Kitobni o'qish: «Властелин 5. Кто был никем»

Глава 1 За братушек в бой пойдем

– Мессир, вы уже читали сегодняшние газеты?! – запыхавшийся Карл Линдси вбежал в кабинет Хозяина потрясая пачкой газет.

– Нет, а что там такое? – улыбнулся Эдгар Пике, потому что еще вчера прекрасно знал, о чем напишут утренние газеты.

– Правительство опять украло у вас Ост-Индскую компанию! Посмотрите, что они пишут: они прекращают все права компании на территории империи Моголов, конфискуют все активы компании, а армию и служащих компании переподчиняют короне.

– И что из этого тебя так расстроило?

– Как что? Все! Мало того, что у вас украли компанию, вы бы знали кто представил проект указа королеве?

– И кто же этот злодей?

–Дизраэли!! А вы говорили, мессир, что он ваш человек. Выходит, он вас предал!

– Успокойся, Карл. Все в порядке. Это я дал Дизраэли проект указа.

– Но зачем?!

– Компания стала слишком дорого мне обходиться. Прибыль от торговых операций падает с каждым годом, а административные расходы только растут. Пока мы конкурировали с местными набобами и Великим Моголом, такие расходы были оправданы. Сейчас власть Компании над Индией почти полная, но расходы продолжают расти. А зачем они мне? Пусть эти расходы несет правительство.

– Но ведь они и активы компании конфискуют…

– Не страшно. Что там в этих активах? Торговые парусники? Не жалко. Им уже место на свалке. Здания факторий? Пусть забирают. Содержать такие дворцы слишком дорого. Мы снимем офисы поскромнее. Ну а денег в кассах и на счетах компании давно нет.

– Простите, мессир, но я помню, как вы мне говорили, что торговля с Востоком – это чуть ли не главный источник ваших доходов на протяжении двух с половиной тысяч лет. А теперь вы так просто отдаете ваше детище?

– Ост-Индская компания – это еще не вся торговля. Торговля была и до создания компании и будет после. Просто схема торговли с Востоком поменяется. Удерживать торговую монополию все сложнее. Рынки заполонила всякая мелкая шушера. Я не буду больше заниматься этой мышиной возней. Я буду производить и сдавать под фрахт торговые суда. Вот здесь у меня уже почти монополия.

– Простите меня, мессир.

– За что?

– За то, что мог подумать, что в мире может что-то происходить без вашего ведома.

– На первый раз прощаю, – без тени улыбки произнес Эдгар.

– Я пойду? – Линдси начал пятиться задом к двери.

– Нет. Раз уж ты пришел…Скажи в твоем Интернационале много русских? – говоря об Интернационале, Эдгар имел в виду «Международное товарищество рабочих», номинальным председателем которого был Карл Маркс.

– В России немного, мессир, а по Европе несколько сотен наберется. Больше всего в Швейцарии. Они там вокруг старика Бакунина кучкуются.

– Отлично. Мне нужно, чтобы русские поучаствовали в освободительной борьбе на Балканах. Лучше где-нибудь на границе с Австрией, в Боснии или Герцеговине.

– Простите, мессир, а разве там идет освободительная борьба?

– Пока нет, но скоро начнется.

– Когда мне выезжать в Швейцарию, мессир?

– Никуда выезжать не нужно. Пусть кто-то из русских приедет сюда, в Лондон и получит задание от самого Маркса.

– Я понял. Подключу Энгельса. Он в постоянной переписке с Германом Лопатиным из Швейцарского бюро Интернационала.

– Избавь меня от этих подробностей.

– Простите, мессир. Я пошел?

Отпустив Линдси мановением руки, Эдгар кинул взгляд на каминные часы. Часы показывали без пяти минут два. Через пять минут должен прийти премьер-министр Великобритании Бенджамин Дизраэли. Он первый в британской истории премьер еврейского происхождения. Стоило немалых усилий, чтобы протолкнуть его на этот пост.

Эдгар одновременно начал продвигать в политику его и Лайонела Ротшильда. Но Дизраэли двигался быстрее, благодаря тому, что в юности родители сподобились его окрестить.

Каминные часы не успели ударить второй раз, как в библиотеке появился мажордом и объявил о приходе премьера. Эдгар кивнул и распорядился:

– Пусть накрывают на стол, а сюда принесут бургундского.

В библиотеку с встревоженным видом вошел старик лет семидесяти с залысиной на лбу и грубыми чертами лица, на котором выделялся мясистый нос.

– Что-то случилось, мессир? – спросил он на ходу.

– Ты так спрашиваешь, будто спешишь.

– Так и есть, мессир.

– Ничего, дела не убегут. Пообедать ты же имеешь право? Садись, сейчас принесут аперитив.

Дизраэли уселся в кресло. В это время лакей принес бутылку бургундского, откупорил, налил в бокал и поставил рядом с гостем.

– Расскажи, что в Герцеговине?

– Пока туго, мессир. Мои люди вплотную работают со всеми воеводами, но те боятся. Они понимают, что в одиночку им османов не победить. А поддержать их пока никто не хочет.

– С кем они уже разговаривали?

– С черногорским князем Николой Негошем, с сербским князем Миланом Обреновичем и с русскими посланниками. Все безрезультатно. Вернее, князь Милан согласился, но требует миллион.

– Миллион чего?

– Ха-ха, он, похоже, и сам толком не знает. Наш посол для смеха его спрашивает: достаточно ли будет миллион франков? А князь с важным видом отвечает: да, достаточно.

– Заплатите ему.

– Но мессир, я…

– Я что, неясно выразился? Если он запросит миллион фунтов, то дайте ему миллион фунтов.

– Простите, мессир. Я немедленно этим займусь.

– И еще передай посланникам, что повстанцев поддержит Интернационал.

– Чем он может помочь?

– Мы создадим несколько интер-бригад и отправим в Герцеговину. Кроме этого, пообещай им самое современное оружие.

– Я понял, мессир. Сегодня же свяжусь по телеграфу со своими людьми.

– Идем, пообедаем.

За обедом Эдгар начал разговор с общих рассуждений:

– Нам нужно поджечь Балканы, Бен. Тогда Россия вынуждена будет помочь славянским народам. Она опять выступит в роли агрессора и настроит против себя все прогрессивное человечество.

– Простите, мессир, но вряд ли все. Мне кажется, Соединенные Штаты и Франция останутся в стороне.

– Почему ты так думаешь?

– После того, как Александр II продал американцам Аляску, их отношения перешли из просто союзнических в дружеские.

– А Франция?

– Франция сейчас на пороге новой войны с Германией. Французы этой войны страшно боятся и надеются исключительно на Россию, как сдерживающий фактор.

– Ты хорошо владеешь обстановкой. Но, заметь, я сказал: цивилизованное человечество. А разве страны, поддерживающие варваров, являются цивилизованными?

– С такой точки зрения я этот вопрос не рассматривал.

– Все вопросы надо рассматривать со всех точек зрения. Нужно привлечь к коалиции против России Германию и Австрию.

– Я поработаю над этим.

– Ладно, как ты думаешь, тебе удастся убедить королеву объявить войну России, если русские нападут на османов?

– Простите, мессир, но королева в последнее время категорически против войны. Да и мне трудно найти аргументы, чтобы ее убедить. Я никогда об этом не говорил, но мне как-то неуютно действовать, не зная общего замысла. Я и сам не понимаю, зачем нам война с Россией? Зачем мы возимся с Интернационалом? А если я не понимаю конечной цели, я могу допустить ошибку.

– Как же ты допустишь ошибку, если будешь делать то, что я скажу?

– Еще раз простите, мессир.

– Хотя, может, ты прав, и тебе следует знать больше. Ну, хорошо…. Я хочу, чтобы миром правили умные и достойные люди. Такие, как ты, Ротшильд, Линдси. Кто этому мешает? Остатки старой земельной аристократии, осколки монархий и самые опасные наши конкуренты – новая аристократия, те, кто владеет промышленным капиталом. С помощью России и Интернационала мы всех их уничтожим.

– Не совсем понял, мессир, как монархическая Россия будет действовать вместе с Интернационалом?

– Никак. Сначала в России победит революция, потом туда придет Интернационал и раздует пожар революции на весь мир. Но для этого Россия должна проиграть в войне.

– А не заденет ли этот пожар и нас, мессир?

– Как? Если мы будем указывать революционерам, кто есть враг революции?

– А не появится ли новый Робеспьер, который сам будет выбирать себе врагов?

– На любого робеспьера есть своя гильотина.

– Но сама революционная масса – она же не управляема!

– Напрасно ты так думаешь. Массой управляет идея. И первой идеей будет победа над их, то есть нашими, врагами. Как только массы их победят мы дадим им новую идею.

– Какую, например?

– Например, жить в коммуне в полной свободе от всего: от стыда, от совести, от любви. Мы загоним их в города-муравейники, дадим им право на труд и мечту о светлом будущем. После этого спокойно будем наблюдать со стороны, пока они не сожрут друг друга.

– Я все понял, мессир. Но, боюсь для королевы такие аргументы не сгодятся.

– Конечно не сгодятся. Ей достаточно знать, что русские угрожают нам на Востоке. Они уже захватили Хиву и Коканд и подошли вплотную к Афганистану. Это последний буфер перед Индией. Ты представляешь, что будет, если русские пробьют этот буфер?

– Новый Шелковый путь?

– Именно!

Дизраэли замолчал, обдумывая сказанное и отправляя в рот кусочки десерта.

– Это гениально, мессир! – наконец высказался он, – я мечтаю лишь об одном: дожить до воплощения ваших планов.

***

В Санкт-Петербург приехали с неофициальным визитом австрийский император Франц-Иосиф и Дьюла Андраши, фактический правитель Австрии при стареющем императоре. Андраши опровергал известную поговорку о невозможности усидеть на двух стульях. Он сидел на трех: премьер-министра, военного министра и министра иностранных дел Австрийской империи.

Сразу по прибытии, Андраши попросил канцлера Горчакова о встрече в формате «два на два» за одним столом. Горчаков передал эту просьбу царю, и уже к ужину высоких австрийских гостей пригласили на высочайшую аудиенцию.

– Ваше величество, надеюсь вы догадываетесь, что к столь неожиданному визиту нас вынудили чрезвычайные обстоятельства? – первым вступил в переговоры Франц-Иосиф.

– Что за обстоятельства, ваше величество? – спросил царь, переглянувшись с Горчаковым.

– Сейчас граф Андраши все подробно изложит. Прошу, граф, – кивнул австрийский император своему премьеру.

– Благодарю, сир, – заговорил Андраши, – итак, в Герцеговине местное ополчение изгнало турецких наместников и немногочисленные гарнизоны из всех воеводств. Османы спешно собирают армию и выдвигаются к границе Герцеговины. Мы не заинтересованы в разрастании конфликта на все Балканы, поэтому просим вас, ваше величество, воздержаться от поддержки восстания.

Александр II вопросительно взглянул на Горчакова.

– Если мы и поддерживаем освободительную борьбу братских славянских народов на Балканах, то только морально. Но, думаю, все и так знают, на чьей стороне наши симпатии. Что касается ответа на ваш вопрос, граф, наш посланник в Герцеговине категорически отверг предложение местных воевод о практической помощи восставшим – ответил российский канцлер.

– Тогда чем вы объясните присутствие в Герцеговине русских частей? – едва сдерживаясь спросил Франц-Иосиф.

– О чем вы, ваше величество? – искренне удивился Горчаков, – я официально заявляю, что ни одного подразделения русской армии в Герцеговине нет.

– А чем тогда вы объясните вот это? – Андраши вынул из папки и протянул Горчакову несколько бумажных листов.

Бегло просмотрев бумаги, Горчаков удивленно взглянул на Андраши:

– И что это за списки?

– Это списки русских в армии повстанцев.

– Откуда они у вас? И с чего вы взяли, что это русские?

– У нас есть свои люди в повстанческой армии.

– Ну, допустим, какие-то русские там и воюют, но Россия не имеет к этому никакого отношения. Мы не можем запретить, кому бы то ни было выезжать заграницу, и уж тем более не можем проследить, куда они деваются потом.

– А, собственно, что вас так всполошило, брат мой, – обратился царь к австрийскому императору, – разве вам самому не интересно, чтобы Герцеговина стала частью Австрии? Мы бы против этого не возражали.

– Нам интересно поддержание мира и спокойствия на Балканах! – высокопарно заявил Франц-Иосиф.

– Так и нам тоже, – спокойно отреагировал царь. – Вопрос только в том, способна ли османская Порта поддерживать этот мир или, напротив, ее присутствие на Балканах провоцирует беспорядки.

– Эти беспорядки – внутреннее дело Порты. Никакая третья сила не в праве вмешиваться во внутренний конфликт, – вклинился в разговор императоров Андраши.

– Я согласен с выдвинутым вами тезисом, – ответил ему Горчаков, – но он верен до момента, пока нет угрозы расползания конфликта за внутренние рамки.

– А вы считаете, такая угроза существует?

– Пока нет.

– Тогда нам следует обменяться обещаниями не вмешиваться в конфликт.

– Мы можем дать такое обещание, – сказал Горчаков.

– Ваше величество? – обратился Андраши к Александру II.

– Я согласен с канцлером.

– В таком случае, и мы даем обещание не вмешиваться в балканский конфликт – поспешил высказаться Франц-Иосиф.

После официальной части в честь высоких гостей был дан торжественный ужин, а на следующий день они уехали.

Царь вызвал Горчакова.

– Ты вот что, Александр Михайлович, передай-ка те списки, что нам австрийцы подсунули, в Третье отделение. Пусть они проверят, кто это больше нас с тобой за братьев славян радеет.

– Уже передал, государь. Но я и без них скажу. Это революционеры разных мастей: анархисты, чайковцы, землевольцы… И они не за братьев славян ратуют, а всюду суются, где борьба с властью начинается. Всех их объединяет организация, которая называется Интернационал.

– И что они хотят?

– Равенства. Они хотят всеобщего равенства. Равенства прав и доступа к благам.

– Но ведь это нонсенс! Все люди разные. У одних есть способности к созиданию, у других нет. Разве справедливо представлять им одинаковые блага?

– Так ведь те и мутят воду, государь, у кого способностей нет. Они и есть главные смутьяны.

– Ладно, накажу пусть ими Третье отделение занимается. Ты лучше скажи, сколько мы сможем мир в Европе удерживать?

– Будь моя воля, я бы совсем войны не допустил. Но боюсь есть кто-то, кто думает иначе.

– Бисмарк?

– Он. Берлинские газеты, как с цепи сорвались. Дескать, Франция вооружается и, если Германия не даст адекватного ответа, то французы вот-вот до Берлина дойдут. Фельдмаршал Мольтке твердит, что только превентивный удар по Франции спасет Германию от поражения.

– А может и впрямь французы готовятся реванш взять?

– Куда там, государь! Их посол ко мне каждый день, как на службу, ходит и умоляет остановить Бисмарка. У Франции еще старые раны не зажили, чтобы о новых помышлять.

– А не хотел бы ты, Александр Михайлович, в Эмс на воды съездить?

– Не переношу я эту тухлятину, государь.

– Подумаешь, тухлятина… Зато полезно. По пути завернем в Берлин. Я с дядей Вилли поговорю, ты – с Бисмарком.

– Если в этом смысле, можно и на воды.

Вскоре царский поезд покинул вокзал в Санкт-Петербурге и двинулся на Берлин. На вокзале германской столицы царя со свитой встречал Бисмарк. Торжественность минуты подчеркивал оркестр, который играл «Боже царя храни». Любопытствующая публика восторженно выкрикивала приветствия Александру II.

Почти сразу после этого начались переговоры. Причем, если императоры договорились между собой быстро, то канцлеры провели за столом переговоров два дня. Главный свой козырь Бисмарк приберег на конец. Он предложил обмен: Россия не вмешивается в конфликт Германия-Франция, а Германия и Австрия не вмешиваются в дела русских на Балканах. Но Горчаков легко побил этот козырь. Он ответил, что Россия и не собирается лезть в балканские дела. На первое место Россия ставит всеобщий мир в Европе, поэтому старается все конфликтные ситуации решать мирным путем.

В итоге новая общеевропейская война была отодвинута на неопределенный срок. Так думал Горчаков.

***

Лайонел Ротшильд вышел из своей резиденции Нью-Корт на Пикадилли, жестом остановил кучера, который кинулся открывать дверцу кареты, перешел пешком дорогу и направился вдоль улицы по противоположной стороне. Пройдя один квартал, он остановился у парадного входа ничем не приметного особняка и нажал на кнопку, торчащую прямо из стены.

Через несколько мгновений двери открыл лакей и, пропустив гостя внутрь, сказал: «Хозяин ждет».

Да, Хозяин. Теперь Лайонел принимал это безоговорочно.

Семь лет назад после похорон дяди Джеймса в Париже, его сын Альфонс подошел к Лайонелу и спросил:

– Слушай, а ты не знаешь, случайно некоего Эдгара Пике?

– Случайно знаю. А почему ты спрашиваешь?

– Я разбирал бумаги отца и нашел учредительные документы на «Общество Суэцкого канала».

– Может, «Всемирное общество…»?

– Нет именно «Общество…», причем закрытое. И в нем всего два учредителя: мой отец и этот Эдгар Пике. Я посмотрел его адрес, и оказалось, что он живет в Лондоне рядом с тобой.

– Интересно, – Лайонел даже не пытался скрыть удивления.

– Да, и, представь, отец там младший партнер.

– А какой капитал этой компании?

– В том то и дело, что никакой! В качестве капитала там числятся две бумаги: договор аренды участка под каналом и лицензия на строительство и эксплуатацию канала.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Не совсем.

– Да то, что твой отец и Эдгар Пике – фактические владельцы канала.

– А теперь, получается, что один из владельцев – я?

– А можно взглянуть на эти лицензии?

– Я их не нашел. Все обыскал – этих документов нет.

Лайонел задумался, пытаясь отыскать разумные объяснения столь неожиданной новости, но так ничего и не придумав, произнес:

– Нам с тобой надо прокатиться до Лондона. Познакомлю тебя с твоим старшим партнером…

Эдгар Пике встретил кузенов Ротшильдов в своем замке Уэлдон.

– Я ждал вас, но не так скоро, – сказал он, – вы приехали узнать, где лицензии, связанные с каналом? Отвечу: у меня.

– Но, Эдгар, у меня и кроме этого есть вопросы, – Лайонел не спешил удивляться прозорливости своего друга. – Например, почему ты мне никогда не говорил, что знал дядю Джеймса?

– Да, Лайонел, я много от тебя скрывал. И этому были причины. Но сегодня все ваши вопросы разрешатся. Только у меня тоже есть вопрос. Хотите ли вы знать тайну, которую, кроме вас, во всем мире знают только двое из ныне живущих людей?

Ротшильды переглянулись и оба утвердительно кивнули головой. Эдгар поднял руки, щелкнул пальцами и… исчез. Кузены завертели головами в разные стороны, но хозяина дома нигде не было видно.

– Что за фокусы, Эдгар? Ты где? – заволновался Лайонел.

– Я здесь! – за спиной кузенов раздался голос, от которого они вздрогнули. Это был голос Джеймса Ротшильда.

Кузены одновременно обернулись и увидели Эдгара Пике, но это не был тот добродушный хозяин дома, который их встречал. На этот раз он внушал страх, от которого слабели коленки и застревал комок в горле.

Эдгар снова щелкнул пальцами и снова исчез. Но страх не исчезал.

