Kitobni o'qish: «Афганский календарь. Сборник рассказов»
Земляк из Мейменовки
Полковник милиции Николай Мефодьевич Марков сидел в своём кабинете. Давно уже в отставке и кабинет не служебный, и подчинённых нет. Женой не покомандуешь. Всё в прошлом. На счётчике прожитых лет стояла цифра семьдесят три. Выглядел Николай Мефодьевич на зависть. Сказывалась кержацкая порода. Несколько поколений предков по отцу и по матери жили в енисейской тайге. И не просто, а по кержацким канонам. Сам-то Николай Мефодьевич был далёк от строгостей предков. Крепкого вина немало выпил, было время – табакокурением грешил. Тем не менее кровь кержацкая не давала рано увянуть, быстро износиться телу. Ни намёка на старческую сутулость, высокий, широкоплечий, красиво посаженная голова, глаза без старческой мути, чистый зычный голос. Такими бывают хорошие актёры в преклонном возрасте.
Кабинет находился на первом этаже. Одна стена сплошь в книжных стеллажах, заполненных до предела, на другой висела сабля – подарок к семидесятилетию и его портрет, тоже к семидесятилетию написанный, дети подарили. Художнику не позировал, написано маслом по фотографии. Портрет парадный, с полковничьими погонами, наградами, орденом Красной Звезды. На третьей стене висели две картины этого же художника. На одной был изображён Енисей с высоченным берегом, на другой – лесная поляна, поросшая иван-чаем. У большого окна стоял двухтумбовый письменный стол. Вид из окна не радовал. Сосед лет пятнадцать назад поставил коробку двухэтажного дома и охладел к строительству. Участок задичал, зарос травой, глаза бы не смотрели.
Да и не смотрел Николай Мефодьевич в окно, был занят делом – перебирал магнитофонные кассеты, которые хранились в выдвижных ящиках стола. Давно кассеты стали архаикой, цифра заменила плёнку. Да рука не понималась расстаться с коллекцией. Когда-то собирали с женой. Та любила популярную классическую музыку… Несколько кассет было с романсами и ариями в исполнении Дмитрия Хворостовского. Николай Мефодьевич и сам с удовольствием слушал великого земляка. Два раза с женой ходили на его концерты, один раз в Красноярске, специально ездили. А впервые вживую услышали его в Ачинске. Ещё не гастролировал по всему миру, только-только начинал, даже в районные центры ездил.
В руки попалась кассета, помеченная: «Афган. 1981 г.» Отложил в сторону. В Афгане глаз сразу упал на японскую аппаратуру, первая серьёзная покупка – небольшая магнитола «Сони». Коротковолновый приёмник и магнитофон. Как раз перед своим днём рождением, оно первого октября, купил. Давно нет того приёмника, сорок лет миновало, а кассета осталась. На ней был голос Сани Киселёва, всего ничего, может, минуту, но… Под рукой, на книжном стеллаже, стоял двухкассетник. Николай Мефодьевич поставил афганскую кассету, включил перемотку, начал искать Саню.
Познакомились они мальчишками в Енисейском районе Красноярского края. Коля Марков из старообрядческой деревни Якша. Отчаянные приверженцы старой веры в период гонений забрались в енисейскую таёжную глушь. Коля родился через три года после Великой Отечественной войны. С неё не вернулся в Якшу первый муж его мамы, погиб в Польше. Второй, Мефодий Дормидонтович, тоже воевал, прибыл в Якши победителем, но не ревнителем старой веры, не больно-то придерживался заповедей отцов. Как говорил дед Трофим: «Шельмец, обрюхатил твою мамку и был таков!» Коля толком не понимал, что такое «обрюхатил», но то, что папка его не лучшим образом поступил, это доходило до детского умишки. Папка уехал, якобы учиться, на этом его интерес к сыну закончился.
Дед Трофим был не родным дедом. Родным приходился его старшим братьям Виктору с Костей и сестре Серафиме. Носил дед большую бороду, седую лишь наполовину, хотя было за семьдесят. Скорый на ногу, кряжистый, играючи по осени ворочал мешки с картошкой. В его доме открыто висели старинные иконы, а на особой полке лежали и стояли церковные книги. Среди кержаков дед Трофим был уважаемым человеком. Перед войной приехал в деревню исследователь старообрядчества, дед называл его «профессор из Москвы». Профессор он или ниже чином, доподлинно неизвестно, дед называл профессором. Известно, старообрядцы сторонятся чужаков, но москвич нашёл подход к деду Трофиму, тот пригласил гостя на постой к себе. Война застала профессора в Якше. Учёному пришла телеграмма с требованием вернуться в Москву, но почему-то профессор не захотел брать под козырёк. «Поживу ещё у тебя, Трофим Викторович?» – спросил деда Трофима, а тому жалко что ли. Наоборот – интересно с умным человеком поговорить, поспорить. Профессор, принимая решение остаться в Якше, скорее всего, надеялся, забудут его в военной кутерьме. Но нет, однажды пришли люди из органов, взяли под белые ручки и увезли.
У деда осталось в доме несколько книг москвича. Бережно хранил их. «Вдруг приедет», – говорил, не особо надеясь на такой исход.
Ух, обрадовался, когда пришла открытка из столицы, профессор поздравлял с Новым годом. Николай уже читать умел, дед и учил ещё до школы. На открытке был нарисована Спасская башня кремля с часами. На обороте поздравление красивым почерком.
– Живой! – радовался дед. – Я грешным делом думал: упекли на Соловки за дезертирство! Или того хуже!
Открытка пришла после смерти Сталина.
Смерть вождя Коля хорошо помнил. В Якше стоял большой двухэтажный дом. Единственный двухэтажный в деревне. На века срубленный из листвяка он объединял в своих стенах два направления человеческого бытия – труд и культурный отдых. На первом этаже размещался клуб, на втором – колхозная контора. В контору прямо с улицы вела большая, метра в два шириной, лестница. В конторе стоял большой ламповый приёмник. Едва не вся деревня собралась вокруг него в тот мартовский день, тут же с мальчишками крутился Коля. Радио объявило о смерти вождя. Плакали не только женщины, суровые бородатые мужики вытирали слёзы. Ту картину Николай Мефодьевич всегда вспоминал, когда говорили о Сталине-тиране. И ещё в памяти услышанное от деда, это когда Сталина поносить стали, он говорил, что когда царь отрёкся – никто не плакал в деревне, растерянность была, как дальше-то, но не плакали.
В пятьдесят девятом, мама решила уехать из Якши. Группа односельчан надумала сдвинуться с места, жизнь заставляла. Началось укрупнение хозяйств, их колхоз превратили в отделение и присоединили к колхозу в Ярцево.
К тому времени дед Трофим умер, сестра Серафима вышла замуж, уехала ближе к Енисейску. Правда, в ещё большую глушь, муж пасечник, в тайге жили. Электричества не было, но детей Серафима одиннадцать человек нарожала. Старший брат Виктор тоже обзавёлся семьёй, жена учительница, работала в том же Енисейском районе, в Николино. Поближе к сыну надумала мама перебраться. Все надежды на второго мужа окончательно потеряла – выучившись, не вернулся к неучёной.
Уезжать из Якшей в то время – целая история. Таёжный тупик. Добираться до Никулино предстояло на перекладных: на самолёте до Ярцево, дальше по Енисею. Корову-кормилицу на самолёте не переправишь. Кто-то скажет, продала бы да на месте другую купила. Легко сказать – в Никулино коровы ценились дороже, как-никак другого ранга деревня, ближе к цивилизации, да и жалко свою скотинку. Костя, ему уже было восемнадцать, погнал корову напрямки через тайгу. Не один, другим переселенцам тоже надо было своих бурёнок и другую скотинку переправлять, группа мужиков проводила эту операцию.
Тем временем Коля с матерью по воздуху готовились переселяться в новую жизнь. С массой узлов, немецким чемоданом, который от отца-фронтовика остался на память, и с живностью – двенадцать курей в клетке. Погрузили скарб на телегу и поехали за пятнадцать километров на аэродром, тот находился вблизи деревни Луговатка. Туда из Ярцево два раза в неделю прилетал Як-12. Это воздушное пассажирское судно не отличалась многоместностью, кроме пилота брало на борт трёх человек. Имело один поршневой двигатель, два крыла и неубирающиеся шасси. Зато не требовало бетонной взлётно-посадочной полосы, могло и на луг приземлиться. Командира судна звали Костя Кольцов. На войну по возрасту не попал. Призвать призвали, в лётчики определили, поучили, а тут и Победа. Мужики-фронтовики звали его Костя-истребитель, намекая на уникальную осторожность пилота. Ходил Костя неизменно в лётном шлеме, только в самую жару мог надеть фуражку с синим околышком.
Коля завороженно смотрел, как приземлился самолёт, пробежал по полю, винт, замедляя вращение, остановился. Костя в неизменном шлеме покинул кабину, подошёл к ним, оценивающе посмотрел на пассажиров и багаж и заявил тоном, не допускающим возражений:
– Курей не беру, мальца не беру. Следующим рейсом.
– А куда я сына? – всплеснула руками мама.
– Если мальца возьму, то узлы оставляем.
Как это узлы оставляем, там всё добро. Дело было числа двадцать восьмого августа, подгадывали к школе, Косте в четвёртый класс идти.
Провожал их дядя Петя, дальний материн родственник, он жил в Луговатке, был что-то вроде диспетчера аэродромной службы, которая практически в одном его лице заключалась. Он заверил родственницу, что всё будет хорошо с сыном и курами. Костя-истребитель обещал прилететь через пару дней с почтой. Самолётик коротко разбежался, оторвался от земли, лёгкой стрекозой поднялся в небо, унося маму.
И начались Колины мытарства.
Костя почему «истребитель», летал исключительно при голубом небе. Не только не знал, что такое идти на грозу, избегал любую маломальскую тучу. Если совершая полёт, вдруг видел на горизонте тёмное пятнышко, поспешно разворачивал оглобли и возвращался на базу с убийственной формулировкой: движется грозовой фронт! А значит – полёт невозможен. Разговоров не могло быть о вылете, если по небу ходили серые облака. Вдруг они превратятся в чёрные! Весь авиаотряд в Ярцево состоял из одного Кости. Позже он сменит штурвал на кресло начальника ярцевского аэропорта. Но это случится двумя годами позже, а пока судьба Коли зависела исключительно от Кости-истребителя. Дублёра у того не было.
Незавидное Колино положение пилота не волновало и храбрости не добавляло.
Коля катастрофически застрял в Луговатке. Дядя Петя каждый день звонил в Ярцево на аэродром. Несколько раз он сообщал Коле: «Собирайся, Кося в воздухе». Коля срывался готовить кур к перелёту, ловил их, заталкивал в транспортировочный ящик. Но каждый раз следовал отбой – Костя возвращался с маршрута в Ярцево из-за «грозового фронта».
Тогда-то Коля и познакомился с Саней Киселёвым. Саня был его ровесником. Мать – кержачка, а мужа нашла в Канске, там они жили, пока не решили поехать в Норильск за длинным рублём. На время обустроийства на новом месте, сына забросили в Луговатку к бабушке с дедушкой. Сане предстояло до следующей осени жить в деревне.
Дом дяди Пети, который приютил Колю, стоял по соседству с домом, где жил Саня у бабушки с дедушкой. Мальчишки сдружились. Вместе ходили на аэродром кур кормить, яйца собирать. Несушек дядя Петя пристроил в аэродромный сарайчик. Посчитал, зачем в деревню везти, когда со дня на день Костя-истребитель примчится на своей стрекозе. Да не летел воздушный водитель. Саня с утра уходил в школу, вернувшись с занятий, делал уроки, а потом друзья шли на аэродром. Путь неблизкий, три километра. Дорога просёлочная, между колеями росла трава, по сторонам – лес. Одному жутко ходить, вдвоём веселее. Мальчишки вооружались палками, вдруг зверь нападёт, и весело шагали, коротая путь разговорами. Саня грезил небом, видел себя лётчиком. Не таким трусом, как Костя-истребитель, настоящим асом, летающим на реактивной технике. Коля тоже мечтал о небе, а ещё о море и дальних странах…
Отец Сани был кавалером трёх Орденов Славы. Понятное дело, Саня гордился родителем, взахлёб рассказывал: тот брал Вену, Берлин. Но потом мальчишеским сердечком понял, другу разговоры на эту тему не ложатся на душу, его тоже воевавший папа где-то затерялся, носа не кажет. Саня перестал про своего геройского родителя рассказывать.
Весь сентябрь ходили мальчишки кормить куриц. Пока было тепло, выпускали их из сарайчика размять конечности, поклевать червяков и букашек на лётном поле. Но стало холодать, в начале октября выпал снег. Хохлатки по нему шагать отказывались, потом одна пропала.
– Что я маме скажу? – размазывал Коля слёзы по щекам.
Санина бабушка предложила продать кур, пока не пропали. Так и сделали.
Два месяца жил Коля в Луговатке, наконец, Костя-истребитель дождался ясного неба и совершил героический перелёт по маршруту Ярцево – Луговатка. Перед ноябрьскими праздниками вывез Колю на своей стрекозе на большую землю. Хотя большой она в связи с межсезоньем перестала быть. Из Ярцево по Енисею в Николино уже не добраться, а по льду ещё нельзя. Красноярская ГЭС ещё не перегородила плотиной Енисей, тот замерзал рано, но не настолько. Река лишь вставала, с каждым днём увеличивались забереги. Коля с тоской и надеждой ходил на берег, смотреть работу мороза, хотелось домой, к маме, брату. А пока его приютил родственник.
Наконец Енисей затянуло полностью. Чуть лёд окреп, приехала мама на лошади, запряжённой в сани. Страху Коля натерпелся. Мама лошадь гонит по реке, а под санями треск. Сердце от страха обрывается, кажется всё: сейчас ухнут в полынью, мощная река утащит под лёд сани вместе с лошадью, мамой, им самим. Такое бывало на реке, не один раз слышал.
Коля был укутан в большой чёрный полушубок. На маме овчинный тулуп, она, стоя на коленях, правила лошадью. В небе висело солнце, справа и слева от саней сверкающее поле льда, щёки жёг калёный морозом ветер. И треск. Пересекли наискосок Енисей, мама погнала лошадь вдоль берега, где лёд крепче. Ближе к Николино снова переехали Енисей под треск льда.
Много раз думал Николай Мефодьевич: отчаянная мама, не побоялась отправиться без мужа с двумя детьми в никуда. В Николино дали им на троих комнату в большом и холодном бараке. Промаялись в нём зиму. В Николино и Ачинске они поменяли несколько углов, прежде чем поставили свой домик, насыпушку, это уже в Ачинске на Марганцевом руднике. Мама понимала: младшие сыновья растут, им надо устраивать свою жизнь.
