Kitobni o'qish: «Минсалим, Мунир и полёт с шахматами»

Атомщик-романтик

С художником-косторезом Минсалимом мы встретились в Тобольске. По заданию общественного фонда «Возрождение Тобольска» я писал о нём очерк. Минсалим пришёл ко мне в гостиницу, мы часа три неторопко беседовали. Минсалим человек праздничный, с ним всегда интересно. Говорили обо всём на свете. Дело подошло к чаю.

– Чёрный, зелёный? – спросил Минсалима.

– Без одеколона! – заказал он.

Я и сам не люблю с добавками.

Попили без одеколона, поговорили, снова как в той присказке: «Что-то горло дырынчит, надо горло промочить», – захотелось чаем промочить голосовые связки. Но чайник отказался кипятить воду. Минсалим сорвался и побежал к администратору гостиницы, вернулся с другим чайником. В этом весь Минсалим – его всего знают в Тобольске и уважают.

Пришёл ко мне с другом Муниром. Тот в беседе участвовал постольку-поскольку. Только когда Минсалим перешёл к истории с шахматами, оживился, начал вставлял реплики в эмоциональный, полный драматических, почти трагических, одновременно комических ситуаций рассказ. Время от времени Минсалим обращался к другу, желая уточнить ту или иную деталь путешествия из Тобольска в Омск.

Было заметно у Мунира проблемы со зрением, Минсалим позже наедине пояснит мне – катаракта свела зрение к минимуму.

История с шахматами началась на Красной площади. Кто не знает, докладываю: площадь с известным на весь мир названием имеется не только в Москве, вблизи Тобольского кремля своя такая же. На ней искусствовед Лена столкнулась с Минсалимом.

– А я ведь вас ищу! – обратилась к косторезу.

И представилась работником Омского областного музея изобразительных искусств, носящего имя Михаила Врубеля.

– Когда вы были у нас в музее, – сказала Лена, – я как раз уезжала на сессию. Жалела потом, так хотела с вами познакомиться. В нашем фонде есть несколько ваших работ, хотели бы ещё приобрести.

Вот это было теплее. Минсалим из тех художников, кто с удовольствием продаёт свои произведения, тем паче в тот памятный 1987-й с деньгами было туго. Не по дням, а по часам росли два сына-школьника, и это ещё не всё – жена была в декретном отпуске, готовилась родить ещё одного костореза – Серёгу. Минсалим за год до этого уволился из косторезной фабрики, перешёл на вольные хлеба. А вольные соответствуют формуле: то пусто, то густо. Чаще в последнее время семейная мошна была пустой. И вдруг такое предложение. Минсалим повёл Лену в мастерскую, среди прочего, особо не надеясь, показал шахматную композицию «Народы севера». Нижняя часть из коровьей кости, верх из лосиного рога. Фигурки – от короля до пешек – люди севера: шаманы, оленеводы, рыбаки, взрослые, дети. У Лены загорелись глаза:

– Прекрасно! Возьмём!

Она свободно ориентировалась в расценках. Три с половиной тысячи рублей, по тем времена сумасшедшие деньги, которые запросил Минсалим, работа того стоила, не удивили.

– Привозите, сразу рассчитаемся. Деньги на счёте есть, надо осваивать.

Финансовой сделке препятствовали два существенных «но»: композиция была в работе, и Лена просила поставить последнюю точку не позднее двадцать первого июня, бухгалтер музея уходила на всё лето в отпуск. И тогда сделка откладывалась до осени. Минсалим по жизни руководствовался принципом: не откладывай на завтра то, что можно заработать сегодня. Деньги, как говорилось ранее, нужны позарез, и вдруг яркий свет в конце туннеля – сумма, за которую на фабрике полтора года работал. Не меньше. А то и больше. На эти деньги можно было купить автомобиль «Запорожец». Советский автопром выпускал такой не сказать, стильный, но вполне бегающий автомобиль.

Минсалим проводил Лену до гостиницы, на обратном пути голова закипела от дум. До контрольного срока какой-то месяц, а дел – начать и кончить. Не все фигуры в наличии, за подставки к ним вообще не брался, всё откладывал, доски нет. Но упускать шанс ни в коем разе нельзя. Оставалось одно: не есть, не спать – работать.

Он находился в расцвете творческих сил – тридцать семь лет, посему сразу засучил рукава, вернувшись в мастерскую. Да не успел взяться за дело, раздался звонок в коридоре, Минсалим поморщился: кого принесло в самый неподходящий момент…

Принесло детдомовского соратника Мунира. Два татарина обнялись. Сходу и не скажешь, что Мунир татарин. Светловолосый, глаза, скорее, европейского разреза, называл себя обозником. Дескать, это татары, которые не воевали, а шли в обозах, воевали на лихих конях бухарцы – чёрные татары. И ещё он одним боком потомок Маметкула, который по некоторым предположениям был не просто родственник Кучума, а его незаконнорождённый сын. Маметкул сражался с Ермаком, был пленён, привезён к царю Фёдору Иоанновичу. В Москве ему сказали: выбирай друг ситный – или секир-башка мал-мала тебе будем делать, или служи верой и правдой русскому оружию. Маметкулу было жалко башку под секиру отдавать – присягнул русскому царю. Позже потомки Маметкула получили дворянство, но с перевёрнутой фамилией, превратились в Кульмаметьевых. Так рассказывал о себе Мунир Кульмаметьев.

Как и Минсалим, Мунир был круглой сиротой, после детдома освоил специальность слесаря и работал не где-нибудь, а в Государственном научно-исследовательском институте атомных реакторов в Димитровграде. Предприятии засекреченном, туда кого-попало на работу не принимали.

Увидев Мунира, Минсалим забыл, что секунду назад недовольно морщил нос на звонок неизвестного посетителя, страшно обрадовался визиту детдомовского собрата.

– Мишка, – ещё в коридоре начал воспоминания Мунир, – мне приснилась недавно автобусная остановка: мы бычки собираем на табак.

– Оно и понятно, кранты вам курякам приходят, сигареты исчезли из магазинов.

– Впору опять бычки по остановкам собирать. У нас цыгане начали сигареты и папиросы россыпью продавать, я вот думаю: не так ли они собирают табак, как мы тогда.

Напротив детдома была автобусная остановка, куда старшие ребята посылали малышей бычки собирать. Народ стоит на остановке, коротая время в ожидании, курит. Жизнь советского человека протекала в трудовом режиме, каждое утро автобусы ходили битком набитые. И вечером после смены аналогичная картина. Народу на остановке всегда хватало. Курящие обильно засеивали остановку бычками. Перед школой малыши снимут утренний урожай, после занятий тоже мимо остановки не пройдут. Иной шустрый детдомовец может панику пустить, увидит, мужчина закурил, чуть подождёт и крикнет: «Дяденька-дяденька, автобус идёт». Дяденька бросит окурок в спешке, его тут же на карман.

Табак из бычков собирали, сушили, и пускали на папиросы. Их производством занимались те же малыши. Старшие давали им папиросные гильзы и строго наказывали, чтобы папиросы получались ровненькие, без раздутостей, имели фабричный вид. Мунир относился к специалистам, умеющим ловко набивать гильзы. Если работал в паре Минсалимом, тот держал гильзу, Мунир набивал: возьмёт маленькую щепотку табака, чуть спрессует пальцами и в гильзу, карандашиком забьёт, следующую порцию берёт и так до конца. Табак был разномастный, кто его сортировать будет. Добывался из бычков от папирос «Красная звезда», «Север», «Прибой», реже – «Беломорканал», ещё реже – «Казбек». Была модной в то время эстрадная песня со словами: «Курит только «Казбек» – разоряется». Тоболяки не относились к богатым курильщикам, чаще смолили «Север», «Прибой», махорку. Смесь получалась термоядерной. Готовые папиросы сдавали старшим ребятам, те имели каналы реализации. К денежным операциям малышей не допускали. Им разрешалось курить высушенный табак.

– Помнишь, на чердак лазили курить? – спросил Минсалим.

– Такое не забывается.

– Я в первом классе осень и зиму постоянно курил, а потом чувствую, хана приходит. На чердак поднимусь – одышка, ноги ватные. Куришь, а вокруг советчики: ты затягивайся лучше, что как паровоз дым зря пускаешь, табак переводишь. Я затянусь – башка поплывёт-поплывёт. Хватило ума бросить. Библиотекарь Вера Александровна, золотой человек, замечания делала: «Миша, что от тебя табаком пахнет? Неужели ты куришь? Курить нехорошо».

Друзья прошли в мастерскую, следующую сцену, без которой наше повествование попросту не состоялось бы, Минсалим описывал так.

Мунир увидел шахматы и обомлел. Во все глаза уставился, будто диво дивное перед ним. С превеликой осторожностью, как нежную заморскую бабочку взял фигурку шамана, долго рассматривал, поворачивал так и эдак, в оконцовке выдохнул:

– Минсалим, научи!

Я сразу стойку сделал: неужели?

– Когда, – спрашиваю, – домой едешь?

– Через двадцать дней.

– Времени предостаточно. Если прямо сейчас сядешь – будешь косторезом. Ты правша?

– Да!

– Отлично! Левше сложнее, инструмент у меня под правую руку. Больше ничего не надо, главное есть желание. Садись!

Мунир робко сел. У Минсалима были нарезаны заготовки для подставок. Сунул одну:

– Будешь полировать!

– Прямо сейчас?

– А когда. Чаи потом будем гонять. Мне нужен помощник доделать эти шахматы. В Омске, в музее ждут со страшной силой, когда мы с тобой произведение искусства сваяем.

Мунир вскочил:

– Нет-нет-нет! Какое произведение? Ты в своём уме! Давай что-нибудь попроще.

– Или садись, или выгоню в шею! – строго сказал Минсалим. – Некогда время на лекции тратить. Каждая минута на вес золота!

– А что делать?

– Берёшь наждачку и шкуришь подставки по кругу, потом берёшь нулёвку и опять. Ты же слесарь, что тебя учить! В оконцовке шарик из фетра в пасту макаешь и начинаешь доводить.

– Ну, это как два пальца об асфальт! – приободрился Мунир.

Минсалим сел за свой стол и только через час подошёл к Муниру, тот всё ещё мусолил первую подставку.

– Слушай, друг ситный, Ты хочешь завалить всю работу? До дырки ведь протрёшь. На каждую подставку тратить не более десяти минут. Иначе мы с тобой пролетаем, как фанерка над Парижем!

– А как узнать – готово или нет?

– Должен почувствовать. Ты же работаешь с металлом, чувствуешь его, так и кость.

Через час перед Муниром стояло пять подставок.

– Молодец! – похвалил Минсалим.

Первая сильно отличалась от остальных, до того ученик отполировал. К фабричному блеску Минсалим не стремился, шахматы должны выглядеть, как вещь с историей, пожившая на белом свете.

Минсалим повеселел, глядя на увлечённо работающего друга. «Есть Бог, – думал он, – послал в пиковый момент помощника. Вдвоём мы о-го-го!»

Мунир приободрился, вошёл во вкус. Минсалим корпел над фигурками, Мунир выдавал одну за другой подставки.

– Сколько денег хочешь получить за работу? – спросил Минсалим, когда сели пить чай. – Давай договоримся на берегу.

– Что ты! Что ты! Ничего не хочу, – замотал головой Мунир. – Это я должен за учёбу платить. Я как слесарь нормально получаю. Хочу быть мастером как ты.

– Будешь!

В одном из перекуров Мунир подошёл к Минсалиму, тот вырезал охотника.

– Чем ты работаешь? – спросил. – Интересный инструмент.

Минсалим для Мунира раздвоился. Один – друг, с которым ели детдомовский хлеб, а другой – Мастер. Он и разговаривал с ними по-разному. С первым Минсалимом был запанибрата, со вторым говорим с придыханием. Минсалим чувствовал свою раздвоенность в глазах друга, но молчал. Решил: быстрее научится.

– Это старинный инструмент – клепик, – объяснил Муниру. – Всего несколько мастеров осталось, кто работает им, все стараются механизмы для скорости привлекать. Лица, глазки, тонкие детали клепиком вырезаю. Ни одна бормашина не заменит.

– А второй клепик у тебя есть? – спросил Мунир.

– Нет.

Муниру не терпелось попробовать. Минсалим пообещал:

– Закончит полировать подставки для фигур, будешь узорами их украшать. Работа несложная – справишься.

– Жалко, – раздосадовался Мунир, – у нас один инструмент на двоих.

