеет в данном виде спорта. По метателям специализации в деревне не было, а надо кого-то выставлять, чтобы школа «баранку» в итоговой таблице не получила. Я и метнула. Так-то спортивная была: бегала хорошо, в волейбол играла, но диск не метала. Учитель физкультуры остался доволен:

– Огородникова, у тебя взрывная энергия. Девушки-метательницы обычно крупных форм в плечах, ногах и остальной фигуре, ты не богатырша, а как метнёшь – держи-лови! Молодец! Будешь честь школы защищать!

Стал меня тренировать. Я на районных соревнованиях лучше всех «богатырш» метала. Основным соперником была Рита – симпатичная девчонка, но большая. Немка. Выше меня, шире, лицом красивая, блондинка. То она метнёт дальше, то я. В девятом классе одолела её. Победитель едет на областные соревнования. Я, само собой, на седьмом небе. Это сейчас кажется смешным, тогда событие вселенского масштаба для деревенской девчонки – поездка в Омск в составе сборной района. Толком ни разу в Омске не была. Отец несколько раз, отправляясь в Омск по делам, меня прихватывал. Утром уезжали, вечером возвращались. И вот еду на целых три дня. На душе праздник – такое событие. А на меня раз и ушат холодной воды – нужна спортивная форма. На районных соревнованиях разрешалось выступать в трико и футболке. На областные нужны спортивные трусы. У меня сроду их не было. Заикаться дома: мама, сшей – бесполезно. В семье строго соблюдались правила: чужих вещей не брать, домой чужие не приносить, вещами (сегодня я ношу кофточку подружки, завтра – она мою юбку) не обмениваться. Бесполезно было заикатьсямаме: можно у подружки переночевать? Это не обсуждалось. Никаких ночёвок на стороне. И вдруг: «Мама, сшей трусы». Реакцию знала на двести процентов. Мама бы за голову в ужасе схватилась – дочка будет с голыми ногами перед людьми выступать. Стыд и позор!

Как из тупика выходить? В школе формы не было, у подружек – тоже. Так бы взяла тайком от родителей, их в Омске на стадионе не будет, не увидят. Уже хорошо – на соревнования отпустили. Ломаю голову – как быть? Учителя физкультуры побоялась посвящать в проблему. Скажи, он позвонит в район: «Огородникова не готова». В результате Риту-немку отправят вместо меня и дело с концом. У неё форма есть, на районных соревнованиях в спортивных трусах выступала.

Иду в отчаянии по деревне. Что делать – ума не приложу. Завтра утром ехать…

Иду и говорю: «Николушка, так хочу поехать, так хочу! Нас в театр должны повести! Мороженое хочу поесть! Ты же знаешь, у нас в деревне мороженого нет!» Иду, сетую на судьбу, прошу. Никогда к Николаю Чудотворцу до этого не обращалась. Тут вспомнила бабушкину науку: если что, проси Николушку. Послеобеденное время, дорога пустая. Вдруг чуть в стороне от меня, ближе к обочине вихрь. Невысокий, метра на полтора поднялся… Закрутил фонтанчик пыли, секунду повисел и исчез. Я посмотрела на вихрь, потом взгляд опускаю, и глазам не верю – десятка. Красная с Лениным купюра. Для меня школьницы сумасшедшие деньги. И не только для меня. Бабушка пенсию девятнадцать рублей сорок семь копеек получала.

В центре деревни стояло два магазина: продуктовый и промтоварный. Захожу с десяткой в промтовары, а там продаются спортивные атласные трусы. Чёрные с отливом, лампасы в виде двух параллельных белоснежных полосок. Очень красивые! Мой размер. Как сейчас помню – девять рублей восемьдесят копеек стоили. Покупаю, приношу домой. Что удивительно, никто ни разу не спросил: откуда у меня эти трусы, где их взяла? Ни разу. Вот так. Вихрь возник, будто обращая моё внимание – посмотри, не пройди мимо.

Призового места на соревнованиях не завоевала, были девчонки с настоящей взрывной энергией, зато Омск посмотрела – неизгладимое впечатление оказал. Решила – учиться после десятого поеду только в Омск. Мама настраивала на Тару, там жила тётя, но я поехала в Омск.

Второй чудесный случай следующий. Это уже из последних времён, когда никакие диски не метала, в спортивной форме не щеголяла. Никола Зимний связан у меня с двумя загвоздками. Моя мама родилась на Николу Зимнего. Это раз, два – храм в селе, где живу, в честь Николая Чудотворца, и престольный праздник девятнадцатого декабря. Каждый год в этот день разрываюсь. К маме в деревню надо съездить и на службу, Николушку славить, попасть. Ни то, ни другое пропустить нельзя. Выхожу из положения следующим образом. Восемнадцатого декабря еду к маме, весь день провожу с ней, ночую у неё. Утром поздравляю, дарю подарок и с первым автобусом еду в храм.

В тот раз получилось, на автобус бежать, а у меня на сапоге замок заело. Минут пять потеряла, пока застегнула. Выскакиваю, на улице темно и метель. Никольские морозы ещё не грянули, не разошлись, зато вьюжило. Ветер встречный, в лицо снегом бьёт. Я почти бегу. Автобус без пятнадцати восемь отходит, как раз к службе успеваю. Следующий после обеда. Осталось метров сто до остановки, красные огоньки автобуса увидела сквозь вьюгу. Порадовалась – есть автобус. Всякое бывало, мог и сломаться. И вдруг огоньки моей надежды начинают движение – автобус трогается с места, набирает скорость. Я как закричу в полный голос. В завесу снега, в темноту, в метель, как заору: «Николушка, батюшка, я на службу хочу!» Автобус проезжает метров двести и останавливается. Я со всей силы побежала, вспомнила спортивную юность, в автобус заскакиваю. На сиденье рухнула:

– Спасибо! – говорю водителю.

– Парня благодари, он вас увидел!

Отдышалась, пришла в себя! Смотрю, все окна автобуса белые от инея, толстый слой на каждом? На улице метель и темно, как меня мог кто-то увидеть?

Это я забежала вперёд. До тридцати лет представляла Пасху, Рождество Христово по детским впечатлениям, ничего больше не знала, не понимала и не пыталась узнать. Пока папа не умер. После отпевания батюшка Борис крестил меня. Сказал, что теперь надо обязательно исповедоваться, причаститься.