Коля в Ачинске окончил одиннадцать классов, собрался в военное училище, да не поступил, полгода поработал на строительстве Ачинского глинозёмного комбината, потом призвали в армию, отслужил, после демобилизации снова вернулся на стройку, а потом предложили службу в милиции. Тогда-то и столкнулся с Саней. Поехал в Красноярск, в краевое управление внутренних дел на медицинскую комиссию. Вечером стоит на предмостной площади в ожидании автобуса, собрался переночевать у родственников, а рано утром на медкомиссию, и смотрит – лицо знакомое. Неужели Саня? Понятно, десять лет прошло, ну очень похож.
– Саня, – сказал в меру громко в сторону парня, чтобы этим тестом развеять сомнения, не обернётся – значит, обознался.
Тот обернулся, пристально посмотрел:
– Коля! – воскликнул, широко улыбаясь. – Не может быть!
– Ещё как может!
Саня учился в филиале политехнического института при Красмашзаводе. Обнялись, отменялись вопросами-ответами: «Ты где?», «А ты?»
– Слушай, – предложил Саня, – поехали, у нас в общаге переночуешь. Раскладушка есть, матрац есть. Парни в комнате классные.
Купили портфель вина и поехали. Отмечали встречу всей комнатой. Далеко за полночь угомонились. Медкомиссию Николай не прошёл. Зрение, слух, остальные параметры – в нужных переделах, артериальное давление не вписалось в норматив. Вернулся Николай в Ачинск, пришёл в горотдел милиции с отрицательным результатом. Однако это не удовлетворило милицейского начальника, отвечающего за кадры.
– Ты чё, какое давление у такого лося?
– Артериальное.
– Керосинил, поди, накануне!
– Не без того! Друга детства встретил! Десять лет не виделись.
– Ты хуже ребёнка! Надо соображать, чё уж так невтерпёж-то! Нет бы отложить на денёк гулеванье.
– Я его десять лет не видел!
Начальник тут же позвонил в Красноярск, договорился о перекомиссии.
– Дуй в край, – сказал назидательно, – и давай без возлияний с друзьями и подругами!
Давление на этот раз оказалось в норме. Тот же врач, пожилая женщина, измеряла.
– И что оно так подскочило позавчера? – спросила, внимательно посмотрев на пациента.
– Не выспался и немножко выпил.
– Немножко – это пол-литра?
– Ну, не совсем.
Николай не стал уточнять, что за его «не совсем» стояли ещё две поллитровки вина.
– Мой тебе совет, дружок: высыпайся и не пей.
И стал Николай милиционером.
Попадая в Красноярск, обязательно шёл к Сане. Нравилось в общаге у студентов. В комнате не выключался магнитофон, была гитара, парни умные, весёлые. Первый раз пришёл к ним, когда учились на последнем курсе, потом погода писали диплом, после него кончились его пирушки со студентами – разлетелись.
На какое-то время растерялись с Саней, чтобы потом неожиданно столкнуться. Судьба несколько раз сводила их по принципу «как снег на голову». Второй раз выглядело так: Николай шёл из краевого управления внутренних дел, на улице Мира услышал своё имя, обернулся – Саня догоняет.
– Давай пообедаем, – предложил тот.
Они отправились в ресторан «Енисей». Заведение днём выглядело более чем чинно, даже сонно в сравнении с вечерним состоянием, когда музыка на полную, громкие разговоры за столиками, официанты в мыле, в общем – дым коромыслом.
Заказали полноценный обед. Не могли не выпить за встречу, но по сто граммов – рабочий день.
На вопрос Николая, где работает Саня. Тот односложно ответил «в одной конторе». Николай решил – в закрытом конструкторском бюро или научно-исследовательском институте. Таких полно было в Красноярске.
– Инженером?
– Ну, да! – ответил Саня.
И снова они потерялись друг для друга. Ещё раз столкнулись «снегом на голову» в Москве – в Третьяковской галерее. Саня стоял у картины земляка Василия Сурикова «Боярыня Морозова».
– Товарищ, и чё эт мы тут высматриваем, а? – по-милицейски строго спросил Николай, встав за спиной друга.
Николай после отпуска летел с женой из Сочи в Красноярск, в Москве пересадка. Прибыли в столицу утром, рейс в Красноярск ночью, жена захотела в Третьяковку. А там Саня собственной персоной.
– Коля, ты как здесь? – удивился Саня.
– Из Сочи, пересадка в Красноярск, вот моя жена. А ты?
– Да я в Балашихе.
Николаю будто на ухо шепнули. И он шепнул Сане:
– КУОС?
Саня с удивлением посмотрел на него:
– С чего ты взял?
– Я ведь опер, – сказал он, по реакции друга понимая, попал в точку. Саня – комитетчик.
КУОС – курсы усовершенствования офицерского состава КГБ.
После этого они несколько раз созванивались, но не пересекались. Саня работал в Канске, Норильске, а Николая направили начальником оперативного отдела в Курагино. Оттуда командировали с отрядом МВД «Кобальт-2» в Афган. В конце марта 1981 года, пройдя предвоенные двухнедельные курсы в Ташкенте, полетел в Мазари-Шариф, откуда направили на границу с Туркменией в Меймене (провинция Фарьяб), на оперативно-агентурную работу, которая хоть в Курагино, хоть в Африке, хоть в Афганистане одинаковая.
Афганистан был разбит на несколько зон, в каждой несколько групп «Кобальта» численностью тринадцать-четырнадцать человек. Николая назначили заместителем руководителя группы. На войне как на войне, без раскачки приступили к делу. Использовали наработки своих предшественников, до них в Афгане был «Кобальт-1», новых агентов вербовали. Кобальтовцы по легенде гражданские специалисты, посему погон не носили, звали друг друга или по именам или по кличкам. Николай с чьей-то лёгкой руки стал Кастро. Он действительно походил на пламенного революционера, особенно с бородой. Такой же чёрноволосый, глаза горят и огневой темперамент.
Меймене русские тоже переименовали, не из соображений конспирации, посчитали, для большой деревни (менее шестидесяти тысяч жителей) такое название слишком громкое, Мейменовка больше по чину.
Работали афганские агенты за башиш, самый почитаемый его вид – деньги (имелся специальный фонд), с удовольствием брали продукты – печенье, сгущёнку, сахар. Но попадались идейные. Из таких был Карим, солдат тюремной охраны. Тюрьма – место бойкое, туда стекалась самая разная информация. Со всей округи приезжали родственники осуждённых, повидать сидельцев, подкормить – рацион у заключённых более чем скудный. Пришедших запускали во двор тюрьмы, а где люди, там разговоры. Карим приносил дельную информацию. Однажды пришёл к Николаю и увидел у переводчика Мухриддина цитату на арабском языке из Корана. Мухриддин таджик грамотный, знал фарси, писал на арабском. Карима с русским языком плохо дружил, словарный запас ограничивался парой десятков слов, зато по-арабски читал. Не на шутку разволновался, заметив на столе у советского переводчика изречение из Корана. Раскипятился: «Мухриддин – плёхо!» Категорически отказался работать с «плёхо». «Мухриддин – враг! – гвоздил переводчика, с трудом подбирая русские слова. Он хотел раз и навсегда заклеймить переводчика, но русского языка не хватало. – Я – коммунист, я – член НДПА! Ленин, Бабрак Кармаль. Мухриддин – плёхо!» В группе работало два переводчика, второй на тот момент отъехал. Карим ни в какую не хотел иметь дело с Мухреддином. Пришлось Николаю просить переводчика у партийного советника.
Карим принёс очень ценную информацию, почему и не хотел оглашать в присутствии «врага». Раз Коран читает – кто же ещё, как не враг! Доложил через переводчика партийного советника, что начальник охраны тюрьмы готов открыть её ворота моджахедам. За год до этого духи ночным налётом захватили тюрьму. Выпустили подельников, остальных заключённых угнали в горы на пополнение банды. Вот и на этот раз, используя предателя, замыслили продемонстрировать, кто в городе хозяин. Информацию Карима подтвердил ещё один агент. «Кобальт» совместно с «Каскадом» – отрядом КГБ – разработал операцию противодействия: в ночь захвата тюрьмы сменили наряды, которые поставил начальник охраны, его самого арестовали. Старшим караула назначили надёжного сержанта охраны, он до войны полгода учился в Советском Союзе. Душманы ночью подошли к тюрьме, будучи уверены – ворота распахнутся перед ними. Останется прогнать картину – вверх пострелять, чтобы не подвести начальника охраны, дескать, с боем взяли объект. Да не тут-то было, наткнулись на плотный огонь. Далеко не все унесли ноги. На поле боя остались убитые и тяжело раненные.
Начальника охраны этапировали под конвоем в Кабул.
Каково было удивление Николая, когда встретил его через два месяца в Мазари-Шариф живого и невредимого. При погонах, в том же звании. Сухим из воды вышел. Вот и пойми афганцев. Им бы поставить предателя к стенке, чтобы другим неповадно было, его не только отпустили из-под стражи, снова дали офицерскую должность, единственное – перевели в другое место. Получается, покаялся, дал честное слово: больше так делать не будет – и предавай дело революции дальше.
Были у Николая осведомители в местной полиции – царандое. Работая в их среде, однокашника встретил. Пусть в разные годы, но оба имели отношение к учебному центру МВД в Новочеркасске. Николай там переподготовку проходил, а Халик, офицер царандоя, учился. Свободно говорил по-русски. Порядочный, смелый, головастый. Николай поспособствовал его продвижению по службе, тот возглавил отдел по борьбе с бандитизмом. Дальше больше, Николай сделал его резидентом. Халик имел неплохую агентурную сеть, Николай передал ему часть своей.
Тюремная среда в любой стране благодатная почва для оперативной работы. В Афганистане среди сидельцев нередко встречались, кто попал за решётку по навету. Таким был Алим, осуждённый за убийство и изнасилование. Мулла затаил на него злобу и подстроил арест – убиенной бабушке было за восемьдесят. Никто следствия как такового проводить не стал, как же – мулла дал показания, значит так оно и произошло. Алиму впаяли ни за что ни про что двенадцать лет. Кстати при первом захвате тюрьмы, моджахеды среди других заключённых угнали в горы и его. Хотели сделать из него душмана. Алим при первой возможности сбежал. И куда вы думаете, он подался, спустившись с гор? Вернулся досиживать срок. Таких сознательных зеков, которые тоже удрали от моджахедов, было несколько человек. Николай поговорил с Алимом, понял, безвинно сидит, помог освободиться, встать на ноги и завербовал. Ценного агента затем передал Халику.
Афганский календарь
Александр Николаевич Белов искал свидетельство о рождении сына. Жена попросила. Сын давно вышел из возраста, в котором свидетельство о рождении является основным документом, удостоверяющим личность, было чаду тридцать лет, но зачем-то понадобилось. Александр достал две толстые папки с документами, начал перебирать и наткнулся на календарь, который был с ним в Афганистане. Вернее два календаря – за 1987 год и 1988-й. Считал: утратил в многочисленных переездах в девяностых, когда началась чехарда в армии: сокращения, передислокации. Мотался с семьёй по Дальнему Востоку: Обор, Магдагачи, Серышево, Белогорск. Оказывается, не потерялись афганские календари.
Каждый свой день войны закрашивал с учётом географии. Газни – зелёный цвет, Гардез – коричневый, Джелалабад – красный. В этих точках нёс службу. Несколько дней добавочно пометил синим. Дни особые.
Александр принялся считать, получалось – война вместилась в четыреста пятнадцать дней. Длиннее, чем у деда, имя которого носил. Того призвали в первую неделю Великой Отечественной. Через четыре месяца вернулся домой по ранению. Отец рассказывал, как шёл с ним по селу, то убегая далеко вперёд от тяжело шагающего на костылях фронтовика, то возвращаясь с вопросом: «Папа, ты мне пряник привёз?» «Сахар привёз, – говорил отец, – или не будешь сахар?» – «Буду, только ты давай поскорее иди!»
Отец вылечился и снова ушёл на фронт в сорок втором. Через полгода погиб под Старой Руссой.
Фейерверк в Газнях
Первый день его войны выпал на 12 апреля. В Газни прилетели ночью. Плотная темнота была расцвечена яркими вспышками. Они празднично внедрялись в ночь, весело разрывали тьму.
Когда выгружались из вертолёта, кто-то спросил из темноты:
– Аошники есть?
– Я, – отозвался Белов.
Аошник – специалист по авиационному оборудованию.
– Отлично, – к нему шагнул старший лейтенант. – Пошли.
– А что у вас за фейерверк? – спросил Александр. – В честь Дня космонавтики? Красиво!
– Ты чё, какой фейерверк – обстрел! Такое красивое прилетит и собирай по частям!
Так встретил Газни.
Выходит, что полковник Мусалитин из штаба Туркестанского округа не пугал его в Ташкенте, говоря, что в Газнях (так именовали шурави Газни) плохо.
За четыре дня до этого Белов зашёл к нему в кабинет, полковник предложил сесть. Он был главным в округе по авиационному оборудованию. С первых слов озадачил:
– Александр Николаевич, ты имеешь полное право не ехать в Афганистан. Поторопились тебя отправлять. Ты года после училища не прослужил, посему можешь лететь обратно в Германию. Год отработаешь, тогда под козырёк возьмёшь.
Полковник испытывающе посмотрел на Александра. Дескать, что скажешь? Лейтенант молчал.
– Скрывать не буду, – сказал полковник, – пошлю тебя в Газни. Место очень нехорошее, постоянно под обстрелом. Есть погибшие. И вообще, знай, работа у нашего брата аошника не только на аэродроме. Приходится летать на операции, а вертолёты сбивают…
Александру стало не по себе, страх лизнул сердце. Мать просила: «Саша, береги себя. Кроме тебя у меня никого». Жена офицера, она знала: отказаться сыну от Афганистана, значит, поставить на карьере офицера крест. И вот шанс не лететь на войну. Отец, подполковник, умер от сердечной недостаточности, когда он учился на первом курсе. В семье Александр единственный ребёнок. Что с ним случится – мать остаётся одна.
Она провожала его из Красноярска. Вместо того, чтобы сразу лететь из Германии в Ташкент, как было предписано, он завернул в Ачинск. Заведомо шёл на нарушение. Не успевал вовремя в Ташкент при этом раскладе. Посчитал, простят четыре-пять дней. Как-никак на войну отправляется, должен с матерью повидаться. И с любимой. Не просто любимой. История такая, что отвлекаться на подробности не будем: в Ачинск летел ещё и потому – в загс сходить, расписаться с любимой. Свадьба с белой фатой и многозначительной куклой на капоте машины была неуместной, у жениха с невестой месяц как сын родился. Невеста в фате, она же кормящая мать – сочетание неподходящее. Оформляли одновременно два свидетельства – о браке и о рождении сына.