– Я хочу уйти, – шепнул на ухо Лайонелу Альфонс.

Лайонел тоже хотел уйти, но не мог пошевелить даже языком. Внезапно страх прошел, а рядом раздался голос бабушки Гутле, добрый и, в то же время, строгий:

– Куда это вы собрались?

Перед кузенами стоял с приветливой улыбкой хозяин дома. Он был совсем не страшен, а, наоборот, излучал доброту и максимальную приветливость.

– Не удивляйтесь. Без этой маленькой демонстрации вы бы мне не поверили. В то, что я скажу, вообще трудно поверить. Вы все еще хотите знать тайну из тайн на Земле?

Ротшильды переглянулись и одновременно кивнули головами:

– Я тот, кого считают Сатаной, Шайтаном, Дьяволом, Иблисом, Люцифером и тому подобными исчадиями ада. Но это все сказки. Никакого ада, впрочем, как и рая, нет. Их придумал я. А я есть. Но я не злой дух и не падший ангел. Эту чушь про меня придумали церковники. Вот смотрите, как они все перевернули. Тот, кто заставляет людей страдать, ставит их на грань выживания, запрещает любые радости – добрый бог. А тот, кто говорит людям, богатейте, получайте удовольствия, цените красоту, гордитесь своими успехами – злой дьявол. Не кажется ли вам, что все должно быть наоборот?

Эдгар дал время своим гостям прийти в себя и продолжил:

– Хорошо, будем считать, последний вопрос был риторическим…

– Но как это возможно?! – у Лайонела, наконец получилось пошевелить языком, – получается, ты… вы бессмертный?

– А что тебя удивляет? Посмотри, кто из нас выглядит моложе? – на этих словах Эдгар встал рядом с Альфонсом.

Лайонел, лишь взглянув на стоящую рядом парочку, увидел то, о чем говорил Эдгар, (или как его теперь называть?). Альфонс выглядел на свои сорок лет. А Эдгару можно было с натяжкой дать тридцать. Как же он раньше этого не замечал? Ведь они знакомы с Пике уже…почти сорок лет. За это время сам Лайонел превратился в старика, а этому хоть бы что!

– Не называй меня «этот» даже в мыслях, – глядя в глаза старшему Ротшильду, сказал Эдгар.

– О, простите… я не знал…, – Лайонел совсем растерялся, поняв, что Эдгар читает его мысли.

– На первый раз прощаю. Предваряя ваш обоюдный вопрос, скажу: в мыслях можете называть меня Хозяин, Благодетель, Спаситель. Почему? Потому что, если бы я не сделал вашего деда придворным фактором курфюрста Гессен-Кассельского, а вашим отцам не дал заработать во время наполеоновских войн, вы до сих пор бы жили в какой-нибудь халупе Франкфуртского гетто. Так кто я для вас?

Пауза затянулась, и ее прервал молчавший до сих пор Альфонс:

– Вы наш Благодетель? Я один раз случайно подслушал разговор отца с Клаусом Кантом. Отец упоминал некоего Благодетеля…

– Клаус Кант работает на меня.

– Мне все ясно, – почти спокойно произнес Альфонс, – Суэцким каналом изначально владели вы… господин Благодетель.

– Обращайтесь ко мне «мессир». Ну, раз мы разобрались с вашим вопросом, давайте обсудим мой.

– Да, мессир, – одновременно ответили Ротшильды.

– Мне нужно, чтобы вы спровоцировали кредитный бум.

– Простите, мессир, но ведь бурный рост кредитов вызовет такой же рост промышленности, – попытался возразить Лайонел.

– Именно! – ответил Эдгар.

– Но ведь это значит, промышленники резко пойдут в гору, а они и так нас опережают по темпам роста. Разве нам не нужно их притормаживать?

– Нужно, Лайонел. Только сначала пусть они под возросший спрос разгонят свое производство, закупят станки, наберут рабочих, а потом мы резко обрубим кредитование и начнем взыскивать долги.

– Ух, ты! Красиво придумано, мессир! – восхитился Альфонс.

Все произошло, как предсказывал Хозяин. В течение пяти лет банки накачивали экономику кредитными деньгами, вызвав потребительский бум, а два года назад, в 1873 году резко прервали кредитную эмиссию и начали взыскивать долги. В США пошли еще дальше и ввели золотой стандарт.

Деньги стали дефицитом.

При этом темпы выпуска промышленной продукции по инерции продолжали расти, пока все склады не заполнились под крышу.

Вот уже два года промышленность в полном упадке. Мелкие производства разоряются и за бесценок продают свои активы более крупным. Эти пока выживают за счет накопленного «жирка». Знать бы еще, насколько их хватит? А то и банки Ротшильдов терпят убытки. И кто знает, у кого «жирок» толще?

Все это не очень нравилось Ротшильду, но что он мог поделать? У него больше не было собственной стратегии. У него даже собственной воли не было. Вот и сейчас он по первому зову прибежал в знакомый особняк на Пикадилли, еще не зная, что его ожидает: разнос за прошлые промахи или новые инструкции.

Лайонел отдал слуге трость, цилиндр и прошел в библиотеку, где в мягком кресле утопал Хозяин.

– Я получил вашу записку, мессир…– сказал Ротшильд.

– Да, Лайонел, я вот зачем тебя позвал. На днях к тебе обратится твой друг Дизраэли и попросит денег на покупку акций Суэцкого канала. Дай ему.

– Хорошо, мессир. Сколько?

–Четыре миллиона.

– Ого! А такие деньги не пробьют нашу денежную блокаду и не наводнят рынок?

– Эти деньги уйдут мне. Я пять лет через мелкие банки накачивал кредитами турецкого султана и египетского пашу. Месяц назад я потребовал возврата долга. Через неделю истекает срок. Денег они не нашли. У них единственный выход – продать свои активы. А кроме канала у них ничего ценного нет.

– А зачем Великобритании тратить огромные деньги на акции, которые все равно не дают контроля над каналом?

– Незачем. Но это работает на наш план: еще 4 миллиона фунтов стерлингов уйдут из экономики и усилят дефляцию.

Лайонел давно не удивлялся гениальным ходам Хозяина. А чему тут удивляться? Он же сам Дьявол! Он и не такое может придумать.

На следующий день к Ротшильду в Нью-Корт пришел на «чашку чая» премьер министр Великобритании Дизраэли и среди легкой болтовни ни о чем, он замаскировал свой главный вопрос:

– А кстати, Лайонел, какой максимальный кредит ты мог бы выдать?

– Смотря кому.

– Правительству Великобритании.

– Любой.

– Что значит «любой»? Например, 4 миллиона – сможешь?

– Смогу.

– А в какие сроки?

– Хоть завтра.

– Серьезно? Лайонел ты бы нас очень выручил! Нам предлагают выкупить акции Суэцкого канала. Но проблема в том, что деньги нужны срочно. Так я могу прислать к тебе министра финансов?

– Присылай.

– Прекрасно! Если у нас все удастся, я еще раз буду говорить с королевой об Энтони. Надеюсь теперь, она пожалует ему членство в Палате лордов.

– Ты знаешь, Бен, не нужно.

– Как ненужно?! Ты ведь столько сил на это потратил. А теперь есть реальный шанс.

– Я передумал.

– Тогда чего ты хочешь? Поверь, за то, что ты так выручил Англию, ты можешь просить, что угодно.

– С меня будет довольно процентов.

– Ну, как знаешь.

Премьер-министр ушел с двояким чувством. Он был рад, что исполнил свою миссию, но расстроился, что в ответ не смог порадовать друга.

На самом деле Лайонела Ротшильда уже давно ни что не радовало. Он прожил 67 лет. Из них, по меньшей мере, 40 лет он ощущал себя «пупом земли». Он знал, что он умней отца и даже умней дяди Джеймса. Он был уверен, что внес огромный вклад в процветание семейного бизнеса Ротшильдов. Его старшинство в семье безоговорочно приняли все братья и многочисленные кузены. Его семья была на вершине финансового могущества. Но ему этого было мало. Он добивался для своего брата должности пэра Англии, что вознесло бы Ротшильдов на самую вершину политической пирамиды.

Однако, все это было актуально до той памятной встречи с Эдгаром. Когда Лайонел узнал, кто такой Эдгар Пике, он долго не мог прийти в себя. Но когда в его голове все разложилось по полочкам, он осознал, что сорок лет был марионеткой в руках опытного кукловода. Его самооценка упала до суицидального уровня. Он с огромным трудом выполз из этого состояния. В конце концов, его кукловод – сам Дьявол, так чего переживать, что он дергает тебя за ниточки? Он все человечество дергает за ниточки.

И Лайонел Ротшильд смирился со своей новой участью.

Он продолжил вести семейный бизнес, продолжал выполнять поручения Эдгара, но все делал без огонька, не вкладывая душу. У такого его состояния был и большой плюс. Он больше не боялся умереть. А зачем нужна такая жизнь?

***

– Генерал Черняев в Белграде, государь! – к царю довольно резво, по старческим меркам, вошел канцлер Горчаков.

– Как в Белграде? Я же запретил выдавать ему заграничный паспорт!

– Не знаю как, но он там. И князь Милан Обренович назначил его командующим сербской армией. Я боюсь, они со дня на день объявят войну Турции.

– Этого нельзя допустить, Александр Михайлович. Срочно телеграфируйте в посольство, что Россия не поддержит Сербию в этой войне.

– Я уже отправил все инструкции послу, государь. Он должен встретиться с Черняевым и отговорить его от этой авантюры.

– Надо говорить не с Черняевым, а с князем. Пусть передаст ему мое твердое слово: я не вступлю в войну даже если османы войдут в Белград.

– Сей час же распоряжусь, государь.

– Постой… ты не думал, зачем князь Милан Обренович лезет на рожон? Восстания в Герцеговине и в Болгарии турки подавили. При этом, они не ставят под сомнение независимость Сербии. Почему Милан не вступил в войну, когда восстания были в разгаре? Ведь тогда бы у него было больше шансов на победу. Сейчас таких шансов просто нет.

– Я тоже над этим голову сломал, государь. Думаю, кому-то очень надо втянуть нас в войну. Кто-то хочет разыграть сценарий прошлой, Крымской кампании.

– Лондон?

– Думаю, да, государь.

– Зачем им это? Они же торговцы! А торговля у нас растет год от года. Мне докладывали на 140 миллионов рублей в прошлом году им товаров продали.

– А может они рассчитывают не покупать у нас, а даром забрать, как у Индии?

– Мы им не Индия. Глупо этого не понимать. А они не глупцы. Нет, не верю я, что англичане захотят еще раз судьбу испытать. А не может Австрия за этим стоять?

– Из Вены мне сообщают, что Андраши всеми силами старается сохранить мир на Балканах. Он сам встречался с сербским и черногорским князьями и предостерег их от агрессивных действий.

– Кто может знать, о чем он на самом деле с ними говорил?

– Тоже верно, государь. Но зачем они тогда сюда приезжали и отговаривали нас от войны?

– Чтобы быть свободными от всех обязательств и выступить на стороне победителя.

– Не совсем понял, государь.

– Ну смотри, они втягивают нас в войну с помощью Сербии или Черногории и ждут, кто начнет побеждать. Если победим мы, они напомнят нам о наших обязательствах и потребуют уступок. Например, захотят Герцеговину с Боснией в придачу. Если победа засветит туркам, Австрия выступит на их стороне и отберет наш протекторат над Балканами.

– А что… очень может быть, государь! Я немедленно телеграфирую послу. Пусть отработает эту версию.

– Я тебя попрошу, Александр Михайлович к завтрашнему Государственному совету подготовить аргументы, почему нам опасна война.

– Слушаюсь, государь.

Царь отпустил Горчакова, откинулся на спинку мягкого стула и закрыл глаза. Он пытался собрать обрывки мыслей в цельную картину. Его интересовал лишь один вопрос: кто и зачем раз за разом втягивает Россию в войны?

Раздумья Российского императора прервал шеф Третьего отделения Николай Владимирович Мезенцев. Он вошел с встревоженным видом и попросил разрешения зачитать важные сведения.

Царь включился в доклад жандармского начальника на словах:

«… за это время в пределы Российской империи вернулись 149 человек, состоящих в различных революционных организациях. В том числе 42 члена «Земли и воли», 39 анархистов, 12 чайковцев, 11 петрашевцев, 4 нечаевца. Принадлежность остальных не установлена. Однако, установлено, что 131 человек из этих вернувшихся фигурировал в списках, якобы участников восстания в Герцеговине, предоставленных в 1875 году австрийской стороной».

– Почему якобы, Николай Владимирович? У вас что, есть какие-то сомнения?

– У меня всегда сомнения, государь, пока сведения не станут достоверными.

– И когда же они для вас станут достоверными?

– Когда я получу подтверждение, хотя бы еще из одного источника.

– Какого, например?

– По этому поводу у меня есть предложение, ваше величество.

– Что за предложение?

– Нам надобно внедрить в каждую революционную организацию своих агентов. Тогда мы бы все знали наверняка об их деятельности и об их руководстве. Кроме того, мы бы заранее узнавали о всех их планах и могли предотвратить беззаконие и беспорядки.

– Хорошо, Николай Владимирович, изложите эту идею в письменном виде и доложите завтра на Государственном совете.

– Слушаюсь, ваше величество.

– А скажите, их что действительно так много?

– Кого, государь?

– Ну этих ваших петрашевцев-нечаевцев?

– Этих, как раз, немного, ваше величество. Сейчас у них в моде «Земля и Воля» и Бакунин со своим анархизмом.

– Хорошо, жду вас завтра на Совете.

Но на состоявшемся на следующий день Государственном совете идеи Мезенцева не нашли отклика. Они показались присутствующим настолько незначительными, что не стоило отвлекать на них внимание. Все внимание членов совета было приковано к другой теме – теме войны с Османской империей.

Военный министр Милютин Дмитрий Алексеевич в своем эмоциональном докладе обрисовал ужасающую картину страданий балканских народов после подавления турками восстаний в Герцеговине и Болгарии.

– Если сейчас Россия останется в стороне, то все в мире решат, что мы испугались, а с теми, кто боится войны, никто не считается, – завершил он свой доклад.

Слово взял канцлер Горчаков.

– Скажите, Дмитрий Алексеевич, со сколькими государствами сейчас Россия готова воевать? – задал он неожиданный вопрос.

– Простите, Александр Михайлович, но при чем здесь это? Мы ведь обсуждаем войну с османами, – возразил министр.

– При том, что, как только мы введем войска на Балканы, нас немедленно объявят агрессорами и ополчатся против нас. Британия и Австрия только и ждут этого момента.

– Я читал английские газеты, – продолжал спорить Милютин, – так вот, они пишут: куда смотрят русские, когда их братьев славян режут целыми селами. Несомненно, что общественное мнение в Англии целиком на стороне балканских народов. А после резни, устроенной турками в болгарском селе Батак, этот факт стал очевидным.

– Не обольщайтесь, Дмитрий Алексеевич. Все не так очевидно, как вам кажется. Перед Крымской кампанией все было точно так же. Более того, Россия получила заверения от британского посла в Санкт-Петербурге, что в случае войны России с османами, Британия останется нейтральной. Эту же самую мысль британский премьер лично подтвердил нашему послу в Лондоне. А что получилось на деле? Стоило нашим войскам перейти Дунай, мгновенно «общественное мнение» переменилось на противоположное. Нам пришлось воевать почти со всей Европой. Вот я вас и спрашиваю: мы готовы воевать со всей Европой?

– Понадобится, так и против Европы выстоим. Против Бонапарта выстояли, хоть он и ловок в войне был, не чета нынешним.

– Выстоять-то мы выстоим, только ценой огромных, а главное, бессмысленных жертв.

– Что вы предлагаете, Александр Михайлович? Нам плюнули в лицо! А вы предлагаете смолчать и утереться?

– Вот не нужно здесь ваших эпитетов, – раздраженно ответил Горчаков. – Мы не говорим, что ненужно реагировать. Великому визирю в Константинополе вручен ультиматум: Порта немедленно прекращает репрессии в отношении населения бунтовавших провинций и объявляет амнистию повстанцам. Иначе Россия встанет на их защиту.

– И что вам ответили? – с заинтересованным видом спросил военный министр.

– Пока не ответили.

– Ну вот видите! И не ответят.

Возникла пауза, которой воспользовался министр финансов. Он сказал, что денег на войну нет, и не предвидится.

После царь подвел итог дискуссии.

– Вам, Александр Михайлович, – сказал он, – надлежит продолжить усилия по мирному разрешению конфликта на Балканах, а вы, Дмитрий Алексеевич, продолжайте готовить армию к войне без шума и объявления мобилизации.

После этого все собрались разойтись, но царь заметил, как начальник Третьего отделения Мезенцев делает ему знаки.

– Да еще, господа, не расходитесь, – сказал он, – Николай Владимирович подготовил нам доклад. Давайте его выслушаем.

Мезенцев начал говорить, что враг внутренний не менее опасен, чем враг внешний. Он перечислил революционные организации в России, выдал свои предложения по мерам борьбы с ними и попросил увеличить финансирование Третьего отделения.

Министр финансов категорично отверг эту просьбу, приведя типичный для своей должности аргумент: денег нет.

Остальные его поддержали. Революционная опасность не казалась им настолько актуальной.

Через день пришла депеша от русского посла в Константинополе Игнатьева. Турки согласились с ультиматумом России. Горчаков немедленно сообщил об этом царю. Казалось, что балканский конфликт на этом исчерпан.

***

Но неожиданно для всех, сербский князь Милан Обренович объявил войну Османской империи. Его поддержал черногорский князь Никола Негош.

Для любого здравомыслящего человека это был безумный и ничем не оправданный шаг. Здравомыслящие люди просто не знали, что князь Милан получил заветный миллион франков, переданный ему британским премьером Дизраэли через английского агента в Белграде.

Не знал этого и Никола Негош. Милан Обренович на личной встрече убедил своего соседа, что им обещана помощь России в случае, если они начнут войну с турками.

– Русский император уже прислал мне своего генерала Черняева, – сказал он, – и я намерен поставить его во главе сербского войска.

– Какой бы ни был генерал, но его одного недостаточно для победы над турками, – возразил черногорский князь.

– В этом вы правы. Но, кроме этого, к нам идет пятитысячный отряд отборных русских воинов. И еще, у меня твердое заверение русского канцлера. Россия выступит на нашей стороне после первых наших боестолкновений с османами.

Аргументы князя Милана показались убедительными для князя Николы, и они договорились объявить войну одновременно.

Война обернулась для Сербии катастрофой. Едва сербское войско вступило на земли Османской империи, как получило мощнейший отпор. Турецкая армия на этом направлении превосходила сербов и по численности, и в вооружении. Сербы ринулись в отступление. Под угрозой оказался Белград.

Милан Обренович по телеграфу обратился к русскому царю:

«Умоляю, ваше величество, не дайте туркам погубить Сербию, не дайте им войти в Белград…»

Царь отреагировал немедленно. Султану был предъявлен ультиматум: турки выводят войска в свои пределы и садятся за стол переговоров с Сербией и Черногорией. Иначе война.

Султан Абдул-Хамид, взошедший на престол всего два месяца назад, посчитал такое требование унизительным. Но великий визирь Недим-паша всячески старался убедить султана принять условия ультиматума. «Война с русскими обернется для нас тяжелейшим поражением, ваше величество, – говорил визирь, – которое окажется для нас в сто крат горше, чем любое унижение».