К батюшкиным словам отнеслась серьёзно. Отца помянули на девять дней, а в воскресенье (в иные дни не могла) поехала на первую исповедь. Волновалась страшно. Хотя не представляла, что такое настоящая исповедь. Не знала, как готовиться к ней, к причастию. Каноны, правило не вычитала. По своему разумению решила, на исповеди женщина должна каяться в женских грехах. Какие другие могут быть? Не зря люди говорят: тот согрешил с этой, а та – с тем. Это и есть грех. Был период в моей семейной жизни, муж загулял, я тоже в санатории с мужчиной познакомилась. Путано рассказала батюшке. Он вдруг спрашивает:

– Аборт делали?

Я чуть от стыда не сгорела. Лицо, чувствую, запылало, жаром обдало, сердце заколотилось. Как сказать об этом постороннему мужчине? Батюшка Борис увидел моё волнение.

– Простите, – говорит, – если обидел вас.

Понимал моё состояние. Повезло, что именно он исповедовал. Будь кто другой на его месте, не знаю, как повела себя. От него исходила любовь, материнская забота. Всегда бережно на исповедях расспрашивал. Понимал, как мне трудно преодолеть себя.

Маме однажды высказалась:

– Мама, ты нас неправильно воспитывала! Требовала: должны поступать так, чтобы никто о нас ничего дурного не сказал. Для тебя важно одно – не скомпрометировать себя в глазах других, и нам это в голову вбивала. А люди разные, как не веди себя, всё равно будут о тебе всякое говорить. Придумают, чего и не было. В результате мы выросли стеснительными, не пробивными, с комплексами «что люди скажут».

Мама спорила со мной, не соглашалась. Ну да ладно, я отвлеклась… Батюшка Борис допустил до причастия. Не посмотрел, что я каноны не вычитала, по-настоящему не приготовилась.

Не всё ему рассказала на первой исповеди. Потом уже приходила с длинным списком грехов…

А в тот первый раз литургию служил другой священник, исповедуй он – точно не допустил бы к причастию. Вышел со Святой Чашей. Я руки на груди крест накрест сложила, подхожу… А дрожь в коленях, волнуюсь страшно… По сей день на исповеди волнуюсь, каждый раз стресс для меня. И если очередь – тяну до последнего к батюшке подойти, всех пропускаю. К Чаше сейчас спокойно подхожу, а тогда всё в первый раз…

Крестик носила на цепочке. Крестик золотой, цепочка золотая. За день до поездки в церковь цепочка порвалась. Вовремя заметила, с лёгкой душой крестик цепочкой обмотала и положила в кармашек сумки. Сумка при мне, поэтому считаю – я с крестиком. Наметила в Омске после церкви зайти в мастерскую и отремонтировать.

Увидел или нет отец Борис во время исповеди, что я без крестика, – не знаю. К Чаше подхожу, священник бросил взгляд на меня и грозно на весь храм:

– Где на тебе крестик?

В мирской жизни был у меня один начальник, никогда голоса не повышал, даже если подчинённые того заслуживали. Но чаще работала под началом тех, кто считал, только грозный голос доходит до подчинённого. Так и в церкви случается.

Перед первой исповедью, первым причастием полночи от волнения не спала, с пяти утра на ногах, два часа из дома до храма добиралась…. Было чувство: я умру от стыда после слов священника «где на тебе крестик?». Воскресенье, народу полный храм, что-то лепечу в своё оправдание, мол, цепочка порвалась, крестик со мной в сумке.

– Что это за православный, носящий крестик в сумке! Хотя бы в церковь надела! Да ещё на причастие без креста!

Распушил меня.

В это время батюшка Борис кого-то из последних исповедовал. Услышал грозный монолог по моему адресу, прекратил исповедь, в церковной лавке взял крестик, попросил у женщин-прихожан булавку… Всё молча.

Стою перед Чашей в полной растерянности. Священник не гонит, но и не причащает. Батюшка Борис подошёл ко мне, пристегнул к кофточке крестик. Улыбнулся ободряюще.

Я причастилась. Отошла от Чаши, слёзы душат. К слезам стыда прибавились слёзы благодарности.

После службы батюшка Борис подошёл, поздравил:

– Со причастием вас!

Глаза светятся. Больше меня рад.

– Приезжайте чаще, – позвал, – буду вас ждать.

Подарил мне молитвослов. Тогда такие книги были большой редкостью. Молитвы переписывали от руки.

– В воскресенье приеду обязательно! – вырвалось у меня.

– Буду вас ждать!

Так батюшка стал моим духовником. Учил:

– Чтобы Бог услышал тебя, старайся молиться сердцем, а не кончиком языка.

Все, кто знал батюшку, говорят о его доброте, любви, прозорливости. А какой был красивый. Даже по фотографии видно. Это ему мешало… После тысячелетия крещения Руси в отношении к религии послабления начались. Новые люди появились в церкви, которых раньше и близко не было. Вокруг батюшки стали крутиться восторженные дамочки.

– Ой, батюшка, у вас такой голос красивый, такой ангельский. Как запоёте…

– Вы такую проповедь сегодня прочитали, столько откровений для меня. И так просто, доходчиво, без зауми!

– После исповеди, батюшка, я всю ноченьку не спала, думала над своей грешной жизнью. Вы так хорошо разъяснили мне!

Он смущался. Видно было, насколько неловко слушать комплименты. Не нужны ему были эти восторги… Не этого ждал от нас. Дамочки окружат после службы, не отпускают… Другая духами обольётся, в церковь собираясь. Я и сама грешная, поначалу не знала. У меня были настоящие французские духи. В торговле как-никак работала. Помаду знала – нельзя в церковь. Это с детства врезалось в память. От бабушки. Мама собирается в Омск, бабушка наказывает свечи купить, обязательно предупредит:

– Помаду сотри, как в церковь пойдёшь! Да икону не забудь на аналое поцеловать!

Про духи бабушка не говорила. А батюшка ни разу слова не сказал. Хорошо, пожилая женщина, что в церкви несла послушание, сделала замечание:

– Ты ведь не в клуб за кавалерами, в храм Божий пришла.

– А что нельзя?