Молодой папаша за короткие дни испытать отцовских чувств к Коле (назвали в честь отца Александра) не успел. Ну, пищит, кряхтит или не собрано смотрит. Только что встревожило – в разные стороны глазёнки направлены – не косой ли наследник? Жена успокоила – «соберёт в кучу».
Главные дела Александр сделал за четыре самовольно назначенных себе отпускных дня – женился, стал официальным отцом, – но когда, приобретя эти новые для себя статусы, кинулся покупать билет на самолёт в Ташкент, погано сделалось на душе, получил категорический отказ. Не учёл очевидного: конец марта – школьные каникулы. А значит что? А значит то – самолёты забиты под завязку школьниками-путешественниками.
Запахло трибуналом.
Мать поехала с ним в Красноярск, откуда лететь в Ташкент, и взяла дело в свои руки. Привычным порядком через кассу ничего не вышло, мать разыскала стюардессу с ташкентского рейса, знала, чем взять молодую женщину, вручила ей стильную дамскую сумочку, которую Александр привёз в подарок из Германии.
Летел Андрей у кабины пилотов, сидел, что курица на насесте.
В Ташкенте в штабе Туркестанского округа в отделе кадров старший лейтенант с франтоватыми чёрными усиками бросил через губу:
– Лейтенант, что ж ты не погулял ещё три денька, мы бы тебя под суд отдали.
Александр пытался объяснить, что отправка из Германии в Афган произошла неожиданно, надо было мать проведать перед командировкой. А с билетами из Красноярска затык.
– У меня тоже мать есть, – с ехидной улыбочкой произнёс старлей, – и что?
Он погладил свои усики указательным пальцем правой руки. Сначала палец прошёлся от носа в одну сторону, затем в другую. Старлей наслаждался своим превосходством. И служит не в дыре, а в штабе округа. И не залётчик, как некоторые. А ещё у него вон какие стильные усы.
– Но ты-то в Афган не летишь, – сдерживая себя, сказал Александр. – А мне на войну! Оттуда и в цинках возвращаются.
Старлей отправил нарушителя к полковнику Мусалитину со словами:
– Иди, получи порцию вливания!
Но полковник ни слова не сказал по поводу опоздания. Огорошил другим:
– Можешь отказаться от Афгана и возвращаться в Германию.
– В таком случае кто-то из нашей части должен вместо меня ехать, – ответил Белов. – Как после этого ребятам в глаза смотреть?
Он лихорадочно обдумывал услышанное, понимал: определиться надо здесь и сейчас. Одновременно обдумывал и спрашивал совета: как лучше поступить?
– Я тебе предложил. Если решаешь лететь – твоё дело!
«Землянка»
У Александра мысли не возникло при сборах – гитара может понадобиться в Афгане. Иначе взял бы из дома. Оказалось – гитара непременный атрибут военного быта, частенько вечера в палатках, землянках проходили с её участием. Благо, дежурный инструмент всегда находился. Но свой есть свой. Заимел его в Джелалабаде. Витя Токарев, командир «восьмёрки», улетал в Союз, ему пришла замена, устроил отвальную, они пили спирт, пели, в конце вечера Витя спел:
С войной покончили мы счёты,
Бери шинель, пошли домой!
Ударил по струнам и протянул Александру свою отличную «Кремону»:
– Саня, тебе! Весь Афган со мной прошла! Дома новую куплю, здесь она нужнее. Ты – молоток! Петя Ельцов голосом берёт, а ты душой!
Дни пребывания в Газни Александр, не задумываясь, начал отмечать в календаре зелёным, такой фломастер под руку попался, хотя больше бы по природным особенностям подходил светло-коричневый, песчаный, чуть ветер – песок на зубах. Джелалабад умышленно стал закрашивать красным. А каким ещё! Летом – пекло. Официально с двенадцати до шестнадцати у них был обеденный перерыв. Никаких полётов. Жизнь замирала. Однажды ему понадобилось срочно «на двадцать четверке» – Ми-24 – несколько гаек на балке открутить-закрутить, поменять регулятор напряжения РН-120. Место неудобное, конструкторы об удобстве ремонтников не заморачивались – пришлось помучиться. Два часа дня, жара, как в парилке, металл раскалён. Благо, рядом речушка. Александр повозится минут пять, на большее не хватало, и в воду, остынет, снова под палящее солнце.
Джелалабад отличался климатом и комфортностью быта. Такого не было ни в Газнях, ни в Гардезе. Даже баня у эскадрильи своя, со всеми прелестями русской парной. Берёзы в округе не росли, зато эвкалипт. Не сравнить веник из его веток с берёзовым, а тоже отменно гнал раскалённый пар на кожу. Жара субтропиков отлично нейтрализовалась парной. А ещё чай эвкалиптовый заваривали. Сразу за забором из колючей проволоки мандариновая роща. Просто так цитрусовые не пособираешь – заминировано, но проходы имелись. Ещё один плюс Джелалабада – духи эрэсами не доставали до территории эскадрильи. Это не Гардез или Газни. Всего один раз какой-то залётный снаряд упал в районе КПП. В Гардезе за беспечный свист воин мог запросто схлопотать в ухо от того, кто воспринял сей звук полётом приближающего снаряда и упал предусмотрительно на пол. В Джелалабаде такого напряжения не было. Наконец имелся неплохой магазин, прозванный «Чекушкой», товар продавался на чеки.
После Джелалабада календарь снова вернулся к зелёному цвету – перебросили в Газни. К тому времени там установились холода, в землянке буржуйка работала, как мартен, круглые сутки без остановки. Иначе задубеешь. Ночами по очереди поддерживали огонь. Однажды на своём дежурстве под мерный гул железной печки Александр вспомнил слова:
Бьётся в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза.
И поёт мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза…
Курсантом выучил, надо было спеть перед ветеранами Великой Отечественной войны на День Победы. Училище участвовало в концерте, что проходил на сцене самого большого зала Ачинска – Дворца культуры имени Ильича, дворца глинозёмного завода. Вышел с гитарой к микрофону, запел и услышал – подпевают ветераны. На словах «Пой, гармоника, вьюге назло…» замолчал, давая слово залу, тот дружно запел. Окончили песню все вместе.
И вот сам в землянке, пусть не из брёвен, и не в три наката, построена из ящиков из-под НУРСов, наполненных песком, в качестве перекрытия доски, сверху земля. Жили вшестером, кровати в два яруса. Всё равно землянка, и пляшущее пламя печи напоминает о далёком доме, любимых, до которых лететь и лететь, тогда как «до смерти четыре шага». Можно нарваться на пулю снайпера, выйдя за порог, может эрэсом накрыть. В Ачинске пел «Землянку», слабо представляя чувства фронтовика, сидящего перед печуркой, теперь сам был таковым.
«Землянка» вошла в их репертуар. Петя Ельцов любил. В самый первый раз спели дуэтом. Александр начал, Петя пошёл за ним, слушая ведущего, гитару, вспоминая стихи. Получилось замечательно. Настолько слаженно выводили слова и мелодию, настолько бережно и сердечно. Вот она печурка, вот он огонь, а мыслями поющие и слушающие далеко-далеко…
Больше такой гармонии не случилось. Петя по натуре был солистом. Сильный баритон, богатый репертуар, в котором каких только песен не было: студенческие, дворовые, туристские, эстрадные. Несколько песен из репертуара Муслима Магомаева. Александр не обижался, если Петя тянул одеяло на себя. С удовольствием аккомпанировал другу.
Петя ждал замену. Родом из Татарии, из посёлка Печищи, что на Волге. Из Афгана первым делом туда собирался махнуть. Петя был двигателистом, окончил Иркутское высшее военное инженерное училище. После школы сначала собирался поступать в Казанский авиационный институт. «У меня двоюродный брат окончил КАИ, – рассказывал Петя, – в институте на кафедре двигателестроения остался, меня агитировал, но я подумал, почти шесть лет учиться».
Петя был широкоплечий, громкий. «Я – волгарь!» – гордился, когда ему говорили, что горло у него лужённое. «Идёшь по высокому берегу, не захочешь, а запоёшь! Волга далеко внизу и вовсю ширь на солнце блестит, небо – синей не бывает, а до горизонта взглядом не достать! Был бы птицей – взмахнул крыльями! А так голосом летишь!»
Петя мог часами рассказывать о Волге и Каме, рыбалке в их краях.
На почтовике, Ми-8, он полетел в Кабул. Хотел уточнить в штабе, что с его заменой, давно пора, а нет. Сбили стингером. Белов входил в состав технической группы, которая вела поиск сбитых вертолётов, самолётов, вывозила трупы. Утром группа полетела на поиски. Нашли быстро. Погибло восемь человек. Трупы закоченели на морозе. Женщине, медсестре, оторвало голову. Петю Белов узнал не сразу. Ужас обезобразил лицо. Что увидел Петя перед смертью? Ракету, выпущенную в вертолёт? Распялив рот, кричал пилотам, уже понимая: удара и взрыва не избежать! Или что-то другое, запредельное, неземное встало перед глазами, когда вертолёт посыпался вниз и ударился о камни?
Замена Ельцову пришла через неделю. Поторопился Петя в штаб. В тот вечер они собирались идти на ужин, и тут кто-то вошёл в землянку со словами: почтовик пришёл. Петя сорвался: «Я в Кабул!»
Его сменщик в это время был на пересылке в Чирчике.
Во фронтовом календаре Александра тот день, одиннадцатого ноября, закрашен зелёным и помечен синим крестиком.
«Землянку» больше ни разу не пел в Афгане. Если просили, отказывался: «Без Пети не пою».
Тюрьма
Это случилось в заключительный период его войны, отмеченный коричневым цветом в календаре. Как и в случае с Газни, Александр два раза уезжал из Гардеза, два раза возвращался. В тот день полётов не было, выпивали. Обычное дело – не хватило. Город рядом. Пошли вдвоём с прапором Мишей Орловым. И решили, чтобы взять более-менее нормальную водку, обратиться к старому знакомому Муслиму. Хорошей водки было не найти в дуканах, но хотелось хотя бы более-менее сносную и надёжную, без примесей. Муслим подгонял им джинсы «Монтана», фирменные рубашки. Был он не дуканщиком, а уважаемым человеком – начальником тюрьмы, офицером. Однако не брезговал приторговывать. Собственно, это по нашим понятиям того времени купи-продай – не мужское занятие. По афганским наоборот. Самый уважаемый афганец – воин или торговец. А здесь два в одном.
Муслим обрадовался шурави. Узнав о цели визита, заверил: всё будет, только немного позже. Муслим отлично говорил по-русски, учился в Уфе. Тогда ли взял на вооружение черту советских начальников, или афганские не отличались по менталитету. Известно, если гости приехали к председателю колхоза, непременно найдёт, чем похвастаться в хозяйстве: по скотному двору проведёт, молочно-товарную ферму покажет, ознакомит с информацией о надоях молока и привесах телят. Точно так начальник афганской тюрьмы повёл шурави по своему пенитенциарному учреждению. Представляла оно из себя глинобитное сооружение в виде крепости. Квадрат, примерно сто метров на сто, стены порядка шести метров в высоту, по углам вышки.
Не для слабонервных картина внутри. В нос ударил отвратительный запах. Смрад от грязных людских тел, испражнений неистребимо въелся в стены. Коридор тёмный, освещение самое скудное. Одна камера была отделена от коридора железной от пола до потолка решёткой. На площади в десять квадратных метров восемь человек. Сидели на двух скамьях, вделанных в стену. На ногах кандалы. Никакого электричества. Освещение – оконце под потолком. Шконок не было. Хоть сидя спи, хоть стоя, хоть на полу. Но это ещё ничего. Жуткое впечатление произвела одноместная камера. Это было средневековье. Вспомнился фильм «Граф Монтекристо», только страшнее. За железной дверью человек – наручники на руках, кандалы на ногах, плюс цепью прикован к стене. Измождённый, грязный, одежда не рваная, но грязная. Клочковатая борода, голова покрыта свалявшимися волосами. Свет, проникающий из крохотного оконца на самом верху стены, подчёркивал сумрак камеры. Узник сидел на полу. Больше не на чем – голые стены, голый пол. Он поднял голову, посмотрел на вошедших. И облизнул губы. «Жажда мучит», – подумал Александр и спросил Муслима:
– Кто это?
– Плохой человек, – прозвучало в ответ, – очень плохой.
– Моджахед?
– Нет, – мотнул головой Муслим.
Вышли в коридор.
– Ещё? – поинтересовался Муслим желанием гостей продолжать экскурсию.
– Нет! – поспешно отказался Александр. – Скажу честно, не хотел бы попасть в твои застенки.
– Я тебе лучшую камеру дам, – засмеялся Муслим. – Показать?
– Ты нам лучше водку давай, – встрял в диалог Миша. Гнетущие виды тюрьмы не отшибли его память.
Муслим снова заверил: надо подождать и завёл в большой зал. Ничто не напоминало в нём о тюрьме. Если провести аналогию с уважающими себя советскими учреждениями того времени – в них обязательно имелся красный уголок и зал для торжественных мероприятий. Чем-то подобным располагала тюрьма, только в восточном стиле. В зале светлые окна, на полу огромный шерстяной, а какой ещё может быть в Афгане, ковёр. Заглянул подчинённый Муслима, как выяснилось позже, его однокашник по учёбе в Уфе. Тоже бойко изъяснялся по-русски. Муслим отдал распоряжение по-своему, однокашник исчез, и началась подготовка к пиршеству.
Оперативно, не прошло и пяти минут, ковёр был уставлен яствами. Внесли большую чашу плова, а ещё появилась баранина, фрукты, овощи, зелень. Пир да и только. Трапезу украсила литровая бутылка «Столичной» пакистанского разлива. Пили такую не один раз – средней паршивости, но вполне. Не сравнить со «Столичной», которую Александр употреблял в ГДР. Вот, действительно, вещь, никакой шнапс в подмётки не годился. Да где ту водку в Афгане возьмёшь.
Вдруг оказалось – стол не только для них накрывался. Зашёл аксакал, за ним другой, в сумме человек двенадцать расселись. Седые бороды, чалмы, халаты. Просто курултай какой-то. Муслим слова не сказал, не предупредил что теперь. Миша в ответ на вопрошающую гримасу на лице Александра прошептал:
– Сиди, время есть! Поедим хоть по-человечески. Давненько я афганского плова не ел.
Сиди так сиди.