Султан не принимал такого взгляда. Проиграв сильному сопернику, ты не теряешь достоинства. А вот унижение перед врагом достойно лишь презрения.

Неожиданный выход предложил Мидхат-паша, бывший великим визирем еще при отце султана. Он посоветовал принять ультиматум с условием, что в переговорах будут участвовать великие державы в качестве посредников. Абдул-Хамид ухватился за эту идею. Она позволяла избежать войны с русскими без унижения.

Султан отправил Недима-пашу в отставку, а на его место назначил старенького Рюшди-пашу, который становился великим визирем в пятый раз. Новый-старый визирь сильно разочаровал султана. Старик в последнее время сильно сдал и вряд ли мог оказаться полезным в это трудное время. Но кто тогда? Мидхат? Вот его бы Абдул-Хамид хотел бы видеть возле себя в последнюю очередь. У султана было подозрение, пока бездоказательное, что именно Мидхат-паша возглавлял заговор против его отца. Ему бы следовало отрубить голову, а не назначать великим визирем. Но у него неплохие связи в Британии, а это сегодня единственный противовес русским.

Абдул-Хамид преодолел отвращение к Мидхату-паше и назначил его на высшую должность в империи. С помощью Британии султан рассчитывал избежать войны с Россией и одновременно воспользоваться плодами своей победы над Сербией. Но он сильно просчитался.

Еще до начала конференции в Константинополе послы «великих держав» выработали согласованные требования к Турции. Самыми скромными оказались требования России. Она лишь требовала оставить статус-кво для Сербии и Черногории и предоставить широкую автономию Боснии и Герцеговине, а также Болгарии в составе Османской империи.

Британцы пошли намного дальше. Они потребовали провести в Османской империи либеральные реформы, принять конституцию, уравнять в правах христиан с мусульманами.

Султан узнал о требованиях великих держав на следующий день от Мидхата-паши. А тот в свою очередь от британского посла.

Султан растерялся. Он не ожидал такого давления со всех сторон. Он не проиграл войны. Это он должен диктовать условия! А с ним ведут себя, как с побежденным.

– Это так нам помогают твои англичане?! – наорал он на визиря, – какое им дело до нашей конституции?! Ты понимаешь, что это требование нас унижает?

– Я думаю, ваше величество, надо упредить их требования и принять конституцию. Тогда они будут выглядеть глупо, а мы сохраним лицо. Ведь мы примем конституцию добровольно, а не под давлением, – ответил Мидхат-паша.

Султан задумался. В словах визиря была логика. Но Абдул-Хамид не верил визирю. Тот давно, после того, как съездил в Лондон, начал проталкивать проект своей конституции. Отец султана Абдул-Азиз ее отверг и был убит. Его старший брат тоже отказался принимать конституцию и угодил в почетное заключение, как невменяемый.

Султан был почти уверен, что за этими переворотами стоит Мидхат. Тогда он предатель, играющий на стороне Британии. Поэтому он и подталкивает к принятию конституции.

Но суть в том, что нет другого выхода. Противопоставить себя всем великим державам – это конец империи. Придется соглашаться.

– Хорошо, Мидхат, я соглашусь с твоим мудрым советом, – мягким, почти ласковым голосом произнес султан, – неси свой проект.

Конституцию успели принять до начала конференции. Это позволило султану тянуть время с рассмотрением требований ультиматума. Он говорил, что теперь, когда он ограничен в своих правах конституцией, он не может принимать такие решения единолично. Требования ультиматума должен рассмотреть меджлис (парламент). Его вот-вот должны избрать. Но на деле, выборы постоянно переносились, заставляя нервничать участников конференции.

В конце концов, посол Великобритании резко возмутился таким поведением султана и в знак протеста покинул страну. Его примеру последовали и послы других великих держав.

Султан ждал объявления войны в этот же день, поэтому со страхом взирал на приближающегося к трону великого визиря, который попросил срочной аудиенции. Когда визирь подошел поближе, султан увидел на его лице улыбку. Он что сошел с ума?

– Говори! – в раздражении приказал султан.

– Ваше величество, – склонился в глубоком поклоне визирь, – я принес радостную весть. Перед своим отъездом английский посол заглянул ко мне и наговорил много слов, способных усладить ваш слух.

– Что же он такого сказал? – заинтересовался султан.

– Он сказал, что демарш Британии вовсе не означает разрыв дружбы между нашими странами. Напротив, Британия окажет нам всяческую поддержку в случае агрессии против нас России.

– Ну, и чему ты радуешься?! – разозлился султан, – тому, что Британия толкает нас на войну с Россией? Зачем нам это? Если бы ты не посоветовал пригласить великие державы в Стамбул, мы с русскими легко бы договорились. Они фактически ничего не требовали. Они согласились бы все оставить, как до войны с сербами.

– Осмелюсь возразить, ваше величество, – не испугался визирь. – Русские не успокоятся, пока не отберут у нас Босфор и Дарданеллы. Так лучше воевать с ними при поддержке Британии, чем в одиночку.

– Чем Британия обещает помочь? – начал успокаиваться Абдул-Хамид.

– Оружием, деньгами и военными консультантами, – ваше величество. Они уже закупили дальнобойные орудия на германском заводе Круппа. Два транспорта с пушками и винтовками могут отправиться к нам хоть сегодня. Требуется только ваше согласие.

– Значит, они уверены, что мы будем воевать с русскими?

– Не в этом дело, ваше величество. Если вы откажетесь, они найдут другого покупателя. Просто вам они предлагают первому.

– Ступай, я подумаю. Пришли ко мне в кабинет переводчика с русского и свежие русские газеты.

– Слушаюсь, ваше величество, – пятясь спиной к двери и беспрестанно кланяясь, произнес Мидхат-паша.

Султан встал с мягкого трона и пошел в свой кабинет. Через пять минут там появился переводчик с кипой газет подмышкой.

То, что султан узнал из Санкт-Петербургских газет, поразило его до глубины души. Одни заголовки чего стоили! «Освободим наших братьев-славян от турецкого ига», «Балканы должны стать православными» «Когда уже Босфор и Дарданеллы станут русскими?» «Султан еще пожалеет, что не принял ультиматум» и все в том же духе.

Через два часа Абдул-Хамид отпустил переводчика, вызвал великого визиря и приказал дать добро англичанам на отправку транспортов с оружием.

Как только транспорты вошли в Мраморное море, султан отправил Мидхата-пашу в отставку и посадил под домашний арест. Новому визирю Эдхему-паше он поручил провести тайное расследование на предмет причастности Мидхата-паши к заговору против отца.

Но осуществить задуманное не удалось. Уже на следующий день через британское посольство на имя султана пришла телеграмма, подписанная королевой Викторией. В мягких выражениях она советовала не наказывать Мидхата-пашу, сделавшего так много для установления дружбы между Великобританией и Османской империей. В залог этой дружбы королева просила выслать опального визиря в Лондон.

Султан вынужден был согласиться. Сегодня поддержка Британии была важнее планов мести. Нельзя терять такого союзника. Россия не Сербия. В одиночку с ней не справиться. Мидхата-пашу освободили из-под ареста и выслали из страны.

Началась подготовка к войне.

Вместе с оружием в Стамбул прибыл английский военный атташе. С собой он захватил два десятка военных советников. У них случайно оказался готовый план кампании против русских.

Согласно этому плану, русская армия должна была потерпеть поражение, даже не вступив на территорию Османской империи. Для этого предлагалось не дать русским форсировать Дунай. На Дунае у русских не было кораблей, если не считать двух оснащенных пушками пароходов. Зато у турок в бухтах крепостей стояли броненосцы, плавучие крепости, канонерки и катера. Обладая таким преимуществом можно сколь угодно долго разрушать любые попытки неприятеля переправиться на турецкий берег.

Но уж если каким-то чудом русская армия переправится через Дунай, она попадет в ловушку. Придунайские крепости Шумла, Рущук, Силистрия срочно оснащались дальнобойными орудиями. Гарнизоны крепостей наряду с длинноствольными винтовками вооружались скорострельными магазинными карабинами. Эта комбинация позволяла вести плотный огонь как на дальних подступах, так и в ближнем бою.

Неподалеку от крепостей располагалась стотысячная резервная армия, готовая в течение одного дня прийти на помощь любой из крепостей. И это еще не все. Пусть даже русские невероятным образом преодолеют и эту преграду, на их пути станет неприступная крепость Варна.

План понравился султану. Приятным в нем было еще и то, что англичане все работы проводили за свои деньги. Ну и что, что в долг! После победы русские выплатят контрибуцию, вот ей он рассчитается. В своей победе султан уже не сомневался. Поэтому он с нетерпением ждал объявления войны русским царем. И дождался.

В конце апреля 1877 года в своем манифесте царь Александр II объявил войну Османской империи. Значит, по всем расчетам недели через две русская армия выйдет на берег Дуная и получит то, что заслуживает.

Дни султана проходили в радостном возбуждении. Но уже в начале мая с Дуная начали приходить нерадостные вести. Первой жертвой войны стал турецкий броненосец. Самое невероятное, что он был полностью уничтожен одним выстрелом мортиры с берега. Разрывная граната пролетела по навесной траектории, пробила палубу и взорвалась в трюме с боеприпасами. Броненосец потонул в считанные часы.

Дальше-хуже. Непонятно каким образом на Дунае появились русские минные катера. Мало того, что они перегородили реку минами, лишив турецкие корабли возможности маневра, они еще имели наглость по ночам приближаться к ним и устанавливать мины прямо у корпуса. При этом сами оставались неуязвимыми. Их обнаруживали слишком близко от корабля, чтобы обстреливать из пушек, а от винтовочных пуль они были защищены бронелистами и мешками с песком. Таким образом были уничтожены две плавучие крепости и еще один броненосец. А после того, как еще один корабль подорвался на мине, турки прекратили патрулирование русла Дуная и укрыли корабли в крепостных бухтах. Господство на реке было утрачено полностью.

Султан вызвал к себе британского военного атташе.

– Что вы мне обещали?! – начал он разговор на повышенных тонах, – ни одна русская лодка не достигнет середины реки? А что в итоге? Наши корабли не могут покинуть своих бухт! Так работает ваш план?

– Стоит ли так переживать, ваше величество? – сдержанно ответил англичанин, – наоборот, все стало еще лучше.

– Вот как?! Объяснитесь!

– Русские раскрыли свои планы. Теперь мы точно знаем, где они планируют переправу. Вот смотрите, – военный атташе развернул принесенную с собой карту, – первый корабль они подбили вот здесь, второй и третий – здесь и здесь. Вот здесь и здесь у них минные заграждения. На какую это наводит мысль?

– И на какую?

– Они расчищают себе место для переправы. Вот здесь, в районе крепости Рущук, они будут пытаться форсировать Дунай. А минные заграждения они установили, чтобы корабли из других крепостей не смогли им помешать.

– Может быть, может быть, – задумчиво произнес султан. – Если это так, то что вы намерены делать?

– Я хочу просить ваше величество перебросить под Рущук резервную армию.

– Вы полностью уверены, что просчитали русских?

– На 90 процентов, ваше величество.

– Вот, когда будете уверены на 100, тогда и перебросим.

Вскоре пришло известие: русские начали массированный обстрел турецкого берега в районе крепости Рущук. Все сомнения отпали. Резервная армия получила приказ выдвигаться под Рущук. В это время русские силами до батальона пытались форсировать Дунай. Они спускали на воду несколько десятков шлюпок и плотов и гребли к турецкому берегу. Но как только вблизи разрывался снаряд, они разворачивались и укрывались на своем берегу. Турки и англичане вовсю потешались над трусостью русских.

В это время уже целая русская дивизия переправилась на турецкий берег в районе Никополя. Небольшой заградительный турецкий отряд был рассеян в одно мгновение.

Лишь узнав об этом, великий визирь Эдхем-паша двинул резервную армию навстречу русским. Но когда турки достигли плацдарма русских и попытались скинуть авангардную дивизию в реку, то оказалось, что русских на этом плацдарме уже не дивизия, а целая армия, сравнимая по численности с турецкой.

После безуспешной атаки Эдхем-паша приказал отступить под защиту крепостей, а русские продолжили переправу по наведенным понтонным мостам

Вскоре эти новости достигли ставки султана в Стамбуле. Он немедленно созвал военный совет, на котором в первую очередь устроил разнос британскому военному атташе.

– Да, я ошибся, я недооценил русских, – не стал оправдываться англичанин, – но что сделано, то сделано. Надо срочно исправлять ситуацию.

– Как?! – взъярился султан.

– Надо срочно перебросить в Плевну отряд, который сейчас прикрывает сербское направление. Если русские возьмут Плевну, им откроется дорога на Софию.

– А если Сербия вступит в войну?

– Меня заверили из Лондона, что такого не произойдет.

– Хорошо. Я отдам приказ Осману-паше. Но у него только 15 тысяч.

– Нужно перебросить туда все резервы. Надо удержать Плевну хотя бы на два месяца. Меня заверили, что готов к отправке наш шестидесятитысячный экспедиционный корпус. Через два месяца наши войска будут в Стамбуле.

Это известие обрадовало султана. Если Британия вступит в войну, еще не все потеряно. Россия получит повторение Крымской войны. И тогда он, как победитель, не будет с ними миндальничать. Он заберет у русских все северное Причерноморье, включая Кавказ. И пусть тогда внутренняя оппозиция только поднимет голову!

Абдул-Хамид размечтался и прослушал обращенный к нему вопрос военного атташе.

– Что вы сказали? – переспросил он.

– Я сказал, что еще нужно усилить заслон на Шипкинском перевале хотя бы корпусом. Вы можете выделить корпус из внутренней армии?

– Да я распоряжусь.

Отправленное подкрепление опоздало к Шипкинскому перевалу на два дня. Перевал уже был занят русскими. Попытки выбить их оттуда ни к чему не привели.

Зато Осман-паша успел в Плевну на день раньше основных русских сил. Вскоре к нему прибыло подкрепление, и гарнизон крепости усилился до пятидесяти тысяч. С таким войском и новейшим вооружением он успешно отбивал атаки русских.

Прошло два месяца. Плевна держалась, хоть и была взята в осаду русской армией. В Стамбуле ждали прибытие английского экспедиционного корпуса. Но так и не дождались.

Королева Виктория не решилась выступить на стороне Османской империи, несмотря на все уговоры Дизраэли. Виной тому была волна общественного возмущения, поднятая либеральной оппозицией во главе с Гладстоном. Он напомнил англичанам о зверствах османов в Болгарии, о резне в селе Батак и задал вопрос: разве может просвещенная страна помогать таким извергам? В Лондоне начались антивоенные протесты с требованиями прекратить помощь Турции.

Все, на что смог Дизраэли уговорить королеву, это отправить к Босфору морскую эскадру. Это на случай, если русские после неминуемой победы захотят оставить проливы за собой.

Когда султан узнал, что Британия в войну не вступит, он впал в глубокую депрессию. Он передал командование великому визирю. Эдхем-паша, который с трудом смог вырваться в Стамбул из блокированной русскими резервной армии, попытался прорвать осаду Плевны извне. Он отправил туда последние стратегические резервы. Но русские отбили все атаки.

Плевна держалась до конца ноября. Когда в городе начался голод, Осман–паша решился на прорыв блокады. Безуспешно. Потеряв шесть тысяч убитыми, турки вернулись в город и вскоре выставили на стенах белые флаги.

Падение Плевны надломило волю к сопротивлению остатков турецкой армии. Лишь Шипкинский отряд дал бой. Но был разбит.

Русская армия продолжила победное шествие на Константинополь.

***

Александр II стоял у окна своего кабинета в Зимнем дворце и смотрел на тихо падающие хлопьями снежинки, укрывающие белым покрывалом голые деревья и кустарники дворцового сада. От этой картины веяло умиротворением и покоем. Хаос, владевший сознанием царя в последнее время, начал отступать. К нему постепенно возвращалась способность рассуждать здраво.

Что такого собственно произошло? Всего-на-всего его ожидания не совпали с действительностью. Он ожидал, вернувшись в столицу после взятия Плевны, хотя бы молчаливого одобрения своих подданных. Ведь во многом именно пресловутое «общественное мнение» подтолкнуло его к войне. И оно же теперь его осуждает! Теперь, когда в победе уже нет никаких сомнений! Ему ставят в вину и большие потери в русской армии, и затянувшуюся кампанию, и дипломатические просчеты.

Да, он согласен. Он царь и несет ответственность за все. Но он не Бог! Он не может все предвидеть. У него были ошибки, но он их исправлял и, в итоге, добился победы. Так в чем его вина?

Александр вспоминал тот ужасный день после третьего неудачного штурма Плевны. Он ходил вдоль бесчисленных рядов раненых, лежащих прямо на земле вокруг палаток полевого госпиталя. Царь, как мог, подбадривал солдат и чувствовал их благодарный отклик. Он сам взвалил на себя эту миссию. Ежедневное его присутствие в госпиталях, вид кровавых ран и умирающих людей отнимали почти всю душевную энергию государя. Он всего за три месяца сильно осунулся и постарел. Но царь не видел себе другого применения в этой войне.

Он назначил главнокомандующим своего брата Николая. Николай считался в царской семье самым опытным военачальником. Он участвовал в Крымской войне, оборонял Севастополь. Кому ж, как не ему, было возглавить русскую армию? На себя же Александр возложил заботу о боевом духе солдат и офицеров. Его появление в войсках перед боем и в госпиталях всегда встречало восторженную радость русских воинов.

Обходя раненых, царь увидел спешащего к нему военного министра Милютина.

– Вы должны вмешаться, государь! – еще не дойдя до царя, в сильном волнении заговорил министр.

– Давайте отойдем, Дмитрий Алексеевич, – Александр увлек Милютина за границы госпиталя, – что случилось?

– Главнокомандующий приказал готовиться к отступлению! – возбужденно сказал министр, – но этого категорически нельзя делать, ваше величество!

– Почему?

– Так ведь это мы наступаем! У врага нет сил даже на контратаки. Как можно отступать, если на нас никто не наступает?!

– Вы видели сколько раненых? Еще один штурм, и у нас не останется армии.

– Так я уже после первого штурма предлагал блокировать Плевну и идти дальше, но главнокомандующий…

– Да, я это помню, – перебил его царь, – а сейчас что вы предлагаете?

– Надо прекратить бессмысленные штурмы, обойти крепость с тыла, отсечь от снабжения и начать осаду.

– Вы уверены, что это приведет к успеху?

– Ничуть не сомневаюсь, государь!

– Хорошо. Объявите на сегодня военный совет от моего имени.

На военном совете Александр своим решением отменил приказ главнокомандующего об отступлении и приказал начать осаду Плевны.

На исходе четвертого месяца осады из Санкт-Петербурга прибыл флигель-адъютант царя и привез тревожные новости. В столице растет недовольство царем. Его обвиняют то в медленном продвижении, то в многочисленных жертвах. Ему ставят в вину провал дипломатии в отношении Сербии. Дескать, князь Милан Обренович так и не вступил в войну и не отвлек на себя турецкие силы. Это позволило перебросить под Плевну с сербского участка отряд Османа-паши.

Возросло количество крестьянских бунтов в Поволжье и Черноземье – виноват царь. Не хватает хлеба в столице – виноват царь.

Но что хуже всего, эти темы обсуждаются не только в прессе и в среде интеллигенции. В этом же духе ведутся беседы и в светских салонах, и в кулуарах Зимнего дворца.