– Сама как думаешь? Почему-то враг ладана боится, а не духов твоих. Батюшка монах, а вы вокруг него вьётесь срамницы, прохода не даёте… Ни стыда, ни совести…

Уехал батюшка неожиданно, в 1990 году. Учился заочно в Москве в духовной академии, поехал сдавать экзамены и не вернулся, вступил в братство Троице-Сергиевой лавры… Сначала восстанавливал Черниговский скит лавры, потом восстанавливал Троице-Сергиев Варницкий монастырь, что на родине преподобного Сергия Радонежского. Моя знакомая Тамара… Тоже из восторженных женщин, что окружали батюшку в Омске, потом-то по-настоящему воцерковилась. Беда заставила – серьёзно заболела, врачи настаивали на операции, поехала к батюшке, он не благословил делать операцию. По его молитвам Тамара полностью исцелилась. Возле Варницкого монастыря духовные чада батюшки стали покупать дома. Тамара звала меня туда. Я отказалась, а она купила домик. Полтора года жила.

Батюшка организовал монастырское хозяйство с сельхозугодиями, огородами, молочными коровами, лошадьми. Брал в трудники монастыря бездомных, обездоленных, пьяниц, потерявших всё и вся в миру. По его молитвам излечивались, возвращались к жизни даже наркоманы. Батюшка создал в монастыре православную школу, библиотеку. Было много жертвователей. Расцветал монастырь. За что и ополчился враг. Посыпались наговоры на батюшку, начались гонения в прессе… В итоге батюшку отстранили от наместничества монастырём. Он переехал в Ивановскую епархию. Те, кто пришёл на его смену в Варницы, быстро свели на нет всё то, что было создано до них. Тамара без слёз не могла рассказывать. Коров на бойню, земля под полями и огородами одичала на радость бесам. Тамара вернулась в Омск, домик за бесценок продала. И продолжала ездить к батюшке, теперь уже в Иваново. Внесла свою лепту в последнее его дело – создание монастыря в честь Сошествия Животворящего креста Господня возле села Антушково, где в 1423 году сошёл над болотом Нерукотворный Животворящий Крест Господень.

Это сейчас, после смерти батюшки, когда узнала о нём в интернете, пришло понимание – он был старцем. Как архимандрит Кирилл (Павлов), протоиерей Николай Гурьянов, схиархимандрит Иона (Игнатенко). В сравнении с ними был молодым, и уже старец. Бог сподобил мне встречу с таким человеком.

Тамара, которую я осудила как восторженную дамочку, помогала батюшке и в Варницах, и в Антушково, а я вот, невосторженная, так и прособиралась к нему. Обменивались поздравлениями, писала батюшке о своих проблемах, он благословил исповедоваться в письмах, просила молитв. Однажды поплакалась за сына, связался с мутной компанией, поделать ничего не могла. Батюшка прислал иконку «Неупиваемая Чаша». Хотя у сына проблем с пьянством не наблюдалось, спортом занимался. Но через год после смерти батюшки вдруг начал пить, даже запиваться. Вот когда достала образок, что батюшка прислал, начала читать акафист Пресвятой Богородице иконе «Неупиваемая чаша». Кроме этого к батюшке постоянно взывала: «Батюшка, помоги, моли Бога о рабе Божьем Максиме, пропадает мой сын!»

Выправился Максим, одумался, завёл семью. Не сразу повенчались, но уговорила, через невестку действовала. Внучка Настенька растёт.

Батюшка при жизни, бывало, с улыбкой спросит:

– Нина, меня в молитвах упоминаешь?

Махну рукой:

– Каюсь, батюшка, себя забываю в этой круговерти.

– И себя не забывай, и меня вспоминай!

– Буду стараться.

Медленно у меня шло. За один случай по сей день стыдно. Казалось бы, мелочь, пустяк. Ну, ошибся человек по своей глупости. Случилось вот что. Советское время, шампанское в дефиците, перед Новым годом, дня за три до тридцать первого, приехала в храм и привезла батюшке подарок к празднику – шампанское, да какое, крымское из Нового Света. Мне подружка привезла, а я – батюшке! Сама простое попью, а батюшке, дорогому человеку, самое-самое… Плюс к шампанскому банка растворимого кофе. Тоже дефицит. Отличный бразильский кофе, сейчас такой не купишь. Вручаю батюшке, он отказывается:

– Нина, кофе возьму, шампанское нет.

– Вы что, батюшка, это из Нового Света. Лучшее советское шампанское! Лучше не бывает. Настоящее!

– Нина, зачем мне шампанское?

Ведь навязала. Не смог не взять. Не захотел обидеть. Не стал объяснять, он монах, какое ему шампанское. Я по своей наивности не сообразила… Батюшка в ответ иконку подарил – Сергия Радонежского. Простенький печатный образок. Поставила в сервант. Это сейчас у меня всё одной комнате – иконы, духовная литература, распятие, что от бабушки досталось, на стене. Кельей зову. Тогда этого не было. В серванте на полке стоял хрусталь, за ним к стеночке прислонила Сергия Радонежского. Сторона солнечная, иконка в первый же год выгорела, краски поблекли, лицо святого толком не различишь. Не будь подарком батюшки – сожгла бы.

После смерти батюшки достала образок из серванта, поставила на божницу впереди всех икон. И что вы думаете, краски стали приобретать первоначальный вид, цвета насыщаться. Иконка полностью обновилась.

Значит, батюшка и меня, неразумное чадо, помнит!

Репетиция блудного мытарства

Два окна горницы выходили на юг, одно на запад. За ними март. Снег в огороде горит сверкающей чистотой. Щедрое весеннее светило ещё не в силах растопить его, да и, пожалуй, не хочет рушить такую красоту. Снег искрится под небесными лучами, переливается. Огород идет под уклон к соседскому забору, от которого мало что осталось. Как и от дома, стоящего чуть выше (позже подойду к нему с улицы). Без крыши дом, часть стены обрушена, в проломе виден беленый бок русской печки. Есть что-то печально-притягательное в заброшенном жилье. Куда подевались хозяева? Что заставило бросить дом, оставить его без будущего? Смерть? Болезнь? Старость? Или поиск лучшей доли? Снег сугробом лежит у печки. Тревожна символика – сугроб у печки.

Мы сидим с Антониной Ивановной за столом. Трапезничаем. Великий пост. Антонина Ивановна потчует меня грибным супом. Искренне нахваливаю. Вкусно. Очень вкусно. Оказывается, дело не только в грибах, которые собирала своими руками. Готовит на луковом бульоне. «Штучки три луковицы покрошить, – раскрывает кулинарный секрет, – минут десять поварить, и бульон готов. Лук выбираете и варите хоть с чем – грибами, картофелем…»

О себе Антонина Ивановна говорит: «Не девичий возраст, но мой». Ей под семьдесят. Живет в домике одна. Гости частенько наезжают, но больше одна.