По рюмочке выпили, настроение улучшилось. Несколько аксакалов, не все, тоже по чуть-чуть приняли водки. После этого был открыта пресс-конференция. Оказывается, Муслим представил аксакалам гостей-шурави в качестве вертолётного начальства. Цену ли себе набивал или что. Деды повели по-восточному неспешную застольную беседу. Муслим в роли переводчика. Начали старейшины издалека, с глобальных вопросов:
– Как у вас обстановка в стране? Перестройка?
Подкованные попались. Александр принялся отвечать как на дипломатическом приёме. Дескать, обстановка в Советском Союзе стабильная. Страна находится на очередном этапе строительства развитого социализма. Наблюдается подъём во всех отраслях народного хозяйства, на орбите третий год работает космическая станция «Мир».
Миша толкнул в бок, дескать, сильно не углубляйся, не на симпозиуме, водка киснет.
Александр закруглился. Выпили ещё по одной.
– Вы будете уходить из Афганистана? – спросил аксакал.
– Конечно! – уверенно ответил Александр. – Всё решено!
– Что-то будете оставлять нам? – последовал следующий вопрос.
Позже Александр сделает вывод: аксакалов интересовала не столько перестройка, как вертолёты. Дехкане пахали землю сохой, основное средство передвижения – ишаки и верблюды, но им очень понравилось из Гардеза в Кабул на вертолёте летать. Винтокрылая машина пришлась по душе местному населению, стала востребованным пассажирским транспортом. Раз в неделю, по четвергам, совершался рейс в Кабул. Даже два, причём, параллельных. Осуществляли его афганские пилоты на афганских «восьмерках». Внешним видом те разительно отличались от советских, просто небо и земля. Наши вертушки выглядели замухрышками в сравнении с афганскими, последние сияли краской, номерами. Украшать транспорт – страсть у афганцев. Кто видел их бурдухайки (грузовые и одновременно пассажирские машины) на дорогах, знает, о чём речь. И вертолёты старались ярко представить.
В Гардез из Кабула прилетали две «восьмёрки». Каждый раз это событие сопровождалось одним и тем же действом. Желающих улететь собиралось человек сто. В основном женщины и дети, несколько аксакалов, мужчин призывного возраста не было. Никаких билетов, посадочных талонов не водилось. Всё в порядке живой очереди. Но и очередь не выстраивалась. Вертолёты приземлялись на площадку. Перед ними вставало человека четыре царандоевца для наведения порядка при посадке на борт. Толпа тут же сметала стражей порядка, и начиналась борьба за место под солнцем, то бишь – в салоне «восьмёрки». Штурм сопровождался визгом, криками, руганью. Каждый стремился улететь в столицу любой ценой и во что бы то ни стало. Женщины лезли сами, заталкивали своих детей. Пилоты не вмешивались, понимая – бесполезно. Всё утрясётся, уляжется, усядется само собой. Они ждали, будучи уверены, больше, чем может взять машина, пассажиров не влезет.
В каждую вертушку набивалось человек двадцать пять. Это при том, что «восьмёрка» двенадцатиместная. Как умудрялись афганцы лететь в состоянии сельдей в бочке, трудно сказать, но они летели. Машина поднималась с огромным трудом. Гардез расположен на высоте три тысячи двести метров над уровнем моря, воздух разряжён. «Восьмёрка» начинала подъём, в какой-то момент казалось – не сможет взлететь, слишком большой груз, надо отбавлять штук пять пассажиров, но каждый раз Ми-8 отрывался от земли и улетал, демонстрируя запредельные технические возможности.
Аксакалы, собравшиеся в тюрьме, скорее всего, были не прочь за счёт вертолётов шурави увеличить парк машин для пассажироперевозок. Надеялись, «вертолётные начальники» поспособствуют и при выходе советских войск из Афгана оставят летающую технику.
Диалогу помешал требовательный стук в окно.
К тому времени «начальники» начали испытывать нервозность. За окном сгущалась темнота, вечер катил в ночь, а им ещё идти до пункта постоянного базирования минут пятнадцать. Пусть каких-то полтора километра, и по пистолету при себе, да это смех, если разобраться. Приставит дух автомат к спине. И что?
Был подходящий момент, когда можно было вполне дипломатично уйти, да пакистанская «Столичная» хоть и невкусная, всё же бдительность притупила. Из большой комнаты, играющей роль трапезной, вся компания перебралась (вот когда надо было раскланиваться с аксакалами) в помещение поменьше. Это был своего рода танцпол. Зазвучала музыка, один аксакал вышел на круг и начал танцевать. К чему данное представление наши офицеры не поняли. Знак ли особого уважения к гостям, коим аксакалы хотели окончательно задобрить «вертолётных начальников», сделать сговорчивее в передаче своих вертолётов, или что-то другое – неизвестно. Как бы там ни было, Александр решил: нехорошо, дедушка танцует, а он сиднем сидит, тоже вышел на круг. Начал подстраиваться под танцевальные па аксакала. Ещё два дедушки присоединились к ним. Дальнейшему развитию культурной программы помешал резкий стук в окно, тарабанил капитан Крапива, который прибыл в сопровождении трёх вооружённых автоматами бойцов, готовых в любой момент принять бой за офицеров Советской Армии.
Бог шельму метит. Крапива не зря Крапива. Жалящую фамилию оправдывал в обычное время, тем более – в стрессовой ситуации.
– Мало того, что пошли за водкой и пропали, – гремел он по дороге в эскадрилью, – они вообще пропали! Мы ждём, а ни водки, ни их самих голубчиков! Вы не в Союзе. Муслим показывал свои застенки? В такие захотели? Тут это запросто – мешок на голову…
Александр с Мишей молчали. Что тут скажешь – виноваты. На одно надеялись: Муслим успел сунуть Мише две бутылки «Столичной». Было чем замаслить Крапиву. «Столичная» пусть и пакистанского производства, сделала своё дело, конфликт был улажен.
В ночь на Рождество
Седьмого января 1988-го отмечено в календаре коричневым и перечёркнуто синим. Эскадрилья стояла в Гардезе. Сначала жили в палатках, потом построили просторную глинобитную казарму. С одной стороны в ней пять двухэтажных кроватей, все заняты, с другой столько же. В ночь на седьмое начался жуткий обстрел. Специально духи подгадали под Рождество Христово или так получилось – неизвестно. В те атеистические годы многие шурави толком не знали о празднике. Моджахеды решили отметить его. В первые минуты, когда началась канонада, Александр и его товарищи подумали: духи в атаку пошли. Потом поняли – нет. Не стучали пулемёты, не трещали автоматы. Только раз за разом взрывались снаряды. Свист – взрыв, свист – взрыв.
Укрытий не было, бежать некуда. Александр лёг на пол, автомат под боком. Разрыв то совсем рядом, то в стороне. В голове стучало: прилетит, не прилетит, попадёт, не попадёт. Спортлото. Александр начал молиться, в один момент дал обет: «Господи, если останусь жить, буду верить в Тебя».
Утром вышли из казармы. Одна воронка перед ней, вторая с одного торца, третья с другого.
– Шахматы, – глубокомысленно покачал головой капитан Крапива. – Один ход до мата оставался.
Верующей в их семье была бабушка по отцу – Анастасия Петровна Белова. Ей первой расскажет про обет Богу в рождественскую ночь. Бабушка жила в Тамбовской области, в селе Новотомниково. Туда приедет на третью неделю отпуска, который получит после Афгана.
Сначала, конечно, Ачинск. Самолётом из Ташкента в Красноярск, дальше на такси. И прямиком в ГОРОНО, где мама работала главным бухгалтером. Она вскочила из-за стола навстречу сыну, обняла, расплакалась, а потом, утерев слёзы, повела по всем кабинетам поделиться радостью: сын вернулся из Афгана. Многие знали его с мальчишек, прибегал к матери. Женщины обнимали, целовали, тут же стирали помаду с его щёк.
– Какой ты молодец, Саша! – повторяла каждая вторая. – Ты бы только знал, как Нина Сергеевна переживала за тебя!
После ГОРОНО помчался к жене и сыну. Коля расплакался, чужой дядька схватил, начал тискать, тормошить. Сын уже уверенно ходил.
Через две недели Александр поехал в Новотомниково. Бабушке Насте было тогда семьдесят. Когда её муж погиб под Ржевом, ей двадцати пяти не исполнилось. В пятьдесят семь похоронила сына Николая (отца Александра). А вскоре – родную старшую сестру Анну, с которой вместе жили в Новотомниково. Мать бабушка Настя не помнила, та вскоре после родов умерла от испанки. Отца тоже не помнила, унтер-офицер царской армии, кавалер Георгиевского креста и ордена святой Анны он был мобилизован в армию Колчака. По семейному преданию в девятнадцатом году, после разгрома колчаковцев, попытался бежать в Маньчжурию. В русском Харбине жили родственники, пытался прорваться к ним, но был убит красными. Бабушку Анастасию и её сестру Анну воспитал брат отца. Такая судьба.
Бабушка жила одна, стоит ли говорить, как обрадовалась внуку. Александр специально приехал в форме, зная любовь бабушки к ней. На стене в горнице висела большая фотография офицера-отца, а рядом – сына-офицера. И внук пошёл по их стопам.
Кормила его наваристым борщом, такой вкусный получался только у неё, подливала водку в зелёного цвета старинную рюмку на ножке. А потом попросила спеть. Гитара в доме была, на ней играл, приезжая к бабушке в гости сначала на школьные каникулы, а потом, когда в училище учился. Спел «Вот мчится тройка почтовая…» Бабушка подпевала. И «Землянку» спели вдвоём. Голос у бабушки был такой же высокий и чистый.
Потом Александр рассказал об артобстреле Гардезе и о том, что дал обет Богу: «Буду верить».
– Ты знаешь, Саша, – скажет на это бабушка, – я в Рождество Христово была на ночной службе и всю ночь за тебя молилась. Не сказать, что-то чувствовала, но ты не выходил из головы. И я не переставала просить Бога за тебя.
Она вздохнула и продолжила:
– Может, наконец-то научилась молиться. Не смогла вымолить мужа, твоего деда Александра, погиб в сорок втором, плохо молилась за твоего отца, рано Коля умер, не вымолила сестру Анну, а тебе, может, и помогла.
Бабушка замолчала, а потом со словами:
– Подожди-ка, подожди-ка! – поспешно поднялась из-за стола. – Чуть не забыла. У нас перед Тысячелетием Крещения Руси много всего привезли в церковную лавку…
Бабушка подошла к углу с иконами, достала шёлковую чёрную ленту, с нанесённой золотом молитвой «Живый помощи» и иконку святого благоверного князя Александра Невского.
Иконка куда-то задевалась в многочисленных переездах по Дальнему Востоку. Лента с молитвой всю жизнь с ним.
– Молиться Богу обязательно надо, – сказала бабушка, вручив ленту и икону. – Хотя бы один в семье должен. Придёт время, тебе, Саша, принимать от меня эстафету. А кому ещё?
Бабушка умрёт в восемьдесят лет.
Эстафету он примет не сразу, когда сын, военный вертолётчик, полетит в Сирию, тогда – да.
С войной покончили мы счёты
Последний день войны в афганском календаре был закрашен синим. Самолёт летел из Кабула в Ташкент, командир экипажа объявил по громкой связи: «Поздравляю – мы дома! Пересекли границу Советского Союза!» С каким удовольствием Александр достал из «дипломата» календарь и ручку…
В Ташкенте удачно купил билет и ночным рейсом полетел в Красноярск. Утром приземлились в Емельяново. Аэропорт встретил медовым ароматом черемухи. Александр толкнул стеклянную дверь, придерживая её, пропустил женщину, идущую следом, в светлом плаще, короткая стрижка. Навстречу женщине шагнул широко улыбающийся мужчина с большущим букетом черёмухи. Александр даже притормозил, чтобы не обогнать женщину с черёмухой, шёл следом и не мог надышаться.
– Полчаса назад наломал, – говорил мужчина, обнимая женщину за талию.
То, что он поедет из аэропорта в Ачинск на такси, решил ещё в Гардезе. Зачем тратить драгоценное время на дорогу в Красноярск, затем оттуда тащиться на автобусе или поезде.
Сел на заднее сиденье «Волги». Водитель ударил по газам. Берёзки, сосны замелькали за окном. Он припал к стеклу: неужели дома? Вот они родные леса.
– Слушай, огоньки цветут? – спросил таксиста.
– Зацвели, – ответил тот. Это был сухопарый мужчина лет сорока, с большими залысинами.
– Петь-то будешь? – весело спросил таксист. – Дорога длинная!
Александр ехал с гитарой. «Кремону» вертолётчика Вити Токарева он забрал, оставлять в Гардезе было некому, а бросать жалко – хороший инструмент. И дорог по-своему.
– Чё петь?
– Чё хочешь!
Приятно было по-сибирски чёкать и слушать музыку чёканья в ответ.
Расчехлил гитару, подстроил струны, запел!
А мы с тобой, брат, из пехоты,
А летом лучше, чем зимой.
С войной покончили мы счёты,
С войной покончили мы счёты,
С войной покончили мы счёты,
Бери шинель, пошли домой!
– Отвоевался? – спросил таксист. – Афган?
– Он самый!
– У меня племянник без ноги вернулся, – сказал таксист, – в футбол здорово до армии играл. В нападении. За техникум выступал.
Больше таксист песен не просил.
Брат, сбор у Большого театра
Дембель
Олег любил вспоминать, как едва в Афгане не заторчал на всю оставшуюся жизнь. Посадили на губу на пятнадцать дней (ниже расскажем об этой драматической странице в истории нашего героя), отсидел три и получил досрочное освобождение, был отправлен с группой водителей в Советский Союз за новыми КамАЗами. Советская Армия к тому времени начала вывод войск из Афгана, тем не менее новые машины ещё гнали в страну гор и воинственных горных «духов».
Двенадцать водителей под крики «ура» переехали в кузове КамАЗа мост через Амударью. Дальше всё серьёзно: погранпост, оружие сдать, досмотр вещей и собака. Красивая овчарка начала обнюхивать каждого. Ни единого лишнего движения, один нос в работе. Обнюхала, села у ног погранца-собаковода, всем видом говоря: бойцы криминалом не пахнут.
После чего всех водителям дали разрешение на Советский Союз, одному Олегу красный свет.
– Это почему? – Олег глаза округлил.
– У тебя что-то нашли, – бесстрастно пояснил погранец.
– Чё нашли? – Олегу не понравился такой вывод. – Малярию?
– Может, геморрой, – пожал плечами погранец. – Начальник заставы скажет.
Появился капитан, весело обратился к Олегу:
– О, ты у нас вечный афганец!