Александр понимал, что пора возвращаться в столицу. Оттуда сейчас произрастает угроза государству даже большая, чем военное поражение. Но он не мог и бросить армию в столь критический момент.

На его счастье, через неделю под Плевной все разрешилось благополучно для русской армии. Все сомнения в окончательной победе были сняты, и царь отправился в Санкт-Петербург.

Его опасения оказались ненапрасными. Двор встретил царя прохладно, будто он вернулся не с войны, а с охоты. Александр рассчитывал, что известие об окончательной победе изменит общественное мнение, но даже когда русская армия вошла в Адрианополь и турки запросили мира, ничего по сути не изменилось.

Царь продиктовал главнокомандующему по телеграфу условия мира, выгодные для России. Турки были вынуждены согласиться со всеми условиями, лишь бы русские не вошли в Константинополь. Согласно временному договору, Россия возвратила себе контроль над дельтой Дуная, присоединила все отвоеванные крепости на Кавказе, освободила от многовекового турецкого ига балканские народы, заполучила на своих юго-западных границах дружественные государства: Болгарию и Румынию. В «подбрюшье» Австро-Венгрии появились независимые Сербия и Черногория, которые навеки будут благодарны России.

На все эти достижения понадобилось меньше года! Кто еще проводил столь успешные военные кампании?!

Александр не стал оттаптываться на костях поверженного врага. Он не позволил русской армии войти в Константинополь, хотя никаких преград для этого не было. Он не хотел славы завоевателя. Он хотел славы освободителя. Он считал, что вполне ее заслужил. Почему все считают, что он ее не достоин?

После подписания в Адрианопуле предварительных условий мирного договора все заговорили, что царь упустил победу. Он мог захватить Константинополь, взять под контроль проливы, вытеснить Османскую империю из Малой Азии.

Все эти разговоры о захвате Босфора и Дарданелл царь считал бредом сумасшедших патриотов. Ну захватишь ты их, а дальше что? Как удержать? Держать здесь целую армию, которая будет годами жить среди враждебного населения? Или изгнать двадцать миллионов турков и заселить побережье русскими, которым вечно придется отбиваться от соседних стран? Нет, господа патриоты, военный захват проливов не имеет никакого смысла. Единственный способ отстранения Турции от владения проливами – это договоренность между великими державами о совместном использовании Босфора и Дарданелл. Но пока и об этом можно лишь мечтать. Великобритания на такое не пойдет. Она и так пользуется проливами, как союзник Турции. Зачем ей здесь конкуренты?

Шаги за спиной отвлекли царя от размышлений. Он обернулся и вопросительно уставился на вошедшего адъютанта, который четко доложил:

– Начальник Третьего отделения, генерал-лейтенант Мезенцев просит срочно его принять, ваше величество.

– Пусть войдет, – кивнул Александр, отошел от окна и сел за рабочий стол.

– Ваше величество! Только что тяжело ранен обер-полицмейстер Трепов! – на ходу сообщил генерал.

– Как это ранен?! – недоуменно спросил царь, у которого слово «ранен» ассоциировалось только с войной.

– Некая Вера Засулич записалась к нему на прием, а когда вошла, выхватила из дамской сумочки револьвер и выстрелила. Когда ее схватили, она выкрикнула, что отомстила за унижение Боголюбова.

– Кто это Боголюбов и что за унижение?

– Трепов приказал его публично высечь, за неуважение к начальству.

– Что за ерунда? Я ведь запретил телесные наказания! Хотя, разве это повод стрелять в обер-полицмейстера? Кто такая, эта женщина?

– Анархистка, из бакунинских боевиков.

– Впрочем, кто бы она ни была, она должна получить по заслугам. Прошу вас за этим проследить, Николай Владимирович.

Дело Веры Засулич казалось совсем простым. Есть обвиняемая, которая призналась, что стреляла в Трепова осознанно, по заранее продуманному плану. Есть потерпевший, который чудом выжил и дал показания. Есть свидетели: адъютант и секретарь. Это доказанное покушение на убийство. Однозначно!

Но в дело вмешалась пресса. На страницах газет развернулась философская дискуссия: может ли гражданин вынести приговор чиновнику, нарушившему закон, если государство этого чиновника не наказывает. Тон газетных статей всегда был таким, чтобы симпатии читателя оказывались не на стороне чиновника.

В общественном мнении Вера Засулич превратилась в героиню, защищающую народ от государственного произвола. В результате, суд присяжных ее оправдал.

Как только выдержки приговора дошли до царя, он немедленно вызвал Мезенцева и приказал арестовать террористку до назначения нового суда. Однако Вера Засулич исчезла. Ее поиски ни к чему не привели, а вскоре ее следы всплыли в Швейцарии.

***

Дизраэли шел в особняк Эдгара Пике на Пикадилли, как на каторгу. Он понимал, что начисто провалил задание Хозяина. Он не смог уговорить королеву отправить в Стамбул экспедиционный корпус. Он не смог противопоставить русским ничего. Туркам не помогли ни современные пушки, ни многозарядные карабины, ни военные консультанты. Россия вышла из войны еще сильнее, чем была. Ее международный авторитет вернулся к уровню, которого она достигла победами над Наполеоном.

Премьер-министр Великобритании испытывал жуткий страх, когда мажордом приоткрыл перед ним дверь в кабинет Хозяина. Эдгар Пике сидел за столом, устремив взгляд на вошедшего.

– Ты меня разочаровал, Бен, – сказал он, не предлагая премьеру присесть. – Ты просил раскрыть тебе общий замысел, я раскрыл. Я предоставил тебе возможность творить историю и доверил исполнить только один пункт общего плана, не самый сложный, кстати. Ты его сорвал. Что скажешь в свое оправдание?

Дизраэли стоял, переминаясь с ноги на ногу, как двоечник перед строгим учителем. Он мог бы сказать, что королева готова была воевать с русскими где угодно: хоть в Балтике, хоть в Архангельске, хоть в Средней Азии, но только не помогать туркам. После резни, устроенной башибузуками в Болгарии, королева навсегда вычеркнула Османскую империю из списка своих военных союзников. Она не хотела оказаться причастной к их зверствам. Никакие уговоры не смогли ее переубедить.

Масла в огонь добавили либералы во главе с Гладстоном. Они развернули в газетах антивоенную кампанию и настроили общественное мнение против военного вмешательства Великобритании в русско-турецкую войну.

Дизраэли мог бы все это сказать, но он сказал:

– У меня нет оправданий, мессир.

– Тогда, может быть, ты знаешь, как исправить свой провал?

– Я думаю, нанести по русским удар в Коканде и Хиве. У нас в Индии мощная армия. Мы пройдем через Афганистан и навалимся на русских. Войск на этом направлении у них мало. Мы легко сможем пройти до Волги. Королева этот план одобрила.

– А ты не подумал, что русские перекинут туда подкрепления, как только ты войдешь в Афганистан?

– Не успеют. Нам нужно две недели, чтобы от границ Индии выйти к Коканду.

– Хорошо. Запускай этот план в работу. Будем считать его планом «Б». Но главное сейчас не это. Главное отнять у царя Александра победу.

– Если бы я знал как, мессир…

– Переговори с Андраши. Русские сильно прижали хвост Австрии на Балканах. Да и Бисмарк точит зуб на Горчакова за срыв военной кампании против Франции. Делай, что хочешь, но тебе нужно убедить Россию пересмотреть условия русско-турецкого договора. Думаю, если вы навалитесь на Горчакова все вместе, он сдастся.

– Я понял, мессир! Нужен новый договор, по которому Россия не получит ничего.

– Именно. Но знай, это твой последний шанс, Бен.

– Я все сделаю, мессир.

Премьер-министр ушел от Хозяина полный решимости вернуть его доверие.

Забегая вперед, надо сказать, что Дизраэли исполнил указания Хозяина. Российскому канцлеру Горчакову одновременно пришли ноты от Пруссии, Великобритании и Австро-Венгрии с требованием прибыть на конгресс великих держав в Берлине «для рассмотрения спорных вопросов по принадлежности Балканских территорий и др.». Под угрозой новой войны Горчаков согласился. По итогам конгресса у России отобрали дельту Дуная, несколько крепостей на Кавказе, половину Болгарии вернули туркам, а над Боснией и Герцеговиной установили совместный протекторат Османской империи и Австро-Венгрии. Получилось, что, несмотря на безоговорочную победу в войне, Россия по ее итогам не получила ничего. Это сильно ударило по авторитету Александра II внутри страны. От него отвернулись патриоты. А Дизраэли вскоре после этого успеха получил почетную пенсию и смог писать свои мемуары.

Все это было чуть позже, а пока, сразу после ухода Дизраэли Эдгар Пике вызвал своего помощника Карла Линдси.

– Садись, Карл. – сказал Хозяин, – хоть и не в моих правилах хвалить, но с газетной кампанией против царя Александра ты справился. Теперь он в глазах русских либералов тиран и попиратель свобод.

– Спасибо, мессир, – расплылся в улыбке Линдси, – но моя заслуга здесь минимальна. Весь эффект произошел благодаря вашим статьям и продажным журналистам, которые согласились их напечатать от своего имени.

– Хорошо, что ты это понимаешь. Тем более, что вторую часть задания ты провалил. Где результаты хождения в народ этих русских революционеров? Может они и не ходили никуда, а только проедали мои деньги?

– Ходили, мессир. Я проверял. Но в России все сложно. Крестьяне понимают, что после отмены крепостного права их закабалили еще больше, но винят в этом не царя, а своих помещиков. В их представлении царь – второй после бога. Они думают, что он не знает об их бедственном положении. Им в голову не придет выступить против помазанника божия. Были случаи, что они поколачивали эмиссаров «Земли и Воли» когда те только намекали на бунт против царя.

– Это отговорки. Глупо долбиться лбом в стену. Нельзя отнять веру у глубоко верующего человека. Ее может разрушить только сам объект веры. Надо поднимать крестьян не против царя, а на поход в столицу с челобитной к царю. Пусть он защитит крестьян от самодуров-помещиков. Только когда вместо царя их встретят солдаты с пушками, их вера начнет угасать. Разве это непонятно было после первой неудачной попытки?

– Простите, мессир. Я как-то это упустил.

– Нельзя терять контроль, Карл.

– Я все исправлю, мессир. Я немедленно отправлю в Россию своего эмиссара с новой установкой.

– Кто он?

– Это Герман Лопатин из Интернационала.

– Я уже слышал это имя.

– Да, мессир. Сегодня Лопатин – это самый авторитетный русский революционер.

– Хорошо, отправляй.

***

В кабинет шефа жандармов Александра Романовича Дрентельна вошел адъютант и доложил, что в приемной ожидает капитан Крачковский. Дрентельн стал во главе Третьего отделения недавно. Он заменил убитого террористами Мезенцева. Кто такой Крачковский, он не знал и удивился такому нарушению субординации, однако распорядился впустить посетителя.

– Ваше превосходительство, капитан Крачковский…– привычно начал доклад офицер, но генерал его прервал:

– Садитесь, капитан. Надеюсь, вы пришли не по пустяковому делу?

– Для начала, я должен объясниться, почему я явился сразу к вам. Дело тайное и не терпит лишних ушей.

– Да уж, будьте любезны, объяснитесь.

– По приказу генерала Мезенцева, царство ему небесное, под мое начало поступили секретные агенты, которые тайно проникли в различные революционные кружки и организации. Благодаря им, мы можем заранее узнавать о планах революционеров, составлять пофамильные списки их актива. Во избежание раскрытия этой тайной деятельности, все сведения, полученные от агентов, я передавал лично Николаю Владимировичу. Будет ли такой же порядок при вас, ваше превосходительство?

– Пока я не вижу причины менять прежние порядки. Вы пришли сообщить мне только это?

– Нет, ваше превосходительство. От агента «Сова» из «Земли и Воли» поступили сведения, что в Санкт-Петербург прибыл эмиссар от Интернационала, некто Герман Лопатин. Сразу по прибытии он уединился с руководством «Земли и воли» и они долго заседали.

– Этот «Сова» может узнать, с какой миссией прибыл эмиссар?

– Я ему дал такое задание, но иллюзий на этот счет не питаю. «Сова» не входит в руководство «Земли и Воли».

– А у нас есть сведения об этом Лопатине?

– Да, ваше превосходительство. Я только что читал его дело. Он профессиональный революционер. Дважды арестовывался в России. В последний раз был приговорен к каторжным работам. Бежал заграницу. Вошел в руководство Интернационала, фигурировал в списках восставших в Герцеговине.

– Это хорошо. Значит мы в любой момент можем его арестовать, как беглого каторжника… Вы, вот что, голубчик, не трогайте его пока. Мы должны знать, зачем он здесь.

Вскоре выяснилось, что Лопатин прибыл с заданием развернуть широкую агитацию среди рабочих и крестьян с целю свержения самодержавия и установления демократических порядков. Однако, большинство актива «Земли и Воли» не поддержало этот способ революционной борьбы. Недавнее «хождение в народ» привело их к твердому убеждению, что агитация не работает. Нельзя на одном митинге перевернуть сознание людей, особенно неграмотных крестьян.

Напрасно эмиссар Интернационала убеждал, что этого и не требуется делать. Не нужно переубеждать людей. Нужно заставлять людей следовать твоей воле, но при этом оставлять их при своих убеждениях. Лопатин приводил конкретные примеры манипулирования толпой, обещал показательно выступить на любом митинге, но изменить мнение большинства не смог.

Тогда Лопатин пригрозил приостановкой финансирования любой революционной деятельности, кроме агитации. Но даже эта угроза подействовала не на всех. Из всего актива организации лишь Георгий Валентинович Плеханов и несколько его приверженцев поддержали Лопатина. Остальные объявили о своей готовности выйти из «Земли и Воли». На основе боевого крыла организации они создали новую и назвали ее «Свобода или смерть». Своей целью они установили принуждение власти к демократическим преобразованиям с помощью террора. Их не напугало даже прекращение финансирования. Они решили, что сами добудут себе деньги экспроприацией эксплуататоров.

Герман Лопатин понял, что провалил свою миссию. Оставаться в России больше не имело никакого смысла. Но и возвращаться в Европу нельзя. Как он объяснит Карлу Линдси свой провал? Ни одна спасительная мысль в голову не приходила. Любое оправдание звучало, как детский лепет. Зачем он нужен организации, если не смог справиться с простейшим заданием? Его просто спишут в утиль за ненадобностью. В лучшем случае лишат жалования, в худшем – задушат в темном переулке. Хотя, неизвестно, что хуже. Если его лишат жалования, то он умрет с голоду. Он же ничего не умеет делать. Кроме революционной деятельности, он никогда ничем не занимался. Нет, надо обязательно что-нибудь придумать.

Два дня Лопатин бесцельно бродил по городу, надеясь на чудесное озарение, как это не раз с ним бывало. И внезапно ему показалось, что за ним следят. В нем мгновенно включился конспиратор. Несложными действиями он установил двоих шпиков, неумело маскирующихся под обычных прохожих. А что если его вели с самого приезда в Россию?

Его мозг лихорадочно заработал. Что будет если он оторвется от слежки? Его немедленно начнут искать, а когда найдут, арестуют. Так вот он выход! Вот он веский аргумент в свое оправдание! Если бы не арест, он бы, безусловно, исполнил свою миссию, а так, извините. Обстоятельства непреодолимой силы.

Лопатин решил избавиться от слежки самым простым способом. Он зашел в трактир и спросил полового, как выйти через черный ход. После недолгих уговоров, в которых решающую роль сыграл полтинник, перекочевавший половому в карман, Герман добыл нужные знания и вышел через черный ход. Каково же было удивление профессионального революционера, когда на выходе из трактира он увидел одного из шпиков. Оказалось, не такие уж они и дилетанты.

Лопатин прошел мимо шпика, вышел на улицу и, увидев проезжающую пустую пролетку, заскочил в нее на ходу. Он приказал кучеру свернуть за угол, сунул ему в руку монетку и сказал: «Гони прямо». Сам в это время выскочил из экипажа и заскочил в парадное. Через мгновение за стеклом парадного он увидел своих преследователей, мчащихся на извозчике за удаляющейся пролеткой.

Первая часть плана удалась. Теперь нужно дать жандармам время объявить его в розыск, отпечатать его фотокарточки и раздать их шпикам и околоточным. Одного дня будет достаточно.

Через день Лопатин отправился на вокзал. Именно там его будут искать в первую очередь. Не скрываясь, он бродил по залу ожидания, периодически подходя к кассам. Возле касс его и взяли.

Как он и предполагал, новых обвинений ему не предъявили и поверили в его заверения, что он отошел от революционной деятельности, раскаялся и готов порадеть за отечество. На всякий случай, его отправили в ссылку в Ташкент.

***

Александр II сидел за столом в своем кабинете Зимнего дворца и смотрел на свои трясущиеся руки. Только что он каким-то чудом избежал смерти. Он шел по дорожке дворцового сада, занятый своими мыслями, когда услышал характерный звук револьверного выстрела. Он даже не сразу понял, что стреляют в него, но, когда повернул голову на звук, увидел наведенный на себя ствол револьвера в руках какого-то несуразного молодого человека. В этот момент раздался второй выстрел, и пуля просвистела рядом с ухом. Царь бросился бежать к дверям дворца и увидел спешащих к нему на помощь охранников. Третий выстрел сбил ветку дерева в метре от царя. «У него скоро кончатся патроны, – промелькнула спасительная мысль». Позади раздались крики охранников, и четвертая пуля ударилась в колонну прямо перед царем. Спасительные ступеньки уже близко. Царь обернулся и увидел момент как охранники наваливаются на злоумышленника, а он с криком отчаяния стреляет еще раз, уже в падении. Эта пуля ушла еще дальше от цели.

Опасность миновала, но Александру расхотелось гулять. Он вошел во дворец, поднялся по лестнице на второй этаж и приказал дежурному флигель-адъютанту никого не впускать в кабинет, кроме Дрентельна.

Пока царь ждал начальника Третьего отделения, его мысли кружились в невероятном хороводе. Он был на волосок от смерти. Это оказывается так просто. Подойти к царю и выстрелить в упор. Никакая охрана тебя не спасет. Но он не собирается умирать. По крайней мере не сейчас. У него еще много незавершенных дел. А главное у него есть любимая женщина и их совместные дети, которые ни в чем не нуждаются, пока он жив. Но если его внезапно не станет, они останутся ни с чем! Более того, им самим грозит опасность. Перед царем проплыла картина, будто его Катя с детьми гуляет по аллее Летнего сада, он идет им навстречу и внезапно слышит звук выстрела сзади. Пуля пролетает мимо него и попадает прямо в сердце ей, княжне Екатерине Долгорукой. Он бросается к ней, а выстрелы не прекращаются. Один за другим падают его дети: Георгий и Ольга.

Звук шагов по паркету вернул царя к реальности. Александр поднял взгляд и увидел взволнованное лицо Дрентельна.

– Вы уже выяснили, Александр Романович, кто это был? – стараясь унять дрожь в голосе спросил Александр.

– Да, государь. Он назвался коллежским асессором Соловьевым. Мы пока не выяснили, какая организация за ним стоит. Он утверждает, что действовал в одиночку.

– Он как-то объяснил свои мотивы?

– Он считает вас, государь, виновным в народных бедах.

– Помилуйте, в каких же бедах?! У нас в каждый крупный город проложены железные дороги, по рекам ходят пароходы, строятся железно-плавильные заводы, мы покончили с многовековым рабством крестьян. Что им еще надо?