– Так хорошо здесь молитва идет, – делится сокровенным, – нигде так не молилась.

Нас познакомили с Антониной Ивановной на православной ярмарке. Обменялись сотовыми телефонами. Внёс её в заветный список потенциальных собеседников, но прошло более года, прежде чем сделал звонок, собираясь в эти края. Не особо надеялся на положительный результат. Однако всё сложилось более чем удачно. «Помню-помню, – сказала Антонина Ивановна, – давно жду, обязательно заезжайте, когда ещё рядом с моим селом окажетесь».

Разговор у нас течет по-деревенски плавно, торопиться некуда. Антонина Ивановна рассказывает о детстве, о том, как пришла в церковь.

– У Чехова когда-то прочитала, – Антонина Ивановна подливает мне чай (тоже фирменный – из иван-чая), – что жизнь каждого человека достойна сюжета небольшого рассказа. Вдруг что-то напишите, мои ошибки кого-то предостерегут. Неспроста ведь нас Бог свёл. Все у него промыслительно.

Антонина Ивановна ставит заварной чайничек на подставку из кружочков можжевельника.

– Со мной однажды была проведена репетиция блудного мытарства, – начинает рассказ Антонина Ивановна. – Познакомилась с мужчиной. Зашла к подруге в библиотеку. Там и познакомились. Владислав был начитанным интеллигентным мужчиной. Мы спорили о Булгакове. Я у кого-то из иерархов церкви вычитала, что «Мастер и Маргарита» – это евангелие от сатаны. Владислав тактично не соглашался, убедительно говорил, что Булгаков как раз и показывает своего Иешуа глазами сатаны, который хочет представить Христа только человеком. Писатель не зря первоначально называл роман «Секретарь с копытом». А кто такой Мастер? Самый немощный, самый бледный персонаж романа. Он одержим, он орудие.

Мы с Владиславом частенько гуляли по вечерам, беседовали. Переписывались по электронной почте. Он называл меня в письмах «моя солнечная радость». Мало-помалу бес меня взял в оборот, закрутил. Разыгралась страсть. По апостолу Павлу лучше вдове при церкви жить, а если не получается – выходи замуж.

Венчались мы с мужем, как он инфаркт перенес. До этого на все мои просьбы один ответ – «потом как-нибудь». Здесь сам предложил. Я перед этим думала-гадала, как бы подъехать, как бы улучшить момент, подгадать под настроение. Он вдруг: «Ну, что, мать, обвенчаемся». В реанимации дал Богу обет обвенчаться, если выкарабкается.

Получилось просто великолепно. Подруги мои в церковь набежали и завалили цветами. Время самое благодатное – сентябрь. Одна охапку роз принесла – всю дачу обкарнала, другая шикарнейшие хризантемы подарила… И гладиолусы были, и георгины… Неделю, как в оранжерее жили. Никаких ваз дома не хватило, банки все под соленья ушли, по соседям собирала вазы, трехлитровые банки. Цветы стояли на полу, на столах, комоде, подоконниках.

Муж восстановился после инфаркта на сто процентов, да чувствовал – немного ему осталось. Несколько раз поднимал тему: если что с ним случиться, чтобы выходила замуж, как попадется хороший человек. Начну пресекать разговоры с намеком на траурную рамку, в полушутку бросит: «Две головешки лучше тлеют». Обижусь на «головешку», он переведет: «А мне ты не разрешаешь разве, случись, что с тобой?» – «Да хоть каждый месяц заводи новые головешки!»

За Владислава как я выйду? Он женат. И вообще, рассудком прекрасно понимала – не то это, не то. Когда любишь, ты в полете, в солнечном измерении. Тебя окрыляет, вдохновляет чистое… Тут трусит и колбасит. Навязчиво сидит в голове мысль о нём. Пытаюсь избавиться – не могу. Прихожу домой, сразу к компьютеру, жду его писем, звонков. А то не удержусь – сама позвоню. Вечером могли часами разговаривать. Они спали с женой в разных комнатах. Он брал трубку в постель, накрывался одеялом, мы шептались…

Владислав чувствовал мою симпатию к нему. И мои сомнения. Не торопил события, но целенаправленно вел к развязке. Ладно бы я искала до этого мужчину, думала – вот бы встретить кого. Нет же. Помимо моей воли дали его. Да так, что не выходит из головы – притяжение постоянное.

У святых отцов вычитала: в моем случае надо бежать, иного спасения нет. Я Бога молю помочь, сама жду писем, эсэмэсок, звонков, встреч. Стараюсь сдерживать себя, но в постоянном ожидании.

Антонина Ивановна подхватывается со стула – печка прогорела. Вызываюсь сходить за дровами. Категорически отказывается. Только сама. С вкусным звуком падают поленья перед топкой. Промерзшие они именно так грохаются на широкие плахи пола.

Антонина Ивановна берет сухое полено с припечка, начинает ножом откалывать щепки. Снова отказывается от моей помощи. Вдруг откладывает полено и говорит, что электронный паспорт брать не будет, если начнут вводить. Спрашивала у батюшки, тот сказал, что каждый сам выбирает, нет всеобщей установки для православных – брать или нет.

– Могут начаться проблемы с выплатой пенсий. Я решила тренироваться. На три тысячи в месяц вполне можно прожить. А мне одна знакомая говорит: она на тысячу живет. Деньги дочери отдает. Как и у меня – у нее овощи с огорода. Соленья заготавливает… То есть, можно и на тысячу, если что… Молоко покупает лишь чай забелить. Мясо вообще исключила из рациона… Ну да этот скоромный продукт меня не волнует – давно не ем. Думаю как-нибудь провести эксперимент – попробовать месяц на тысячу прожить…

Антонина Ивановна чиркает спичкой, подносит к бумаге, огонь перескакивает с неё на щепу, та подхватывает жадные язычки… Вскоре печь начинает гудеть, тяга хорошая.

– В техникуме дружила с мальчиком, – возвращается к рассказу Антонина Ивановна. – Сашечка. Вьющиеся волосы. Рослый. Глаза – ну васильки и васильки. Застенчивый. Три года с ним рука в руке ходили. Кино, парк, качели-карусели. Какие-то поездки за город. Ничего такого не было. Скажи сейчас кому – за подвиг сочтут. А мы в те времена другими были. Сашечка берег меня. На преддипломную практику меня отправили в одну сторону, а его – в другую. Расстались на полгода.