Час от часу не легче.
– Как это вечный? – Олег много раз слышал: на границе порядки суровые, бесполезно что-то провозить в Союз – нож, трофейный пистолет. И вообще – придраться хоть к чему могут. Но у него-то ни ножа, ни наркотиков, если не считать пачки сигарет «Охотничьи».
– Ты докажи, – показал начальник заставы военный билет Олега, – что он твой.
«Ничего себе, – подумал Олег, – заявочки от косой Клавочки. Шпиона из меня лепят». Вслух произнёс:
– Как это не мой! А чей? Ахмад шаха Масуда?
– Ты не шути, боец! Видишь, фотография переклеивалась! Может, ты это вовсе не ты! Не Олег Петрович Греков, а непонятно кто.
– Чё за хрень на плетень, – в рифму заговорил Олег. – Вот ребята скажут, полтора года с ними. В одной части, в одной роте.
– А кто тогда переклеивал? – капитан гнул своё.
– Откуда мне знать. В часть из учебки приехал, в штаб сдал, больше не видел.
– Точно?
Олегу надоела эта волынка.
– Нет, – с вызовом бросил, – не точно! На самом деле: я – не я и лошадь не моя!
– Ты давай не борзей! – капитан захлопнул военный билет и сунул себе в карман. – Верну обратно за речку, будешь в Афгане старшим сержантом всю жизнь у моджахедов служить!
И ушёл.
Олег заволновался, жизнь в Афгане его не прельщала.
– Юра, – обратился к старшему группы зам командира роты лейтенанту Григоренко, – чё за параша? Мне на дембель со дня на день, а тут фото переклеенное.
– Не вибрируй, – сказал лейтенант и отправился за капитаном.
Документ отдали с условием: в Союзе Олег шлёпнет вторую печать на фотографию. Так и живёт с тех пор с двумя печатями в военном билете.
Пригнали новенькие КамАЗы, вскоре министр обороны выпустил приказ о дембеле. Великий день омрачил слух: дембелям в Афгане замены не будет. Командование решило: зачем молодых привозить, всё одно в феврале последние части выводятся в Союз. Ну, переслужат дембеля три-четыре месяца, не велика беда.
Олегу повезло, в декабре зам командира полка отправился готовить базу в Советском Союзе для новой дислокации части, Олега взял сопровождающим. В Ташкенте отпустил: езжай домой, солдат. Пожал крепко руку, Олег взял под козырёк и прямиком домой.
В Ташкенте теплынь, а в Красноярске морозяка под тридцать, но ему было жарко от мысли – домой. На вокзале купил билет на самый первый, идущий через Ачинск поезд. Было только купе, не думая рассчитался за билет, он был раза в два дороже, чем на электричку, ехать всего три часа, но ждать не мог.
За окном вагона был снег-снег-снег. Он лежал на соснах, высоких елях, под берёзами, чёрно-бело торчащими из сугробов. И небо от края до края затянуто в белое. Солнечный свет пробивалось через матовый фильтр облаков с трудом, будто в толстом круге мороженого молока поставили лампочку от фонарика. Всё было непривычным – никаких серых, жёлтых, коричневых островерхих, ребристых гор с их обманчивой тишиной, которую в любой момент мог разрезать стук крупнокалиберного ДШК, уханье безоткатки, треск автоматов. Всё в прошлом. Забыть и не вспоминать.
В купе кроме него ехала интеллигентного вида бабушка. Она чувствовала: солдат не расположен к разговору, не подступала с расспросами, читала книгу, вязала длинный шарф, но вдруг вскинулась:
– Да что ж я сижу!
Вытащила из рундука сумку и начала выкладывать на стол разнообразную снедь. Появилась курица, солёные огурцы, ветчина, варёные яйца, батон.
– Ешь, сынок, ешь! – принялась настойчиво приглашать. – Вот ведь я какая недотёпа – солдата не кормлю. Хорошо, вовремя сообразила, а то бы не простила себе.
Олег начал отказываться, но бабулька так сердечно приглашала, так просила, что он сначала взял один кусок курицы, потом второй, очистил яйцо.
Он на самом деле очень проголодался.
– Ешь-ешь! – счастливо улыбаясь, приговаривала бабушка.
– А вы? – с полным ртом спросил Олег.
– Да что я, много ли мне надо. Утром поклевала, а дочь мне столько собрала. Ты ешь-ешь, сейчас чай попрошу принести.
– Я сам, – вскочил Олег и побежал к проводнику, вернулся с двумя стаканами в подстаканниках!
Перед Ачинском, прощаясь с бабушкой, достал из дембельского дипломата плитку шоколада, с усилием вручил попутчице.
– Да зачем? – отнекивалась.
– Берите, не то обижусь! – улыбался Олег. – Вы так меня накормили!
В Ачинске взял такси. Плюхнулся на заднее сиденье, скомандовал:
– В Горный посёлок.
– Откуда, – спросил таксист, дядечка в кожаной куртке.
– Афган, – ответил Олег.
– И как там?
– Пойдёт.
– Ну и хорошо, – удовлетворился таксист, оставшуюся часть дороги молчал.
Младшего брата Женьку Олег встретил во дворе. Он стоял в дальнем конце у поленницы с большой охапкой дров в левой руке. Правой только что взял ещё одно полешко, собираясь дополнить им ношу.
– Олег! – закричал брат и потерял интерес к дровам. Бросил беремя себе под ноги и побежал. Не к Олегу, а в дом, истошно крича: – мама, Олег приехал!
По случаю воскресенья все были дома. Мать обняла, заплакала. Отец засуетился, нырнул в кладовку, выставил на стол бутылку водки.
– Что ты сразу с бутылкой? – укорила его мать. – Будто Олег никогда её не видел?
– А как же! В доме гость, а стол пустой.
– Можно подумать, кроме твоей водки в доме больше ничего нет!
– Не знаю, что там у тебя, а у меня порядок!
Родители были всё те же, ни один не хотел уступать другому. Женька вымахал с него ростом, долговязый, сутулый, этим в отцовскую породу – Олег сам такой. Только они с отцом килограммов под девяносто, брату ещё наращивать и наращивать мясо на кости.
Олег достал подарки: матери яркий восточный платок, отцу – нарядный тонкий шерстяной свитер, Женьке – чёрную водолазку. Женька и отец тут же нарядились, мать снова заплакала, уткнувшись в подарок.
– Олежек, как мы тебя ждали с отцом!
– А я что не ждал? – вставился Женька.
На следующее утро, уходя на работу, мать тронула за плечо:
– Олежек, я твои любимые варенички налепила с тушёной капустой. Сварила, на печке стоят.
Он полежал с полчаса, не спалось, поднялся, дома никого, пошёл на кухню. Достал вареники, поставил на стол, взял ложку, вилкой пользоваться отучился, сел перед тарелкой и вдруг понял: один есть не может. Достал бутылку водки, налил полстакана, выпил. Не помогло. В армии в кровь вошло – кто-то должен быть рядом за столом.
Там продолжалось до весны. С вечера мать спросит:
– Олежек, что тебе на завтрак сделать? Может, макароны по-флотски?
– Ну, сделай.
Утром проснётся, мать с отцом оба в совхозе работали, уходили рано, Женька тоже убегал ни свет ни заря. Ухитрялся до уроков в настольный теннис поиграть. Олег пройдёт на кухню, достанет чугунок с теми же макаронами из русской печки, вывалит в тарелку и… не притронется. Привык за два года, хотя бы человек пять за столом. Достанет бутылку водки… Пить один мог.
Это повторялось изо дня в день. Только в выходной завтракал вовремя с родителями, Женькой.
Всю зиму не выходил со двора. Никуда не хотелось. Ни в клуб, ни к одноклассникам. Отец как-то приехал на обед, трактористом работал, пропахший соляркой прошёл в комнату. Олег сидел перед телевизором.
– Ты чё дома и дома? До армии не удержать! Из школы придёшь, бывало, покрутишься, потом как усвистаешь – за полночь только явишься, а тут как дед старый.
– Повзрослел маленько. Я, пап, чуток приду в себя, а там видно будет. Не тянет никуда.
– Да я ничего, тебе виднее. Мать беспокоится: выпиваешь каждый день. Я помню, отец с войны пришёл, поначалу крепко закладывал, а потом втянулся в работу…
В снегопад Олег выходил чистить двор. Никогда раньше не любил это занятие, старался увильнуть, огород вскапывать, дрова колоть – это нормально, а вот окучивать картошку и снег убирать – не лежала душа, а тут работалось в удовольствие. Выходил на крыльцо в отцовских высоких растоптанных чёрных валенках, снег лежал горбом на длинной поленнице, на собачьей будке, на штабеле досок у забора, покрытом листом рубероида. Весь двор, что снежная целина, лишь тропинка к калитке. Олег раз за разом погружал в белое серебро большую фанерную лопату и швырял, швырял снег в огород. Искрящиеся лавины холодного пуха обрушивались за высоким забором.
Однажды вот также махал лопатой, прочищая за оградой тропу от калитки до дороги, подошёл соседский мальчишка – Бориска. Уходил в армию, под ногами путался, тут вытянулся в парня.
– Олег, Женьку вашего на дискотеке Валерка Блинков донимает.
– Да ты что! Он ничего не говорил.
– Не хочет тебя впутывать. Из-за девчонки.
Блинков был старше Олега на два года, служил в морфлоте. Полгода назад дембельнулся и держался с дружками королём на дискотеке. Олег, подходя к клубу, увидел их стоящими на высоком крыльце. Поднялся. Ребята были подшофе.
– О, – сказал Блинков, – сухопутные пришли!
– Слушай, – без предисловий начал Олег, – говорят, ты брата моего не жалуешь? Он тебе что – ровня? Ты мужик, а он школьник. Чё борзеть?
– Я и тебя жаловать не стану, если будешь дерзить!
– Ты где таких слов нахватался? – снисходительный тон Блинкова на Олега действовал раздражающе. – В школе, насколько помню, не отличался красноречием.
– А мы флотские такие! – загоготал, явно работая на публику Блинков.
– Короче, мне без разницы-заразницы – флотский ты ложкомойник или сухопутный, а за брата головёнку откручу и скажу, сама отпала!
Блинков поднял руку с растопыренными пальцами, будто хотел взять Олега за лицо. Олег столкнул его с крыльца и прыгнул следом.
– Ты чё, сука! – напружинился Блинков, держа кулаки на уровне груди. – Ты на кого хобот задрал? Урою!
Блинков был парнем не хилым. Чуть выше Олега, в плечах не уже. Оба на ринге были бы в первом тяжёлом весе, под девяносто.
Олег ударил коротко и зло. Блинков упал столбом. Олег развернулся к дружкам Блинкова, ожидая – бросятся защищать. Никто не двинулся.
– Пена пошла, – тупо сказал один.
Олег повернул голову к Блинкову, тот лежал на спине, изо рта шла пена. Олег зачерпнул горсть снега, начал растирать лицо поверженного. «Неужели кранты!» – похолодело на сердце. Блинков закашлял, задышал. Из клуба выбежала фельдшерица с бутылочкой нашатыря и ваткой. Морозный воздух пронзил резкий запах, Блинков вдохнул его с клока ваты, поднесённого к ноздрям, открыл глаза.
Утром пришёл участковый. Олег сколько помнил себя, участковым в посёлке был дядя Петя. Среднего роста, коренастый. Зимой и летом ездил на мотоцикле с надписью на коляске: «Милиция». Был уважаемым человеком. Все знали: дядя Петя зря не накажет и в обиду поселковских не даст.
– Дядя Петя, выпьешь? – спросил Олег.
– С хорошим человеком граммов сто никогда не помешает.
Олег налил полстакана участковому, столько же себе. Пододвинул к гостю тарелку с огурцами.
Дядя Петя начал расспрашивать о службе. А потом вдруг предложил пойти в милицию.
– Мне полгода осталось до пенсии. Подумай.
Они выпили ещё по полстакана, уходя, участковый сказал:
– Дружки Блинкова накатали на тебя телегу, но они её заберут и к тебе вязаться не будут. Это я обещаю.
– Пусть попробуют!
– Не связывайся с дерьмом. До армии нормальные пацаны были, не без гонора, конечно, а тут духа набрались. Каждый день квасят. Ты их правильно в стойло поставил. Я предупреждал Блинкова: будете выступать – нарвётесь. Давай, Олег, приходи к нам в милицию. На мотоцикле ездить не будешь, машину обещают к осени. Не солидно менту без машины.
Через четыре месяца Олег стал участковым, достойной сменой дяди Пети. Даже в бандитские девяностые годы держал посёлок под контролем.
А в то утро сразу после участкового громко ввалился дядя Миша Олтяну. Все его звали Миша-молдаванин.
– Дембелю наше с кисточкой! – обозначил себя с порога.
В полушубке с лохматым воротником и в лохматой собачьей шапке. Шапку стянул, под ней не менее лохматая шевелюра. Волосы угольно чёрные, жесткими кудряшками. Не ожидая приглашения, дядя Миша снял полушубок, бросил у порога, скинул валенки, остался в портянках. Туго накрученные голубые байковые портянки, гость прошёл на кухню, там задрал широкий грубой вязки свитер, достал из-за пояса две поллитровки вина, поставил на стол.
– Зинка дома, пришлось шифроваться. Брат из Бендер приезжал, привёз десятилитровую канистру. Я притырил на всякий случай, а тут ты! Настоящее молдавское. В Афгане вино было?
– Откуда!
– Слушай, а зачем участковый приезжал? Если из-за Блинкова, не дрейф, есть свидетели, он первым полез.
– Всё нормально, дядя Миша.
Они сели за стол.
– Дядя Миша, а давай лучше водки. Я с беленькой стартанул сегодня, не хочу мешать.
– А давай. Потом вина попробуешь.
Они выпили.
– Дядя Миша, я ведь было раскатал губу в твоей Молдавии служить, – хрустя солёным огурцом, сказал Олег. – Так и думал – нас в Кишинёв везут настоящее вино пить…
– Иди ты!
Молдавия
В октябре 1986-го Олега призвали в армию. В Красноярске на пересыльном пункте мариновали две недели – ждали покупателей. И ни слова – какие варианты с отправкой. Наконец Олега вызвали, сидит офицер, перед ним на столе фуражка с голубым околышком, Олег подумал: из лётной части. Офицер спросил:
– Высоты боишься?
– А кто не боится! – не смутился Олег.
– Смельчак ты, однако. Беру. Подходишь.
Куда «беру», кому «подходишь» не сказал. Отобрал девятнадцать «смельчаков» и отправил с сержантом в аэропорт. Сержант немногословный, на вопрос призывников: куда путь держим? – ответил односложно:
– Кишинёв.