– Ты чё нос повесил, – говорю ему, – ты слесарь или кто? Возьми на полке старый надфиль и сделай клепик. Ручка из дерева.

Он три штуки смастерил с разными концами – пёрышком, треугольничком, лепестком, как я ему наказал. Сказано с руками человек – слесарь. Проворно справился с заданием, я бы дольше копался. Отличные клепики получились. На похвалу Мунир чуток задрал нос, дескать: мы атомщики ещё и не то могём.

Днями и вечерами просиживал со мной в мастерской, настолько увлёкся. Начал орнамент на подставки наносить. Полностью освободил меня от второстепенной работы. Появилось время оставшиеся фигуры со всей тщательностью делать. Без спешки.

Душевно друзья работали. Было время поговорить, повспоминать. Обедали тут же в мастерской. Минсалиму жена по утрам собирала тормозок на двоих. Варёные яйца, бутерброды…

За обедом вспоминали детдом. Любая мелочь могла дать толчок. Жена положила бутерброды с маслом…

– Помнишь хлеб с маслом, которым подкармливали нас поварихи за коров? – спросил, раскладывая на столе еду Минсалим. – Ты ведь гонял коров в стадо?

– А как же! У тебя была Дочка, а у меня Ночка. Твоя рыжая, а Ночка чёрная с белыми пятнами. Вот интересно: Тобольск был такой город, что в самом центре запросто ходили коровы.

В хозяйстве детдома насчитывалось четыре десятка поросят, две коровы, несколько лошадей и бессчётное количество куриц. Вообще-то коров обязан был отгонять конюх, но чаще это делали ребятишки. Задание было ответственным, утром ни свет ни заря, пока ещё все спали, подняться и вечером, бросай все игры, отправляйся за бурёнками. Будили детей поварихи. Коровы отличались смирным нравом, не требовалось вести на верёвке, хворостиной – подгонять. Парнишки идут по Октябрьской (она же Сибирский тракт, в прошлом – Петропавловская), за ними бурёнки покорно шествуют. Минут, может, двадцать, двадцать пять идти до окраины города, где собирал пастух стадо. Ему мальчишки (бывали отгонщиками и девчонки) сдавали Дочку и Ночку, сами возвращались в детдом, где их ждало лакомство. Поварихи брали по большому куску белого хлеба и мазали толстым слоем настоящего сливочного масла. А сверху щедро посыпали сахаром.

– Что это была за еда! – вспоминал Минсалим. – Какая колбаса может сравниться. По сей день помню, как прокусывали зубы слой масла с сахаром, проникали в мякоть белого хлеба…

– А в завершении облизываешь сладкие губы. Знаешь, я когда впервые девчонку поцеловал, облизал губы, будто ждал крупинок сахара на них.

– Это ты точно напомнил: съешь хлеб, прожуёшь и последний штрих – облизать губы. Утром можно было есть не торопясь, впитывать каждую крошку, каждую сахаринку. Это вечером должен поделиться, кто-нибудь обязательно на хвост сядет. Утром все спят, ешь один.

– Вроде бы и кормили неплохо, но есть хотелось всегда.

– Когда нас перевели в обычную школу, с домашними стали учиться… Ты в татарской школе остался, я в русскую пошёл. Татарский язык так и не выучил толком. Так вот, сдружился с Юрой Дьяковым, он в Поповской слободе жил, на Первой Сибирской. Пришли к нему. Бабушка сделала глазунью на сале, здоровенную сковородку нажарила. Юрка закочевряжился: не хочу. Думаю: как это человек есть не хочет? Невероятно! Я с утра до вечера голоден. А тут сковородка скворчит, жёлтые глазки аппетитно подмигивают, запах невозможно вкусный наполнил кухню. Как можно отказаться? Глазунья не успела остыть, я уже расправился с ней, сковороду хлебом полирую. Бабушка забеспокоилась, в тревоге руками всплеснула:

– Не поплохеет тебе, сынок?

Я ей честно заявляю:

– Мне, бабушка, от еды никогда не плохеет.

Она смотрит на меня испытывающе, будто ищет на лице признаки близкой смерти:

– Но там же двенадцать яиц! – говорит с ужасом. – Двенадцать!

– А я, бабушка, не считал. Надо было с кем-то поделиться?

– Да нет, надо ещё пожарю! Но ведь уму не постижимо – двенадцать вот так вот одним махом проглотить! Мужик не каждый осилит!

Славно мы трудились. Мунир работал без устали, что ни скажу – делает. И не переставал удивляться. Одним инструментом попробует линию провести, другим. Я северную или татарскую легенду вспомню. Или пофилософствую на тему труда костореза. Скажу, что поле деятельности у нас по большому счёту всего ничего – крутимся вокруг трёх-четырёх персонажей: человек, животное, птица, рыба. Ну, дерево ещё. У музыканта семь нот, у нас и того меньше. Как быть? Помещай героев во вселенную под названием Любовь и жизни не хватит рассказать. Резец подключай к сердцу. Делаешь медведя – залезай в шкуру медведя, женщину, пусть ты мужик, будь женщиной. Почувствуй за спиной крылья, вырезая птицу. Надо стать волшебником, чтобы сделать волшебника. И не думай, сколько получишь. Придёт срок – продашь работу, но не навешивай раньше времени ценник.

Сидим в один из вечеров, Мунир говорит:

– Сегодня пятница, я по плану должен пиво пить. А некогда. Пролетает пивопитие.

Я тогда не придал значение его словам. А зря. Оказывается, недопитое пиво не прощается организмом Мунира, недопив найдёт момент и потребует компенсации.

День на десятый напряжённого труда Мунир заявил:

– Закончим шахматы, поеду в Димитровград и уволюсь, буду резать.

Я ему:

– Ни в коем случае, дурья ты башка! Вбей в неё: резьба – это хобби! Чисто твоё хобби.

– У тебя ведь профессия, – обиделся, – а я что, как марки собирать?

– При чём здесь марки! Я ничего другого не умею, у тебя в руках настоящее дело. Я бы хотел быть пастухом, но у меня нет стада. А так бы пас коров и заодно резал. Сидишь на лужайке и режешь в своё удовольствие те же шахматы. Бык – король, овечки – пешки, козы вместо коней. Вот она натура – траву жуёт, а вот я – из кости ваяю бурёнок и козочек. И всегда кусок хлеба имею, если даже не с маслом, с молоком точно. Есть вдохновение или нет, посетила муза или огородами прошла, продал своё произведение или не нашёл покупателя, всё одно хозяйки коровок накормят.

– Не верю! – Мунир хохочет.

– Я и не прошу тебя верить. Я тебе искренне говорю.

Мунир отбил телеграмму в свой атомный институт, попросил дать две недели отпуска без содержания. Напросился со мной ехать в Омск, доставлять шахматы по назначению.

Душевно работали. Такие ладные фигурки у меня получались. С Муниром в два раза быстрее дело продвигалось. Дай-ка, думаю, к шаману вернусь, ручку поправлю, на бубне что-нибудь награвирую. Сошло бы и так, да время есть – можно ещё поработать.

Мунир спрашивает, глядя на фигурки:

– Когда полировать?

Ему не терпелось, поднаторел в полировке кости.

– Дорогой Мунир, – разочаровал его, – мы их клепиком до того доведём, что шкурить не надо, если только самую малость полирнёшь, они должны быть похожими на вещи, которые пролежали долгое время в старом сундуке на чердаке столетнего дома. Явили нам себя из донынешней жизни, пришли со своей судьбой. Берёшь, к примеру, шамана и хочется спросить его о верхнем мире, в который он давным-давно переселился. Самая первая подставка, которую ты отполировал, скажу честно, не пойдёт. Её взять в руку невозможно – соскальзывает. Фарфор какой-то. Всем своим видом говорит – я новенькая. Так что не обижайся, сделай ещё одну – тридцать третью!

– А эта лишняя? Не нужна?

– Можешь взять на память.

Он обрадовался:

– Можно? Обязательно возьму!

И рад, как дитё. Как тут не добавить счастья.

– К ней фигурку шамана сделаю, поставишь дома в Димитровграде. Будешь вспоминать отпуск.

– Ух ты! – глаза Мунира засветились. – Спасибо, ты настоящий друг!

И показывает на шамана, которому я бубен подправлял:

– Такого мне сделаешь?

– Лучше. А пока берись за доску. Квадратики делай из цевки, коровьей кости, она три года лежала, высохла, не сожмётся, не поведёт. Делаем, как старики меня учили. Квадратики вырезай аккуратно, дабы лишний раз не обрабатывать. Толщина четыре миллиметра. И учитывай направление, как кость растёт.

У Мунира под рукой блокнот, записывал за мной, чтобы не переспрашивать. Хороший ученик. Из дверцы старого шкафа Мунир вырезал кусок сорок на сорок – основу шахматного поля. Научил его резать квадратики из кости, наклеивать на доску, начиная со средины поля. Клей мазать не по всей площади квадрата, а по краям, чтобы не повело. Лучше бы осетровый сделать, да некогда, ПВА тоже пойдёт.

– Поспешай, – наставляю ученика, – времени не густо, но и не торопись, чтобы не запороть.

Чудесно мы работали.

Мунир из квадратиков поле собрал. Затем наклеил по краям полоски костяные для букв и цифр. Всё как на настоящей шахматной доске. Садись, играй, ходы записывай.

– Гравировать доску, – говорю, – будешь ты.

У Мунира глаза округлились – до того испугался.

– Как я?!

– Вот так, – говорю, – мне некогда. Ты хотел научиться?

– А вдруг запорю?

– Тогда я тебя запорю. Главное, – даю теорию, – веди правильно прямую линию. Она у тебя в сечении обратный конус, который не должен заваливался. Что такое резная кость – это свет и тень. Когда линия правильная, пусть хоть откуда свет падает, её видно. Она тоньше миллиметра, но видно.

Мунир доску собрал. Стал учить его обрабатывать поверхность.

– Берёшь масляную краску и начинаешь втирать. Потом ночь ждём.

– Зачем?

– Краска должна впитаться. А утром элементарным тройным одеколоном натрёшь. Кость верхним слоем высохнет за ночь, надо жир обратно вернуть, чтобы дольше жила, когда сухая – плохо. Можно спиртом или водкой обрабатывать, но тройной одеколон лучше всего подходит, в нём эфирные масла лимона, бергамота и цветка апельсина.

– Вонять не будет тройняком?

– Выветрится до Омска, не волнуйся.

Мунир отполировал доску до зеркального блеска, как первую подставку. Я-то матовую хотел, но не стал делать замечания. Смотрю – не налюбуется своей работой, не стал разочаровывать, и такая сойдёт.

– Доска у нас с тобой знаешь что? – спрашиваю загадочным голосом.

– Что? – Мунир замирает в ожидании. Знает, сейчас что-то расскажу.

– Она площадка в тундре, куда вогулы или остяки на праздник собрались. Представь: однообразные цвета до самого горизонта, хмурое небо, снег на всю тундру и вдруг на поле появляются цветные пятна – одно, другое, десятое, сотое. Люди. Всё преображается вокруг с их приходом. Серость сужается, исчезает. В мир пришла радость. Особенно дети невероятно красивы. В них столько цветов. На щёчках румянец, одежда ярко расшита. Сколько души и сердца вложили мамы, бабушки, когда дочкам да сынкам, внучкам да внукам малицы, ягушки украшали бисером, аппликациями. Детки как куклы. И женщины в лучших своих нарядах. А ещё охотники в праздничной одежде, тут же шаман выделяется всем своим видом. И всё это вместе страна Югра. Вот что такое наши шахматы! Включи воображение, глядя на них!

– Что такое Югра? – Мунир заинтересовался. – Сказка?

– Страна за Северным Уралом, вблизи Ледовитого океана. В ней живут остяки, вогулы, по современному – ханты и манси. Охотники, оленеводы. У венгров Хунгари, а у нас Югра. Чувствуешь созвучие? Где та Венгрия, а всё одно – родственники.

Смотрю на Мунира – верит и не верит. На следующий день прихожу рано утром в мастерскую, его нет. Чаще раньше меня прибегал, здесь час миновал, второй – пропал обозник. Оказывается – пошёл в библиотеку, читать про Югру и Хунгари.

Вернулся и говорит:

– Шёл в библиотеку, думал, вдруг Вера Александровна ещё работает.