В заводском общежитии в комнате напротив жил молодой специалист – Андрей. Мне восемнадцать, ему двадцать один. С первого вечера прилип, как банный лист. Не отходил. Мне приятно, взрослый, самостоятельный мужчина оказывает знаки внимания… Каждый вечер куда-нибудь ведет – в кино, в театр, на концерты. Сашечка письма через день да каждый день шлет. Дурацкие, скажу честно. Совсем еще мальчишечка был. Никакой конкретики о будущем, о совместной жизни. Неопределенность. Потом скажет: «Это ведь само собой предполагалось, раз столько лет дружили, значит, вместе навеки». У Андрея ухаживания не просто так – самые серьезные намерения. Никакого ветра в голове, уверенный в себе, умный.

Пять месяцев мы с Андреем женихались, а потом расписались. Свадьбу устроили вскладчину на квартире у товарища Андрея. Таз винегрета девчонки сделали, сыр, колбаса вареная, шампанское, шпроты… Пельмени, правда, покупные. Водка, само собой… Я ездила через полгорода за тортом. Сначала заказывать, потом получать. Красивый – два лебедя, сердечки. Привезла и не могла налюбоваться. Андрей платье на свадьбу купил – в ателье заказывали. Вместе материал выбирали, на крепдешине остановились… Плечи по сей день помнят его шершавую воздушность. Мое первое заказное платье. Гармонист так вдохновенно в середине вечера растянул меха, что локтем угодил в самый центр торта. Порушил лебедей. Все равно съели, и всю жизнь тот свадебный торт, лебедей, оставшихся на рукаве гармониста, вспоминали с Андреем.

Диплом защищала в техникуме. Уезжала на практику девчонкой, а вернулась замужней женщиной. Сашечка подошел, губы дрожат, объясниться хотел, да не смог слова вымолвить, убежал. Обходил меня потом стороной. И я не смогла на раз-два выбросить его из головы – душа болела. Мы с ним ни разу за три года не поругались. Конечно, ещё нечего было делить, тем не менее. Защитила диплом, вернулась к мужу. Вдруг получаю телеграмму от Сашечки. Он едет работать в Ангарск. Поезд такой-то, вагон такой-то, стоит двадцать минут. Просит прийти к поезду.

Сердце мое встрепенулось. Он ехал по распределению. Накануне с мужем крупно повздорила. Из-за какой ерунды… Гордыня, что у него, что у меня… Смирения никакого… Одно дело дружить, другое – семья, тогда ещё не знала, что шёл период притирки. Я человек открытый, жизнерадостный, Андрей весь в себе, лишнего слова не скажет. После Сашечкиной телеграммы прошлое разом накатило, накрыло. Побежала к телефону-автомату, узнала в справочной, когда поезд приходит. Начала собираться. Хотелось выглядеть красиво. Собственно, что там выбирать, как в анекдоте: одела всё лучшее сразу – другого не было. Еду в троллейбусе, на часы то и дело гляжу – только бы не опоздать. Вся на иголках – скорее-скорее. Выехала с хорошим запасом времени, да всё равно выскочила из троллейбуса, через ступеньку вбежала на крыльцо вокзала… А поезд полчаса как ушёл. Или я растревоженная предстоящей встречей время перепутала, или справочная неправильно сказала…

Я в слезы. Тогда на перроне, в восточной части, памятник Ленину стоял, серебрянкой окрашенный, рядом скамейка, села спиной к вождю, носом хлюпаю…

Господь не дал нам увидеться. Скажи Сашечка: давай руку! Сорвалась бы с одной дамской сумочкой… Была готова. Я из тех – могу на раз решиться. Тогда никаких паспортов не требовалось ни в поездах, ни на самолетах. Рванула бы через полстраны… И сломала себе жизнь. Господь спас. Здесь была моя семья, моя судьба. Я ведь на тот момент, первым сыном ходила, третий месяц шел.

Ангел Хранитель и позже удерживал, ни разу мужу не изменила. Если только помыслом…

Четыре месяца у нас с Владиславом продолжались переписка, прогулки, долгие беседы по телефону. Не могла я обрубить… Однажды сон не сон… Будто иду с ним за руку. Место незнакомое. И снег. Сыплет-сыплет на город. Мелкий, густой. Идём сквозь него. Не беседа у нас, не прогулка, оба охвачены намерением уединиться. Торопимся, почти бежим, скорее-скорее остаться вдвоем. Сворачиваем в арку дома, заходим в подъезд, длинный, как гостиничный, коридор, комната. Владислав открывает дверь, я вхожу первая. Кровать, постель разобрана. Оборачиваюсь, а Владислава нет. И дверь исчезла – гладкая стена. Будто не было её вовсе. И окон нет. Четыре голых стены. Какие-то обои. Ни картин, ничего. Вдруг в комнате возникает мужчина. Высокий, лицо удлиненное, голову венчает шапка темных волос, одет в атласный халат, синий почти в пол халат с сиреневым отливом. Лицо красивое, но жесткое, властное. Мне куда бежать? Я в его власти. Стою растерянно. Он приближается. Спрашиваю первое, что приходит в голову: «Почему здесь нет окон?» – «Как это нет!» – он показывает рукой мне за спину. Стена, которая только что была совершенно глухой, стала стеклянной. А за ней нью-йорский пейзаж с птичьего полета. Далеко внизу море огней до горизонта, высятся небоскребы, машины маленькими букашками несутся…

Поворачиваюсь к мужчине, хочу спросить, где я нахожусь? А он меняется на глазах. Если до этого что-то отталкивающее исходило от него, теперь он делается страшным. На лице как маска из белого крема, а глаза злобно-красные. У меня из головы все вылетело. Забыла силу крестного знамени, молитвы. Ни «Отче наш», ни «Живый в помощи» не вспомнились. Он идёт ко мне, у меня в голове одно – пропала. Вдруг само-собою вырывается отчаянное: «А я ведь девушка!» Он резко останавливается и садится на пол, глаза горят бессильной злобой, будто ему подсекли ноги, шага не в состоянии ко мне сделать…

На этом всё исчезло. Я до такой степени детально запомнила происходящее… Утром поняла – на мои молитвы Господь показал: согрешишь и никогда не выйдешь оттуда. А сейчас бесам блудного мытарства нечего предъявить тебе, не за что ухватить и потащить за собой, ты для них чиста… Пока чиста…

В тот же день позвонила двоюродной сестре в деревню. Тамара давно звала к себе. Сорвалась к ней, вдвоем в этом самом домике жили весну, лето, часть осени… Я сразу сменила сим-карту, кому надо сообщила новый номер… Сестра год назад умерла, я за ней ходила последние месяцы, а потом сюда перебралась, я ведь деревенская… Здесь хорошо, церковь рядом, на клиросе пою…

День догорал за окнами. Длинная тень от березы легла на огороде с угла на угол. Сегодня Евдокия-Плющиха. Святая преподобномученица Евдокия потому получила в России такую прибавку к своему имени, что плющит снег в наст. В последние годы Евдокии не к чему было приложить расплющивающую силу – снег сходил раньше ее дня. Нынче все по давним приметам… Антонина Ивановна наливает чай. Сама собирает иван-чай, сушит… Это целая наука… Я выпиваю два стакана и откланиваюсь, пора ехать.