Олег возрадовался, вспомнив рассказы дяди Миши Олтяну о Молдавии с её садами, теплом и вином ковшами. В Сибирь сосед попал не по своей воле, набедокурил в солнечной Молдавии, привезли в арестантском вагоне поучаствовать в строительстве Ачинского глинозёмного комбината, стране требовался крылатый металл алюминий. Дядя Миша не только срок отбыл, приближая завод к запуску в эксплуатацию, ещё и женился на сибирячке. Та молдавское вино вместо воды пить не захотела, а дядя Миша не пожелал менять её на молдаванку даже из-за вина. Любимой темой разговора была у него Молдавия. Рай да и только: вино меряется вёдрами, бочками, а фруктов навалом круглый год.
С мечтами о Молдавии сел Олег в самолёт. Приземлились в Ташкенте. В Красноярске минус 24, в Ташкенте столько же, но с обратным знаком. Сибиряки свои фуфайки затрапезные поснимали скоренько, тут же избавились от них. Явно в Молдавии не минус.
Немногословный сержант привёз на железнодорожный вокзал. Спросили:
– Чё ждём?
– Пересадка, потом дальше полетим.
И тут вваливаются дембеля. Человек пятнадцать. Форма с иголочки, как один с дипломатами. Развесёлые. По виду нашей группы поняли – смену везут.
– Парни, – обратились, – деньги есть?
– Есть, – замялись призывники.
– Давайте, все равно вам не понадобятся.
– Как так?
– Ваша конечная точка здесь.
– Нам сказали Кишинев!
– Плюньте в глаза, кто сказал! Отсюда только Афган.
Плеваться призывники не стали, а вечером прибыли в учебный центр под Ферганой.
Командир центра десантников, очень даже не хилый из себя полковник, расставил приоритеты для новобранцев: «Не надо мне, чтобы вы были как киношные американцы с шеями, как у буйволов, руками как ноги у слона. Мне надо, чтобы сайгаками по тридцать километров бегали и белке в глаз стреляли. Тогда живыми останетесь».
После чего молодых стали подгонять под заданный образец. Утро начиналась с сайгачьей пробежки в восемь километров, а дальше пошло-поехало до отбоя. И после отбоя не значит – обязательно будешь спать. Не исключен подъём по тревоге и марш-бросок с полной выкладкой на двадцать пять километров. А на следующий день снова стрельбы, прыжки с парашютом, рукопашный бой. И воскресенье, как для лошади свадьба, – военно-спортивный праздник. Шесть дней бег без музыки, в воскресенье под духовой оркестр.
Парни в основном с запада были – Донбасс, Украина, Москва, Саранск, Урал, Поволжье. Олег, не сказать, играючи, но справлялся с нагрузками. К концу очередного марш-броска мог финишировать с тремя автоматами на шее, разгружал, кто не выдерживал. Был на хорошем счету и однажды получил увольнение. В популярной песне пелось:
У солдата выходной, пуговицы в ряд,
Ярче солнечного дня золотом горят.
Часовые на посту, в городе весна.
Проводи нас до ворот,
Товарищ старшина, товарищ старшина.
На календаре в отличие от песни значилась не весна, а зима, но в Ферганской долине она, что весна в Сибири. Городок для увольнения, как и в песне, имелся, только что в сорока километрах от «товарища старшины», который вместо провожания Олега до ворот сказал:
– До города на машине можешь, пойдёт через полчаса, обратно пешкадралом.
А солдат попьет кваску, купит эскимо,
Никуда не торопясь, выйдет из кино,
Карусель его помчит, музыкой звеня.
И в запасе у него
Останется полдня, останется полдня.
Олег не отказался бы от кваска и эскимо. И пива – холодненького из бочки – употребил бы пару кружек. Да только в отличие от песенного солдата у него не было временного запаса в половину дня после карусели с конями. Сорок километров ждали его.
– А можно спать вместо увольнения? – спросил Олег старшину.
– Да спи, хоть до вечера, кантовать не будем.
Что Олег и сделал вместо звенящих качелей-каруселей, кваса и улыбок незнакомых девушек.
А вообще везло Олегу в армии. Первый прыжок с парашютом едва трагически не окончился. Из Ан-2 десантировали. У него стропы перехлестнуло, купол всей площадью воздухом не наполнился, края трепещутся беспомощно, тоже хотят лечь на воздушный поток, а никак. Олегу бы достать стропорез, да помочь куполу. А он и не понял, что летит к земле пусть не камнем, но в ускоренном варианте. Инструктор подрулил к незадачливому десантнику. «Стропу перережь!» – крикнул. Олег не разобрал команду, летит себе дальше. Знатоки парашютного спорта утверждают: самый трудный прыжок – второй, в первом ничего не понять. Олег и не сообразил, что нештатно летит, приземлился жёстко, но терпимо. Парашют собирает, а по полю «скорая» на всех парусах. «Неужели кто-то покалечился», – не успел подумать, а уже руки врачей бесцеремонно его ощупывают на предмет переломов.
В программе учебки стояло три обязательных прыжка, не возбранялось, даже поощрялось – добавка, кто желает снова и снова парить под небесами. Олег был из желающих – двенадцать раз прыгнул. Что за десантник с тремя прыжками.
В апреле 1987 года он попал в 345-й парашютно-десантный полк, их батальон стоял в Баграме, Олега как механика-водителя направили в автороту, дали КамАЗ и через день он уже знал не понаслышке – афганские дороги отнюдь не ферганские, по которым гонял в учебке. На том самом первом выезде один из дружков по учебке отвоевался. На бензовозе наехал на мину. Заправлял БМП и хорошо, рулил не в кабине сидя, на подножку встал. Задним колесом попал на мину. Бензовоз в клочья, бойца отбросило. Отправили в госпиталь, а потом комиссовали. Всего две недели был в Афгне.
Что такое водитель КамАЗа или «Урала» на войне? Мишень на колёсах. Вот она кабина, сидишь, как в телевизоре. Окна со всех сторон. И гранатомёта не надо. Из снайперской винтовки, из пулемёта, из автомата тоже можно достать. Водители завешивались бронежилетами. На себя не надевали, а на стёкла помогало. Застревали в бронежилетах пули, осколки. Духи стреляли по кабинам, по колёсам, ставили мины.
В колонне однажды шёл с одноосным прицепом. Начался обстрел. Чувствует, машина внатяжку пошла. В зеркало глянул, мать честная, колесо прицепа спустило, пулей пробито. Что делать? Зелёнка, по сторонам дороги – камыш метра три высотой. Куда тут останавливаться мишенью для гранатомета или ДШК. Погнал дальше. Приехал на базу – ни диска, ни колеса, одна ось торчит. Зато живой.
В Пандшерском ущелье в кишлаке Анава стоял второй парашютно-десантный батальон полка. Эта была одна из точек, куда частенько приходилось доставлять продукты, боеприпасы. Дорога туда именовалась «дорогой смерти». Местами сужалась только-только одной машине проехать. С одной стороны отвесная скала, с другой – обрыв метра четыре в реку. Полотно – одно названье: разбитое, в рытвинах, машина гружённая качнётся, тент по скале скребёт. Местность такая, едешь и думаешь – откуда прилетит. В тот раз везли снаряды во второй батальон. И обстрел. Перед Олегом шёл трёхосный «Урал» с минами. Духовский снаряд в кузов угодил. Благо, не сдетонировали мины, разлетелись. «Урал» загорелся, средний мост заклинило, водила выскочил и бежать. Думал, сейчас рванёт. Колонна остановилась. Духи огонь усилили. Олег выпрыгнул из кабины, пригибаясь, подбежал к «Уралу», взлетел в кабину, с трассы отогнал. И обратно в свой КамАЗ.
Везло ему, без ранений отслужил. Лишь однажды после артобстрела, да и то не на дороге: на боевых встали лагерем, а вечером обстрел. Моджахеды отвели душу, показывая, кто в округе хозяин, выпустили несколько десятков снарядом по шурави, Олег после этого чувствует – помеха в спине. Подошёл к корешу из взвода:
– Посмотри, чё там у меня? Как заноза.
Тот ковырну кончиком десантного ножа.
– Дак у тебя осколок под кожей, дуй в медсанбат.
На излёте впился, Олег сразу и не почувствовал.
В медсанбате доктор пинцетом извлёк.
– На память возьмёшь? – спросил, держа зазубренный осколочек.
– Да на кой он мне сдался! – отказался раненый.
Чарикарскую зелёнку Олег тоже дорогой мира назвать не мог. В любой мог ударить ДШК из зарослей. Много раз ходил на перевал Саланг. Батальон обеспечивал проход афганским военным в удалённые районы. Царандоевские колонны доставляли туда продовольствие. Духи на щурави злые были, на царандой вдвойне. С остервенением всегда громили их. В тот раз знатно потрепали колонну с продовольствием. Командир роты показал Олегу на царандоевский КамАЗ, гружёный зерном:
– Садись, погонишь.
КамАЗ новенький, первый раз в рейсе, но страшно смотреть – кабина, места живого нет, пулями изрешечена, Будто дух встал напротив и пока рожок не расстрелял в кабину и водителя – не успокоился. Кровью всё залито, труп водилы только что оттащили. Олег заглянул вовнутрь.
– Тут ни одного прибора целого, – сказал ротному, – как ехать?
Ротный показал на провода:
– Вот эти два проводка соединишь и поедешь.
Олег взял ведро, спустился к речке, как смог смыл кровь в кабине. Соединил два проводка, мотор завёлся. Ещё с десяток машин из царандоевской колонны были на ходу. Пошли на Саланг и дальше километров сто гнали. Четырнадцать тонн зерна доставил Олег афганцам.
Олег был не из тех, кто норовил увильнуть от боевых. Случалось, приходилось оставаться на базе, когда рота уезжала. Тогда откровенно маялся, время тянулось страшно медленно. Могли запросто припахать: как же боец бездельничает. Заниматься не своим делом (таскать мешки, снаряды, что-то строить) воротило. Машину старался содержать в полном порядке, чтобы не заторчать из-за неё на базе. За рулём чувствовала себя в своей тарелке. За первые полгода изучил все дороги, по которым приходилось гонять, знал особенности, узкие места, где притормозить, где добавить газку. Кабина у него была со спальным местом, часто на боевых машину ставили головной, в ней сидел командир с рацией. Впереди БТР, а за ним Олег.
После того как начали выводить войска из Панджшерского ущелья, батальон задействовали на сопровождении колонн. Была договорённость с Ахмад Шахом Масудом: моджахеды беспрепятственно пропускают колонны выходящих войск, но контролируют проход. Идёт колонна, с одной стороны духи едва не на каждом километре группами человек в двадцать, с другой стороны – наши бойцы. В тот раз Олег ехал с командиром во главе колонны. Подошли к серпантину, колонна начала вползать. БТР, идущий первым, оторвался, и вдруг выходит на дорогу дух с автоматом. Метрах в ста пятидесяти остановился, затвор передёрнул и целится в кабину. У Олега похолодело в животе. Что делать? Ехал с майором. Тот за автомат.
– Не стреляй! – шумнул Олег. – Иначе от нас ничего не останется. Там гранатомётчики.
На склоне на площадке сидела группа духов.
– А что делать?
– Ничего, буду притормаживать.
Метров десять осталось, Олег почти остановиться, дух осклабился в нехорошей улыбке, задрал автомат, дал очередь вверх и отступил на обочину. Махнул рукой – проезжай, шурави.
Олег начал набирать скорость, впереди был спуск метров триста, дальше скала и крутой поворот. Пройдя поворот, выдохнул, закурил.
– Ну, и выдержка у тебя, – сказал майор.
– Какая выдержка, в зобу дыханье спёрло. Шутка ли – на очередь едешь.
– Я был готов стрелять.
– Обкурился, наверное, душара!
– А может, провокатора послали. Руки у них чешутся. А тут будто бы мы первые начали…
– Да пойми их.
Кино и немцы
«Не был я паинькой в Афгане, – рассказывал о себе Олег, – наркоту пробовал, но не пошло, а первый раз смех как получилось».
Проблем с наркотой в Афгане для желающих не было. Поговаривали, и это вполне в русле политики войны, всячески поддерживаемой американцами, у духов имелся тайный приказ снабжать шурави анашой и чарасом: чтобы на любом базаре спрос встречал предложение. Солдаты часто меняли отраву на сгущёнку. Олег один раз на алюминиевый чайник плитку чараса, по форме напоминающую хоккейную шайбу, сторговал. Со штампом, гласящим, что «маде ин Пакистан».
В первый раз у Олега прикольно получилось. В тот вечер после ужина зашёл в курилку, там знакомые парни. Попросил:
– Дайте курнуть, сигареты кончились.
– На, – протянули бычок, – мы тут гоняем.
Олег несколько раз затянулся, отдал бычок и зашагал на стоянку к своему КамАЗу. Рано утром ехать в Кабул, посему решил поставить машину ближе к КПП, дабы спозаранку быть готовым к старту, ротный не любил ждать.
Олег подогнал машину к КПП и его «накрыло». Смотрит через лобовое стекло – понять не может: немцы на него психической атакой. Как в кино. Не цветное – чёрно-белое. Шеренгой вышагивают. В касках, со шмайсерами, рукава закатаны. Человек десять. Впереди офицер. В высокой фуражке, рука с пистолетом поднята. У Олега в голове заворочалось: «Ничего себе, мать моя женщина, попал я». Немцы тем временем приближаются к КамАЗу. «Ну, ё-моё, – подумал Олег, – хренушки вам с маслом!» Не отрывая глаз от наступающих, взял гранату, запал вкрутил. Понятно – силы неравные, да не зря у десантников девиз: кто кроме нас! План наметил: сначала шеренгу гранатой проредить, потом из автомата сбить спесь с немчуры. Пусть только поближе подойдут… Левой рукой на дверь облокотился, ждёт решающего момента чеку выдернуть и швырнуть – офицера положить и ещё парочку хотя бы.
Вдруг дверь, противоположная от Олега, открывается, за ней дневальный, Лёвка Самусенко. Олег посмотрел на него, потом в лобовое стекло – немцы исчезли. «Интересно», – подул про себя, усики у гранаты загнул. Дневальный говорит:
– Пошли в казарму, ротный зовёт.
Пошли так пошли. Олег вылез из кабины. Взял автомат, подсумок с тремя дисками. И кино продолжилось. Нет, психической атаки с наступающей на него шеренгой не было, другое началось – база растянулась. Идёт Олег, идёт, шагает-шагает, до казармы всего ничего от КПП, почему и машину поставил сюда, а тут целую вечность идёт, а казармы нет и нет… Куда девалась, спрашивается. Наконец показалась. Олег прошёл к своей кровати, автомат под подушку сунул и, не раздеваясь, не разуваясь, рухнул на постель. И сразу провалился в сон.