Библиотека их детства, в которой работала Вера Александровна, располагалась напротив хоздвора детдома в бывшем доме декабриста Фонвизина. Летом на улице жара, в большом деревянном доме с мезонином всегда царила прохлада, даже холодновато в летней детдомовской форме – трусах. Книжная тишина, неповторимый запах страниц и библиотекарь Вера Александровна. Минсалим долгое время был уверен – она тоже декабристка. Красивая, добрая, с неторопливой речью, плавными жестами, не такая, как воспитатели и нянечки. Будто из другого мира. Дошкольники ходили в библиотеку компаниями, человек пять-шесть. Вера Александровна рассадит за большой стол, раздаст книжки с картинками или бумагу с карандашами. И обязательно чаем напоит. По прянику раздаст или конфетке-карамельке, а то просто по куску хлеба.

В тот год осенью Минсалим шёл в первый класс. Вера Александровна объявила:

– Миша, я на тебя карточку завела.

С улыбкой сказала, а у Минсалима душа в пятки упала: за что его в карточку? Был уверен, если что-то на кого-то заводят, не иначе за провинность. Решил – кара за чай. Накануне они вот также пришли. Книжки посмотрели, а потом – чаепитие. Райка-пулемётчица пригубила свой стакан и побежала в туалет. Минсалим видел, как она три ложки сахара сыпанула себе. Разрешалось по две, она три. Взял и одним махом выпил её чай. Райка от вида пустого стакана, завопила:

– Мой чай выпили.

Вера Александровна заулыбалась:

– Рая, ну что ты блажишь – ещё налью.

Райка того больше – четыре ложки сахара бухнула в новый чай. Но стакан из рук на этот раз не выпускала.

Минсалим неделю не решался идти в библиотеку, пока не выяснил, что с «заведённой карточкой» он наоборот – настоящий читатель.

На всю жизнь запомнил урок Веры Александровны, данный однажды: «Миша, ты карандашиком аккуратно подчеркни место в книжке, которое тебе понравилось, сделай закладку из полоски бумаги, напиши на ней слово или фразу, которую отметил и номер страницы». Книги в его библиотеке все с закладками и подчёркиваниями.

– Ё-моё, – сказал Мунир, садясь за свой стол в мастерской, – какой Земной шар тесный. Венгры и ханты-манси, эстонцы и мордва – одной крови. Я-то думал, венгры – Европа. И эстонцы. Не один раз в Таллин ездил и по путёвке, и в командировку. Эстонцы и ненцы – какая связь? Оказывается – из одного корня.

Жизнь для Мунира стала сплошным приключением, что ни день новое, один на другой дни не похожи. Забыл про пиво, пивные праздники. Одна страсть – резьба.

День «Ч»

И вот наступил у нас день «Ч». По моему заданию Мунир смастерил из толстого картона коробку, куда поместил доску и шкатулку с фигурками. Билеты на самолёт я купил заранее – лето в разгаре, отпускной сезон взял разгон, не остановишь, люди пришли в броуновское движение – одни с севера на юг, другие в обратную сторону навострили лыжи, третьи меняют восток на запад, четвёртые с таким же азартом запад на восток. Дороги – воздушные, железные, водные – забиты людскими потоками. При таком раскладе нельзя пускать на самотёк приобретение проездных документов. Пустишь – будешь локти кусать. Посему взял загодя и тютелька в тютельку, на тот самый день «Ч», последний возможный, какой указала Лена – двадцать первого июня, после него бесполезно лететь, ехать, плыть в Омск до самой осени, денег за шахматы не получишь.

Позже, с билетами в кармане, понял: можно было дня на два-три раньше отправиться в музей Врубеля, с запасом, всё равно успели бы закончить композицию. Когда обилечивался, такой уверенностью не было. Зато в оставшееся до отлёта время сделал Муниру на память шахматную фигурку – шамана, с подставкой, с которой он начал учиться на костореза и отполировал в трудовом порыве до фарфорового блеска. Мунир был без ума счастлив от шамана.

– Это же не знаю, какой ты у меня друг! Ума не приложу, как отдариваться?

– Угомонись, обозник! Я тебе по гроб жизни обязан, без тебя разве успел бы. Только сейчас понял: зайчился Лене, обещая сделать шахматы в июне. Один не смог бы…

– Ты меня такому научил…

Мунир верил и не верил: всё это происходит с ним, не с кем-то другим. Он научится работать клепиком. Пусть не так, как Минсалим, но ведь что-то получается. Его резьба едет в фонд музея. Поразительно! Он столько открытий для себя и о себе сделал. И вообще – перед ним распахнулся новый сказочный мир. Надо было видеть, как внимательно разглядывал готовые шахматные фигурки: к глазам поднесёт, изучая каждую линию, отставит руку – издалека посмотрит. Пальцами осторожно ощупает рисунок. Ладонью доску на шероховатость проверит, проведёт от края до края, затем рука замрёт на разлинованной поверхности, вслушиваясь в кость, вбирая её тепло. Нет конца удивлению. Железо – совсем другое, разве можно сравнить. Кость – материал, в котором была жизнь, она истаяла, ушла, а ей дали новую, вечную. Приобрела лицо, образ. Нет, с железом ничего подобного не сотворишь, как ни старайся.

В последнюю ночь друзья ночевали в мастерской. Утром присели на дорожку и с большим временным запасом вышли за порог. У Минсалима принцип: лучше на старте подождать, чем, опаздывая, сломя голову бежать к нему.

Сойдя с крыльца, Мунир просительно посмотрел в лицо Минсалима:

– Можно я шахматы понесу.

– Неси на здоровье, – с готовностью протянул коробку Минсалим, – у меня руки трясутся от напряжения, столько дней клепик не выпускал из них.

Мунир с почтением взял их совместное творение и не расставался с ним всё время, пока до кваса дело не дошло.

Аэропорт располагался на левом берегу Иртыша, предстояло короткое путешествие по воде, так как автомобильный мост ещё только строился, до пристани друзья отправились на своих двоих. Миновали Красную площадь, Святую Софию, на ней шли реставрационные работы, Тобольск готовился к празднованию 400-летия. На пристани сели на пароходик, он зафыркам двигателем, отчалил и стал набирать ход.

Над Иртышём летал беспечный ветерок, от воды исходила прохлада, на душе у Минсалима пели птицы. У Мунира тоже наступили именины сердца.

Сойдя с пароходика в Медянках Татарских, на краю которых простиралось лётное поле аэропорта, косторезы столкнулись с учительницей русского языка Рамзией Нуретдиновной. Для них она была Рая или Райка-пулемётчица.

– Узнаёшь? – спросил Минсалим, указывая на напарника с шахматами.

– Дак Мунир, поди! – подстраиваясь под деревенский говор, сказала Рая-Рамзия. И расплылась в улыбке.

Обнялись.

– Рай, а почему Райкой-пулемётчицей тебя звали? – спросил Мунир.

– Дак брат Ванька, однако, слишком языкастый был, – не переставая улыбаться, ответила Рая-Рамзия и запела: – Мальчики, как рада вас видеть! По сей день со многими из наших переписываюсь. Роднее нет никого. Девчонок почти всех в Подмосковье отправили: Вязники, Цюрюпа, другие текстильные города, там и остались, замуж повыходили. Мальчишки в Сургуте, Ханты-Мансийске. А ведь детдом – это школа жизни. Недавно дочери рассказала, как деньги собирали на катке, она с недоверием: «Ну, один потеряет, другой выронит, по-твоему получается: горстями сеяли».

– Я как-то разоткровенничался с сыновьями, – заулыбался Минсалим, – каким вкусным хлебом с маслом и сахаром кормили поварихи за отгон коров в стадо, они восторгов моих не поняли: подумаешь, хлеб с маслом.

– И не поймут, – тряхнула головой Рая-Рамзея, – у них что – захотел, намазал да жуй. А когда ты за него в шесть утра поднимешься… Я одно лето Ночку отгоняла.

– Я однажды червонец на катке нашёл, – сказал Мунир.

Кто первый гениально сообразил, что каток по весне – клондайк, золотой прииск, неизвестно. Детдомовские летописи не сохранили данной информации. У стен кремля в советское время сделали стадион. Минсалим слышал от бабушек, стадионом закрыли доступ к Святым воротам, через которые входил в кремль крестный ход с иконой Абалакской Божией Матери, которую несли с Абалакского монастыря. Как бы там ни было, летом на стадионе центром вселенной было футбольное поле, зимой – каток. С Раей-Рамзиёй в детдоме воспитывались два родных её брата: старший – Ванька (Инсор), младший – Сашка (Садык). Детдомовская жизнь делилась на две половины, одна протекала на глазах воспитателей и нянечек, вторая была недоступна постороннему взору, имела свои суровые законы. Здесь была своя иерархия, верховодили старшие ребята. Ванька один из них. Как только под лучами весеннего солнца лёд на стадионе начинал подтаивать, Ванька с корешками организовывал спецотряд на прочёсывание катка. Основу составляли мальчишки лет по десять-двенадцать, Райка-пулемётчица попадала в сборщики за счёт брата. «Она глазастая», – делал протеже сестре Ванька. Рая была азартной и удачливой сборщицей.

Технология проще некуда. На краю поля, где летом стоят футбольные ворота, выстраивалась цепочка детдомовцев, обычно семь-восемь человек, и по команде приступала к работе. Глядя под ноги, поисковики начинали медленно двигаться по льду. Сектор ответственности каждого – коридор метров пять шириной. Причём, если ты нагнулся и что-то подобрал – несколько свидетелей фиксируют сей факт. Всё под контролем, лучше судьбу не испытывать и не пытаться заныкать находку.

Зимой каток был популярнейшим местом отдыха тоболяков. Массовые катания даже тридцатиградусные морозы не останавливали. Особенно многолюдно в субботу-воскресенье, а и в будние дни по вечерам хватало народу. Бодрая музыка летит из динамиков в морозный воздух, прожектора, установленные на высоких мачтах, выхватывают из темноты движущееся людское разноцветье. Мальчишки и девчонки, парни и девушки, даже люди в почтенном возрасте с радостью резали коньками лёд. Кто-то носовой платок достанет и выронит монетку, а то и бумажную купюру, у кого-то карман продырявился… Весной эти потери вытаивали. Монеты всех достоинств: от копейки до рубля, даже купюры вмерзали в лёд – рубль, три, пять. Пару раз червонцы попадались – красная с портретом Ленина заветная бумажка. Денежка упадёт вечером, в утренних сумерках заливочная машина пройдёт, вморозит «самородок», и лежит он в законсервированном виде до весны, ждёт старателей. С конца марта, начала апреля обратный процесс: солнышко пригреет, поверхность льда подтает, «золотоискатели» тут как тут – пора открывать сезон. Ночью лёд морозом прихватит, но на следующий день солнце снова поколдует надо ним, на миллиметр другой истончит поле – собирай деньги кому не лень.

Нет, собирали не те, кому не лень, а те, на кого Ванька или его кореша указывали. Сборщики, внимательно сканируя лёд, пройдут от края до края, на финише старшие в нетерпении стоят. И попробуй закнокать хоть копеечку – жизни рад не будешь. Сборщики за труды прямой платы не получали (скажем – процент с найденного), зато были в уважухе у старших, что значило немало в той скрытой от воспитателей части детдомовской жизни.

Золотой прииск давал доход примерно в течение месяца. Но самый урожайный момент приходился на заключительный этап сезона – подметание футбольного поля. Лёд сойдёт, полностью растает, затем нужно выждать время, чтобы газон хорошо просох, иначе можно испортить. Детдомовцы ревностно следили за состоянием поля, наконец, обращались к директору с инициативой – вызывались подметать поле. Директор знал причину, по которой сироты рвались наводить чистоту на подведомственной ему территории, и великодушно разрешал. В благодарность за «субботники» давал возможность проходить без билета на платные мероприятия. Старшие ребята подбирали бригаду подметальщиков, выдавали веники. Всё было продумано – уважающий себя бизнес не должен зависеть от чужого инструмента.

– В один год сорок три рубля намели! – вспомнила рекордную уборку Рая-Рамзия. – Я тогда пятёрку нашла.

– А ты как червонец нашёл? – спросила у Мунира.

– На льду. Даже не понял поначалу, вчетверо был сложен.

– Ладно, Рая, мы пойдём, – Минсалим прервал денежные воспоминания, – нам ещё билеты регистрировать.

– К Сашке обязательно зайдите, – сказала Рая-Рамзия. – Он будет рад.