– Они видят несправедливость в том, что богатые богатеют, а бедные беднеют, государь.

– Но ведь так всегда было! Не я установил этот порядок. «Кесарю кесарево» – разве это я придумал?

– Газеты воду мутят, государь. Нам надобно усилить цензуру. В каждой газете посадить своего цензора, и пусть только попробуют заикнуться против самодержавной власти.

– А вы представляете, какой они поднимут вой?

– Как же они поднимут, государь, коль у них на шее наш цензор будет сидеть? – хитро улыбнулся Дрентельн.

– А Европа? Что скажет Европа? Что русский царь подавляет любое свободомыслие? Нет, Александр Романович, – царь начал потихоньку успокаиваться, – Мы и так в глазах европейцев выглядим варварами. Этак мы никогда не вольемся в семью цивилизованных народов.

– Да, какое нам дело до их мнения, государь? Собака лает, а воз едет. Безопасность государства важнее.

– Безопасность – ваша забота, Александр Романович, а моя – поднять престиж России. Поэтому цензуру мы вводить не будем.

– Слушаюсь, ваше величество.

– И я убедительно прошу вас проследить, чтобы этот, как его…

– Соловьев?

– Да. Он не должен уйти от ответственности.

Следствие по делу Соловьева велось почти два месяца. За это время он никого не выдал, всю вину взял на себя. Его приговорили к повешению и спустя три дня привели приговор в исполнение при большом скоплении народа.

Царю казалось, что террористам преподан хороший урок. Как же он ошибался!

Не прошло и месяца после казни Соловьева, капитан Крачковский получил донесение от агента «Сова». В донесении говорилось, что на тайном съезде «Земли и воли» в Воронеже прошла яростная дискуссия между «умеренными» и «радикалами», после которой лидер «умеренных» Плеханов покинул съезд. После этого на общем голосовании его величеству вынесли смертный приговор.

Крачковский немедленно доложил об этом Дрентельну, а тот, в свою очередь – царю.

– Мне приговор?! Ха-ха-ха, – рассмеялся Александр II, – как они себе это представляют?

– Мы скоро об этом узнаем, государь, – ответил шеф жандармов, – в любом случае, нельзя их недооценивать.

– Вы мне лучше скажите, вы сможете обеспечить безопасность одной частной особы?

Неожиданный вопрос ввел шефа жандармов в замешательство. Его волнение усиливал тот факт, что он знал, о какой «частной особе» идет речь. Тайное увлечение царя ни для кого не было тайной, и Александр Романович Дрентельн не одобрял этого увлечения. Но царь ждал ответа.

– Если на то будет воля вашего величества, я приложу все усилия, – ответил начальник Третьего отделения, – но вы же видите, государь, как изощренно они действуют! Они не повторяются. Пока мы не можем предугадать их шаги. Но, надеюсь, вскоре мы будем знать о них больше. И вот тогда…

– Я не могу ждать, – занятый своими мыслями, произнес царь. – ладно, ступайте, я устал.

В этот же день Александр распорядился подготовить небольшие апартаменты на третьем этаже Зимнего дворца, прямо над своим кабинетом. Без всякой помпы туда въехала княжна Екатерина Долгорукая со своими детьми, как фрейлина императрицы.

Глава 2 Народная воля

После ареста Лопатина Плеханов лишился своей главной поддержки, но не отчаялся. У него еще оставались сторонники. С их помощью он собирался отстоять свою точку зрения. Он считал, что террор не приведет ни к чему, кроме ответной жесткой реакции правительства. Только массовые выступления народа могут подтолкнуть власть к демократическим преобразованиям. А чтобы подготовить массовые выступления, нужна агитация и пропаганда. Ему эта мысль казалась настолько очевидной, что он надеялся переубедить радикально настроенных членов «Земли и воли».

Однако, Плеханов понимал, что в петербургской ячейке ему это сделать не удастся. Его сторонники не набирали здесь и половины голосов. Единственное правильное решение – это провести свою точку зрения через съезд.

По всем правилам конспирации местом съезда сначала выбрали Тамбов, а перед самым открытием перенесли его в Воронеж. На первое заседание собрались на окраине города в дубовой роще.

Плеханов решил дать бой сразу, пока его противники не успели выработать согласованную позицию.

«Мне не понятно – начал он свою речь, – почему здесь некоторые думают, что террор заставит правительство пойти на уступки. Это непростительное заблуждение. Как раз наоборот: на наш террор правительство ответит еще большим террором. Вы этого хотите? Вы погубите нашу организацию. Кто из вас сможет мне ответить, на что вы рассчитываете?»

Плеханов думал, что «террористы» затянут свою волынку о принуждении власти к демократическим преобразованиям. Он не знал, что тайная организация «Свобода или смерть» накануне собиралась в Липецке и готова была скрестить с ним шпаги в словесной дуэли.

Слово взял Морозов.

– Возможно, предыдущий оратор и прав. А возможно и нет, – сказал он. – Этого сейчас не знает никто. Нам не дано заглянуть в будущее. Зато мы знаем точно, что власть – это перевернутая пирамида. Внизу эту пирамиду поддерживает царь. Убери царя, и пирамида рухнет. Все недовольны царем, и каждый бы его убил. Но им не хватает смелости. Поэтому мы им поможем. Нам смелости не занимать. Как только царя не станет, народ всколыхнется, и мы построим мир полный счастья и справедливости.

Плеханов готовился возражать против другого тезиса. Речь Морозова застала его врасплох. Но он не растерялся:

– Я продолжу аналогию с пирамидой. Да, все так, кроме одного: внизу пирамиды стоит не конкретный царь, а самодержавие! Ну убьете вы Александра II. Знаете, что поменяется? К имени царя добавится одна палочка, и все останется на своих местах. Мы должны бороться не с царем, а с самодержавием. Для этого надо развенчать в глазах народа этот институт власти. Вот почему я настаиваю на агитации и пропаганде среди угнетенных классов. Мы должны внушить им идею о пагубности царизма, превратить царя в преступника в глазах народа. А убив царя, вы превратите его в мученика.

– Что ты предлагаешь конкретно, Георгий, – спросил Александр Михайлов, отвечающий в организации за безопасность.

– Я предлагаю убрать террор, как метод революционной борьбы, из устава организации.

В ответ раздался гул неодобрения. Даже в глазах своих сторонников Плеханов заметил тень непонимания. Ну почему он с ними заранее все не обсудил? Все из-за своей самонадеянности. Он почему-то был уверен в их безоговорочной поддержке.

– Может быть, все-таки, оставить в уставе, Георгий? – заговорил один из его сторонников Попов, – а вместо этого принять протокол, в котором указать, что этот метод является не основным.

– И что это даст? – возразил Плеханов, – если останется соблазн пойти легким путем, а убить какого-нибудь чиновника всегда легче чем убедить народные массы, то всегда найдутся желающие им воспользоваться.

– Наша организация создавалась для построения справедливого общества, – взял слово Желябов, – а справедливость – это воздаяние каждому по его делам. Разве угнетатели не заслуживают смерти, как высшей меры справедливости?

– Предлагаю поставить предложение Георгия на голосование, – подвел итог дискуссии Морозов, кто за исключение террора, как метода революционной борьбы из устава?

Плеханов поднял руку и увидел, что остался в одиночестве.

– Кто против?

Все остальные подняли руки, даже его сторонники.

– Тогда мне здесь нечего делать, – произнес Плеханов, встал и направился к городу.

Съезд продолжился без него. Чтобы не рассориться с «плехановцами» «террористы» пошли на уступки и приняли предложение Попова. Было решено на террористическую деятельность направлять одну треть бюджета организации, а на агитационную две трети. Зато в Исполнительный комитет вошли в подавляющем большинстве сторонники террора.

На одном из последних заседаний съезд вынес смертный приговор Александру II.

После съезда Плеханов не перестал общаться с умеренным крылом «Земли и воли». К нему часто заходили Попов и Стефанович, а вскоре к ним присоединилась и вернувшаяся нелегально в Россию Вера Засулич. Вот и в этот раз все трое заявились к нему и начали жаловаться. Они жаловались, что «террористы» нарушают все договоренности, достигнутые на съезде. Пользуясь своим большинством в Исполнительном комитете, они присваивают себе большую часть денежных поступлений, занимают передовые полосы в газете не для агитации и просвещения народа, а для оправдания своей деятельности.

Георгий Валентинович ухмылялся в усы и с удовлетворением думал, что все происходит в точности с его прогнозами.

– А я что вам говорил? Если бы вы тогда, на съезде, меня поддержали, ничего бы этого не было, – вслух сказал он.

– Теперь понятно, что ты был прав, Георгий, – заговорил Стефанович, – но тогда это не было столь очевидно. Мы хотели сохранить организацию.

– Сохранили? Молодцы! Так чего ж вы жалуетесь? – с сарказмом произнес Плеханов.

– А ты не издевайся, а лучше скажи, что теперь делать, – с вызовом высказался Попов.

– Разделяться и идти своим путем.

– Но как разделяться?! – воскликнул Стефанович, – у них большинство, и они потребуют себе большую долю общего имущества и оставят за собой наименование организации. А это, ты сам понимаешь…

– Не потребуют, если вы будете вести себя правильно, – перебил его Плеханов.

– Это как? – заинтересованно спросил Попов.

– Вы должны добиться, чтобы они сами потребовали раздела. Тогда вы согласитесь только на паритетных условиях. Что касается наименования «Земля и воля» – это очень важный вопрос. Если вам не удастся его оставить за собой, то и им оно не должно достаться.

– Это легко сказать, – разочарованно махнул рукой Попов, – мы им уже намекали, но сейчас их все устраивает. А Желябов, Перовская и Фигнер категорически против раздела. Они единственные понимают, что террор без агитации – это мертворожденное дитя.

– Вера, – неожиданно Плеханов обратился к Засулич, – вы хорошо знаете переплетное дело?

– Думаю, да, Георгий Валентинович, а к чему вы это?

– А вам бы понравилось, если бы, скажем, я, ничего в этом не смыслящий, начал давать вам советы?

– Не знаю. Скорее не понравилось бы.

– Вот! Это никому не нравится, – победно обвел взглядом своих соратников Плеханов, – поэтому вам нужно начать вмешиваться в дела «террористов». Давайте им советы, лучше совершенно нелепые. Дискутируйте с ними по всяким мелочам, бракуйте исполнителей. Блокируйте их расходы. Требуют они, например, на исполнение акта тысячу рублей, а вы им скажите, что найдете исполнителей за пятьсот.

– Ха-ха-ха, – рассмеялась Засулич, – Георгий Валентинович, вы – гений.

– Спасибо, Вера. Я об этом догадывался.

Все засмеялись, и гости собрались уходить. Но жена Плеханова твердо заявила, что никого не выпустит, пока не попьют чаю с плюшками.

Едва землевольцы ушли, раздался стук в дверь. Супруги переглянулись. Плеханов быстро прокрутил в уме, нет ли в квартире чего-нибудь нелегального. Он давно жил в готовности к неожиданному визиту околоточного и к этому же приучал свою молодую жену. Мысленная пробежка по квартире дала удовлетворительный результат и Георгий Валентинович кивнул жене.

Она открыла дверь и облегченно вздохнула. На пороге стоял молодой человек в поношенной, но еще опрятной одежде. По его виду он мог быть рабочим, мастеровым, но никак не шпиком.

– Мне бы Георгия Валентиновича, – сказал он.

– Проходите. Георгий это к тебе.

Плеханов поднялся из-за стола и пошел в коридор встречать неожиданного визитера.

– А-а, Степан! – радостно раскинул объятья Плеханов, – вот познакомься, дорогая, это Степан Халтурин, мой бывший ученик, а теперь сам организатор рабочего кружка и сам кого хочешь научит.

– Ну вы скажете уж, Георгий Валентинович, – засмущался Халтурин.

– Ну, давай садись рассказывай. Как у тебя дела, подготовил уже своих кружковцев к агитации среди рабочих?

– Да, какое там. Не получается у нас агитация.

– Что так?

– Старые рабочие и слушать нас не хотят. А ну, говорят, как уволят нас, кто семью кормить будет?

– Если вместе выступить, всех не уволят!

– Я им то же самое говорю.

– А они?

– А они говорят: всех не уволят, а зачинщиков уволят. Мои ребята им говорят, мол, не вы же зачинщики, а мы. Вы, мол, просто нас поддержите. Давайте забастовку устроим и потребуем у фабриканта увеличения заработка.

– И что?

– Да ничего! Поговорили и разошлись.

– Так они что, готовы смириться со своим нищенским существованием?

– Они хотят челобитную царю с жалобой на фабриканта писать.

– Разве вы им не объяснили, что царь и получает те деньги, что фабриканты рабочим не додают?

– Объясняли. Не верят они. Думают, что царь обо всем народе радеет, только, дескать, не знает, как фабриканты над рабочими изгаляются.

– А молодые что?

– А что молодые? Книжки читать они не хотят. Скучно, говорят. Агитировать – не хотят, бесполезно. Они действовать хотят. Тот Соловьев, который в царя стрелял, для них теперь пример.

– Вот это, как раз, и бесполезно! Ну убьют они царя и что? Был Александр II будет Александр III. Что изменится?

– Я, как бы, за этим к вам и пришел, Георгий Валентинович. Задумал я всю царскую семью извести…

– И ты туда же, Степан! Сколько раз мы с тобой об этом говорили! Царь, как личность, мало что значит. Нужно бороться не с царем, а с самой системой самодержавия. А для этого нужны массовые выступления. Такие массовые, чтобы с ними не справилась ни полиция, ни армия.

– Это ежели одного царя убить, а если всю семью? Кто царем будет?

– Да кто угодно! Мало ли в России князей? Вон Юсуповы, Долгорукие, Голицыны. Кого-нибудь да выберут.

– Вот, пока они меж собой бодаться будут, можно и народ взбунтовать. Царя то заступника уже не будет.

Плеханов не мог не согласиться с присутствием своеобразной логики в словах Халтурина. Убийство царской семьи неминуемо приведет к кризису власти. На какое-то время наступит потеря управления и этим можно воспользоваться. Но признать, что он проиграл в споре какому-то рабочему – было выше его сил.

– А от меня ты чего хочешь? Одобрения? Так ты знаешь, я этого не одобряю, – сказал он.

– Одному мне мою задумку не вытянуть. Сведите меня с людьми, которые динамит достать смогут, – озвучил свою главную просьбу Халтурин.

Плеханов задумался. Чем черт не шутит? А вдруг у него и вправду выгорит? Халтурин никак с организацией не связан. Можно сказать, что его наняли князья, чтобы самим царский трон захватить. Лучшего повода для народного бунта не придумаешь. Только интересно, как он собрался это сделать? Хотя, лучше не знать подробностей. Если Степан на это решился, значит, хорошо все обдумал. В крайнем случае, товарищи из боевого крыла организации его поправят.

– Ладно, Степан, я тебе помогу, отведу тебя к нужному человеку. Сейчас только соберусь.

Плеханов знал адрес конспиративной квартиры, в которой проживал Квятковский, один из главных членов Исполнительного комитета. Туда они с Халтуриным и направились. Георгий Валентинович передал молодого человека «из рук в руки», а сам вернулся домой.

Визит Плеханова не обрадовал Квятковского. Похоже надо менять квартиру. Плеханов больше никакими клятвами с организацией не связан. Незачем ему знать, где обитает руководство «Земли и воли». А то он так и будет приводить всяких с улицы. Эта мысль помешала сразу вникнуть в предложение плехановского протеже. Квятковский включился в речь посетителя на словах: «…мне бы только динамиту и чтоб его хватило».

– Ну, чтобы рассчитать количество динамита, нужны исходные данные, – поучительно произнес Квятковский, надеясь поскорей отделаться от молодого человека.

– Я вот тут принес, – Халтурин достал из-за пазухи свернутый лист бумаги, развернул и расправил его на столе.

На бумаге неумелой рукой был изображен фасад какого-то здания. Окна второго этажа были перечеркнуты крестом.

– Вот тут столярные мастерские, – начал давать пояснения Степан, – прямо над нами комнаты царской охраны, а как раз над ними царская столовая. Это где крестик нарисован. Толщина потолков, примерно, пол аршина, может, чуток побольше. Ежели еще что надо, скажите.

«Так он Зимний взорвать собрался?! – осенило Квятковского, – если так и есть, то это невероятная удача! Эта акция по своей дерзости затмила бы все предыдущие вместе взятые. Он сказал «над нами», значит, он работает в столярных мастерских. Тогда задача сводится к доставке туда динамита».

– А как вы собираетесь пронести динамит мимо охраны? – спросил он.

– Так нет никакой охраны. С парадного во дворец не попадешь, а к нам любой зайти может.

Квятковский встал из-за стола и заходил по комнате.

– Вот что мы сделаем, – наконец сказал он, – я переговорю с товарищами, и мы доведем до вас наше решение. Сюда дорогу забудьте. О месте нашей следующей встречи вас оповестят.

Проводив Халтурина, Квятковский взял со стола рисунок отправился к Александру Михайлову. Он подробно пересказал своему товарищу суть дела и спросил его мнение.

– А ты не думал, что это может быть провокация со стороны Плеханова? – спросил Михайлов.

– Да, ну Саша! Плеханов, конечно, тот еще фрукт, но не подлец.

– Ты так хорошо его знаешь? Я бы не стал ему безоговорочно доверять.

– Ты думаешь он мог подослать провокатора?

– Во всяком случае, я бы не исключал такой вариант.

– Ну, хорошо, допустим, что какой-то риск есть. Но что этот Халтурин знает? Он видел только меня, кто я такой, он понятия не имеет, квартиру я сменю, общаться с ним буду через записки, динамит оставлять в условленном месте. Только в конце придется встретиться, чтобы рассказать, как взорвать динамит.

– Ты предлагаешь отменить акцию с поездом и переключиться на этого Халтурина?

– А почему нет? Здесь и затрат, и усилий меньше надо.

– Просто моя интуиция подсказывает, что, когда открываются такие радужные перспективы, где-то скрывается подвох.

– Хорошо, пусть акция с поездом останется, но и этот вариант сбрасывать со счетов нельзя.

– Я и не говорю, что его надо сбрасывать. Просто надо проверить твоего Халтурина. Дадим ему пару шашек динамита, последим за ним, что он будет делать.

На этом и порешили, а вечером Квятковский съехал со своей квартиры и временно поселился у Веры Фигнер.

Началась подготовка к решающей акции – подрыву царского поезда на пути его следования из Крыма в Санкт-Петербург. В Крым царская семья выезжала ежегодно, поэтому у землевольцев не было сомнений что и в этом, 1879 году царь не изменит своей традиции.

Неожиданно «умеренные» живо подключились к обсуждению плана. Они задавали множество вопросов, высказывали свое мнение по выбору места закладки бомбы, требовали предоставить подробные сметы затрат на подготовительные мероприятия. Поначалу некоторые «боевики» положительно восприняли такой интерес своих оппонентов. Особенно радовался этому Желябов. Он терпеливо разъяснял дилетантам, почему нужно делать так, а не иначе, почему, требуется столько денег, почему в какие-то моменты необходимо использовать людей втемную.

Но «умеренные», пройдя ускоренный курс террориста имени Желябова, стали донимать опытных «боевиков» еще больше. Они требовали дискуссий по всяким мелочам, составления протоколов, тайного голосования, комиссий по подсчету голосов.

Первым нервы не выдержали у Квятковского. Он подошел к Михайлову и предложил отделиться от «Земли и воли».