Были немцы во сне или нет не знает. Не помнит. И сколько проспал – час или минуту, тоже не знает. Проснулся, кто-то трясёт за плечо. Открыл глаза – ротный. Стоит в майке-тельняшке, лицо серьёзное. И тут Олега смех разобрал. Невозможный смех. Так безудержно только в детстве хохотал на фильме «Приключения Питкина в больнице». До боли в животе, до невозможности усидеть на стуле в клубе, сползал на пол в приступе смеха. Что-то подобное случилось в казарме. Олег хохотал и хохотал, глядя на ротного.
– Да уж! – сказал тот и отошёл от кровати со словами: – Кайфанул, похоже, сибиряк!
После того случая Олег ещё пару раз попробовал чарас и решил для себя: «Ну её наркоту! За рулём всю дорогу, ещё перемкнёт, швырнёшь гранату в своих».
Земляк из Красноярска, Вадим Светличный, вместе в учебке были, подсел на наркоту в Афгане, в конце концов от неё в девяностые умер, тридцати ещё не исполнилось. Олег один раз заезжал к нему в Красноярск. Надо было где-то переночевать, поехал к Вадиму, он с родителями на правом берегу Енисея жил. Приехал, а тот возбуждённый, видимо, ширнулся перед этим. И с головой уже плохо дружил. Многое из Афгана не помнил. Они однажды в Баграме в туалете под обстрел попали. И смешно, и не очень. Поблизости зелёнка, оттуда духи открыли стрельбу. Олег ночью в туалет встал – качестве нужников контейнеры были – уже обратно собрался выходить и обстрел. Решил остаться, хоть какое да прикрытие. И тут Вадим влетает. У него под обстрелом все желания разом пропали. Стрельба стихла, в казарму прибежали, бойцы, кто на полу лежит, кто под кроватью.
– Помнишь, как мы с тобой в туалете сидели при обстреле? – спросил Олег в Красноярске
Вадим пожал плечами.
– Ты ещё сказал: «Вот так геройски погибнем среди дерьма».
– Не помню, может не я?
– Как это не ты!
Наркота сварила Вадиму мозг. В Афгане ему везло. Один раз всего ранило. И то удачно. Они сидели в курилке на базе в Баграме. Курилка – стойки из брусков от бомботары, крыша и масксеть, лавки. Вдвоём с Вадимом курили, разговаривали. Вадим сидел нога на ногу. Вдруг нога сама собой сваливается с колена. Он голову повернул, парни мимо шли.
– Чё наглеть! – Вадим на парней. – Камнями кидаться!
– Никто не кидается! – возмутились парни.
Вадим начал подниматься, а встать не получается. Нога как не своя.
– Олег, посмотри, – попросил, – что за хрень?
На ногах шлёпки, Олег носок снял, а у Вадима как порез. На излёте пуля впилась. Всего лишь болезненный толчок почувствовал, потому и на парней взъелся – «чё наглеть». В госпитале снимок сделали. Войди пуля чуть глубже, сказал хирург, могло печальнее окончиться, вплоть до ампутации нескольких пальцев.
И этот случай Вадим не помнил.
– Да? – смотрел на Олега, идиотски улыбаясь. – Хрен его знает…
Олег поймал себя на чувстве: врезать бы в лоб, чтоб мозги просветлели. Не хотел видеть таким однополчанина. Отличный парень был, а как себя довёл.
Через год после той встречи Вадим скончался от передозы. Олег подумал: «Может, лучше бы та пуля сделала его инвалидом, вернулся на год раньше домой, глядишь, и наркоманом не стал».
День рождения сапёра
На боевых батальон расположился в старой афганской крепости. Забор из камней, под три метра высотой, толщиной в метр. В тот день сапёры минировали тропы. Взрывчатку перевозили на «Урале». Закончив работу, на обратной дороге заехали на рынок купить фруктов. Вечером был праздник – день рождения одного из них. Пусть не официальное торжество, втихушку проводили, да всё одно. Были возбуждены предстоящим застольем. Подоспела бражка, будет торт из печенья и сгущенки. На рынке купили апельсины и конфеты.
Олег в тот вечер проверял посты.
– Сегодня, Олег, тебя назначаю проверяющим от нашей роты, – сказал вечером ротный. – Место неспокойное, сам знаешь, чаще обходи! От духов всё можно ожидать. Разведка доложила, чуть ли не батальон арабов пришёл к моджахедам. Думаю, не в гости пожаловали. Вдруг захотят поразвлечься ночью.
– Да знаю! – сказал Олег.
С ротным жили нормально, хоть и молодой, но толковый и не гнул из себя генерала: упал – отжался, кто здесь главный.
Арабов видел в бинокль. Чалмы в клеточку, бороды короткие не сравнить с духовскими, издалека может показаться – вообще бритые.
Ночь выдалась душная. Дома такая духота на дождь, который вдруг срывается с неба освежающим водопадом, тут не дождёшься. Олег проверял часовых на вышках, их соорудили, оборудуя крепость под себя, также посты выставили у бензовозов, медсанбата.
Сапёры после отбоя загоношились с днём рождения. Приглашали Олега – отказался. Не будь проверяющим, зашёл бы обязательно, с сапёрами водил дружбу. Они жили своим коллективом. Были ребята из Донецка, Воронежа, Саранска, Свердловска, Лёха Кретов – из Татарии.
– Заскочи хоть кружечку пропусти, – предложил Кретов в курилке, – для бодрости.
– Не, Лёха, не соблазняй, ни кружечки, ни полкружечки, всю ночь не спать, только хуже будет.
Сапёры угомонились за полночь. Хоть и сидели негромко, но всякий раз проходя мимо их палатки, слышал приглушённые голоса, тихий смех. Лишь когда в четыре утра пошёл по лагерю, у сапёров в палатке, она была метрах в пятидесяти от палатки Олега, стояла тишина. Он обошёл посты, вернулся к себе, сел на кровать и почувствовал усталость. Всю ночь крепился, не спал, лежать лежал, но без сна. Кровати в их палатке стояли двухъярусные и одноярусные. У Олега второго яруса не было. Он лёг. Сразу за палаткой был капонир, рядом пост. Может шагов десять от кровати Олега. Олег прислушался, никаких звуков со стороны капонира. Странно – неужели уснул боец. Позвал его. Не в полный голос, но требовательно:
– Часовой!
В ответ тишина.
Добавил матерков. Подействовало.
– Я здесь, товарищ старший сержант! – поспешно прозвучало из темноты.
– Здесь он, – проворчал Олег, – смотри, закемаришь, зачморю. Меня охраняешь.
– Не-не! Всё нормально! Не закемарю!
Олег закрыл глаза и провалился в сон. Проснулся – его кто-то интенсивно тормошил.
– Товарищ старший сержант, – это был часовой от капонира, – обстрел, духи попёрли…
Олег заснул мертвецки, не услышал не только взрыв, не почувствовал, что на него упала двухъярусная кровать. Придавить не придавила, легла сверху, но большой палец на правой ноге ощутимо прищемило. Боль почувствовал, окончательно проснувшись. Сбросил с себя кровать, высвободился, вскочил, схватил автомат и выбежал из палатки.
И ничего не мог понять. В густых утренних сумерках перед ним открылась нереальная картина. Будто бы проспал всё на свете. Окружающее в корне изменилось. Сколько он спал, ну от силы час. Нет «Урала» сапёров, бесследно исчезла их палатка. Будто сапёры снялись и уехали. Не было «номера на двоих» – сооружения из бомботары, накрытое масксетью, там спали два офицера. Ничего этого не просматривалось, а на освободившейся площадке горела земля, в воздухе стоял тошнотворный запах. Били пулемёты, вторили автоматы. Как позже выяснилось – стреляли с вышек.
На месте палатки сапёров Олег увидел бойца, он горел. Лежал, упершись руками в землю, будто пытался подняться. Горели руки, плечи… Автомат у Олега висел на шее, бросил его за спину и пополз к парню.
За спиной истошно крикнули:
– Дурак! Назад! Стой!
Это был голос ротного. Олег выругался:
– Иди ты! Человек там!
Подполз вплотную, сбил пламя. Ноги сапёра завалило камнями. Узнал Лёху Кретова. Друзьями не были, но общались. Лёха приходил к нему в роту, он – к Лёхе. Парень рассудительный и бредил мотоциклами. Олег тоже был неравнодушен к скоростной технике, а Лёха мечтал о стильной красавице «Яве».
– Зачем тебе эта блестящая зажигалка? – говорил Олег. – Купи «Урал» – вот моща! На рыбалку милое дело. На «Яве» только перед девками форсить.
– Ничего ты, Олежек, не понимаешь! – смеялся Лёха. – На «Яве» как дашь гари, летишь птицей по трассе! У моего другана «Ява».
Олег встал перед Кретовым на колени: «Терпи, Лёха, терпи, дорогой, сейчас». Он пропустил руки под мышками сапёра, обхватил за плечи, потянул на себя. Лёха будто врос в землю. Олег сделал ещё одну попытку. Не получалось. Переместился к ногам раненного, начал освобождать их, отбрасывая камни. В один момент почувствовал – правая рука в крови. Глянул на Лёхину спину, из раны торчала почка. Бок был разорван, виднелись рёбра. Вспоминая эту картину, всякий раз думал: не добавил он разрывов, когда потянул на себя изо всей силы? Надо было начинать с камней, а не рвать тело из земли.
Лёха был в шоке, стонал. Сильно обгорели руки, частично лицо – особенно левая сторона. Освободив от камней, Олег потащил сапёра в сторону своей палатки. По-прежнему били пулемёты, частили автоматы. Подбежала подмога, пригибаясь, понесли Лёху.
Часовую мину установили на бензобак «Урала». Пока сапёры, остановившись у придорожного базара, отоваривались, мальчишки прилепили на бензобак магнитную мину. В предвкушении праздничного ужина сапёры расслабились, потеряли нюх. Ирония судьбы, не кто-нибудь, а они – профессионалы минного дела – попались.
Как-то Олег шёл в колонне на КамАЗе, перед Пандшерским ущельем остановились, сапёры проверяли трассу. Перед КамАЗом Олега шёл «Урал» их автороты, Олег договорился с водителем, пока стоят, смотреть в оба: он с одной стороны за двумя машинами, товарищ – с другой. Рядом кишлак, а значит, любой подлянки жди. Олег вовремя заметил пацанёнка, тот шараборился у бензобака «Урала». Шуганул, мальчонка поднырнул под машину. Олег выскочил из кабины, а на бензобаке мина.
Такую же магнитную поставили сапёрам. Сработала в пять утра. Если бы только она одна. В кузове «Урала» была взрывчатка… Машина стояла вблизи палатки сапёров, рядом офицерский «номер на двоих». Панцирную сетку от кровати из «номера» нашли метрах в пятидесяти, с пригоревшим к ней телом. Останки второго офицера выглядели ещё ужаснее, одну часть обнаружили на заборе крепости.
Все сапёры, что были в палатке, все десять человек, кто праздновал день рожденья, погибли. Из всего взвода двое остались живы, накануне их отправили в Баграм. Ехали с сожалением, как же – отрывают от праздника. Кретова до госпиталя не довезли, умер в вертолёте. Часовой, что охранял палатку медсанбата, отошёл покурить за минуту до взрыва, ему куском прилетевшей жести располосовало щеку, выбило пять зубов. Тоже на вертолёте увезли. Живой остался.
Части тел собирали в ящики из-под тары по всей крепости. И даже за ней. Поблизости было поле и зелёнка. Утром Олег вышел из крепости, на краю поля стоял дехканин с мотыгой, заметив шурави, призывно замахал рукой, показывая на зелёнку: там, надо туда. Олег взял двух бойцов, подошли к зелёнке, на земле увидели руку с лопаточной костью, на предплечье наколка – «ВДВ».
Вскоре после случая с сапёрами Олега представили к ордену «Красная звезда».
«За отвагу»
Замкомандира полка дал Олегу задание отвезти гражданских специалистов из Баграма в Кабул. Вольнонаёмные ремонтировали котельную, понадобились запчасти. На выезде на трассу Хайратон-Кабул стоял блок-пост военной автоинспекции. У ваишников закон: одну машину не выпускать, ждать колонну с охранением. Ждали минут сорок, наконец, колонная появилась, КамАЗ Олега поставили перед БМП. К тому времени Олег в Кабуле ориентировался, как в мамином огороде, вольнонаёмных доставил в нужное место, те получили детали, загрузились. Снова ваишники, теперь уже на выезде из Кабула, скомандовали: стоять, ждать колонну.
Из Баграма Олег вёз пятерых гражданских, в Кабуле к ним подсел ещё один. То ли знакомый, то ли коллега. Лет сорока дядечка, круглолицый, разбитной, в джинсах, куртке, на плече вместительная сумка, и нетерпеливый.
– Это сколько торчать здесь? – подошёл к Олегу, тот курил у машины.
– Пёс его знает, – Олег полез в кабину, настроения разговаривать с дядечкой не было. – На час можем зависнуть, а то и на два.
– Ни фига себе! – отреагировал дядечка. – Можно мхом покрыться.
«Ты-то не покроешься», – усмехнулся про себя Олег.
– А упросить их можно? – спросил дядечка у Олега и, не дожидаясь ответа, направился к блок-посту ваишников.
Олег предположил, дядечка их подмазал, что-то сунул для сговорчивости. Возвращаясь, закрывал замок сумки.
– Едем! – махнул Олегу. – Всё путём! Выпускают!
Олегу тоже торчать не хотелось. В машине был уверен, дорога прямая, гони и гони.
Дал он газу. По дороге два кишлака, первый проскочили без приключений, со стороны второго, он метрах в ста пятидесяти от трассы, началась стрельба. Застучал пулемёт, заработали автоматы. Олег прибавил скорости. Одна пуля угодила в дверцу кабины, застряла в бронежилете. Ещё одна пробила переднее колесо со стороны Олега. Обожгла мысль: «Подкачка не включена». Несколько пуль прошили тент. Слава Богу, никого не задело. Олег гнал, стараясь уйти подальше от кишлака. Остановился, когда машину стало капитально тянуть. При торможении КамАЗ развернуло, он съехала в кювет. Без малого не перевернулся. На всё про всё имелся один автомат Олега, четыре рожка в подсумке, две гранаты.
– Кто стрелять умеет? – выскочил Олег из кабины с автоматом.
– Я в армии служил, – отозвался один.
– Отстреливайся, брат, если что, – Олег вручил автомат, подсумок, гранаты оставил себе, остальным скомандовал: – Залечь в кузове и не высовываться!
Если духи погоню устроят – тяжко придётся.
Говорливый дядечка на этот раз красноречием не страдал, молча распластался на дне кузова. И остальные залегли. Мужчина с автоматом присел у заднего борта, готовый в любой момент принять бой. Олег открыл подкачку, надеясь, колесо не придётся менять. Компрессор мощно заработал, колесо ожило, набрало форму. От его вида стало веселее.
– Едем! – крикнул мужчине с автоматом. Подкачку не стал отключать.
Мотор взревел, Олег вырулил из кювета…
В целостности и сохранности доставил специалистов в Баграм. Детали поездки не стал докладывать ротному, можно и нагоняй получить за то, что не дождался колонны. Лучше промолчать. Но гражданские, как говорил сам Олег: «Давай трындеть по всему полку, что я геройски вывез из-под обстрела. Людей сохранил, ценное оборудование не пострадало». Замкомандира полка, подполковник, тот, который отправлял Олега в Кабул, вызвал к себе.
– Тебе что предпочтительнее, – спросил, – ценный подарок или медаль «За отвагу»? Не торопись, подумай?
Олегу и думать нечего. Ценный подарок сегодня есть, а завтра, может, и даром не нужен будет.
– Медаль предпочтительнее, – сделал выбор.
– Значит, представим за твои умелые действия.
– Служу Советскому Союзу! – стукнул каблуками Олег.
– Молодец! И дальше так же служи!
Сенатор
Их 345-й гвардейский парашютно-десантный ордена Суворова полк ежегодно одиннадцатого февраля в одиннадцать часов дня встречается в Москве у Большого театра. Олегу много раз звонили: «Братан, встречаемся у Большого, приезжай!» Но всё не получалось. То работал в милиции, человек подневольный. Дослужился до пенсии участковым, уволился из МВД и заделался фермером. Завёл пятнадцать коров. Казалось бы, сам себе хозяин. С коровами ещё хуже. Им не объяснишь – на встречу позарез хочу. Но в этом году он после Нового года решил для себя: надо ехать, кто его знает, что дальше будет. Мечтал увидеть ребят, с кем воевал бок о бок без малого два года. Настоящие мужики. Один в Белоруссии живёт, другой в полиции в Москве служит. А ещё он хотел с Мицкевичем встретиться, тот хоть и стал большим человеком, сенатором, но, ребята писали, не гнушается – приезжает к Большому театру. Он видел Мицкевича на групповых фотографиях. На него Олег держал обиду. Стоило вспомнить Афган, обязательно всплывал особист Мицкевич. Не простым был особистом. Командовал спецгруппой, бойцы переодевались под местное население – халаты, чалмы… Один раз Олег возил их по темноте.
– Куда? – спросил Мицкевича, когда тот сел к нему в кабину.
– Пока в сторону Кабула, – прозвучало в ответ, – а там скажу.
Скажешь, так скажешь. Мицкевич приказал остановиться в неприметном месте, тут же из темноты выросли два афганца, Мицкевич с бойцами ушёл в сторону гор. Его группу называли «Хамелеон». Все знали фарси, тесно общались с хадовцами – афганскими контрразведчиками, ходили на переговоры с местными. И всё равно, считал Олег: Мицкевич по сути своей не разведчик – особист. На это мнение Олег имел свои резоны.
С разведчиками полка Олег жил отлично. Не один раз возил разведгруппы на караваны. Ночью разведчики загрузятся и вперёд, к примеру, в Чарикарку – Чарикарскую долину. Командир в кабине, в нужном месте скомандует Олегу: стоять. Разведчики, соблюдая тишину, уйдут в горы. Олег ждёт, охраняя машину. Под утро разведчики возвращаются. Если в полном составе и довольные, значит, есть результат, замочили караван. «Двухсотые» Олег не возил ни разу, а с «трёхсотыми» приходилось гнать машину на базу. Разведчики подарили ему пакистанский спальный мешок на гагачьем пуху – лёгкий, тёплый – разжились, замочив караван, а ещё вручили ботинки чешские, тоже незаменимая обувь.
В тот памятный раз батальон был на боевом выходе, лагерем стояли вблизи арыка. Сапёры, отмечая день рождения, погибли, разведчики в аналогичной ситуации попали в залёт.
– Подтягивайся после отбоя, – пригасил Олега сержант-разведчик, знали друг друга ещё по ферганской учебке, – малеха кирнём за моё двадцатилетие!
– Постараюсь, – уклончиво сказал Олег, пожимая руку юбиляра.
Идти не хотелось. Устал за день. Поднялся рано утром, весь день провёл за рулём, сначала с колонной в Кабул, потом по городу мотаться пришлось, а под вечер обратная дорога. Хотелось отоспаться. На полчаса не получиться заглянуть к разведчикам, знал за собой: если губы чуть помажет – давай ещё. И хотелось, и колебался. В конце концов решил не идти, да после ужина ротный пригласил в свой закуток, угостил бражкой. Олег привёз ему из Кабула футболку. Тот в благодарность… Среди них считалось, по чуть-чуть надо выпивать, иначе подхватишь какую-нибудь хрень – малярию или что-то подобное. А спиртосодержащие напитки – незаменимая профилактика.
После принятия профилактической бражки у Олега появилось желание добавить. Сонливость разом улетучилась, сомнения «идти – не идти» развеялись в пользу «идти». Что Олег и сделал. Разведка тоже выбрала бражку в качестве праздничного напитка. На столе стояла двенадцатилитровая ёмкость. И сам-то стол был оригинальным, расположились разведчики на БМП. Погодка – южная ночь в бархатный сезон, игольчатый звёздный свет, не жарко… Арык журчит…
Так бы и закончилось торжество тихо-мирно. Закосели, конечно, разведчики от бражки, чуть громче, чем стоило бы, разговаривали, но в пределах допустимого. Разведка в шумомаскировке знала толк. Расположились с учётом нелегальности торжества: БМП стоял в дальнем углу, не на броском месте. На беду появилась гитара. Где гитара, там и песня. Разведчик-певец посчитал: его слышно не дальше БМП.
Я в весеннем лесу пил берёзовый сок,
С ненаглядной певуньей в стогу ночевал…
Однако он ошибся. Начальнику разведки приспичило в туалет ни раньше и ни позже. С вечера чаем увлёкся, тот потребовал выхода наружу. Начальник заторопился в туалет, а тут «в стогу ночевал».
– Это кто здесь ночует? – вырос перед БМП.
И скомандовал построение имеющегося в наличности состава разведчиков
Разведчики построились. Олег тоже встал в строй, а куда деваться.
– О, у нас ещё и гости! – воскликнул начальник. – Ладно, мои оболтусы, а тебя-то как занесло? Тоже решил в стогу переночевать!
Ротный Олега утром наедине выговорил:
– Чё тебе запоносилось туда? Выпили ведь с тобой! Не хватило что ли?
– Получилось так! – пробасил Олег.
– Мицкевича вчера принесло, хорошо, не он на вас вышел!
Вскоре дёрнули Олега к командиру полка.
Утро разгоралось жаркое, но у комполка было хорошо. Маскировочная сеть пропускала ветерок, рядом арык, прохладно. Да Олега сразу в жар бросило, как представился.
Комполка взъярился, Олег думал, сейчас врежет своим кулачищем. Хотя лучше бы врезал, думал Олег. Получил бы по скуле и дело с концом. Ещё бы и гордился – не от кого-то, от комполка получил по физиономии. Не каждый может этим похвастаться. Комполка настоящий десант, в группе «Альфа» брал дворец Амина.
– Ты знаешь, что пить нельзя? – прогрохотал он.
– Так точно! Знаю!
– Почему пил? Куда годится – на боевых водитель пьяный! Тебе разве не говорили – пьяный за рулём преступник!
– Так я ведь не перед самым рейсом.
– Ты бы ещё перед рейсом нарезался до соплей!
– Я ведь не валялся! И каких соплей, ну выпил…
Олег так просто не сдавался!
– Ты ещё поговори! Не валялся он! Сапёров забыл? Сам вытаскивал, собирал. На базу придём, гауптвахты пятнадцать суток. Всё иди!
– Разрешите идти? – зачем-то спросил Олег!
– Иди, глаза бы мои на тебя не смотрели!
Олег развернулся, сделал шаг и услышал за спиной:
– Постой-ка, на тебя наградные листы отправляли?
У комполка сидел Мицкевич, это он спросил про наградные. Олег включил дурака:
– Откуда я знаю: может, отправляли, может, не отправляли.
– Как фамилия?
Олег ответил, Мицкевич записал.
В роту Олег вернулся в прескверном настроении. С чего бы ему хорошему быть. Ротный подозвал через полчаса:
– Замполит дал указание, чтобы в наказание машину закопал по самую кабину. Рой капонир.
– Рыть так рыть! – сказал Олег.
Оно и лучше, когда делом занят. Лопата землю не брала, твёрдая, как бетон. Таскал из арыка вёдрами воду, поливал, снимал тонкий слой, от влаги размякший, снова шёл к арыку. Издевательство над здравым смыслом, а не работа. Проходящие мимо не осмеливались иронизировать, отпускать шуточки в адрес насупившегося старшего сержанта с шанцевым инструментом руке. Да Олег чувствовал – усмехаются в душе, обязательно хихикают, он и сам бы поступал не лучше, будь зрителем такого цирка. Унизительная работа… Обидно, он, уважаемый боец, у всех на виду ковыряется в земле, как последнее чмо…
Тот мотострелок, конечно, дурак, но Олег после «зарывания КамАЗа» иначе смотрел на его поступок – не выдержал парень, от стыда решился… Случай произошёл, когда начался вывод из Афгана первой половины советских войск, их 345-й полк поставили на охрану прохождения колонн. Мотострелок то ли накурился, то ли напился, ему в наказание дали урок – таскать камни и кладки делать. Он до двенадцати дня таскал, а потом залез в кабину машины-кухни… У повара только-только закипело в котле, он с двумя банками с картошкой спешит загружать ингредиент в суп, вдруг дзинь – одна банка разлетелась от пули. Повар в панику – обстрел начался – упал, в землю вжался. Но пуля прилетела не от духов. Мотострелок в кабине приставил ствол автомата к груди и дал очередь.
Олег два дня вгрызался в землю, потом ротный отозвал и посадил за руль, поехали на операцию. Была надежда, на том и окончится инцидент с бражкой, отработал вину ковырянием в земле на виду у полка. Нет, вернулись с боевых на базу полка, Олегу объявили пятнадцать суток гауптвахты. Уходя под арест, бросил ключи от машины ротному:
– Больше за руль не сяду!
На губе было прохладно, лежи себе да лежи. Что он и делал, да на душе кошки скребли. Без пяти минут дембель, полтора года из кабины не вылезает, постоянно на боевых, а как последний залётчик. По большому счёту, какой он залётчик? Ну, выпили… Так думал на губе Олег. Отсыпался, конечно. Но засыпал с невесёлыми мыслями, просыпался без радости. Молодой боец из роты принесёт поесть, аппетит у арестанта не пропал, умнёт всё и снова на боковую.
Через три дня перед обедом пришёл замполит роты.
– Ну чё – выспался? – бодро спросил.
– Не жалуюсь! – без настроения ответил Олег.
– Хватить окорока отлёживать – пошли в казарму!
– Не пойду! – упрямо сказал Олег!
– Это ещё почему? – замполит не ожидал такого поворота.
– Командир полка объявил пятнадцать суток и чё я буду нарушать!
– Ты самый умный здесь? Тебе уже всё отменили!
– Не знаю, – оставил за собой последнее слово Олег, – вечером приду.
Ротный нарисовался через полчаса:
– Пошли – надо ехать.
– Не поеду, мне сказали: пьяный за рулём преступник! Отдавай мою машину, кому хочешь. А я до дембеля на базе буду капониры рыть.
– Ты не понял. Дают новые КамАЗы, нужно пригнать из Союза.
– Ладно, – снизошёл Олег, – поехали.
После возвращения из Союза с КамАЗами Олег перешёл в долгожданное качество – дембель, вышел приказ министра обороны о демобилизации их призыва. Но поговаривали: служить им в Афгане до полного вывода войск, замены не будет. Перспектива не радужная, да куда из подводной лодки денешься. Дембельский дипломат готов, подарки отцу с матерью и брату в комплекте. Скажут: домой! – без промедления стартует. Награду бы ещё получить перед этим, хотя бы медалью украсить дембельскую грудь. Как-никак на войне был. И заслужил, и представления отправляли. Имелся у Олега знакомый писарь в штабе, пошёл к нему. Часто награждали с понижением: представление пошлют в Москву на орден «Красной Звезды», дадут медаль «За отвагу», тогда как «За отвагу» понижали до «ЗБЗ» – «За боевые заслуги». Не баловала Родина сынов.
Олег захватил пару пачек сигарет «Ту-134» и пошёл в штаб. Знакомый писарь от презента не отказался, взамен протянул толстый журнал:
– Посмотри. Есть раздел на представления, а есть возвращёнки, значит, отказано.
Олег нашел себя в представлениях на медаль «За отвагу» и на орден «Красной звезды». Всё правильно. Потом открыл раздел с возвращёнками. Обидно до матерков стало: отказ был и на медаль, и на орден. Конечно, ноги росли от Мицкевича. Получается, не просто так после деньрожденьского залёта спрашивал особист о представлениях. Не для острастки провинившегося. Таки написал телегу: лишить залётчика всех наград. Выходит: два раза его «расстреляли»: на губе отсидел и все боевые заслуги росчерком пера Мицкевич обнулил.
Пошёл к разведчикам, сотоварищам по той злополучной бражке на БМП. Им Мицкевич тоже награды зарубил.
Олег, с тех пор как узнал о встречах полка в Москве, носил в сердце заготовленное. Если Бог даст вырваться к Большому театру, обязательно вылепит сенатору: даже Сталин, реабилитируя вчерашних врагов народа, возвращал им звания и награды, а вы лишили меня и ордена, и медали. Ладно бы одной награды, нет – ничего не получишь. Приравняли кружку бражки к «врагу народа». «Это справедливо, по-вашему? – спросит сенатора. – Вы боевой полковник, а я боевой старший сержант! Вы за своё получили в Афгане две «Красных Звезды», я за своё был представлен. Тоже не прохлаждался. Не в каптёрке служил, не при кухне отирался. Год мой КамАЗ был командирской машиной. Замов комбата возил, с вами ездил».
Поймёт ли Мицкевич? Олег склонялся к тому – навряд ли. Что ему какой-то старший сержант Советской Армии, капитан милиции, если он сенатор… Но высказать в лицо хотелось до зуда в ладонях…