– Не знаю, – уклончиво ответил Минсалим, не испытывал он желания отвлекаться от главного, как чувствовал, не к добру это. – Времени мало разговоры разговаривать. На обратной дороге лучше.

– Сашка сам найдёт, – нисколько не смутилась Рая. – Я ему позвоню.

Сашка в аэропорту был при хорошей должности – начальник перевозок.

Квасить от слова квас

Жара в тот день разошлась не на шутку – за тридцать градусов. В небольшом зале ожидания не продохнуть. Народу не то, что яблоку негде упасть, горошине места не найти. Людей, как в бочке сельдей. Все охваченные порывом – лететь. Одни с билетами в кармане, эти с лёгким волнением ждут старта, другие со страшной силой жаждут сделаться обладателями полоски бумаги, являющейся пропуском на воздушное судно, уносящего в небесные выси. Имелись ещё и третьи. Их Минсалим с Муниром встретили у стойки регистрации. У них полоски-билеты имелись на руках, но не с теми цифрами, чтобы сегодня попасть на Як-40, летящий по маршруту Москва–Горький–Тобольск–Омск.

У стойки в надежде на чудо в первых рядах стояла пожилая пара – муж с женой. Их борт летел днём позже, а им хотелось во что бы то ни стало сегодня.

– Я встану перед вами на колени, – в отчаянии говорила женщина девушке за стойкой. – Отправьте. У нас дочь замуж выходит. Муж военный, всё на раз-два решилось в загсе. Вечером свадьба, завтра убывают к месту службы на Дальний Восток.

Девушка в форме хотела сказать: «Я бы сама куда-нибудь от всех вас улетела замуж», – но терпеливо произнесла:

– Если кто откажется или не явится – вас отправлю.

– Молодые люди, – женщина вцепилась в Минсалима с Муниром. – Уступите свои места. Мы готовы вдвойне заплатить. А вы завтра на наших местах улетите!

– Нам тоже срочно, – сказал Минсалим.

Он не стал уточнять, что у него свой пожар, своя свадьба. И если не улетит на этом самолёте, то ради чего последний месяц пахал с Муниром как лошадь.

– Вам-то зачем срочно? – не унималась женщина, торопящаяся в Омск почувствовать себя тёщей.

Минсалим не мог сказать, что он художник, везёт дорогостоящее произведение искусства. По настоянию жены специально надел невзрачные брюки, рубашку попроще, дабы не привлекать к себе внимание. Лихие люди не только в дремучие века подкарауливали на Сибирском тракте купцов, они и сейчас имеются. Брякнешь лишнее, намотают на ус и встретят, когда повезёшь на кармане сумму в целый автомобиль. Тобольск всегда славился ухарями. Не зря здесь построили мрачно величественный тюремный замок. Недавно накрыли группу современно мыслящих квартирных воров. В городе появились видеодвойки – телевизор и видеомагнитофон в одном комплекте. Нефтехимкобинат закупил за валюту и наградил передовиков возможностью приобретения дефицитной техники за советские рубли. Видеофильмы в те наивные времена были страшной диковинкой. Обладатели видеомагнитофонов считались счастливчиками, как же они могли смотреть чернуху, порнуху, боевики и другие запретные плоды западного кино. Было таких крайне мало в городе.

И вдруг прошла серия краж видеодвоек. Воры целенаправленно без промаха бомбили нужные квартиры. Будто на руках имели списки с адресами тех, кто стал обладателем видеотехники. Следствие поначалу так и подумало, стало искать утечку списков на нефтехимкобинате. Вычислять наводчика, который сливал информацию в воровскую среду. Всё оказалось значительно проще. Это сейчас мы имеем возможность смотреть сто телеканалов двадцать четыре часа в сутки, а тогда телевещание прекращалось в двенадцать ночи и до утра телезрители могли отдыхать. Кроме обладателей видеодвоек. Те имели возможность круглые сутки просиживать у экранов телевизоров.

Ну, и что? – спросите вы. Да ничего. После двенадцати ночи гаснут экраны у банальных телезрителей, и только у «двоечников» имеет место мерцание в окнах, красноречиво говорящее внимательному глазу: за этими стёклами люди продолжают наслаждаться видеопродукцией. Дело техники определить номер квартиры.

Посему Минсалим цель своего полёта не обнародовал супружеской паре. Не стал говорить, что у Мунира в руках шедевр косторезного промысла, который сегодня должен пополнить фонд Омского музея изобразительных искусств имени Михаила Врубеля. Есть в нём картины Михаила Врубеля, а теперь будет произведение ещё одного Михаила – Минсалима.

Мунир гордо держал коробку. Ему-то как раз очень хотелось рассказать, что имеет прямое отношению к шедевру, который находится в его крепких руках. Накануне вечером Мунир сходил в баню, постригся. Несмотря на жару, надел рубаху с длинным рукавом, задрапировал кожу верхних конечностей, изобилующую наколками. Это сейчас татуировки в моде, тогда данные художества были в ходу в местах заключения. Мунира Бог уберёг от тюрьмы. «Дурак был в армии», – объяснял происхождение наколок. Что называется – издержки молодости.

Наши косторезы подали билеты девушке, которая тоже была не прочь улететь куда-нибудь на собственную свадьбу, и тут появился Сашка. Он был в форме, отглаженных брюках, при галстуке, в фуражке с кокардой.

Представительный, среднего роста, широкоплечий, уверенный в себе мужчина. Женщина-тёща ринулась было к нему:

– Помогите улететь!

На что Сашка сказал:

– У меня обед!

Да так убедительно тоном начальника отрезал «обед», что женщина-тёща не стала продолжать монолог, в котором козырем должно было прозвучать «готова встать перед вами на колени». Поняла: Сашку коленями не проймёшь.

– Пошли на обед! – позвал он друзей.

До отлёта было полтора часа, Минсалим решил не отказываться от приглашения собрата по детдому.

Сашка жил неподалёку от аэропорта в двухэтажном доме, квартира на первом. В домашней обстановке Сашка снял фуражку, китель. Засуетился на кухне, достал из холодильника большую кастрюлю окрошки, нарезал толстыми ломтями хлеб, пригласил за стол:

– Рубайте, мужики!

Окрошка была отличной. Мужчины заработали ложками. Сашка, как и его сестра Рая-Рамзея пустился в детдомовские воспоминания… Всё правильно: боевые товарищи вспоминают окопные будни, армейские – службу в вооружённых силах, детдомовцы – детдом.

– Помните мушкетёрские плащи из флагов? – спросил с энтузиазмом Сашка.

Разве могли такое забыть!

В то лето под стенами и в разрушенных башнях древнего кремля, на зелёных склонах Троицкого мыса мальчишки-детдомовцы развернули мушкетёрские баталии. Сходились стенка на стенку мушкетёры короля и гвардейцы кардинала, скрещивались шпаги, звучало «один за всех, все за одного» и, конечно, победное «ура!» Всё как описано у Александра Дюма. Не помню, было ли у него «ура», да в русской транскрипции мушкетёрских боёв как без него.

Надо обязательно сказать о существенной детали летней жизни детдомовцев – из одежды им выдавались только трусы. Потому и в библиотеку ходили в таком наряде. Ниже раскроем секрет этой особенности гардероба воспитанников данного заведения, а пока не будем отвлекаться от темы мушкетёров. Так вот – какой из тебя мушкетёр, если ты, извините, в трусах? С голым животом. Верховодили в играх старшие мальчишки, они давали добро на участие в боевых действиях, и в трусах категорически не принимали. «Иди с девчонками играй», – презрительно говорили. Водиться с девчонками уважающему себя мальчику было позорно. Могли и тёмную за это устроить. А настоящий мушкетёр или даже гвардеец кардинала должен быть в плаще, при шпаге, шляпе с перьями. Перья не проблема, курицы, что бродили в округе, ходили с общипанными хвостами и крыльями, шляпы мастерили из газет. Шпагу тоже недолго из палки соорудить, на гарду, что защищает руку от оружия противника, шли жестяные крышки от стеклянных банок. Самый сложный вопрос – плащ. Из чего делать? Где взять подходящий материал? Голь на выдумки хитра. На плащи пустили флаги союзных республик, что хранились на чердаке детдома у завхоза. Само собой, лежали не просто так – подходи и бери. У завхоза имелась кладовка, в ней под хорошим замком содержались от праздника до праздника стяги на отличных древках. Но, как говорится: не такие шали рвали!

– Мунир, – спросил Сашка, – ты, кажись, подал идею с флагами?

– Может, не помню.

Какие получились шикарные плащи. Плотный, струящийся шёлк насыщенного красного цвета, и полосы по нему в зависимости от принадлежности флага той или иной республике: зелёные или синие, голубые или белые. Плюс пятиконечные звёзды и серпы с молотами. У мушкетёров, скорее всего, серпы и молоты не были в ходу, не наносились на плащи, но это детали. Орудуя ножницами, нитками с иголками детдомовцы соорудили из стягов мушкетёрскую одежду. Летали в ярких плащах по стенам Тобольского кремля. Древки тоже не выбросили – пошли на оружие, строгали из них шпаги.

Завхоз был в шоке, когда осенью перед демонстрацией в честь Великой Октябрьской Революции пошёл за флагами, дабы в духе советской идеологии украсить колонну детдомовцев.

– У него челюсть отпала, – смеялся Сашка. – Поймал меня в коридоре, чтобы помог флаги притащить. Открыл замок и обомлел: пусто, какие-то плакаты старые и всё. Я делаю морду тяпкой – ничего не знаю. Он смотрит на замок, дверцу – следы взлома отсутствуют.

Минсалим съел окрошку, в отличие от Мунира от добавки отказался, пошёл в соседнюю комнату. В ней царил полумрак, окно было задёрнуто плотной шторой. Минсалим сел в большое кресло. Из кухни раздавались голоса друзей, в один момент они превратились в музыку, так поёт река на перекате. Минсалим заснул. Сказалось напряжение последних дней. Ночь перед отлётом спали в мастерской, там имелся широкий диван, да всё одно – не дома.

Минсалим напоследок внимательно осмотрел одну за другой все фигурки, сделал несколько поправок. Хотел представиться в Омске достойно. В музее Врубеля хранятся работы тоболяков. В военном 1944-м скульптора Алексея Ремизова отозвали с фронта и отправили в Тобольск, поставили художественным руководителем артели косторезов, изделия которой шли за рубеж за валюту, столь нужную воюющей стране. После войны Ремезов организовал в Омске выставку «Победа» из работ фронтовиков-косторезов: письменные приборы с пушками и миномётами, авторучки в виде винтовок Мосина, автоматы ППШ. Всё это с искусной гравировкой. Косторезы участвовали в освобождении Праги, Вены, Берлина. Казалось бы, завтра могут убить, но художник есть художник, в Европе любовались зданиями в стиле барокко, ампир… Рассматривали орнаменты, мотали на ус.

Сквозь сон я услышал шум двигателя, характерно ревущего на взлёте, вскочил на ноги, под сердцем нехорошо ёкнуло: неужели? Сашка обещал подвести прямо к трапу. «Всё будет тики-тики! – уверял. – Как важных персон проведу! Не надо со всеми толпиться!»

На друзья-детдомовцы всё также сидели за столом. Но какие-то не такие. Возбуждённые голоса, отвязанные жесты. На столе перед ними красовалась почти пустая трёхлитровая банка с мутной коричневой жидкостью на дне.

Первое, что я выпалил:

– Где шахматы?

– Да вот! – посмотрел вокруг себя Мунир. И не нашёл коробку.

– Нету, – сказал удивлённо.

– Разуй глаза! – Сашка ткнул пальцем в сторону подоконника. – Вот она в полной целости и абсолютной сохранности. У меня из дома ничего не пропадает.

– Сашка, – я успокоился в отношении шахмат, но тревога по поводу нашего рейса точила сердце, – я слышал шум двигателя взлетающего Як-40. Разве сегодня есть ещё рейс?

– Всё будет тики-тики, – сказал Сашка и жестом начальника пододвинул к себе телефонный аппарат. – Момент!

Выражение его круглого лица, слушающего трубку, начало резко меняться от беспечного на тупо озабоченное.

– Улетел, – объявил он, оторвав трубку от уха.

– Дак правильно! – тут же добавил назидательно, будто я утверждал обратное. – Уже четырнадцать часов. Он и улетел.

Пока я безмятежно спал, эти супчики-голубчики время зря не теряли. Сашка вспомнил: у него в подполье бражка. «Она как квас! Всё будет тики-тики!» – пообещал Муниру, нырнул в подполье, и они наквасились.