– Отделяться нельзя, – ответил Михайлов. Если мы выйдем из организации, то им достанется и имущество, и наименование. Нам вновь придется завоевывать авторитет под новым именем, а у нас на это совсем нет времени.

– Но так, как сейчас, просто невозможно, Саша! – остро отреагировал Квятковский.

– Я и не спорю. Давай предложим им добровольный раздел.

– Они не согласятся.

– Не согласятся, мы будем так же влезать в их деятельность, как они в нашу. Переговори со Стефановичем. Предложи ему сначала разделить имущество пропорционально численности фракции. Потом согласись на паритетный раздел, но при условии, что название «Земля и воля» останется за нами.

Вечером этого же дня Квятковский пришел на квартиру Михайлова и рассказал, что о разделе договориться удалось, но оставить за собой наименование не получилось. «Умеренные» ни за что не хотят его уступать. Поэтому пришли к соглашению не использовать сочетание «Земля и воля» в названии ни одной ни другой организации.

Пока делили имущество, из одесской ячейки пришло сообщение, что есть возможность похитить деньги из Херсонского казначейства. По этому поводу экстренно собрали Исполнительный комитет. Большинство согласилось, что деньги организации нужны, и эта акция решила бы все финансовые проблемы. Но нашлись и противники.

Их позицию выразил Фроленко.

– Мы не можем скатиться до уровня уголовников, – сказал он, – совершая свои акции, мы выглядим в глазах народа героями. Преступниками нас считает только правительство. А после кражи нас будут считать преступниками все.

– Мы находимся в состоянии войны с правительством, – возразил ему Михайлов. – Правительство ссылает на каторгу наших товарищей только за то, что они принадлежат к нашей организации. Разве не справедливо, если деньги правительства пойдут на то, чтобы облегчить им там жизнь?

– Может в этом ты и прав, Александр, но кража! – продолжал противиться Фроленко. – Я бы еще понял, если бы это был вооруженный налет на банк. Это хотя бы честно.

– Честно?! Тебя только это заботит? А то, что во время налета могут погибнуть наши товарищи, это для тебя не важно? Кража, ограбление – какая разница? И то, и то уголовщина. Но если кража позволит обойтись без потерь, я выбираю кражу! А ты?! – разразился гневной речью Михайлов.

– Ну что ты так взъелся? Я просто выразил свое мнение, – сдался Фроленко.

Акцию экспроприации денег из казначейства одобрили единогласно. Для координации действий в Одессу направили Фроленко. Прибыв на место, он ознакомился с планом. План был прост: снять через дорогу от казначейства квартиру на первом этаже, сделать подкоп к подвалу казначейства, где хранятся деньги, выломать стену, забрать деньги и вывезти их из города, пока кража не обнаружилась.

Фроленко этот план показался нереальным. У него возникло множество вопросов: куда девать землю из подкопа, как бесшумно выломать стену подвала казначейства, под какой легендой в квартиру будут сновать люди? Он отправил свои соображения в Исполнительный комитет и уехал из Херсона. Несмотря на возникшие сомнения, акцию решили не отменять.

К всеобщему удивлению, через две недели из Одессы сообщили, что акция прошла удачно. Более миллиона рублей вывезено из Херсона, разделено на две партии и укрыто в надежных местах.

Это был грандиозный успех. Миллион рублей! С такими деньгами можно не только всех каторжников освободить, а и полноценную революцию устроить! Кроме того, в казначействе обнаружились гербовые бланки паспортов, различных разрешений, пропусков и других государственных бумаг. Бесценное сокровище для революционеров! Вскоре одесские газеты напечатали, что из казначейства пропал не один, а больше полутора миллиона рублей. Это вообще сказка!

Но радость от этого известия была недолгой. На этот раз полиция сработала безупречно. Нашлись свидетели, которые видели, как к дому напротив казначейства в ночь похищения подъехала крестьянская подвода. Ей управлял мужик, который часто торговал на Херсонском рынке. Мужика опознали и нагрянули с обыском на его хутор. Там нашли часть денег и двоих участников кражи. Один из них выдал всех остальных и рассказал о возможном месте хранения второй части добычи. Вскоре и оставшиеся деньги были возвращены государству, а все участники акции арестованы. Из полутора миллионов рублей «экспроприаторы» успели передать организации лишь 10 тысяч.

К этому времени имущество «Земли и воли» было поделено. Каждой из новых организаций досталось по одной типографии и по 23 тысячи рублей ассигнациями. Третью типографию было решено законсервировать на экстренный случай. «Боевики» взяли себе наименование «Народная воля», «умеренные» назвали свою организацию «Черный передел».

Обновленный Исполнительный комитет «Народной воли» продолжил подготовку к решающему удару по царю.

***

Григорий Гольденберг, недоучившийся гимназист двадцати четырех лет отроду, ехал в вагоне третьего класса из Москвы в Одессу. Несмотря на молодость, за его плечами был немалый опыт боевика. Он участвовал в подготовке покушения на киевского прокурора Котляровского (был страхующим) и лично застрелил харьковского губернатора Кропоткина. Успех вскружил ему голову. Он стал мечтать совершить более значимое убийство. А еще лучше, самое значимое: убить царя. С этой целью он приехал в Санкт-Петербург и предложил своему давнему приятелю Александру Михайлову себя в качестве смертника, готового пожертвовать собой ради общего дела.

Но оказалось, что у него в этом деле есть конкурент. В это же самое время, точно с таким же предложением в Исполнительный комитет обратился некто Соловьев. После недолгих колебаний комитет выбрал для этой почетной миссии Соловьева. «Русского царя должен убить русский, – аргументировал такое решение, Михайлов, – если это будет еврей, то могут начаться погромы и гонения на всех евреев». Гольденбергу пришлось согласиться.

После неудачного покушения Соловьева, осуществление мечты вновь замаячило перед Гольденбергом на горизонте. Его назначили в группу из трех человек для подготовки взрыва царского поезда под Москвой. Кроме него в группу входили Перовская и Гартман. Они сняли небольшой домик на окраине Москвы под видом мужа и жены Сухоруковых. Единственное достоинство домика было в том, что он находился рядом с железнодорожным полотном. Сразу по приезде, в доме начали рыть погреб. По легенде он понадобился семье Сухоруковых для хранения солений. И им можно было объяснить наличие земли и грязи в доме.

Первые сантиметры подкопа показали, что грунт представляет собой слежавшуюся глину, которая поддается копке с огромным трудом. Стало ясно, что троим им не справиться. Гольденберга отправили в Москву к Александру Михайлову, который прибыл в первопрестольную заранее. Михайлов поселился недалеко от телеграфа, чтобы посредством шифрованных телеграмм координировать действия трех групп подрывников.

Гольденберг был единственным народовольцем, который знал московский адрес Михайлова и очень гордился оказанным ему доверием.

Узнав о возникших у «Сухоруковых» трудностях, Михайлов немедленно распорядился прислать из столицы подмогу. В распоряжение Гартмана прибыло еще 7 человек в качестве копщиков.

Когда тоннель прорыли до самого полотна, выяснилось, что дальше копать нельзя. Там был свежий грунт, который мог обвалиться. Получалось, что заряд можно подложить только под одну рельсу. Бывший среди копщиков подрывник Ширяев заявил, что в этом случае мощности заряда может не хватить. Гольденберга отправили в Одессу за динамитом.

И вот он едет в поезде, и от него зависит жить царю или умереть. Только бы в Одессе не успели заложить весь динамит под рельсы. Гольденбергу повезло. В Одессе оказалось незадействованными полтора пуда взрывчатки. Ему уложили опасный груз в чемодан, и он отправился в обратный путь. В Елизаветграде ему предстояла пересадка на другой поезд.

Он вышел из вагона и кликнул носильщика. Ему надоело одному таскать тяжеленный чемодан. Вслед за носильщиком он важно прошествовал на вокзал и уселся на скамейку. До поезда оставалось еще больше двух часов. Он расслабился и не заметил, как носильщик подошел к двум полицейским и рассказал о пассажире, у которого подозрительно тяжелый чемодан.

Полицейские подошли к Гольденбергу и попросили предъявить документы.

– Да пожалуйста, господа, – протянул свой паспорт Григорий, – а в чем, собственно, дело? Я потомственный почетный гражданин Тулы Степан Ефремов.

– Куда следуете? – задал обычный вопрос полицейский.

– В Тулу и следую.

– А что у вас в чемодане?

– Обычные вещи. Что может быть у пассажира в чемодане?

– Откройте.

– Вот еще! Зачем это?

– Откройте!

Григорий понял, что пропал. Он выхватил из кармана револьвер и направил на ближайшего полицейского, но тот исхитрился ухватить револьвер за ствол и отвести вверх. Пуля ушла в потолок. Тогда Гольденберг оставил оружие в руках полицейского и бросился бежать, но один из пассажиров поставил ему подножку, и он упал. Тут же на него навалились полицейские и скрутили ему руки.

Вот и все. Так бездарно попасться на ровном месте! Но хуже всего, он подвел своих товарищей. Из-за него покушение не состоится или состоится, но царь выживет. И главное, никто не узнает, почему он не выполнил поручение. Дать о себе весточку на волю, но как? После процедуры фотографирования его поместили в изолятор жандармского управления и не давали ни с кем общаться. На следующий день его привели к жандармскому следователю.

– Назовите свои фамилию, имя, отчество, – начал допрос жандармский капитан.

– Ефремов Степан Петрович.

– Место жительства?

– Город Тула.

– Род занятий.

– Негоциант.

– При задержании вы говорили, что являетесь почетным гражданином города Тула.

– Потомственным почетным гражданином, заметьте.

– За что же вы удостоились такой чести?

– Мы с папенькой благотворительностью занимаемся. Много денег на нужды города тратим.

– Так вы богаты?

– Да уж не бедные.

– А зачем богатому человеку целый чемодан динамита? – задав этот вопрос, следователь мысленно похвалил себя за то, что так ловко устроил преступнику ловушку.

– Так я все время пытаюсь это объяснить, но меня никто не слушает!

– Я слушаю.

– В поезде ко мне подсели двое мужчин точно с таким же чемоданом. Я уверен, это они мне его и подменили.

– Вот как? И что же было в вашем чемодане?

– Золото. Я получил его в Одесском порту от нашего торгового агента и вез домой. Но, видимо, агент сговорился со своими подручными, они меня выследили и подменили чемодан.

– А зачем им подсовывать вам чемодан с динамитом? Могли бы просто кирпичей положить.

– Да разве непонятно?! Именно затем, чтобы меня арестовали, и пока я у вас сижу, они скроются с моим золотом.

– Да, складная у вас сказка получилась. Но тем не менее, я вынужден продлить вам задержание до подтверждения вашей личности. Мы отправили запрос в Тулу.

Следователь нажал на кнопку, и в допросную вошел конвоир.

– Подождите! – возмущенно произнес Гольденберг, – а разве вы не должны взять у меня заявление о краже золота?

– Жандармерия не занимается кражами. Когда подтвердится ваша личность и вы выйдете отсюда, обратитесь в ближайший полицейский участок – с видимым удовольствием произнес жандарм.

– Это безобразие! – успел выкрикнуть Григорий, пока его не увели в камеру.

Через неделю в жандармерию из Киева пришла неожиданная телеграмма. По присланной фотокарточке в Ефремове опознали подозреваемого в покушении на прокурора Котляровского Гольденберга Григория Давыдовича. А за два дня до этого всю Россию потрясло известие: под Москвой террористы взорвали поезд, на котором должен был ехать государь император всероссийский. Но, к счастью, он ехал в другом поезде, а в подорванном составе находилась свита государя. Только благодаря проведению, никто серьезно не пострадал.

У следователя аж под ложечкой засосало от предчувствия, что ложный Ефремов как-то причастен к московскому взрыву. Подозреваемого немедленно привели на допрос.

– Какое отношение вы имеете к взрыву поезда его императорского величества под Москвой, господин Гольденберг?

– Так его взорвали?! – обрадовался арестант.

– Взорвали, но его величество не пострадал.

Гольденберг зажал руки между коленей и поник головой. Он обвинял в провале акции только себя. Если бы он довез динамит, то, наверняка, Александра II уже не было бы в живых. Но виноват ли он в своем аресте? Видимо, виноват. Чем-то он себя выдал, что полицейские подошли именно к нему.

– Вы слышите меня, господин Гольденберг?! – как гром раздался в его ушах голос следователя.

– А, что? – поднял голову Григорий.

– Вы везли динамит в Москву?

– Пишите: Я, Гольденберг Григорий Давыдович, являюсь членом революционной организации. Какой именно, отвечать отказываюсь. По существу предъявляемых мне обвинений отвечать отказываюсь. Все.

Все дальнейшие расспросы обвиняемого ни к чему не привели. Надежды следователя раскрыть величайшее преступление века рухнули. Он с сожалением передал данные о Гольденберге по команде в одесское жандармское управление. Оттуда пришел приказ немедленно этапировать подозреваемого в Одессу.

Путь до одесского изолятора прошел для Григория, как в тумане. В голове на разные лады он вертел одну и ту же мысль: он подвел своих товарищей, они не знают, что его арестовали и бог знает, что о нем подумают.

Очнулся он от этого наваждения, только когда с него сняли кандалы и втолкнули в камеру. Он огляделся. В углу, на кровати Григорий увидел человека, лежавшего лицом к стене. Какое счастье, что теперь в камере он будет не один!

– Эй, вы спите? – подошел Гольденберг к своему сокамернику.

Человек медленно обернулся, и Григорий увидел лицо, обезображенное синяками и ссадинами.

– Не сплю, – сказал человек твердым голосом.

– О, мой бог! Они что вас били?

– А чему вы удивляетесь? Сатрапы.

– Но за что?!

– Ни за что. Они хотели, чтобы я признался в причастности к взрыву на железной дороге.

– А вы?

– Я же не идиот. У них на меня ничего нет. Если я не признаюсь, меня завтра выпустят. А синяки до свадьбы заживут, – незнакомец подмигнул Григорию и попытался улыбнуться.

– Вы знаете, – перешел на шепот Гольденберг, – меня ведь тоже обвиняют в причастности к взрыву царского поезда.

– Да, ну?

– Ну, да! Только я причастен. Понимаете? По-настоящему причастен.

– Не может быть!

– Может. Я вез динамит в Москву своим товарищам. У нас не хватало мощности взрыва. Но не довез. На пересадке меня арестовали. А мои товарищи не знают, почему я до них не доехал. Если вас завтра выпустят, не могли бы вы им передать, что я не виноват. Меня случайно арестовали.

– Конечно, передам, только кому и куда.

– Динамит я получал здесь в Одессе на улице Ришелье, дом 13. Там должна быть Вера Фигнер, если еще не уехала.

– А если уехала?

– Там должны быть наши одесские товарищи.

– Как их зовут?

– Я не знаю. Просто скажите им, что я арестован. Пусть они передадут в Центр.

– Хорошо, а если и их там нет? Может быть кому-то передать в Санкт-Петербурге? Я вскоре туда собираюсь.

– Это просто прекрасно! Найдите Александра Михайлова, – Гольденберг назвал адрес конспиративной квартиры, – и все ему про меня расскажите. Главное, скажите, что я ни в чем не признался и никого не выдал.

– Обязательно расскажу.

В это время раздался жуткий скрип открываемой двери, голос конвойного выкрикнул: «Курицын – на выход».

Сокамерник Гольденберга развел руками и обреченно поплелся к выходу.

– Удачи! – успел крикнуть ему Григорий, но тот лишь махнул рукой.

В кабинет следователя Курицын вошел с улыбкой.

– Ну как? – спросил его следователь.

– Легче легкого. Он же полный идиот. Причем доверчивый идиот. При первом же разговоре он выдал конспиративные квартиры в Одессе и в Питере…

И Курицын подробно пересказал все, что услышал от своего сокамерника.

– Прекрасная работа, штаб-ротмистр. Готовьтесь снимать звездочки с погон.

– Благодарю, господин подполковник.

– Я хотел бы попросить вас провести эту ночь в камере. Вы ведь сказали ему, что вас отпустят завтра?

– Да я и сам хотел попроситься в камеру. Может удастся у него еще что-нибудь выведать.

– Ни в коем случае больше ни о чем его не расспрашивайте. Он не должен заподозрить, что вы провокатор.

– Но почему?

– Хочу сыграть с ним в одну игру, и, пока она не закончится, он не должен утратить доверие к людям.

На следующее утро Курицыну приказали собираться с вещами на выход. Сокамерники обнялись на прощанье, и Гольденберг остался в камере один. Если бы он был чуть внимательнее, он бы заметил, что Курицын так и не спросил его имя. Как же он передаст от него информацию? Но Григорий от души радовался тому, что теперь товарищи узнают о нем правду, и это вытеснило из его сознания все остальные мысли.

Вскоре его привели на допрос. За столом допросной сидел добродушный пожилой дядька с погонами подполковника на плечах.

– Как же вас угораздило, молодой человек, вляпаться в такую неприятную историю? – с нотками сочувствия спросил он.

– Я вовсе, как вы выразились, не «вляпался», – ответил Гольденберг, – я сознательно пришел к тому, что борьба за справедливость – есть единственный смысл существования человека.

– В чем же справедливость невинных людей убивать?

– Мы не убиваем невинных. Мы убиваем угнетателей своего народа.

– И вы собираетесь убивать, пока не перебьете всех угнетателей?

– Вы не понимаете. Своими акциями мы хотим добиться, чтобы правительство нас услышало и провело демократические преобразования.

– А разве нельзя другим способом довести до правительства свои требования?

– Каким?! Нет другого способа!

– А если я скажу, что я смогу вам в этом помочь?

– Каким образом?

– Скажем, вы изложите все, что считаете нужным на бумаге, а я приложу все усилия, чтобы довести это до правительства.

– Вы это сделаете?

– А почему нет? Ваши цели благородны, и вы еще не совершили непоправимое.

Гольденберг почувствовал, как к нему вновь возвращаются силы. То, что предлагает этот следователь, даже лучше убийства царя. Ему одному, Григорию Гольденбергу выпала честь сдвинуть Россию на демократические рельсы. Его имя прославится в веках!

– Я согласен! – торжественно заявил он.

– Вот и хорошо. Вам дадут перо и бумагу. А когда напишите, попроситесь на допрос.

Три дня Григорий пытался сформулировать все, что он, вернее, организация «Народная воля», хочет от правительства. Это оказалось намного труднее, чем он думал. Он извел кучу бумаги и опустошил чернильницу, пока из-под его пера не вышли четко сформулированные требования. Он вызвался на допрос и с гордым видом передал три рукописных листа следователю.

Подполковник внимательно прочитал писанину арестанта, отложил ее в сторону и заявил:

– Это все не то.

– Но почему?! – возмутился Гольденберг.

– Вы думаете в правительстве не получают таких бумаг? Да каждый день получают. И что вы думаете, они с ними делают? Правильно! Выбрасывают в урну. А почему? Потому что не чувствуют ответственности, не могут предвидеть последствия. Их нужно поставить перед выбором: либо они исполняют ваши требования, либо последствия будут очень тяжелыми.

– Так мы этого и хотим!

– Вот вам и надо сделать так, чтобы они поверили в ваши цели, а главное в ваши возможности.

– И как мне это сделать?

– Вам нужно описать все, что вы знаете о вашей организации. Описать прошедшие ваши акции со всеми подробностями, а, главное, написать о планируемых акциях.

– Зачем это?