В маршрутке тепло, ненавязчиво мурлычет радио у водителя, и я всю дорогу думаю об услышанном…

Лучше водки хуже нет

За вагонным окном проплыл перрон с провожающими, замелькали городские постройки, поезд прогромыхал по мосту через Иртыш. Путешествие к морю, к этой огромной чаше, наполненной отвратной на вкус, но такой желанной водой, началось. В экзотическом крае звучала музыка прибоя, дышал йодированным воздухом безбрежный простор, царили праздность, беззаботность. Ещё один состав с сибиряками (в пятнадцати вагонах не было ни одного свободного места) отправился за две с лишним тысячи километров к стихии волн, горячих пляжей, стройных кипарисов.

– Трое суток тащиться, – вздохнула женщина в одном из купе. Она только что рассредоточила два чемодана и три серьёзные сумки. Объёма рундука под сиденьем не хватило, пришлось сумки забрасывать в багажное отделение на втором уровне. На вид обладательница этих сумок и чемоданов относилась к предпенсионному возрасту, в меру упитанная, в меру следящая за собой.

Купе подобралось сугубо женским. Ещё одна из его представительниц, тоже не девичьих лет, в ответ на реплику о предстоящем трёхсуточном томлении уверенно произнесла:

– Девочки, не стонать! Я ездить умею! Скучно, это я вам гарантирую, не будет!

Две другие обитательницы купе были особами примерно одного возраста – около тридцати. Одна из них с короткой стрижкой и длинными ногами тут же забралась на верхнюю полку, её только-только хватило, чтобы пассажирке не упереться пятками в перегородку.

Женщина, которая объявила, что с ней скучно не будет, предложила познакомиться и назвалась первой:

– Меня зовут Людмилой, можно и нужно по-домашнему – Люся.

И всех она переделала «по-домашнему». Забравшаяся на верхнюю полку стала Томсиком, вторая молодая женщина из Лены превратилась в Ленчика, Марию, что везла массу сумок и чемоданов, перекрестила в Мусю. Всю дорогу Людмила так и звала попутчиц. В её устах производные имён звучали мило, автор, тем не менее, оставил в повествовании одну «Люсю», остальных героинь решил называть ближе к паспортным данным.

– Девочки, – переодевшись в бриджики и футболку, обратилась к попутчицам Люся, – мужчин среди нас нет, можно возраст не скрывать. Мне шестьдесят и чуть-чуть. Сколько чуть-чуть не суть важно, на шпагат уже не сяду, но кое-что могу сплести из своих ног.

Дабы попутчицы не заподозрили в хвастовстве, тут же продемонстрировала «кое-что», села на полке в полноценную позу лотос.

– Ничего себе, – воскликнула Мария, – мне пятьдесят два, так не сделаю, да и вообще никогда не могла.

Тамара свесила голову с верхней полки, разглядывая Люсины гимнастические возможности, бросила:

– Класс!

– Мне двадцать девять, – добавила к восхищениям Лена, – но тоже так не решусь.

На шестьдесят с «чуть-чуть» Люся не выглядела. Была аккуратных форм, вся в движении. Где-то внутри её ладной фигуры находилась чуждая состоянию покоя пружина, которая постоянно требовала динамики, процессов сжимания и разжимания.

– Хотя мужчин нет, – добавила к автобиографическим данным Люся, – скажу честно: на данный момент не замужем, но замуж выходила и выходить буду!

Мария ехала к родственникам под Сочи, Тамара – в санаторий, Люся – к знакомым, кареглазая, изящных форм Лена впервые в жизни отправилась в пансионат на морском побережье.

Люся тут же начала претворять в жизнь принцип нескучной поездки:

– Девочки, какое главное развлечение в поезде? Правильно – люблю повеселиться, особенно поесть.

Тамара пыталась в разрез предложенной программы вставить своё «не голодна», но её быстро уломали. Вскоре стол был уставлен разносолами. Лена предложила сходить за чаем, однако Люся категорично пресекла благородный порыв попутчицы:

– Стоять! Чай он и в Африке несерьёзный напиток, а лучше водки хуже нет! – и достала из чемодана бутылку лёгкого светлого вина и металлические стаканчики походного назначения.

Водрузила ёмкость на стол:

– За знакомство по пять капель не помешает.

Тамара снова попыталась отказаться, но «умеющая ездить» Люся не хотела ничего слышать.

Она не приукрасила своих способностей, на самом деле была профессиональной пассажиркой – скучать нашему купе не пришлось. Как известно, железная дорога славится коробейниками. Каких только товаров не носили по вагонам. Наше купе ко всему приценивалось, всё что требовалось примерять – шали, халаты, вязанные кофточки – примеряло. Люся, к примеру, накинув лёгкую, аки пух, из козьего меха косынку крутилась перед зеркалом.

– Девочки, девочки, посмотрите, идёт? – призывала она в эксперты попутчиц.

Каждая вещь обсуждалась. Лена тоже оказалась любительницей примерок.

– Муж ругается, – делилась своей слабостью, – а я, бывает, могу часами ходить по магазинам без определённых целей, ради просто посмотреть. Что-то примерю, пообсуждаю с продавщицами.

Так и действовали с Люсей – обсуждали да примеряли. Тамара индифферентно относилась к коробейникам и предлагаемым товарам, с полки ни разу не спустилась навстречу потенциальной обнове. Зато Мария оказалась на покупки азартной. Из сдержанной женщины при виде баулов торговцев приходила в нетерпеливое возбуждение.

– Поющий, хрусталь! Поющий хрусталь! – звучала реклама в коридоре.

Мария вскакивала навстречу, распахивала дверь купе:

– Что у вас?