Мы вылетели из дома со скоростью взмывшего в небо Як-40, ворвались в зал ожидания. Я готов был убить Мунира, а ещё сильнее Сашку.

Народу в зале ожидания заметно поубавилось. Не только яблокам, арбузам можно было беспрепятственно падать с полотка. Потенциальные пассажиры интерес к авиации потеряли – нужный самолёт покинул пределы аэропорта.

Тёщи с тестем, представительной пары у стойки, женская часть которой готова была упасть на колени ради полёта на свадьбу, не было. Улетели вместо нас без падений на колени. Билеты я покупал по блату, в кассе детдомовка Фаина работает, места были в первом ряду, сразу за кабиной командира. Самые удобные, колени не упираются в кресло напротив, его просто нет. Но не мои колени, тёщины летели в Омск с комфортном.

Я был разъярён. Песню «Я убью тебя, лодочник!» ещё не сочинили на потребу публике, но я сказал Сашке так же многообещающе, как герой драматической баллады:

– Я убью тебя, если не отправишь сейчас же!

– Дак на пароходе можно! – Сашка не хотел смерти. – Теплоход скоро подойдёт, я вас отправлю с великой радостью. Всё будет тики-тики!

– Задушу, если ещё раз скажешь дурацкое «тики-тики». Пароход трое суток плюхается, а нам сегодня, понимаешь ты, сегодня надо! Завтра будет поздно!

– Машину наймём! – Сашка продолжал искать варианты своего спасения. Он хотел жить.

– Какая машина?! Это не в Тюмень, дурья твоя башка, ехать – в Омск! Ты это понимаешь – в Омск?

На «дурью башку» Сашка кровно обиделся, развернулся и пошёл в свой отдел перевозок. Я двинул за ним.

По дороге Сашка остановил подчинённого, начал громко ругать. Я решил: злость сгоняет, переживает – подвёл нас.

Легче мне от его переживаний не стало. Как только Сашка перестал кричать на подчинённого, кричать начал я, не на подчинённого, а на его начальника.

– Хоть что, Сашка, делай, но мы должны сегодня улететь! – на высоких тонах начал я. – Ты оставляешь без средств существования всю мою семью. У меня Серёга должен скоро родиться, а ещё нужно кормить Ярослава и Юрку. Я все работы бросил, чтобы шахматы сделать. В Омске сегодня эту композицию ждут. Опоздаю и никаких денег не получу.

Ещё много слов наговорил.

Сашка на меня глаза вытаращил:

– Миша, я никогда не слышал, чтобы ты матерился!

– Я ещё бить могу крепко! Что ты за начальник – спаиваешь пассажиров!

Сашка одел фуражку, до этого держал форменный головной убор в руке. Мне показалось, в фуражке он сразу протрезвел, в глазах появились проблески мыслей. До этого нёс, что попало: пароход, машина. Тут решительно сказал:

– Жди! – и удрал, оставив меня в своём кабинетике.

Окно выходило на лётное поле. Пустое, тоскливое. Вдалеке, на краю, стоял одинокий Ан-2. По полю ходили две коровы. Их никто не гнал. Авиации они не мешали.

Позор, какой позор! Никогда в жизни никого не подводил, а тут и себя, и всех на свете. Лена сама нашла меня, предложила работу… Надо звонить ей, говорить, что сижу с шахматами в Тобольске. Для начала позвонил жене, она подлила масла в огонь.

– Вы уже в Омске? – обрадовалась. – Быстро долетели. Звонила Лена, сказала: будет встречать в аэропорту. Встретила?

– Ага! С духовым оркестром и жаркими объятиями. Только целовали, к сожалению, других. Самолёт улетел без меня и шахмат. А я и шахматы сидим в Тобольске!

– А Мунир улетел?

– Лучше не напоминай про него!

В этот момент вбежал с деловым видом Сашка.

– Миша, всё тики-тики! Резервные лётчики согласились на полёт «Д» – дополнительный. До Ишима, дальше вам всего ничего останется – четыре часа на поезде, они там беспрестанно ходят, как-никак Транссибирская магистраль.

Минсалим не верил своим ушам.

– Где ты самолёт возьмёшь? – спросил с подозрением.

– Да вон!

Сашка указал в окно на тот самый Ан-2, брошено стоящий на краю поля.

У Минсалима непроизвольно подкатила тошнота к горлу. Лайнер Ан-2 был смертельным для его вестибулярного аппарата. Время от времени приходилось летать в Тюмень на «кукурузнике». И каждый раз укачивало в стельку. И это за каких-то тридцать-сорок минут. До Ишима больше часа болтаться в воздухе.

Минсалим считал: его вестибулярный аппарат повредился после падения с крыши детдома.

Улица Октябрьская, когда-то Петропавловская, составлявшая толику Сибирского тракта, как река поднимается по Никольскому взвозу из нижнего города в верхний. Сейчас похоронные процессии до Завального кладбища доезжают на автобусах и автомобилях, в пятидесятых и шестидесятых годах они были пешими. Детдомовская детвора, заслышав духовую музыку, припадала к окнам второго этажа, а кто побойчее в качестве смотровой площадки использовал крышу. Оркестр перед взвозом делал паузу, трубы умолкали, процессия в скорбной тишине брала крутой подъём, в верхней точке, метров за сто до детдома, музыканты вновь начинали выводить траурную мелодию.

Тогда в пятидесятых для детдомовской детворы это было событие: море народа, обитые красным гроб и крышка от него, торжественная музыка, в которой слышались самые разные оттенки. Она отнюдь не вводила детдомовскую детвору в печаль и скорбь. Девчонки забирались на крышу детдома и кричали в водосточную трубу:

– Хоронят! Хоронят!

Труба из жести изменяла до неузнаваемости голос кричащего, отзывалась басом! Эта трансформация голоса щекотала нервы. Минсалиму в то лето было лет пять, ему очень хотелось вот также набрать полную грудь воздуха и крикнуть в трубу: «Хоронят!» Но вредные девчонки сами не могли накричаться. Они были постарше, такими не покомандуешь.

Наконец разрешили:

– Мишка, иди.

Минсалим заторопился, вдруг передумают, и… Он как по льду заскользил по наклонной крыше мимо девчонок, трубы. Внизу росли деревья, ветви чуть погасили скорость, но и трусы при этом порвали в клочья, одна резинка да ещё какие-то лохмотья приземлились вместе с хозяином.

Как говорилось выше, летом детдомовцам кроме трусов ничего не выдавали из одежды, тем самым усложняя склонным к побегам жизнь. В таком наряде далеко не уйдёшь. Воспитанника детдома выдавали среди местного населения сразу несколько характерных примет: в трусах, голова босиком – стригли под ноль, третья особенность – гражданин нерусской национальности. Детский дом был татарским, назывался «Красный Восток». Сея история пока не имеет разгадки, откуда Минсалим попал в него, но при своей татарской внешности татарского языка не знал. Весь детдом говорил на татарском, даже две русские нянечки, а Минсалим первое время не понимал ни слова и считал: вокруг немцы. В те послевоенные годы каждое несмышлёное дитё знало о немцах, говорящих не по-нашему, с ними победно воевала Красная Армия.

Как не цеплялись за Минсалима ветви, он долетел до земли. Девчонки подбежали.

– Мишка, ты умер?

Говорю:

– Конечно, умер. Я же упал.

Нянечки и воспитатели ругались, предупреждая: вы, бесенята, долазитесь, сорвётся кто-нибудь с крыши, упадёт, разобьётся и умрёт. Будут также хоронить.

Девчонки:

– Мишка, ты голый!

– Ну и что, – говорю, – я же умер.

– Ладно, мы сейчас врачихе скажем.

Примчалась Нина Евгеньевна. Она меня часто отчитывала: руки грязные, пятки не отмыл. Тут наклонилась, глаза большие, тревожные, ощупывает меня:

– Мишенька, здесь болит? А здесь?

– Нина Евгеньевна, как болит, я упал, я уже умер.

У неё из глаз брызнули мне на грудь горячие слёзы. Ничего себе, думаю, жар-птица на меня села.

Она взяла меня на руки, понесла на второй этаж, в свой кабинет, рядом в другой комнате лазарет на четыре койки. Поставила небольшую ванну, начала меня мыть. Мне казалось, слезами наполнила ванну. Моет и плачет. Настолько переживала. Потом уложила в кровать. Каждый мой пальчик потрогала, каждую косточку проверила:

– Не болит? Голова не болит?

Головой, наверное, хорошо звезданулся, не могу взять в толк: если я умер, что может болеть? Спрашиваю:

– Когда меня хоронить будут?

Окончательно Нина Евгеньевна оживила, накрутив на карандаш вату и обмакнув в склянку с йодом, затем обильно принялась мазать мои ссадины.

Кожу как начало печь, я вырвался, по всем четырём койкам пробежался, даже на стене следы оставил – не ногами, рукой.

Нина Евгеньевна хохочет от радости:

– Вон какой ты живой! Но бегать тебе нельзя.

Уложила в кровать, велела спать.

Утром проснулся – вся простынь йодом измазана.

Четыре дня Нина Евгеньевна держала в лазарете, поила сладким чаем, угощала мёдом. Выписывая, сказала:

– Миша, сто лет жить будешь.

Живу, но вестибулярный аппарат ни в дугу: чуть качка – выворачивает наизнанку.

Минсалим наказал Сашке:

– Собутыльника своего куда хошь сади, мне место в середине обеспечь и не у окна. Иначе с моим вестибулярным аппаратом выпрыгну на ходу. На такие расстояния на Ан-2 не приходилось летать.

– Всё будет тики-тики! – гордо пообещал Сашка. – Выбирай любое – вы первые, конкурентов нет.

Так и получилось, как только Минсалиму и Муниру оформили билеты, по громкой связи пригласили пассажиров на дополнительный рейс до Ишима.

Рейс над океаном

Мунир довольный, я снова отдал ему шахматы, на подходе к четырёхкрылому авиалайнеру громко замурлыкал:

Под крылом самолёта о чём-то поёт…

Я грубо прервал вокалирование:

– Прекрати дышать в мою сторону!

Мунир послушался, старался петь про «крыло самолёта» вбок, однако факел после «кваса» вырывался конкретный: поднеси пучок соломы – вспыхнет жарким пламенем.

В Ан-2 слева ряд из четырех двухместных кресел, справа – из четырёх одноместных. Сашка, как и обещал, обеспечил места в середине. Я расположился с краю, дабы не испытывать мой вестибулярный аппарат поворотом головы к окну. Хочешь не хочешь, любопытство возьмёт своё – посмотришь.

Расселись, Сашка спрашивает:

– Все нормально?

– Ага, – говорю, – тики-тики.

Вырываю из блокнота листок, пишу телефон Лены, даю Сашке:

– Позвони! Объясни: летим другим рейсом. К вечеру будем. Пусть ждёт, адрес знаю!

– Сделаю!

– Только обязательно позвони!

– Миша, когда я тебя подводил! – Сашка возмутился с ясными глазами.

Чуть не задушил его.

– А это не «подвёл»! – показал на Мунира.

– Ну чё ты, Миша! Двадцать лет не виделись.

– Мне бы вас столько же ещё не видеть.

Муниру всё было по барабану, руками обнимал шахматы, а душа пела:

В дальний путь собрались мы,

А в этот край таёжный

Только самолётом можно долететь.

Пассажиры тем временем расселись, появился пилот. Один. Я подумал: обычно по двое летают. И вдруг заходит Колька Пронин. Известный в Тобольске лыжник. Старший его брат мой ровесник, участковым служит, а Колька – мастер спорта, чемпион области. На борт воздушного судна поднялся прилично подвыпившим. Никогда таким весёлым не видел. Перед самым его появлением подумалось: как быстро все билеты на дополнительный рейс расхватали – ни одного свободного места в самолёте. И тут Колька при полном аншлаге нарисовался. Факт аншлага его нисколько не смутил, всем своим видом он излучал праздник. Увидев меня, расплылся в улыбке и объявил цель своего полёта: торопиться на свадьбу к другу Витьке. И назвал село, в котором Витька ждёт его со страшной силой.

– Свалюсь через полчаса снегом на голову! – размахивая руками, говорил Колька. – Как заору от самой калитки «Горько!» Они все попадают от общего психоза с лавочек!

– Как через полчаса? – у меня вылетели из головы все думки про предстоящие полётные мучения. – Мы летим напрямую в Ишим.