– Чтобы, с одной стороны, вызвать доверие правительства, а с другой – напугать. И постарайтесь чаще подчеркивать благородные цели каждой акции.

– Но это не получится так быстро. Я сразу все и не вспомню.

– Я вас не тороплю. Работайте. Вас поместят в теплую светлую камеру, будут давать приличную еду, а вы работайте.

– Спасибо.

– Да, и я вот еще о чем подумал. Вот эти ваши мысли, – подполковник указал на листки бумаги, – не должны пропасть. Если бы их опубликовать в газете, это была бы бомба похлеще динамита. У вас ведь есть своя типография?

– Есть.

– Если вы мне дадите адрес, я постараюсь им переслать ваш труд. От вашего имени, естественно.

Гольденберг назвал адрес типографии в Санкт-Петербурге.

– Отлично! Я сегодня же им отправлю эти материалы. Жалко, конечно, что они будут опубликованы только в одной газете. Лучше было бы напечатать в двух-трех.

– У нас только одна типография, но есть еще типография у «Черного передела». Может быть, они тоже согласятся напечатать.

– Черный передел – это что? Тоже террористическая организация?

– Нет, что вы? Они умеренные. Наоборот, они против боевых акций.

– Тогда у них нет повода отказать вам публикации. Вы ведь предлагаете мирный путь. Давайте и их адрес. Я им тоже отправлю.

Георгий продиктовал адрес и, будто спохватившись, спросил:

– А как вы им отправите? У вас же только один экземпляр рукописи.

– О, не беспокойтесь. У меня есть переписчики.

– Тогда я должен сказать, что есть еще и третья типография

– Да, что вы говорите?

– Только она законсервирована. Но ради такого дела, я думаю, мои товарищи и ее пустят в дело.

– Так говорите адрес…

Гольденберга поместили в уютную камеру с умывальником и письменным столом. Вдохновленный своим первым успехом на литературном поприще, он начал «работать».

***

В полицейский участок на Лиговке робко вошел мужчина средних лет. В руках у него была связка газет. Даже издалека на верхней газете читалось название: «Народная воля». Мужчина положил перед дежурным свою ношу и сказал:

– Мне нужен главный полицейский.

– Я здесь сейчас главный, – ухмыльнулся дежурный.

– Тогда я должен сообщить: этот сверток мне передала моя знакомая курсистка Богуславская. Она сказала, что боится обыска. Я сначала отказался, мол, у меня тоже может быть обыск. Но она сказала, что на меня никто не подумает, потому что я никак не связан со взрывом поезда. Тут я подумал, значит, она связана. Тогда я согласился и, как только она ушла, пришел к вам.

Дежурный мигом сообразил, что это дело не его уровня и передал посетителя начальнику участка, а тот, в свою очередь, в сопровождении полицейского переправил его жандармам.

Богуславскую немедленно задержали и допросили. Испуганная девушка сразу же рассказала, что нелегальные материалы получает от своей сокурсницы Побережской. Где она живет, Богуславская не знает.

Ни на что не надеясь, жандармы поискали такую редкую фамилию в паспортном столе и нашли всего одну. По месту прописки Побережской, на всякий случай, отправили наряд. Жандармы ворвались в квартиру Побережской неожиданно. Они обнаружили там саму девушку и неизвестного мужчину.

Квартиру обыскали, но ничего, кроме нескольких единичных экземпляров номеров «Народной воли», не нашли.

– Собирайтесь, поедете с нами, – приказал старший наряда.

От его взгляда не укрылось, как мужчина, надевая пальто, достал из кармана и выбросил в угол скомканную бумажку. Жандарм сходил за ней, поднял и развернул. На листке бумаги была изображена часть какого-то дома. Два окна на втором этаже были перечеркнуты.

– Что это? – спросил он.

– Я не знаю. Это не мое. Наверное, кто-то из гостей принес.

– А как рисунок оказался в вашем кармане? Я видел, как вы его выбросили.

– Наверное сунул машинально. А что такого? Какой-то детский рисунок…

– Зачем же детский рисунок из кармана выбрасывать?

– Это я от испуга.

– Значит, вам есть от чего нас бояться, – сделал вывод жандарм.

– Вы неправильно меня поняли…, – все больше запутывался мужчина.

– Вот в отделении все и объясните.

Задержанных повели в отделение, а в квартире оставили засаду.

Первой к следователю привели девушку. Она рассказала, что учится на Бестужевских курсах. Запрещенную литературу распространяла среди сокурсниц по собственной инициативе. Что касается мужчины, то это какой-то знакомый ее старшей сестры Веры Фигнер. Зовут его Александр Александрович, фамилии она не знает. Он снимает в их квартире комнату. Снимать квартиру в Петербурге одной курсистке слишком дорого.

– Хорошо. А теперь расскажите, кто, кроме вас, участвовал в подрыве поезда под Москвой?

– Никто. Вернее, я не знаю, кто участвовал. И почему «кроме меня»? Я тоже не участвовала.

– Почему же вы сказали Богуславской, что боитесь обыска в связи с вашей причастностью ко взрыву поезда?

– Ах, это пустое. Я так сказала из озорства, чтобы попугать подружку. А то она совсем осторожность потеряла.

Следователь чувствовал, что громкое дело ускользает из его рук. Уже без всякой надежды он вызвал на допрос мужчину.

– Ну, что ж Александр Александрович, расскажите вкратце про взрыв поезда, – закинул удочку следователь.

– Так я ведь в расследовании не участвовал. Вам лучше знать, что там случилось.

– Как вы объясните нахождение в вашей квартире запрещенных изданий?

– Так ведь их распространять запрещено, а читать не запрещено. Я и не распространял.

– Вы хотите сказать, что ваша сожительница распространяла, а вы нет?

– Она не моя сожительница. Мы просто снимаем квартиру на паях. Чем она занимается, я не знаю.

– Что изображено на рисунке, от которого вы хотели избавиться?

– Я уже говорил, что не знаю. Рисунок не мой. В карман пальто я сунул его машинально, а когда понял свою оплошность, сразу его выкинул.

– Хорошо, вот вам листок бумаги, запишите ваши показания своей рукой.

– Зачем это?

– Ну, вы же видите, я протокол не веду, а к делу мне приобщить что-то надо.

Задержанный взял ручку, обмакнул перо в чернильницу и начал писать:

«Я, Квятковский Александр Александрович, имею сообщить…»

Дальше он описал все, что рассказал следователю и подписался. Следователь взял бумагу со стола и прочел.

– Что ж, Александр Александрович, – сказал он, – придется вас задержать на какое-то время.

– По какому обвинению?

– Пока ни по какому. Задержим вас до подтверждения вашей личности.

Вечером этого же дня показания Квятковского, а также протоколы допроса Богуславской и Побережской легли на стол шефа жандармов Дрентельна. После взрыва поезда он сам завел такой порядок. К нему стекалось все, что хоть в малейшей степени касалось этой террористической акции.

Дрентельн вызвал капитана Крачковского и поручил выяснить у агента «Совы», какое отношение имеют к организации «Народная воля» задержанные курсистки и Квятковский.

– По поводу курсисток не знаю, – заявил капитан, – а о Квятковском «Сова» уже докладывал. Это непосредственный руководитель «Совы» и, по всей видимости, один из руководителей «Народной воли».

– Вот как? Значит к нам попала крупная рыба. Прекрасно…, кстати, когда уже ваш «Сова» добудет список всей организации?

– Думаю, никогда. В их иерархии он мелкая сошка. Может после ареста Квятковского он продвинется выше.

– Будем надеяться. А кроме Квятковского «Сова» на кого-то указывал?

– Да, есть еще четыре человека, но это подчиненные «Совы». Они вообще ничего не знают. Их привлекают на вспомогательные действия и часто используют втемную.

– Ладно, идите.

Отпустив Крачковского, Дрентельн приказал вызвать жандармского следователя, который ведет дело Квятковского вместе с его делом.

Следователь пришел с тоненькой папкой подмышкой и вытянувшись собрался отрапортовать:

– Ваше превосходительство! Следователь…

– Дайте его дело, – оборвал Дрентельн своего подчиненного на полуслове.

Шеф жандармов открыл папку. Там было подшито два листка бумаги. На одном из них написанные собственноручно краткие показания задержанного, а на втором неумелый рисунок одного из фасадов Зимнего дворца.

– А по какой причине подшит к делу этот рисунок? – спросил Дрентельн.

– При задержании Квятковский пытался от него избавится, но наш человек заметил и не позволил, а я подшил к делу.

– Это вы молодцы. Ты вот что, голубчик, ни под каким видом не выпускай этого Квятковского.

– Тогда мне нужно предъявить ему обвинение.

– Предъявишь ему обвинение в подготовке покушения на его императорское величество.

– На каком основании?

– На основании этого рисунка.

– Но, простите, ваше превосходительство, я не понимаю, как это связано.

– Ты разве не понял, что на рисунке перечеркнуты окна столовой, в которой обедает высочайшее семейство?

Следователь еще раз взглянул на рисунок. Какой же он болван, что сразу этого не заметил. Теперь, когда генерал ткнул его носом, он тоже увидел фасад Зимнего.

– Завтра же предъявлю ему обвинение, – вытянулся жандарм, – разрешите взять дело?

– Завтра заберешь.

Как только за следователем закрылась дверь, Дрентельн взял рисунок и направился к царю.

– Ваше величество, террористы опять готовят на вас покушение, но мы уже арестовали их главного организатора, – еще не отдышавшись от быстрой ходьбы доложил шеф жандармов.

– Боже мой, когда они уже успокоятся? Что они на этот раз задумали? – Александр II поднял усталый взгляд на Дрентельна.

– По большой вероятности они собираются произвести взрыв в вашей столовой, ваше величество.

– И почему меня это не удивляет? А в следующий раз они взорвут мою спальню?! Что вы намерены делать?

– Во-первых, перекроем все возможности доставки взрывчатки во дворец, во-вторых, проведем тотальную проверку всей обслуги и работников, принятых во дворец за последние два года…

– А если это не обслуга и не работники? Если это кто-то из придворных или, еще хуже, из охраны?

– Такое невозможно, государь! Охрана вся проверена-перепроверена. А придворные…я себе не могу такого представить, чтобы кто-то из высшего света связался с террористами.

– Тогда вспомните фамилии декабристов. И почему вы решили, что они взрывчатку во дворец понесут? Может они из пушки по окнам выстрелят.

– Я обязательно учту все ваши замечания, ваше величество и буду работать по всем направлениям.

***

Желябов быстрым шагом шел по Невскому. «Только бы успеть, – думал он». Полчаса назад в Исполнительном комитете стало известно об аресте Квятковского. На его квартире, наверняка, устроена засада. А туда с минуты на минуту должны прийти Ширяев с динамитом и Халтурин, чтобы забрать этот динамит. Желябов рисковал. Он знал, что при устройстве засады, жандармы оставляют несколько шпиков в гражданской одежде на улице. Они хватают каждого подозрительного, кто окажется рядом с домом, в котором располагается проваленная конспиративная квартира. Поэтому он не мог стоять у подъезда и ждать, пока придут его товарищи. Можно было бы перехватить их за несколько кварталов до злополучного дома, но он не знал, с какой стороны они прибудут.

Желябов решил, что самое лучшее отвлечь жандармов на себя. Он бросит камень в окно и попытается скрыться. Начнется суматоха, которая насторожит приближающихся товарищей. А если они придут, когда суматоха уляжется, то сигналом об опасности будет разбитое окно. О себе Желябов не думал. Он хорошо знал окрестности и надеялся скрыться от жандармов.

Желябов подходил к дому и, сунув руку в карман пальто, нащупал камень, который подобрал по дороге. В это время из подъезда двое жандармов вывели Ширяева. Опоздал! Пока он раздумывал, как можно выручить товарища, к подъезду подъехала пролетка. Жандармы затолкали в нее Ширяева и увезли.

Желябов вернулся к своему плану и полез в карман за камнем. В это время он увидел, как на противоположной стороне улицы молодой человек, шедший навстречу Желябову, проводив взглядом пролетку с жандармами, развернулся и двинулся в противоположную сторону. По описанию этот молодой человек походил на Халтурина. Желябов быстрым шагом пошел за ним. Он догнал его через три квартала.

Поравнявшись с молодым человеком, Желябов спросил:

– Вы Халтурин?

– Вы ошиблись, барин. Батышковы мы.

Слава богу, это он. Желябов знал, что Халтурин работает в Зимнем по поддельному паспорту Батышкова.

– Квятковский арестован, больше не ходите на эту квартиру. Теперь я буду вам помогать, – скороговоркой произнес Желябов.

– А он…

– Не бойтесь он никого не выдаст.

– Я хотел сказать, этой ночью в столярке был обыск. Ох и натерпелся я страху. Один жандарм даже в мой сундук заглянул, где динамит лежит под грязными портками. Но он, видно, под портки лезть побрезговал. А еще у нас в столярке с утра жандарм безотлучно сидит.

– Сколько у вас динамита?

– Нешто я считал? Больше двухсот шашек. Может и все триста.

– Сейчас возвращайтесь к себе, а завтра встретимся… где вам удобней?

– Завтра не получится. Нам сказали, теперь раз в неделю отпускать будут. А где удобней… я хожу будто бы в аптеку на Гороховой за секретным порошком для лака.

– Вот давайте через неделю там и встретимся. Вы, кстати, слежку за собой не замечали?

– Нет. Точно. Я бы заметил.

– Тогда до встречи через неделю.

Расставшись с Халтуриным, Желябов отправился на квартиру, где его ждал Михайлов и с порога заявил:

– Ширяев арестован. Я не успел.

– А Халтурин? – взволнованно спросил Михайлов

– Халтурина я перехватил. Контакт с ним установил. Через неделю мы с ним встречаемся, и я передам ему новые инструкции.

– А почему через неделю?

– В Зимнем ужесточили режим охраны. Отпускают только раз в неделю.

– Это явно связано с арестом Саши. Они что-то узнали. Нам надо сворачивать операцию.

– Столько усилий и все зря? Халтурин сказал, что у него уже накоплено 5-6 пудов взрывчатки. Надо узнать у Кибальчича, может этого хватит.

– Хорошо, я это выясню.

На следующий день Михайлов рассказал Желябову, что Кибальчич настаивает на восьми пудах динамита. Это самый минимум. Лучше накопить десять.

– Если носить по 10 фунтов в неделю, – начал считать Желябов, – то пуд можно пронести за месяц. Допустим, нам надо пронести еще 3 пуда. Получается февраль.

– Это приемлемо. Десять фунтов в неделю мы наберем, – кивнул Михайлов.

Однако этим планам не суждено было сбыться. На встрече Халтурин сказал, что не сможет пронести на себе 10 фунтов, потому что теперь на входе всех обыскивают. Самое большое, что он попробует взять, это один фунт. Он сунет две шашки себе в исподнее, туда, куда жандарм побрезгует лезть.

Желябов быстро пересчитал свои прошлые выкладки. Теперь получалось, что нужное количество взрывчатки накопится не раньше, чем через два с половиной года. Это нереально! Такой срок удержать полную секретность подготовки акции невозможно. Это азы конспирации. Во время подготовки обязательно накопится цепочка событий, которые приведут к провалу.

Желябов сообщил свои доводы Михайлову.

– Я с тобой, в общем, согласен, – ответил тот, – но отменять мы ничего не будем. Пусть Халтурин пока проносит взрывчатку, сколько сможет. Время у нас еще есть.

***

В конце декабря в жандармское управление Санкт-Петербурга поступило донесение из Одессы. В нем подполковник Добржинский докладывал об успешной операции по вербовке видного члена «Народной воли» Григория Гольденберга. Однако, учитывая тот факт, что при передаче сведений о своей организации вышеназванный революционер руководствуется возвышенными мотивами, добыча сведений продвигается медленно. В частности, в настоящий момент удалось выяснить лишь адреса трех подпольных типографий революционных организаций «Народная воля» и «Черный передел». Адреса типографий прилагаются. Для ускорения добычи сведений подполковник просил напечатать в одном экземпляре якобы в газете «Народная воля» материал, написанный Гольденбергом.

Когда это донесение увидел Дрентельн, он чуть не подскочил на стуле от радости. Наконец то! Хоть какая-то ниточка появилась! Теперь нужно аккуратненько за нее потянуть и вытянуть всю эту революционную сволочь.

Дрентельн приказал установить за всеми типографиями наблюдение и отслеживать все передвижения тех, кто туда заходит. За три недели выявили и отследили десятерых «народовольцев» и пять членов «Черного передела». После этого установили их личности и составили списки для ареста. Но когда пошли по адресам, все «народовольцы» бесследно исчезли. Это могло говорить лишь об одном: их кто-то предупредил. Но кто? Операция готовилась в строжайшей секретности. Неужели среди своих есть кто-то, кто помогает злоумышленникам? В этом случае они попытаются перевезти типографию в другое место.

Шеф жандармов отдал приказ тайно ночью проникнуть в типографию «Народной воли» и организовать засаду. Однако, едва жандармы приблизились к нужной квартире, оттуда раздались выстрелы прямо через дверь. Жандармы залегли на лестнице и вызвали подкрепление. Из-за двери стреляли пока у них не закончились патроны. После этого жандармы ворвались и повязали четверых человек и еще одного нашли убитым.

За типографией «Черного передела» следили еще десять дней, но новых фигурантов так и не выявили. Поэтому арестовали тех пятерых, которых выследили ранее. Оборудование обеих типографий уничтожили. Но прежде отпечатали фальшивый листок «Народной воли» и отправили его в Одессу.

***

В камеру к Григорию Гольденбергу вошел улыбающийся подполковник Добржинский. В руке у него был развернутый листок «Народной воли».

– Ну, что я вам говорил, голубчик, – заговорил он, потрясая листком, – напечатали. А, значит, ваши товарищи одобряют образ ваших мыслей и ваши действия.

Григорий выхватил из рук подполковника протянутый листок и жадно принялся читать. По прочтении он улыбнулся и сказал:

– А я уже все написал, что вы просили, – он с гордостью протянул подполковнику кипу бумаг.

– Ого! Да тут целый роман!

– Восемьдесят страниц! – с гордостью заявил Григорий.

– Вы не возражаете, если я буду первым читателем вашего романа? – пошутил Добржинский.

– Так ведь я для вас и писал, – растерялся Гольденберг.

– Тогда тем более мой долг, как можно скорее, это прочесть. Увидимся через пару дней.

После ухода подполковника Григорий в возбуждении заходил по своей уютной камере. Он жаждал похвалы за свой труд и несказанно обрадовался, когда вечером следующего дня его повели в допросную. Он вошел и увидел Добржинского не на привычном месте за столом, а стоящим у стены спиной к двери. Подполковник обернулся и устремил на Григория гневный взгляд.

– Вы обманули меня Гольденберг!!! – закричал он, – вы всех обманули!!!

От страха у Григория подкосились ноги, и он упал на колени.

– Что я… что я сделал не так? Я не понимаю…, – заговорил он дрожащим голосом.

– Почему вы не написали, что готовится взрыв в Зимнем дворце?!

– В Зимнем дворце? Но, клянусь, я ничего об этом не знал. Поверьте мне. Если бы я знал…

– Как я могу вам после этого верить?! Ваши друзья убили 11 человек и еще 46 ранили. Невинных людей, заметьте!

– А…

– Государь-император, слава богу, жив, – уже спокойным голосом сказал Добржинский и уселся за стол.

– Это какое-то недоразумение. Они ведь напечатали мои тезисы в газете. Значит, они согласились на мирный путь, – начал успокаиваться и Гольденберг.

– Значит, не все согласились. Значит кто-то не согласился и пошел против всех.

– Да нет, этого не может быть. У нас дисциплина и полное подчинение Исполнительному комитету.

– У любого правила есть исключения. Да что вы на коленях ползаете? Сядьте на стул. Мы с вами должны выяснить, кто из ваших друзей мог пойти против Исполнительного комитета.

– Но как мы это выясним?

– Вы сейчас вернетесь в камеру, возьмете бумагу и напишите психологический портрет каждого члена «Народной воли». Каждого!

– Но я не всех знаю.

– Напишите о тех, кого знаете.

– Как это нам поможет?

– У нас есть специалисты, которые по психологическому портрету могут вычислить, способен человек пойти против большинства или нет.

– Я никогда не писал психологических портретов.

– О, это несложно. Пишите фамилию, имя отчество, затем отмечаете его личные качества: смелость, трусость, честность, ум, глупость и так далее, затем описываете в каких акциях он участвовал и, главное, как себя в них проявил. Может, кто-то спасовал, или наоборот проявил инициативу.

– Я понял. Но я отчества почти ни у кого не знаю.

– Ничего, можно без отчеств.

Гольденберг вернулся в камеру и без всякой задней мысли вывел на первом листе: «Михайлов Александр, смел, честен, прирожденный лидер. Стоял у истоков создания «Земли и воли», участвовал в акциях…».

Григорий работал с утра до вечера, но работа продвигалась медленно. Несмотря на свою хорошую память, многие эпизоды он уже подзабыл, у некоторых членов не мог вспомнить даже имена. В такие моменты он прекращал писать и ходил из угла в угол, стараясь вспомнить. Вспомнить никак не получалось, он мучился до ночи, пока сон не валил его с ног. А наутро нужное имя или событие само всплывало в памяти. Он быстренько садился за стол и записывал, пока не забыл.

В камеру часто заходил подполковник и интересовался ходом работ. Примерно через две недели он вошел необычайно возбужденный и торжественно произнес:

– Ваш труд оценили на самом высоком уровне, Гольденберг. Сам граф Лорис-Меликов пожелал встретиться с вами.

– А кто это?

– А, вы же не знаете. Он теперь второй, после государя, человек в России. Ему даны поистине диктаторские полномочия. И он задумал реформу, основываясь на ваших идеях. Поэтому мы с вами завтра же выезжаем в столицу.

– Меня выпустят?

– Ну, не сразу. Сначала вам нужно доказать, что вы этого достойны.

– Я докажу! Я обязательно докажу!

– Сколько психологических портретов вы успели написать?

– Пока только около сорока. Не сразу все вспоминается.

– Возьмем их с собой. В Петербурге продолжите свою работу.

Встреча с графом Лорис-Меликовым произвела на Григория неизгладимое впечатление. Он проявил столько чуткости и понимания к идеям молодого человека, что пообещал использовать их в проекте своей новой реформы. А вот работу по психологическим портретам он начисто забраковал.

– Что это за психологический портрет, – сказал он, – если по нему нельзя представить внешний облик человека? Я должен видеть, какой он: высокий, низкий, полный, худой, какие у него глаза, нос, лоб. Вы уж, батенька, постарайтесь дополнить ваши описания.

И Гольденберг постарался. Через месяц на столе Лорис-Меликова лежали 72 листа со 142 «психологическими портретами» членов «Народной воли».

***

Генерал от кавалерии, граф Михаил Тариэлович Лорис-Меликов просматривал план мероприятий по розыску ста сорока двух народовольцев по их словесному описанию. План составили специалисты полицейского управления, и у графа не было основания ему не доверять. Впрочем, ничего другого ему не оставалось. Сам он был далек от полицейской работы.

Неожиданно в комнату ворвался какой-то капитан, который вырывался из цепких рук адъютанта.

– Ваше превосходительство, я ему говорил, что вы заняты, – с одышкой доложил адъютант.

– Оставьте его, – приказал граф, и когда они остались одни спросил: – Кто вы?

– Капитан Крачковский. Ваше превосходительство! Немедленно отмените ваш приказ.

– О чем вы, капитан?

– О раскрытии имен тайных агентов финансовому управлению.

– Отчего же я должен его отменить? Он призван упорядочить расходование средств на агентуру. Потому как выплаты обезличенным агентам не поддаются контролю.

– Вы денег пожалели? А агентов вам не жалко?

– Причем здесь это? Финансовый отдел отвечает за полное сохранение тайны имен агентов. Разве вы этого в приказе не читали?

– Если имя агента знает больше одного человека, считайте, что он уже провален.

– Мне кажется, вы сгущаете краски, капитан.

– Вы не отмените приказ?

– Пока вы не привели для этого убедительные аргументы.

– Смерти агентов будут этими аргументами. Но тогда отменять его будет поздно. Честь имею.

Крачковский развернулся на каблуках и вышел из кабинета.

Черт, как же неприятно. Ведь он хотел, как лучше. А вдруг этот капитан прав? Ведь и Дрентельн возражал против этого приказа, но как-то ненастойчиво. Надо будет завтра с ним об этом поговорить.

Он взял листок с планом мероприятий по розыску народовольцев, написал на нем: использовать, как руководство к действию и поставил свою подпись.

Наутро, проходя в свой кабинет через приемную, Лорис-Меликов заметил капитана Крачковского.

– Что у вас, капитан, – спросил граф.

– Рапорт, – коротко ответил тот.

– Зайдите.

Капитан вошел в кабинет вслед за генералом и положил на стол лист бумаги. Генерал сел, взял листок и начал читать: «прошу уволить…»

– Что это, капитан?

– Там все написано.

– Это похоже на дезертирство, капитан.

– Пусть даже так. Но служить в таких условиях я не могу.

– Объяснитесь.

– Вчера ночью был убит мой агент «Сова», внедренный в «Народную волю» и уже ставший агентом Исполнительного комитета второй степени. До членства ему оставался один шаг.

Генерал встал из-за стола и отошел к окну. Постояв там недолго он возвратился и сказал:

– Вчера вы были полностью правы. Но даже если бы я вас послушал и отменил приказ, вашему агенту это не помогло бы. Этот приказ изначально был ошибкой, но никто не решился мне на это указать. Вы же понимаете, что у меня совсем нет полицейского опыта. На кого мне опереться, если такие как вы уволятся со службы? Я понимаю ваше состояние, но прошу не рубить с плеча. Подумайте и приходите через два дня. Если не передумаете, я подпишу ваш рапорт.

– Хорошо, ваше превосходительство, я подумаю. Но…

– Что «но»?

– Вы понимаете, что в нашем ведомстве «крот»?

– «Крот»?

– Человек, работающий на «Народную волю».

– Теперь понимаю. Если вы решите остаться, я попрошу вас его вычислить.

– Я останусь.

– Вот и хорошо. Если вам нужно кого-нибудь в помощь, я распоряжусь выделить.

– Мне нужны вы, ваше превосходительство. Мы с вами должны разобраться в делопроизводстве. Как готовятся приказы, кто их переписывает, кто присутствует на допросах, кто отвечает за хранение документов, особенно секретных, кто имеет допуск к агентурным данным? В общем мы должны выяснить, кому заведенные в департаменте порядки позволяют хоть одним глазком взглянуть на интересующие революционеров сведения. Если всем этим буду заниматься я, это насторожит «крота», и он затаится. А вы можете интересоваться всем под предлогом, что хотите вникнуть в полицейские дела.

– Что ж, это логично. С чего начнем?

– С агентурных данных.

– Хорошо, напишите мне, что я должен сделать.

– К вечеру я представлю вам записку.

– Тогда до вечера.

Крачковский кивнул, развернулся и покинул кабинет.

***

В это же самое время Михайлов проводил экстренное собрание Исполнительного комитета.

– Буквально вчера мне прислали вот эту кипу бумаг, – Михайлов указал на две стопки, лежащие на столе, – вот в этой стопке подробное описание деятельности нашей организации, включая проведенные акции, выдержки из устава, наши цели и тому подобное. Вот в этой папке имена, псевдонимы, словесные портреты, черты характера и акции, в которых участвовал каждый из нас и еще сотня других наших товарищей. Эти листки – копии. А оригиналы находятся в жандармском управлении.

Среди собравшихся прокатился рокот то ли удивления, то ли возмущения. Словами его выразил Желябов.

– Я не пойму, Саша, – сказал он, – ведь такие сведения и за год не соберешь. Значит, мы все у жандармов давно под колпаком. Почему же они не предотвратили наши акции?

– У жандармов эти листки появились после нашей акции 5 февраля. И у этих записок один автор – Гольденберг.

«Предатель! Подлец! Мразь! – прокатилось по рядам».

– Я зачитаю вам вслух выдержки из его произведения, а кто захочет, может прочесть его целиком.

Михайлов начал читать, подчеркивая те места, где автор выставляет организацию, чуть ли не как самую справедливую силу в государстве, стремящуюся установить цивилизованный порядок, наподобие передовых европейских стран.

– Я что, хотел сказать? – произнес Михайлов, закончив чтение, – Гольденберг нас предал – это бесспорно, но не с целью нам навредить, а с целью нам помочь. Он просто дурачок, попавшийся в ловушку ушлому следователю.

– Скажи, Саша, а как так получилось, что этот дурачок столько знал и, главное запомнил такие подробности? – спросил Желябов.

– Ну, память у него хорошая. Я его использовал курьером на постоянной основе. За это время он почти у каждого из наших побывал. И не забывайте, что он был членом Исполнительного комитета в прошлом составе.

– Я считаю, какие бы у него мотивы не были – он предатель, точка, – заявил Желябов.

– Не вижу смысла спорить, – ответил Михайлов, – главное сейчас решить, что дальше делать.

– Что ты предлагаешь?

– Предлагаю всему Исполнительному комитету разъехаться на пару месяцев из столицы, пока все не уляжется. Кроме этого, всем, кто находится на легальном положении необходимо сменить жилье и выдать другие паспорта. Вера, у нас еще остались бланки? – обратился Михайлов к Вере Фигнер.

– Бланки есть, но не так много.

– Займись этим. Возьми «список Гольденберга» и прямо по каждому пройдись.

– Поняла.

– Остальные не разъезжайтесь, пока не разнесем паспорта по товарищам. В следующий раз соберемся здесь в начале июля. У меня все.

***

Лорис-Меликов вызвал начальника отдела делопроизводства, усадил напротив себя и завел непринужденную беседу:

– Как вы понимаете, подполковник, я в полицейском деле человек новый. Но так, как меня назначили всем этим руководить, я хотел бы во все вникнуть. И начать я бы хотел с делопроизводства. У вас есть в отделе смышленый, аккуратный служащий с опытом?

– Да, есть такие, ваше превосходительство. В чем будет его задача?

– Задача простая: я буду задавать интересующие меня вопросы, а он будет составлять подробный отчет.

– Тогда вам лучше всего подойдет помощник по секретной части Клеточников. Он и умен, и делопроизводство наше хорошо знает, и аккуратен.

– Хорошо, пришлите его ко мне завтра с утра.

Работа закипела. Крачковский по вечерам приносил шефу список вопросов. Тот с утра передавал этот список Клеточникову, а через пару дней получал от него развернутый отчет.

Вскоре у капитана Крачковского образовался исчерпывающий список всех, кто прикасался к агентурным сведениям. Таковых оказалось 11 человек. Когда об этом стало известно Лорис-Меликову, он схватился за голову.

– Если бы я это раньше узнал…

– Нет смысла ворошить прошлое, ваше превосходительство. Теперь мы сможем приступить к настоящему делу.

– Что вы имеете в виду?

– В списках 11 человек, включая меня и вас. Нас исключаем. Остается девять. У вас, я знаю, уже подготовлены списки народовольцев, подлежащих аресту. Разделим эти списки на 9 частей и каждому из девяти дадим ознакомиться со своей частью. Как бы случайно. После этого организуем одновременный арест всех подозреваемых. Чьих «подопечных» не окажется на месте, тот и «крот».

– Ловко придумано, капитан! Приступайте.

Вначале все шло по плану Крачковского, но на завершающей стадии случился полный провал. В ночь, когда девять совместных нарядов жандармов и полицейских, отправились арестовывать народовольцев, Лорис-Меликов и Крачковский с нетерпением ждали их возвращения. Первый же вернувшийся наряд доложил, что ни одного подозреваемого на месте не оказалось. Крачковский сверился со списком. Это были «подопечные» Клеточникова.

– Ну, вот вам и «крот», ваше превосходительство! – победно произнес капитан.

– Не может быть! – воскликнул генерал, – а ведь я ему так верил. Такой исполнительный, такой аккуратный…

– Обычно у таких и есть двойное дно. Поверьте моему опыту агентурной работы.

Их разговор прервало прибытие второго наряда, который тоже пришел ни с чем.

– Как вы это объясните, капитан? – недоуменно спросил Лорис-Меликов.

– Пока не знаю, – растерянно ответил Крачковский.

В это время один за другим стали возвращаться остальные наряды все с тем же нулевым результатом.

– Какие из этого следуют выводы? – задал генерал вопрос Крачковскому.

– Мне надо подумать, ваше превосходительство.

– Но Клеточников не виноват?

– Пока это не доказано.

– Ну, слава богу. А то уж я подумал, что опять доверился не тому.

На следующий день Крачковский объявил свои выводы.

– У нас есть только два варианта: либо «крот» кто-то из нас двоих, либо он успел предупредить народовольцев заранее. Во втором случае он имел доступ к «спискам Гольденберга».

– Но тогда подозреваемых в предательстве гораздо больше!

– Нет, ваше превосходительство. Под подозрением те же 9 человек. Все они имели доступ к бумагам Гольденберга. Предлагаю организовать за ними негласное наблюдение.

Однако наблюдение ничего не дало. Подозреваемые вели себя обычно для своего рода деятельности. Зато в июле был арестован первый народоволец из «списка Гольденберга». А к концу месяца таких набралось еще 8. Все народовольцы вели себя одинаково. На первом же допросе они признавались в членстве в революционной организации, в участии в акциях, но никого из своих товарищей не называли. Среди арестованных оказался некий Писарев, который признался в убийстве агента Третьего отделения. Но от кого он узнал о провокаторе, Писарев категорически отказался отвечать.

Арестованные народовольцы оказались в той же тюрьме, что и Гольденберг. Только тогда он узнал, что все это время его водили за нос Добржинский и Лорис-Меликов. Невольно он стал предателем. Убитый горем, он написал записку, оправдывая свои действия глупостью, а не злым умыслом и повесился в камере на полотенце.

В октябре состоялся суд над шестнадцатью народовольцами. По приговору двое, Квятковский и Писарев, были казнены, а остальные получили различные сроки заключения.

В ноябре неожиданно в сети полиции попался Александр Михайлов. Он стоял под №1 в «списке Гольденберга».

***

После ареста Михайлова фактическое руководство организацией перешло к Желябову. Он постарался убедить остальных членов исполнительного комитета на время приостановить террористическую деятельность и полностью сосредоточиться на агитации.

– Сейчас самое удобное время, – говорил он, – по всей стране прошлась засуха. Такого неурожая не было уже давно. К весне запасы зерна закончатся. Голод начнется и в деревне, и в городе. Голод – вот лучший повод для массовых выступлений. Но массы нужно подготовить. Поэтому сейчас наша главная задача снова идти в народ и агитировать, агитировать, агитировать.

– Андрей, ты все правильно говоришь: голод, как повод – это хорошо. Но нужен «спусковой крючок», событие, которое одномоментно возбудит массы. Поэтому, я считаю, что начатое дело с Александром II требует завершения. А иначе они подумают, что напугали нас арестом Саши, – возразил ему Колодкевич.

– А я и не говорю, что нужно бросать начатое дело. Наоборот, его нужно так подготовить, чтобы на этот раз осечки не было. Я считаю, что нужно установить бомбу в месте, которое будет отвечать двум условиям. Во-первых, по этому месту должен регулярно проезжать царь, во-вторых, рядом с этим местом должно находиться помещение, которое можно приспособить под лавку или магазинчик.

– Зачем так сложно, Андрей? – спросил Колодкевич, – не проще ли организовать группу метальщиков? Я знаю молодых людей, готовых к самопожертвованию.

– Проще? Рисковать людьми по-твоему проще? У нас уже был один такой, готовый к самопожертвованию романтик. Мы до сих пор теряем людей из-за его романтики.

Все поняли, что Желябов говорит о Гольденберге и приняли его точку зрения. Также единогласно приняли предложение Желябова в очередной раз поменять конспиративные квартиры.

На этот раз Желябов поселился на одной квартире с Софьей Перовской. Ей по заданию комитета выпало заниматься слежкой за выездами царя и подбором места закладки бомбы. В помощь ей отрядили шестерых молодых людей.

Несмотря на проживание в одной квартире, Андрей и Софья виделись редко. Софья целыми днями следила за царем, а Андрей ездил выступать на собраниях рабочих кружков. По вечерам они валились спать от усталости, каждый в своей комнате. Однажды Софье пришлось провести целый день на улице в лютый мороз, и она простудилась. Андрей бросил все дела и ухаживал за ней, как за маленьким ребенком.

Андрей Желябов и раньше нравился Софье, а во время болезни его забота окончательно растопила ей сердце. Она влюбилась. Теперь ложась в постель одна, она мечтала, что он придет ночью и случится ЭТО. Что случится, она толком не представляла, но была уверена, что это нечто прекрасное. Однако Андрей строго соблюдал установленные самой же Софьей правила: каждый спит в своей комнате.

Так и не дождавшись своего любимого, Софья взяла инициативу на себя. Она пришла в комнату Желябова и забралась к нему под одеяло. Андрей оказался таким нежным и ласковым любовником, что даже в первый раз Софья почти не почувствовала боли. А остальные ночи были просто настоящим сумасшествием. Теперь они оба старались побыстрее закончить дневные дела и спешили вернуться в свою уютную квартирку.

На Рождество Софья предложила устроить праздник со свечами.

– А почему, нет? – ответил Андрей, – в конце концов, иногда можно забыть, что мы атеисты. Завтра куплю вино и свечи.

– Я уже все приготовила, – улыбнулась Софья.

– Какая же ты у меня умница!

– А что, я раньше давала тебе повод в этом усомниться?

– Ха-ха-ха. Уложила на лопатки, – рассмеялся Андрей, – но сознайся, ты ведь придумала этот ужин, как повод? Для чего?

– Ха-ха-ха, какой же ты у меня умный.

И они рассмеялись оба и весело хохотали еще долго просто так, без всякой причины.

– Ты угадал, – первой отсмеялась Софья, – я действительно хотела отметить одно событие?

– Ты беременна?

– А вот и не угадал! Мы, наконец, заполучили подвальчик на Малой Садовой на маршруте царя. Там, правда, надо сделать ремонт, но скоро туда въедут Богданович с Якимовой, и ребята начнут делать подкоп.

– Прекрасная новость! Значит, теперь у тебя будет больше свободного времени!

– А у тебя как?

– Неважно, – сразу погрустнел Желябов, – основная масса рабочих настолько далека от политической борьбы…. Лишь единицы способны понять связь между своим бедственным положением и политическими преобразованиями. Остальным я пытаюсь как-то это объяснить, но для них это слишком сложно.

– А может тех единиц и достаточно? Когда придет время, они поведут за собой остальных. Ты же сам говорил: голод – отличный повод для революции.

– Хотел бы я, чтобы ты была права.