Люся пыталась ей втолковать, что не поющего хрусталя нет, надо умело провести пальцем по краю, скажем, фужера и он запоёт как миленький. Всего-то ловкость рук.

– Нет-нет, и не говорите, девочки, это особый хрусталь, – возражала Мария, накупив наборы рюмок, фужеров.

К её многочисленным сумкам прибавились коробка с чайным сервизом, ваза цвета «отражённого солнца в вечерней воде». По сумкам распихивались халаты для родственниц, косынки для дочек. При этом каждый раз начиналось оханье, «как я это понесу, если не встретят». Но покупала…

Не томились длинной дорогой женщины. Затейница Люся умудрилась даже танцы устроить. Пусть без кавалеров танцевали «девчонки»… На второй день поездки, ближе к вечеру, Люся засуетилась:

– Девочки, лучше водки что? Правильно – хуже нет! Сейчас будет станция, там пиво бутылочное хорошее продают, настоящее! Предлагаю скинуться по чуть-чуть и устроить ужин без свечей, но с пивом!

Тамара, как всегда, пыталась отказаться, да против Люси нет приёма. Взяли легко-алкогольный напиток из расчёта по бутылке на брата, точнее – на сестру. С приобретением оного Люся предложила:

– Девочки, давайте сделаем окрошечку! Ветчина, есть, лучок, огурчики, вместо кваса – минералка…

Окрошка пошла на ура, а на десерт – пиво в рассидочку под стук колёс. Дивный получился вечер – состав к морю неутомимо мчится, за окном лето в разгаре… Поездной связист будто почувствовал момент – включил летящую музыку. Люся подскочила на первых тактах:

– Девочки, танцы, танцы, танцы!

– Да ну ты чё? – сказала Мария.

– Ничего не знаю, душа просит!

Танцзал квадратными метрами не отличался, однако вдвоём вполне можно делать па между сиденьями. Одна Тамара отказалась спрыгивать со своей полки под ритмы музыки.

– У тебя скоро пролежни будут, – предупредила Люся, легко двигаясь в такт музыке.

Ей пролежни не грозили. Как и Лене, которая тоже не смогла усидеть под зажигательную музыку.

Даже Мария подвигала габаритными бёдрами.

– Сколько живу, в поезде ещё не танцевала! – смеялась над собой.

Завершились танцы хоровой песней. Из динамика полилось:

Зачем вы, девочки, красивых любите?

Непостоянная у них любовь.

Купе (кроме Тамары) дружно подхватило. На втором куплете раздался стук в дверь, заглянули два милиционера. Подозрительно осмотрели стол, на котором кроме минералки ничего не фигурировало, скользнули натренированными взглядами по лицам пассажирок, извинились и ушли.

– Испортили песню, – весело крикнула им в след Люся.

Однако испорченную песню купе всё равно до конца допело.

В программе дорожных развлечений было хоровое разгадывание кроссвордов, но более интересным номером шли Люсины рассказы из личной жизни, полной сердечных, семейных и других драм:

– Сын мой, Роман, женился, а сам почти капитан дальнего плавания – по вахтам ездит. Жена – яркая, гонористая. Роман тоже не замухрышка – фигуристый, плаванием занимался, бальными танцами одно время… Видный парень. На танцах и познакомились. Говорила ему: ты или с вахтами завязывай, или не торопись с женитьбой. Разве они послушаются. «Чё ты, мама, понимаешь? Мы любим друг друга». Куда уж маме-то тёмной, всего одно высшее образование, понимать? Он, как капитан дальнего плавания, месяца на два уедет, она одна, а мужикам только подмигни. Да и мигать-напрягаться не надо, всегда охочие найдутся. Невестка родила, гляжу – не его ребёнок. Роману ничего не сказала, думаю, как знаешь, вам жить. Вдобавок ещё одна беда – ДЦП у внука. Невестка, изнеженная цаца, не разбежится спасать мальчишку. А тут каждый день дорог. Думаю, мой не мой внук – надо впрягаться. По каким санаториям только не возила Максима – минеральные ванны, грязи, массаж. Лето подходит, увольняюсь с работы и еду с ним на три-четыре месяца. Правдами и неправдами устраивала его в санаторий, сама туда же просилась нянечкой или техничкой. На любые деньги, только бы рядом. Вытащила – пусть на костылях парень, да не в коляске. И умница – в институт поступил.

– Так и считаешь, – спросила Мария, – не твой внук?

– Конечно, с возрастом вообще никаких сомнений не осталось – нисколько на Романа не похож.

Сердечные дела оставались особой темой Люсиных дорожных рассказов. Целый сериал с продолжением получился о лётчике, неотразимом подполковнике.

– В отличие от фальшивого песенного полковника Алки Пугачёвой, – с гордостью провозглашала Люся, – мой – настоящий. Пусть на тот момент до полковника одной звезды не хватало, а всё равно кавалер так уж кавалер. Во всём офицерская косточка. Прадед ещё в царской армии служил, дед и отец тоже офицеры. Какие букеты дарил! В каждом непременно записка. Пусть не в стихах, зато слова такие, что сердце воском таяло. С кем только меня не сравнивал – серна, лань… Я сейчас в узел завязываюсь, тогда и подавно пантера гибкая… Сотовых ещё не знали, бац – звонок в дверь, срочная телеграмма: «ВОСЕМНАДЦАТЬ НОЛЬ-НОЛЬ РЕСТОРАН МАЯК ЖДУ ЛЮБЛЮ ТЧК». Накануне договорились о встрече у ресторана, всё равно телеграмму отбивает. Через день присылал.

По рассказам Люси, летали они в Сочи, на Рижское взморье. А потом лётчика перевели на Камчатку.

– Звал с собой. Да как я могу сорваться, куда Макар телят не гонял? Внука с ДЦП на невестку оставь – завалит всё лечение. Выть хотелось от обиды, а пришлось отказать. На следующий день прислал обалденный букет роз, впервые без записки, и улетел, не попрощавшись, адреса не оставил. Полтора года на одном дыхании, и всё испортил. Может, я бы к нему в гости собралась… Все они мужики одним миром мазаны…

Шла последняя ночь путешествия. Поезд, съедая километр за километром, летел по темноте. Основная часть пути осталась за последним вагоном, а те несколько сот километров, что нужно было пройти до вожделенного моря, по сибирским меркам – семечки. Над далёкой (теперь уже далёкой) омской землёй начинал алеть восток, а здесь ещё царила южная ночь. Темнота пахла степью и становилась совсем густой, когда на луну набегали тучки. Электровоз с прожектором во лбу раздвигал перед собой ночь, держал в раструбе света параллель из двух железных линий, перечёркнутых шпалами. Колёса убаюкивающе стучали на стыках, пассажиры спали в предвкушении скорой встречи с морем.