– Быстренько сядем да и всё! А то давай и ты со мной! Погуляем! А к лётчикам есть подход, не впервой!

Колька говорил настолько уверенно, что я задумался. Нам ведь ещё из Ишима на поезде ехать.

Тем временем появился второй пилот, Ан-2 легко разбежался и взлетел. Колька продолжает стоять у меня над душой. Как в автобусе стоит, то за спинку моего кресла схватится, то за меня, то за багажную полку.

– Ты сядь, – говорю, – мне без тебя дурно. Тут ещё мотыляешься.

– Куда? Мест нет.

Ну, автобус и автобус, даже пассажиры левые.

И весь полёт левый. У пилотов дверь в кабину открыта, ощущение: никто за штурвал не держится, самолёт болтается сам по себе, из одной ямы в другую ныряет, а пилоты о чём-то весело беседуют, до фонаря им всё. А у меня ком под горло подкатил – жить не хочется. Я уставился в спины лётчиков, один как почувствовал, обернулся ко мне.

– Пакет дай, – прошу.

Он весело, будто я за сигаретой к нему обратился:

– Тебе, братишка, не повезло, рейс дополнительный.

Потом всё же встал со своего кресла, подошёл ко мне.

– Дыши глубже, – посоветовал.

Утешил, что называется.

А у меня смерть приходит.

– Нашатырь есть? – крикнул пилот напарнику, что в кабине остался.

– Нету, пусть глубже дышит.

– Легче стало дедушке, – захохотал Колька, – реже стал дышать!

Пилот вернулся в кабину, показалось, болтанка увеличилась.

Я встал, на ватных ногах пошёл в кабину. У меня натурально бзик начался.

– Мужики, – говорю, – вы хоть за штурвал держитесь, мотает, как бревно в проруби!

– А мы чё, по-твоему, за нос держимся? – возмутился командир.

Возвращаюсь – на моём кресле Колька сидит. Ещё больше повеселел, с Муниром мило беседуют. Да ладно бы беседовали. Пока я призывал пилотов взять наконец-то штурвал и начать рулить, Колька достал бутылку и они с Муниром приложились. Стакана не было, из горлá взбодрились. Меня такое зло взяло. Да что за день – то Сашка, а теперь ещё и Колька. Треснул его по затылку:

– Ну-ка дуй с моего места!

Что интересно: от возмущения на пилотов и Кольку мой вестибулярный аппарат встал на место, заметно полегчало.

Колька ни грамма не смутился и не обиделся. Перешёл к бабке, что сидела позади меня. Предложил ей выпить.

– Сынок, – озорно спросила бабка, – ты меня опосля выпивки на руках понесёшь? Или на свадьбу к другу возьмёшь?

– Не хочешь, как хочешь, – сказал Колька и пошёл к пилотам.

И опять чудеса в решете: они дали ему что-то поставить под задницу, он уселся между их кресел. Сидят себе, болтают, и самолёт болтается.

Муниру болтанка по барабану, он атомщик, вестибулярный аппарат готов к космическим перегрузкам, и с крыши детдома не падал, сидит в окно смотрит, бодро петь:

Под крылом самолета о чём-то поёт

Зелёное море тайги.

Я глянул – какая тайга, под крылом море. Куда ни глянь берегов не видно. В тот год Иртыш поднялся более чем на восемь метров, океаном разлился. Весь нижний город до Паниного бугра грозило затопить. Ещё бы немножко и Тобольская Атлантида была обеспечена. Мы уезжали, а дамбу ещё отсыпали. Длиной двадцать пять километров. Но кому-то было поперёк горла, что день и ночь самосвалы возили грунт: они втихушку по ночам выходили с лопатами подкапывать. Ему выгоднее, пусть старый дом смоет, он взамен развалюхе новенькую квартиру получит в микрорайоне на горе.

Кольке наплевать на безбрежное море-океан под крылом, наплевать на выматывающую болтанку, вернулся в салон от лётчиков и снова пристал со свадьбой.

– Мишка, пошли со мной!

– Куда?

– На свадьбу!

– Ты чё серьёзно?

– Таким делом не шутят! Витьку не могу обидеть! Сейчас делаем посадку.

– Мы же опоздаем из-за тебя! – возмутился я. – Мне на поезд надо.

– Да я быстро выскочу! Минутное дело! Не переживай.

Колька про самолёт говорил, как про автобус: тормознул на перекрёстке, двери открылись, пассажир выскочил…

Минсалим вскочил от возмущения и уже хотел снова идти к пилотам разбираться, ни на какую свадьбу он не подписывался, ему в Ишим надо. Но его резко начало мутить, упал в кресло. Минсалиму захотелось одновременно плакать, ругаться и поколотить Мунира. Будь проклята та минута, когда согласился взять его в полёт. Летел бы один без этого противного пьяницы – давно был в Омске, сдал шахматы, получил деньги и ехал обратно. А тут ещё неизвестно – приедет живым на место. Зачем не отправил его в Димитровград? Зачем позволил продлить отпуск?

Мунир не слышал мыслей Минсалима, продолжал душеподъёмное пение:

Мчатся самолеты выше облаков,

Мчатся, чуть похожие на больших орлов…

– Иди уже бери парашют, – сказал Минсалим, – прыгай с этого орла! Как ты мне надоел.

– Если надо – мы прыгнем! – твёрдо сказал Мунир. И вернулся к песне:

А ты улетающий вдаль самолет

В сердце своём сбереги…

Но самолёт, вопреки строчкам песни, начал снижаться, Минсалиму показалось – падать. Самолёт ощутимо ткнулся колёсами в землю, поскакал, будто по шпалам, и остановился.

– Аэропорт Березай, – объявил Колька, широко улыбаясь. – Кому на свадьбу – вылезай!

Минсалим никак не отреагировал на дурацкую Колькину шутку, ему уже было всё равно, посадка-падение доконала окончательно. Пилоты увидели едва живого, зелёного лицом пассажира, помогли ему выйти на свежий воздух, заботливо положили в тень под крыло. Минсалим услышал:

– Пошли чаю попьём, пусть околемается, а то дуба врежет в воздухе.

«Не долетим до Ишима, – безразлично подумал Минсалим, – если они вот так запросто могут в любой деревне остановиться».

Он забылся, лёжа на земле, прохладный ветерок залетал под крыло, пахло луговой травкой, сухим воздухом. И вдруг Минсалим явно почувствовал, кто-то склонился над ним. Разлепил глаза, и – о, ужас! Сердце пронзила жуть: чёрт! Рогатый, бородатый, вонючий чёрт уставился на него мутными глазищами. Минсалим вскрикнул нечленораздельное, испуганно махнул рукой в сторону адской твари, чёрт отпрянул с возмущённым: бе-е-е!

После этого памятного полёта Минсалим сделал вывод: его вестибулярный аппарат приходит в норму от резких потрясений. Коза, которую он принял за исчадье ада и вестника преисподней, вернула к жизни. Минсалим вспомнил про шахматы и Мунира. Шахматы нашёл в салоне, лежали в кресле, Мунира не было.

В груди поднималась буря возмущения: Мунира нет, лётчиков нет, самолёт брошен. Ещё и коза чёрта из себя изображает. Хотелось рвать и метать.

Летчики вернулись не с пустыми руками. Один нёс трёхлитровую банку молока, другой такую же точно ёмкость с мутной жидкостью, подозрительно смахивающею на самогонку. Похоже, Колька рассчитался за непрописанную в маршруте полёта посадку натуральными продуктами.

– Сыворотка, – сказал Минсалиму пилот, несший банку с мутной жидкостью. – Будешь?

– Нет уж, нет уж! – отказался Минсалим. – И Муниру такую сыворотку не предлагать.

Мунир тоже шёл не с пустыми руками – нёс здоровенный пучок редиски. К нему живой интерес проявила коза. Но пилоты с ней, овощ тоже принадлежал им, не поделились.

Минсалиму снова пришлось удивляться. Произошла частичная смена пассажиров. То ли Сашка их обманул, сказав, самолёт беспосадочно напрямую следует в Ишим, то ли пилоты мудрили. В кресло перед Минсалимом села толстенная тётка. Сиденье не было рассчитано на её обширные габариты, площади явно не хватало, женщина распространялась во все стороны и могучей спиной заслонила вид на кабину, так что следить за пилотами – держатся они за штурвал или самолёт предоставлен сам себе предоставлен – не было никакой возможности. Вдобавок появилось ощущение – самолёт под весом тётки кренился на левый борт.

«Мы точно сегодня не долетим», – невесело подумал Минсалим.

Заревел мотор, Минсалим закрыл глаза, обречённо готовясь к новым испытаниям и услышал «бе-е-е». Подумал: глюки. Обернулся в хвост и увидел козу. Рогатой тоже нужен был Ишим.

И тут двигатель замолк.

«Всё, – подумал Минсалим, – приехали».

В ответ на тревожные мысли, двигатель весело затарахтел, набрал обороты, самолёт сдвинулся с места, поскакал по лугу, затем уверенно поднялся в воздух.

Они летели минут десять, Минсалим под шум двигателя прислушивался к себе, к своему вестибулярному аппарату, потом вспомнил про Мунира, давно не было слышно песен, скосил глаза на друга, тот спал с блаженным лицом. Шахмат в руках не было.

– Где шахматы? – встревожился Минсалим.

– Сижу на них, – доложил Мунир, мгновенно проснувшись. Дескать, не извольте беспокоиться, у нас всё под контролем.

– Как сидишь?

Мунир ничего умнее не придумал, как подложить доску под себя, коробка со шкатулкой стояла на полу под сиденьем.

– Ты же раздавишь её!

Минсалим разобрался с шахматами, но, сделав при этом несколько резких движений, почувствовал очередную поломку вестибулярного аппарата. Захотелось разом покончить с мучениями, открыть дверцу и выпрыгнуть за борт хоть с парашютом, хоть без оного.

В ответ на это желание самолёт начал снижение, коснулся летного поля, без прыжков пробежался и замер.

– Ишим! – объявил пилот, а проходя мимо Минсалима, хлопнул по плечу: – Живой?

Минсалим вышел из самолёта, постоял, пытаясь ответить себе: живой он или нет? И понял – всё-таки живой! Такой оптимистичный вывод сделал при виде Мунира, так как голову обожгла мысль о шахматах. Мёртвого, навряд ли, они волновали.

– Где шахматы? – рявкнул на Мунира.

Тот метнулся в самолёт, вернулся с коробкой.

– Убить тебя мало! – сказал Минсалим и поставил снбе окончательный диагноз: живой.

И живо зашагал к зданию аэропорта.

На улице Энтузиастов

Ишим встретил бархатным вечером. Прохлада опускалась на солнцем натруженную землю. Жаль, нашим героям было не до красот короткого сибирского лета. Их подстёгивала судорожная мысль: вперёд. Минсалима даже стегала. Авиапопутчики, пока друзья искали шахматы, растворились. Включая козу, талантливо сыгравшую для Минсалима чёрта. У скромного зданьица аэропорта одиноко стояла женщина в форме. Минсалим обратился к ней с животрепещущим вопросом: как им доехать до вокзала.

– Никак! – весло сказала женщина.

День у неё сложился удачно, пребывала в отличном настроении. Не скрывая его от посторонних, широко улыбалась, сообщила безрадостную весть:

– Никак не добраться. Рейсовых автобусов уже нет. Никак.

– Нам срочно на вокзал надо, – проговорил Минсалим и обратился к арсеналу «волшебных слов»:– Сударыня, имею честь нижайше просить вас оказать нам помощь.

– Ух, ты! – восхищённо округлила глаза женщина в ответ на «сударыню», «имею четь» и крикнула парню, идущему к одиноко стоящему «пазику»:

– Вася, ты куда? Добрось ребят до вокзала.

Вася на вокзал не хотел, Минсалим и здесь призвал всё красноречие, но теперь из другой области, рассказал про шахматы и что Омский музей ждёт не дождётся произведения искусств. Васю особенно тронул факт: дополнительный авиарейс был организован по требованию косторезов, и он согласился сделать крюк.

Мы сели в автобус, я отобрал у Мунира шахматы, сколько раз уже терял. Автобус тронулся, мои мучения продолжились. Дорогу или бомбили, или перепахали – «пазик» мотало из стороны в сторону почище чем Ан-2 над Иртышём-океаном. Одной рукой я прижимал к себе коробку, другой вцепился в ручку кресла напротив. В ответ на скачки «пазика» я или бился головой о стекло, или бодал Мунира. К его чести, он был на чеку, в любой момент был готов подхватить шахматы, если я смертельно ударившись головой о стекло, выпущу драгоценный груз. Мунир полностью протрезвел, а если и не совсем, голова его, как вскоре доподлинно выяснится, начала продуктивно работать на результат, к которому мы стремились весь последний месяц. На Ишимском жэдэвокзале народу собралось не меньше, чем в Тобольском аэропорту перед вылетом Як-40 – ни яблоку, ни вишенки упасть было некуда.

– До ближайшего поезда в Омск двадцать минут, – посмотрел расписание Мунир.

От кассы во все углы вокзала шла длинющая очередь, бесполезно было искать её конец. Стоять не перестоять в такой. Но никто не хотел слушать, что наш поезд через двадцать минут. В ответ звучало – «у всех через двадцать». Тогда Мунир, сделав грудь колесом, объявил:

– Граждане, как вы не можете понять. У нас билеты забронированы! Это археолог из Японии везёт музейный экспонат.

Лицо у меня, конечно, имеет сходство с кругом луны, глаза, прямо скажем, узковатые, и всё же, положа руку на сердце, мало смахиваю в профиль и анфас на коренного жителя страны восходящего солнца, но не стал возражать, закивал головой, подтверждая почти на английском:

– Джапан, джапан!

Вовремя память выстрелила нужным словом.

Мунир в доказательство научности и музейности нашего путешествия вытащил из кармана фигурку шамана, которую я ему подарил. Не расставался с ней.

– Вот один из найденных под Тобольском экспонатов! Видите, какой древний.

Самое интересное, народ расступился. Мунир сунул в кассу деньги, ему выдали два билета – коричневые картонные прямоугольнички с выбитыми на них цифрами. Без ума счастливые мы выбежали на перрон.

Надо отметить, Японию Мунир вспомнил не с бухты-барахты. Минсалим, в процессе работы над шахматами, поведал другу версии своего происхождения, их было несколько, среди прочих, как это не покажется странным, имелась японская. В татарский детский дом Минсалима привезли в возрасте, когда он уже разговаривал. По внешности ребёнок совсем не относился к славянскому типу, но лепетал по-русски. К ноге малыша была привязана бирка с именем, годом рождения и именами родителей. Фамилию сказал тот, кто привёз сироту на новое место жительства. Был ли это бюрократический прокол или элементарное разгильдяйство, в бирке заключалась вся семейная история ребёнка. Потому-то и появились у Минсалима целый ряд версий своего рождения. Японская, самая экзотическая, имеет следующие корни. В детский дом пришла мама одной девочки. Минсалим ещё в школу не ходил. Он, как и остальные малыши, страшно удивился. Как так: им говорили, что их мамы – воспитатели, и вдруг у этой девочки собственная мама. Минсалим помнит ту маму. На голове платочек, на ногах кирзовые сапоги. Она принесла три пряника, посадила девочку себе на колени и вручила ей пряники. Вечером после отбоя в комнате малышей начался рёв: где моя мама? Минсалим тоже залился горькими слезами. Спали малыши на первом этаже, койка Минсалима у окна, выходящего на восток. Воспитатель села к нему на кровать и начала успокаивать. Показала на окно: «Миша, вот там, далеко-далеко на востоке, где по утрам встаёт солнце, есть страна Япония. Она расположена на островах. На одном из них, острове Кусю, в деревне Косакама живёт дедушка Мето Мото Сан. Это твой дедушка. Каждое утро он поднимается рано-рано, идёт на берег моря и собирает водоросли. А потом сдаёт их в приёмный пункт, получает деньги и так живёт. Ты вырастишь и обязательно вернёшься к нему». Услышав про японского дедушку Минсалим успокоился, уснул, и ему приснился остров Кусю. Над ним летали большие белые птицы, на песчаном берегу дедушка с седой бородой собирал зелёные водоросли, а он ему помогал.

Школьником Минсалим нашёл на карте остров Кусю, из больших японских островов он был ближе всего к Китаю. Деревня Косакама не была отмечена, решил – совсем крохотная. Так как воспитатель не рассказала ему историю попадания из Кусю в Тобльск, он с годами логически сам нарисовал ей, и с удовольствием делился ею друзьями. Дедушка Мето Мото Сан в поисках лучшей доли поехал с внуком в из капиталстичекой Японии в социалистический Китай, там у Минсалима была русская няня, из тех русских, что строили и работали на Китайской Восточной железой дороге, той самой КВЖД. Она научила Минсалима русскому языку. Но социализм в Китае был такой, что китайцам ни русские, ни японцы были не по нраву. Минсалима по КВЖД отправили в Читу, а дедушку по морю обратно на Кусю. В Чите посмотрели на Минсалима – мальчик смахивает на татарина, значит, надо его в Тобольск в татарский детский дом.

– У всех одна родословная, – говорит про себя Минсалим, – у меня целый веер – выбирай на свой вкус

Наиболее прозаическая татарская версия появления Минсалима на свет. Согласно ей Минсалим родился близ Тобольска в татарской деревне, мама умерла при родах, отца к тому времени не было. Остался с братом и сестрой. Те в таком возрасте, что ходили в колхоз зарабатывать трудодни. Малыш оставался дома один. В соседях жил мулла, из окна увидел однажды: Минсалим ползал по дороге и ел грязь. Сам весь грязный, в струпьях. Дело шло к осени. Мулла понял: пропадёт мальчишка и отдал в дом ребёнка.

Минсалим предполагает, когда он родился, старая женщина, принимавшая роды, воскликнула появившемуся на свет малышу: «Салям!» Поздоровалась. Тем самым дала имя – Салим. Осматривая мальчишку, увидела родинку, закричала от радости: «Мин!» Обрадовалась: Аллах заметил ребёнка, а чтобы другие об этом знали – отметил, оставив прижиганием коричневое пятнышко на коже. Мин – родинка в переводе. Так к имени Салим прибавилась сакральная приставка, которую должны знать только родители и мулла. Не для обыденного употребления. Мулла, отдавая ребёнка в дом малютки, решил: некому больше тайну хранить – и обнародовал сакральную часть. С тем и отправил маленького Минсалима в большую жизнь.

В дом ребёнка он попал в возрасте, когда начинают запоминать слова. Вокруг говорили на русском, Минсалим присоединился к разговору. Но вскоре кому-то пришла в голову идея оптимизации системы воспитания сирот, дом ребёнка расформировали, при этом в отношении Минсалима решили: мальчик из себя татарин, значит, место ему в татарском детдоме. Привязали к ноге бирку из клеёнки и отправили в Тобольск.

Капустная версия почти сказочная. Вопрос родителей в детском доме во все времена более чем актуален. Малыши приставали к воспитателям: кто наши папы и мамы? Воспитатели, дабы не травмировать психику детей, привлекали распространённые байки, перефразируя их на детдомовский лад. Девочек в детдом приносят аисты, а мальчиков воспитатели находят в капусте. Минсалим человек творческий, в отношении себя нарисовал картину:

– Я так жрать хотел, что съел всю капусту и оказался на голом поле. Стою в чём мама родила, жрать больше нечего, поле пустое. Худущий в детстве был, за любой травинкой мог спрятаться, а тут капусту до последнего листика стрескал и оказался на семи ветрах! Воспитателям даже искать не пришлось.

Минсалим мечтает когда-нибудь взяться за работу, на которой изобразит найденного в капусте детдомовца. Но всё никак не сядет за неё.

Есть хантыйская версия. В дошкольном возрасте Минсалим часто видел странные сны. Совершенно не вписывались они в окружающую реальность. Во сне летал над сказочными просторами, внизу сверкала безбрежная белая земля, и небо расцвечено волшебными красками. Волшебный сон, но Минсалим не на шутку обеспокоился: не с головой ли неполадки? Боялся поведать кому-нибудь о чудных снах, как бы в дом умалишённых не упекли. Нянечка рассказывала, когда его в детдом привезли, то поначалу собирались в дом глухонемых сдать. Несколько дней ни слова не говорил. Сидел немтырём. Всё почему: по-татарски ни слова не понимал, а по-русски никто с ним не заговаривал. Странные сны повергали Минсалима в уныние: грешил на голову – помрачились мозги, дают сбои. Когда с крыши упал, его друзья-товарищи стращали – можешь дураком стать. Много позже, став косторезом, поехал в творческую командировку на Крайний Север к хантам и поразился: он уже был в этой сказочной стране, летал над нею в сновидениях.

Хантыйскую версию Минсалим развивает следующим образом. Как мальчики рождаются? Женщина кладёт в изголовье карабин или топор. У мамы Минсалима карабина не было, топор муж использовал в хозяйстве, зато имелся никому не нужный костяной топор. Его и положила. Ухищрение сработало, ребёнок родился мужеского пола, но без признаков жизни. Мама подумала: всё потому, что топор не из металла. Кликнула шамана диагноз установить: живой мальчик или нет? Шаман взял Минсалима за ноги и вынес на улицу, где январь лютовал Крещенскими морозами. Такое бесцеремонное обращение с собой новорождённому не понравилось, возмущаясь, заорал во всё горло. Дескать, вы в своём уме – холодно ведь!

– Эта версия больше всего нравится женщинам, – улыбается Минсалим. – Они с сочувствием спрашивают: «Шаман причинное место не отморозил тебе?» – «Вроде нет». – «У тебя дети есть?» – «Трое». – «Может, мне своего мужа на мороз вытащить? Что-то детей нету».

Такие варианты родословной в арсенале у Минсалима. Но пора нам вернуться к теме шахматного, точнее – с шахматами, путешествия наших героев. В поезде, следующем из Ишима в Омск, Минсалим прошёл в своё купе, сел на жёсткую лавку и подумал с тоской в сердце: «Неужели и здесь будет качка?» После чего прилёг и тут же мертвецки уснул. Разбудил толчок в бок и голос Мунира:

– Станция Березай. Хошь, не хошь, а вылезай!

За окном была ночь. Тёмная, как в знаменитой военной песне, только пули не свистели.

Косторезы вышли на привокзальную площадь. Богатый событиями день раз за разом подкидывал транспортные задачи. Минсалим знал, от вокзала ходят автобусы и троллейбусы. Но площадь была пустынной, глазу зацепиться не за что. Ни пузатых автобусов, ни рогатых троллейбусов, ни юрких с зелёными глазками такси. Вдруг подъехал тупоносый «пазик».

– Друг, довези! – одним прыжком подскочил к нему Мунир. – Нам в музей! Мы опаздываем!

На этот раз Мунир разволновался и говорил сбивчиво, боясь – автобус фыркнет мотором и растворится в ночи, они останутся на безлюдной площади.

– Музей давно закрылся! – строго сказал водитель, глянув на руки Мунира.

Тот имел неосторожность в вагоне закатать рукава, явив миру разукрашенные татуировками от запястий до плеч руки. Плюс к ним перегар всё ещё имел место.

Минсалим отодвинул напарника вместе с наколками и амброй на второй план, взял переговоры на себя:

– Мы из Тобольска, мастера-косторезы, художники народных промыслов, – приподнял коробку с шахматами, – нам надо передать директору музея работу на выставку. Передать сегодня, сейчас, пока не наступила полночь. Такие условия участия в конкурсе. Иначе пролетаем как фанера над Европой. Директор живёт в городке Нефтяников на улице Энтузиастов. Добирались через Ишим, самолёт опоздал. Утра ждать не можем. Мы заплатим, сколько скажете.

Минсалим на ходу придумывал историю.

– Вася, давай довезём, десять минут ничего не решают, – смилостивилась кондукторша.

В Омске, как и в Ишиме, «пазиком» управлял Вася, омский тоже снизошёл до транспортной проблемы художников, согласился доставить по указанному адресу.

– Садитесь, – великодушно бросил.

Автобус резво побежал по ночной дороге. Тошнотворных ям, рытвин и воронок, в отличие от Ишима, в Омске не было. Вестибулярный аппарат Минсалима не имел претензий к дороге. Минсалим начал рассказывать кондукторше о наводнении в Тобольске. Она ахала и охала. Минут через двадцать пять водитель затормозил. Кондуктор показала в окно рукой:

– Ориентировочно вон тот дом.

Я увидел выступающую из темноты длинную девятиэтажку. В те достопамятные времена железными дверями подъезды не отгораживали от мира, их обитатели не знали домофонов и видеокамер, жили на зависть беспечно. Мы вошли в подъезд, и великая радость – лифт работал. В ответ на нажатие кнопки, ожил высоко под крышей, уверенно двинулся к нам. Класс! После смертельного полёта и остальных треволнений, которых хватило бы не на один год жизни, мой многострадальный организм не хотел пешком покорять вершины – Лена жила девятом. Лифт, приняв нас в своё тесное нутро, бодро пошёл на вершину. Казалось бы – всё отлично. Всё да не всё. В мою наученную горьким опытом текущего дня голову внедрилась предательская мыслишка: «А если Лены нет дома?» Мунир добавлял пессимизма со своей стороны – дышал перегаром. В коробке лифта это было невыносимо для подорванного полётом на Ан-2 здоровья.

– Не дыши, обозник детдомовский! – прикрикнул на него. – Ну, за что ты свалился на мою голову? За что? Без перегара тошнит от одного твоего вида. Раскатай обратно рукава! Лена увидит, бросится в милицию звонить. Ночь и вдруг зек разрисованный стучится в дверь! И не дыши, уже, не дыши!

– Как не дышать?

– Молча! Сейчас что-нибудь перегорит в лифте или я упаду замертво в газовой камере! И это за шаг до финиша!

Мунир обиженно отвернулся к разрисованной фломастерами стенке.

Лифт остановился, я первым выскочил из душегубки, вдохнул неперегарного воздуха, вернул себя к жизни и осмотрелся. Слева и справа на площадке по две квартиры, шагнул к нужной, нажал на кнопку звонка. Не успел подумать: только бы застать Лену дома – дверь, без поворота ключа, без щелчка отводимого язычка замка широко распахнулась, будто Лена всё то время, которое мы летели на Ан-2, ехали на «пазиках» и поезде, стояла за ней наготове.

– Какие вы молодцы! – всплеснула руками.

Я вручил ей коробку с шахматами.

Она едва не заплясала, прижимая её к груди:

– Молодцы! Молодцы!

Но я слишком хорошо помнил беды текущего дня, выпалил сакраментальный вопрос:

– А деньги?

Лена нырнула в тапочки, шагнула за порог, стукнула костяшками пальцев в дверь напротив: сим-сим откройся. Улица Энтузиастов и здесь оправдала своё название. «Сим-сим» не заставил себя ждать – дверь сказочно распахнулась, за ней стояла женщина лет сорока пяти в струящимся атласном (синее с красным) халате.

– Приехали! – воскликнула она. – Завтра могу со спокойной душой лететь в отпуск.

И вручила большой конверт. Сверху на него положила ведомость:

– Распишитесь.

Конверт тяжёлый, пухлый, из коричневой плотной бумаги. Пухлость и вес придавали три с половиной тысячи полноценных советских рублей – запечатанные строгими банковскими лентами три пачки десяток и одна пятёрок. Точно как в аптеке.

Нет, положительно не зря косторезы в страданиях провели день. Мунир больше не вызывал у Минсалима отрицательных эмоций. Они вернулись к Лене, и сказка продолжилась. В комнате косторезов ждал стол, украшенный вином и фруктами. Лена тут же добавила украшений: достала из холодильника существенную закуску – колбаску, рыбку, буженину. Минсалим принял душ, выпил фужер вина и выпал в осадок – уснул мертвецким сном.

– Обратную дорогу вообще не помню, – рассказывал. – На самолёте летели или на поезде, убей – не вспомню.

В городе мастеров

Дорожные приключения с шахматами нисколько не поколебали Мунира в решении стать профессиональным косторезом. Восхищался мастерством друга Минсалима, но совету его не внял.

– Дурья твоя башка, – ругался Минсалим. – У тебя профессия в руках. Работай с костью в свободное время! Я двадцать лет этим занимаюсь, в семнадцать зашёл к товарищу на косторезную фабрику, да так и остался, больше ничего не умею.

– Я хочу как ты!

– Вот уж упрямый татарин! Одно слово – обозник!

Минсалим уволился из высоконаучного атомного института с неслабым заработком, приехал в Тобольск и пошёл учеником на косторезную фабрику. Тут же поступил на заочное художественно-графическое отделение пединститута. Окончил его с красным дипломом и стал преподавать в альма-матер. Вот такой упрямый обозник. В свободное от лекций и практических занятий время резал по кости, участвовал в выставках. Но ничто не вечно под луной – на волне всеобщей оптимизации здравого смысла худграф закрыли, преподаватели-косторезы оказались на обочине, Мунир подрастерялся, начал вести не совсем социальный образ жизни, пристрастился к вину, потом начались проблемы со зрением. Минсалим нашёл друга не в лучший период жизни и позвал на своё предприятие.

– Я еле вижу! – в сердцах сказал Мунир. – Мастер кость портить!

– Будешь резать наощупь! – решительно сказал Минсалим. – И на операцию денег дам. Катаракта дело излечимое.

Когда я слушал увлекательную историю про полёт с шахматами, Мунир ждал своей очереди на замену хрусталика.

Миновало полтора года с того вечера с чаем «без одеколона», я рвался в Тобольск, но пресловутый коронавирус сдерживал порыв. Последний раз посетил славный град в канун оккупации Земного шара коварным вирусом. Мы тогда жили беспечно, смело здоровались за руку и даже целовались без оглядки, дышали полной грудью безмасочным кислородом, не зная, что совсем скоро водкой будем протирать руки и смартфоны.

Наконец строгости ослабли, я снова в Тобольске. Жаркий июнь, бездонная голубизна неба, а под ним бушует ослепительная зелень. Город как всегда красив, только что подпорчен масочным режимом. Остановился как всегда в гостинице «Сибирь». Через дорогу от неё «Город мастеров» – музей истории кости, детище Минсалима. Находится оно в бывшем детдоме. Минсалим добиться коренной реставрации здания и разместил в нём, музей. Деревянный двухэтажный дом, Минсалим считает его отчим, нарядно раскрашен в красно-бело-свело-коричневые тона. Из окна номера рассматриваю фасад и представляю свободный полёт мальчишки в трусах. Вот он делает по крыше неверный шаг, ноги скользят, теряют опору, мальчик зажмуривает глаза, по лицу бьют ветви…

Рядом с музеем мастерская Минсалима и трёх его сыновей, а также супруги. Говоря по-русски – семейная артель.

Минсалима застаю за работой. Отгадайте с одного раза, что вырезал? Правильно – шахматы.

– Коллекционер заказал композицию «Ярмарка», – пояснил Минсалим. – Народ собрался на базарной площади себя показать, на людей посмотреть. Это купчиха…

Минсалим взял со стола фигурку. Купчиха – молодая и дородная, круглолицая, крутобокая, судя по виду, не отказывает себе в удовольствии пропустить пельмешек тарелочку величиной с тазик, сверху добавить какой-нибудь кулебяки с картошкой да мясом, чайком запить с горой шанежек, сдобренных сметанкой.

– А это городничий с супругой, – показывает Минсалим. – Супруге надо показать себя, начальнику показать, что власть не дремлет, гуляй честной народ да не загуливайся.

– Мунир где? – интересуюсь.

Минсалим вздохнул и показал в угол:

– Вон.

В углу стоял стол, заваленный ветвистыми лосиными рогами, кусками кости, какими-то предметами. Почему-то возникла ассоциация – двор, покинутый хозяином, заполонили дико растущие деревья, кустарник. Они жадно захватывают пространство, которое, лишившись хозяина, стало беспомощным, беззащитным, распоряжайся кому не лень.

– Мунир операцию воспринял как чудо, – рассказывал Минсалим. – Не мог поверить: снова видит белый свет. Перед операцией наслушался от знатоков историй с катарактой. И ни одной положительной. Очень боялся, как бы хуже не стало. Так хоть что-то видит. Я настрою: не бери в голову всякую чушь. Вроде, успокоится. От меня уйдёт – снова с три короба наговорят. В больницу прихожу к нему перед операцией, стоим в коридоре. «Видишь, – говорю, – старик идёт, ему уже всё сделали». Ни старика того не знал, ни истории его болезни. Дед, шаркая тапочками, проходит мимо, я резко повернулся в его сторону, он отпрянул. «Видишь, – говорю, – человек прозрел. Ты также будешь». Мунира на операцию повезли, настолько разволновался: пот как из ведра облил лицо. Но всё прошло нормально. Поверить не мог – вернулось зрение. Счастливый: «Минсалим, мы ведь ещё поработаем». «А как же! – говорю. – Ещё как потрудимся!» Я как раз на шахматы подрядился.

Минсалим взял Конька-Горбунка.

– Мунир резал. Нарадоваться не мог – не на ощупь работает. Полицмейстера сделал, городового. Сидит в своём углу, песенки мурлыкает. Хорошо работал, с азартом. Даже завидно – человек счастьем переполнен. Краски жизни вернулись к нему. Не будь он седым, сказал бы: это тот самый Мунир, которого я учил клепик держать. После двадцать третьего февраля пропал. Отметил День Советской Армии и Военно-Морского флота, до этого держался. Врач сказала – тяжести не таскать, а ещё не выпивать – под воздействием спиртного человек после такой операции может терять ориентацию в пространстве. Мунир ориентацию в отношении работы потерял. Ни слуху с той поры, ни духу. Звоню, телефон не отвечает. Жаль, но совесть моя чиста: как мог – помог. Хочется верить – одумается. Но что-то подсказывает – нет.

Мы вышли с Минсалимом из мастерской, он показал рукой в угол большого двора:

– Это Мамин сад. По имени первого директора Мамина. Он завёл традицию: детдомовец, уходя во взрослую жизнь, сажает яблоньку. Кое что дошло до наших дней..

Сад, пожалуй, громко сказано – десятка полтора яблонь. Мощных, с густой раскидистой кроной, по-июньски яркие листья трепетали под летящим со стороны Иртыша ветром.

– Нынче поздно цвели, – сказал Минсалим. – Пасха поздняя, всё поздно. Цвели как всегда обалденно! Вон яблоня Мунира, а мою строители срезали. Сообразить не успел, услышал пилу, выскочил да поздно, долго ли современной техникой. Мешала, якобы. Больше полувека простояла…

Мы стоим под деревьями. Минсалим делится мечтой:

– Есть у меня проект, жаль, пока не удаётся пробить. Давно хочу поставить сразу за Маминым садом на бывшей Петропавловской скульптурную композицию в бронзе: идут-бегут по трём досточкам (когда-то здесь стояли деревянные тротуары) в сторону Петропавловского собора двенадцать мальчишек и девчонок, двенадцать детдомовцев. Девочки с бантиками, мальчишки налысо постриженные. Впереди них апостол Павел с Евангелием, позади – апостол Пётр с ключами от Царствия небесного…

Я прощаюсь с Минсалимом и выхожу на Петропавловскую. Останавливаюсь, представляю только что услышанное. Апостол Павел с высоким лбом, лысиной, уходящей к затылку, в руках Евангелие с большим крестом на обложке, взгляд обращён в себя. Пётр стремительный, вся его фигура в движении. И дети – мальчишки, девчонки, Минсалим, Мунир… Ребятишкам весело, минутой назад прошёл дождь, небо расцветило радугой, лучи выглянувшего из-за тучи солнца брызнули на омытую небесной влагой землю. Дети бегут по досточкам, сверкая голыми пятками…

Я направился в сторону движения апостолов с детьми – к церкви Петра и Павла, рядом с ней ещё одно святое для меня место – памятник Достоевскому. Лучшему, на мой взгляд, памятнику писателю. Каторжник сидит на скамье-колоде вблизи каторжного тракта и смотрит вдаль, туда, где ждёт его Омский острог, куда повезут по этой скорбной дороге.

С разных точек делаю фото памятника, отправляю по ватсапу друзьям. В кремле зазвучал благовест, низкие звуки поплыли над городом. Святая София звала на вечернюю службу, но я лишь перекрестился, через два часа уезжал.

В поезде смотрел в вагонное окно, удаляясь всё дальше и дальше от Тобольска, смотрел с надеждой: коронавирус, который снова принялся портить статистику, загибая кривую заболеваемости круто вверх, не наберёт обороты, месяца через три снова приеду в Тобольск. Увижу детдомовский сад в осеннем наряде, и обязательно Мунира в мастерской, колдующего над куском кости. Скоро она превратится в цыганку с картами, или пожарника в каске, или лотошника, торгующего пирожками, или в гимназиста, который загляделся на красивую барышню и забыл всё на свете. А лицо мастера с резцом в руке излучает сердечный свет, такой же, как у восторженного гимназиста из шахматной ярмарки.