В нашем купе в кромешной темноте (темноту ночи за окном усугубляла опущенная шторка) вдруг раздались всхлипывания. Лена услышала их и тут же заснула (что значит молодой организм), однако вскоре проснулась от обеспокоенного шёпота

– Томсик, что с тобой?

– Всё хорошо! Не беспокойся, спасибо, – сказала Тамара и расплакалась пуще прежнего, уткнувшись в подушку.

– Всё, – громко скомандовала Люся, – слезай и рассказывай! Девочки, подъём!

Люся включила ночник, подняла шторку. Светлее не стало, разве что редкие огоньки, изредка мелькавшие за окном, создавали иллюзию расширения пространства купе. Через пять минут все четверо сидели на нижних полках.

Всхлипывая Тамара произнесла:

– Мама-покойница опять приснилась.

– Давно умерла? – спросила Лена.

– Убили…

– Как убили? – подалась вперёд Мария и захлопнула рукой рот, будто вымолвила непотребное.

– Муж убил, – вытирая слёзы, пояснила Тамара.

– Отец? – удивилась Люся.

– Да нет – второй муж.

И начала рассказывать:

– Мама была очень красивой… – Тамара привстала, сунула руку под подушку, достала книжку, из неё фото. – Вот.

На набережной широкой реки стояла женщина в соломенной шляпке, лёгком в талию крепдешиновом платье, от порыва ветра придерживала подол рукой.

– Красивая, – оценила Лена.

– Это она в Ульяновске, – сказала Тамара, – на берегу Волги.

– Эффектная, ничего не скажешь, – поддержала мнение Тамары Люся и определила. – Не размазня, с характером.

– Точно, – подтвердила Лена. – А ты как догадалась?

– И гадать нечего – видно!

– Ну-ка, ну-ка, – снова взяла фото Мария, поднесла к глазам. – А я ничего не вижу, женщина как женщина.

– Люся права, – вернула фото в книжку Тамара, – властная, своенравная. Отец любил её, она этим пользовалась и вертела им. Знаете, когда и в шапке дурак и без шапки дурак. Терпел все её выходки, капризы. Изменяла, что тут скрывать. Повезла меня в Сочи, ещё до школы, мне шесть лет. Тогда-то я не понимала, а потом въехала. Познакомилась с мужчиной, тоже с ребёнком отдыхал, мальчишка на год старше меня… Всюду ходили вместе – на пляж, в кино, в парк… Но, бывало, оставляли нас у хозяйки, сами куда-то исчезали… Отец всё прощал, да вдруг она бросает нас. Мне двенадцати не было, брат во втором классе. Заявила, что встретила красивого умного мужчину, жить без него не может. Любовь неземная. Он был младше мамы на десять лет. Отец не пускал, умолял, просил образумиться, ругался. Она тайком собрала вещи и, пока никого не было дома, ушла. Жила с этим умным да красивым в частном доме. Как жила, толком из родных никто не знал.

– Я этого не понимаю, – резко произнесла Люся. – Ладно, все мы не без греха, но детей-то зачем бросать!

– Моя бабушка говорила: «Ты хоть как поживи, но детей не сироти!» – сказала Мария

– Отец ещё раз женился? – спросила Люся.

– Один воспитывал нас, ещё мамина мать помогала, бабушка наша. С мамой в детстве у бабушки виделись, туда я приводила брата. Мама всегда нарядная, весёлая, обязательно подчеркнёт, что живёт прекрасно. Отец так и не женился, ни когда мы маленькие были, ни позже. Любил её.

– Вот это мужик, – сказала Люся, – не стал вас и дальше сиротить.

– Бывает, и с мачехой живут хорошо, – сказала Лена.

– Не-не-не! – решительно не согласилась Люся. – У них тогда и отца нормального не было. Ему пришлось бы разрываться между детьми и мачехой, в итоге ни то, ни сё. Молодец мужик. Уважаю! Не знаю, какой был муж, но отец – да!

– А если это любовь! – встала на защиту Лена. – Встретила того единственного… А с мужем – ошибка… Неужели человек не имеет право на любовь, высокое чувство…

– Ага, любовь-морковь – детей об стенку. Не признаю такое «высокое чувство»! Зачем тогда детей заводить без этой самой смертельной любви…

– В последнее время мама часто снится, – захлюпала носом Тамара.

– Ты сходи в церковь, закажи панихиду, – посоветовала Мария. – Свечку поставь, сама помолись. Плохо ей там, вот и просит тебя.

– Зато здесь хорошо было, – жёстко сказала Люся.

– Ты интересная, – возразила Мария, – сама говоришь, что замуж выходила и будешь выходить…

– Я сына не бросала! Только когда он техникум окончил и в армию ушёл, нагнала мужа, к свекрови отправила. Пьяницы кусок, сидел у меня на шее.

Лена засуетилась с чаем. Первыми взяла чашки Тамары и Люси, отправилась к титану.

– Она и вторым мужем помыкала, – рассказывала Тамара. – Детей не захотела больше. Он-то мечтал о ребёнке, это мне бабушка рассказывала, она – «больше рожать не буду». Дескать, хватит. Ездила в Египет, Турцию, Испанию. То с ним, то одна. Восьмого марта к нам пришёл участковый и сообщил, что маму обнаружили убитой.

– Сразу убийцу взяли? – не сдержала любопытство Мария. – Не сбежал?

– Они жили в частном доме, он её просто-напросто забил.

– Как это забил? – опять захлопнула рот ладонью Мария.

– Табуреткой или чем…

Тамара расплакалась. Женщины начали успокаивать…

– Ни одной целой косточки, – говорила сквозь слёзы Тамара. – Ни одной. С остервенением колотил, колотил… Будто копил в себе злость, а тут выплеснул… Когда забирали, повторял: «Что я наделал?! Что я наделал?!» Признали вменяемым…

– Стерва твоя мама, – безжалостно заключила Люся. – Довела мужика.

– Мать – она всё равно мать, – возразила Мария.

Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
24 iyun 2020
Yozilgan sana:
2020
Hajm:
140 Sahifa 1 tasvir
Mualliflik huquqi egasi:
Автор
Yuklab olish formati: