Kitobni o'qish: «Нравы Мальмезонского дворца»

© Нечаев С.Ю., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016

Глава первая. История Мальмезона

Mala domus

Мальмезонский замок (La Malmaison) находится в пригороде Парижа, на западе от города, рядом с деревней Рюэй (Rueil).

Добраться до Мальмезона несложно. Можно поехать на поезде метро до станции «Дефанс» (La Defense), а затем пересесть на автобус № 258, который ходит достаточно часто, чтобы доехать далее до остановки Malmaison-Château. Если есть желание и время немного прогуляться, можно поехать другим путем – на поезде RER, до остановки Rueil-Malmaison, дальше пройти пешком до моста Шату, а потом продолжить путь вдоль левого берега Сены, приблизительно три километра, по пешеходной тропе GR 11, после чего пройти через парковую зону прямо к замку. Такая прогулка займет немногим больше часа.

Впервые латинское название «Mala domus» (Дурной дом) появилось в источниках в 1244 году.

Однако еще в IX веке норманны, грабившие поселения и города, расположенные вдоль Сены, свозили сюда свою добычу. Откуда, по всей видимости, и происходит название «Дурной дом». Во всяком случае, биограф Жозефины Гектор Флейшман утверждает, что Мальмезон сохранил имя, «полученное от нормандских пиратов в IХ веке, означавшее «Скверное логовище» или «Гнилушки».

Ворота при въезде в Мальмезон

Сеньориальное владение Мальмезон, что также можно перевести как «Дурной дом», но уже с французского, впервые было упомянуто в XIV веке. В 1390 году землю вокруг Мальмезона купил офицер армии короля Карла VI Гийом Гуде.

Первое подобие замка было построено здесь в XVI веке, а потом, вплоть до 1763 года, поместье находилось во владении семейств Дюбуа, Давернь, Перро и Барантен. В частности, в 1622 году владельцем был Кристоф Перро, советник Парижского парламента.

Исследователь истории Мальмезона Бернар Шевалье утверждает, что замок был выстроен в 1610 году, но потом он еще долго достраивался – примерно где-то до 1686 года.

В самом деле, замок был построен – по крайней мере, его центральная часть – в XVII веке при советнике Перро, который потом уступил его капитану гвардейцев кардинала де Ришельё Гуитону де Форлаку, который находил удовольствие в том, чтобы устроиться поблизости от своего господина, расположившегося собственной персоной в замке Рюэй.

Граф Франсуа-Антуан Буасси д’Англа пишет, что «Мальмезон, входивший раньше в состав владения Рюэй, принадлежал кардиналу де Ришельё». А вот Бернар Шевалье представляется более точным, он утверждает, что «кардинал де Ришельё купил в 1633 году замок Валь-дю-Рюэй».

«Дурной дом» – кто сейчас позарится на недвижимость с таким названием? Но в ту давнюю героическую эпоху люди, без сомнения, были не слишком щепетильны, ибо малопривлекательное название владения никого не пугало. Впрочем, место было очаровательное, хотя чрезмерно сырое, но тогда люди мало забивали себе голову проблемами ревматизма. К тому же привлекательные окрестности позволяли на многое не обращать внимания.

Владение господина Лекуто дю Моле

В 1763 году сын и вдова канцлера Франции Анри-Франсуа д’Агессо, умершего в 1751 году, купили поместье Мальмезон, чтобы перепродать его через восемь лет одному из богатейших банкиров того времени Жаку-Жану Лекуто дю Моле.

Последний родился в 1740 году в Париже в семье богатого дворянина Жака-Феликса Лекуто, сеньора дез Обри и дю Моле, владевшего несколькими замками. В 1769 году (в год рождения Наполеона Бонапарта) этот самый Жак-Жан Лекуто дю Моле, после смерти отца перебравшийся в Париж, женился на своей кузине Женевьеве-Софи Лекуто де Ля Норай, которая была почти на тринадцать лет моложе его.

В апреле 1771 года супруги Лекуто дю Моле купили имение Мальмезон вместе со всеми его землями и замком. Денег на это было предостаточно, так как глава семьи был известным финансистом и владельцем банка «Лекуто».

Жили супруги Лекуто дю Моле на широкую ногу и ни в чем себе не отказывали. В 1776 году у них родилась дочь, которую назвали Полина-Лоретта (она умрет в 1802 году при родах). Через три года у них родился сын, Жак-Феликс, который потом станет префектом департамента Кот-д’Ор и бароном Империи (он умрет в Дижоне в 1812 году).

Женевьева-Софи, жена банкира, устроила в Мальмезоне литературный салон. Так тогда было модно. Там она принимала придворную художницу королевы Марии-Антуанетты Элизабет Виже-Лебрён, поэта Жака Делилля, философа-просветителя Мельхиора Гримма, писателя Бернарден де Сент-Пьера, и к тому же целую толпу прочих людей, в той или иной степени сочувствовавших надвигавшейся революции. Это, впрочем, не уберегло самого Жака-Жана Лекуто дю Моле от тюрьмы в годы революционного террора.

Элизабет Виже-Лебрён долго жила в Мальмезоне в 1788 году и написала портрет хозяйки имения, который сейчас выставлен в одном из парижских музеев.

Часто посещал Мальмезон и уроженец Перу Пабло де Олавиде, известный энциклопедист, бежавший в 1780 году из Испании во Францию из-за конфликта с инквизицией (его именем сейчас назван университет в Севилье). Считается, что он был любовником Женевьевы-Софи Лекуто дю Моле. Когда испанское правительство потребовало его выдачи, он под именем графа де Пилоса бежал в Женеву. Вернулся во Францию он в 1789 году и стал участником революционных событий. В 1791 году он обосновался в замке Мёнг, незадолго до этого купленном Жаком-Жаном Лекуто дю Моле. После ареста мужа Женевьева-Софи с детьми долго скрывалась в этом замке от преследований «санкюлотов», но это ей не помогло: в апреле 1794 года она все же была арестована по приказу Комитета Общественного Спасения и даже провела несколько месяцев за решеткой. Вместе с ней был арестован и Пабло де Олавиде, которому удалось вернуться в Испанию лишь в 1798 году (он умрет в 1803 году).

Для работ в Мальмезоне Жак-Жан Лекуто дю Моле в 1792 го-ду нанял известного архитектора Шарля-Франсуа Мандара, и тот построил в имении дом для актрисы Луизы-Розали Лефевр, известной как мадам Дюгазон, которая была любовницей хозяина имения. Кроме того, семья банкира немного расширила крылья замка, выходящие в сад.

Граф Франсуа-Антуан Буасси д’Англа пишет:

«Мальмезон был владением господина и госпожи Лекуто дю Моле, богачей из Парижа, которые за свой счет посадили прекрасный сад, который на долгие годы стал своеобразной моделью того, как можно украсить пейзаж: известный архитектор Морель создал его план, а аббат Делилль добавил ему славы, льстиво воспев его в одной из своих прекрасных поэм».

В апреле 1799 года Жак-Жан Лекуто дю Моле перепродал Мальмезон некоей Мари-Роз Таше де ля Пажери, и с этого, собственно, началась настоящая история этого замка, каких, по большому счете, в одной лишь Франции насчитывается несколько тысяч. Мальмезону в этом смысле повезло, так как упомянутая Мари-Роз Таше де ля Пажери к тому времени уже была гражданкой Бонапарт, той самой знаменитой Жозефиной, женой великого Наполеона.

Глава вторая. Каприз Жозефины

Биограф Жозефины Гектор Флейшман пишет:

«В 1798 году, когда, чтобы прицениться, поместье посещает Бонапарт, оно принадлежит дю Моле. Революция не отняла собственность у хозяев…

Генералу Мальмезон понравился, только цену он нашел слишком высокой.

Но Жозефина не признавала преград своим капризам. Она хотела Мальмезон. Поместье восхищало ее, как новая игрушка, как кашемир неведомых оттенков, как драгоценный камень. Она настроена так же, как тогда, когда без гроша в кармане и с долгами на шее сняла за известную цену дом на улице Шантрен.

Дело повел Шанорье, с которым Жозефина познакомилась в Круасси, во время нежных прогулок с Баррасом».

Приведенная цитата нуждается в пояснениях. Дворянин Поль Баррас был активистом Великой французской революции, инициатором термидорианского переворота 1794 года, фактическим правителем Франции в 1795–1799 годах. В 1792 году он был избран в Конвент, голосовал за смертную казнь короля, потом примкнул к якобинцам.

Поль Баррас активно содействовал выдвижению Наполеона Бонапарта, а еще он был любовником Жозефины. Считается даже, что это именно он познакомил Жозефину с Наполеоном.

В самом деле, именно Поль Баррас представил Наполеона Жозефине, та произвела на него впечатление, и стоило ей немного поощрить малоопытного в подобных делах генерала, как в его сердце запылала страсть. То, что репутация Жозефины была далеко не безупречна, а красота уже отцветала, для него не имело значения. В свете, где он теперь вращался, вообще господствовали легкие нравы. Жозефина же умела очаровать любого мужчину. Она ловко льстила Наполеону и, кроме того, разжигала его страсть тем, что заставляла усердно ухаживать за собой, прежде чем согласилась на брак, да и то лишь тогда, когда он получил новое блестящее назначение.

В Париже многие говорили, что Поль Баррас служил посредником между Жозефиной и влюбленным в нее Наполеоном. Однако влиятельный политик не просто желал отделаться от своенравной и расточительной женщины, уже изрядно надоевшей ему своими капризами, он хотел полностью нейтрализовать человека, честолюбие которого могло однажды сделаться опасным. Во всяком случае, брак Наполеона с Жозефиной был очень выгоден Баррасу, и он всячески поддерживал Наполеона в этом стремлении. Сделавшись, наконец, женихом Жозефины, Наполеон говорил ей, что у него много врагов, но это мало беспокоит его. Он не нуждается ни в чьей протекции. Скоро, наоборот, все будут искать его покровительства! С ним его сабля, а с нею он пойдет далеко!..

Что касается упомянутой улицы Шантрен, то именно на этой улице в 9-м округе Парижа Жозефина де Богарне 17 августа 1795 года, то есть за два месяца до ее судьбоностного знакомства с генералом Бонапартом, сняла дом у своей подруги Жюли Карро, бывшей жены великого актера Франсуа-Жозефа Тальма. Вдове казненного генерала Александра де Богарне этот дом обошелся в четыре тысячи ливров в год. Это была огромная сумма. При этом заплатившая ее женщина с двумя детьми на руках, приехавшая с острова Мартиника, тогда и мечтать не могла о том, что всего через девять лет она станет императрицей французов. Так откуда же у нее появились такие деньги?

Историк Фридрих Кирхейзен по этому поводу пишет:

«У мадам Тальенн Жозефина познакомилась с тогдашним комиссаром Баррасом, приобретшим вскоре большое влияние. Он без доклада входил к Терезии, бывшей в то время обладательницей его сердца и кошелька. Ему, знатоку женской красоты во всем ее разнообразии, понравилась нежная Жозефина, в которой своеобразно перемешивались французская элегантность и креольская небрежность. Терезия ничего не имела против этого. Баррас познакомил ее с богатым и щедрым банкиром Увраром. „Ребяческая ревность” была ей незнакома, и она спокойно уступила место своей подруге. Жозефина была очень довольна – теперь она была избавлена от всяких забот. О любви к Баррасу у обеих женщин, понятно, не могло быть и речи, а поэтому не было и признака ревности. Наоборот, они еще теснее сблизились друг с другом, чтобы сообща извлекать пользу из влиятельного покровителя.

Жозефина жила теперь в прелестном домике на улице Шантрен, который сняла у изящной Жюли Карро, разведенной жены актера Тальма. Дом был обставлен с большим комфортом, во дворе были стойла и целый ряд служб. Мадам де Богарне держала теперь двух венгерских лошадок и экипаж, полученный ею при посредстве одного благотворительного комитета. У нее были кучер, портье, повар, камеристка, словом, полное хозяйство, хотя комнаты и были обставлены довольно просто. Стол накрывался очень небрежно, но кушанья были всегда утонченные и изысканные. Сама она одевалась со вкусом и изяществом. Салон ее был центром старого и нового общества – в нем бывали выдающиеся представители всех партий.

Почти все издержки по ведению хозяйства оплачивал Баррас».

Когда в октябре 1795 года Наполеон появился у Жозефины в доме, он был буквально шокирован и подумал, что его новая знакомая страшно богата; умная креолка не стала его в этом разуверять.

Фридрих Кирхейзен продолжает свой рассказ:

«Бонапарт зачастил в дом на улице Шантрен. Жозефина пленила его. Она вскружила ему голову своим утонченным изяществом, своими роскошными волосами, причесанными на этрусский лад, и красивыми томными глазами. Она казалась ему идеалом женщины и была к тому же так благородна и богата. Он не имел ведь понятия, что за всем этим блеском скрывается такая нужда, что у этой элегантной дамы всего лишь шесть сорочек, что по будням она ест из глиняной посуды, что весь запас столового белья состоит из восьми скатертей и стольких же салфеток. Всего этого генерал Бонапарт не замечал. Он видел только ее, свою очаровательницу, которая одна была в состоянии дать ему высшее счастье. Ее стройное, гибкое тело, с таким искусством облекавшееся в тонкие ткани, ее пластичные формы и мягкие движения приводили его в восторг. Ему не приходило и в голову, что эта женщина шестью годами старше его. Жозефина замечала свою власть над ним и старалась ее использовать. Их отношения, однако, долгое время оставались чисто светскими. Лишь из более позднего письма Наполеона к Жозефине можно было заметить, как далеко зашло дело. Оно было написано после одного вечера, проведенного у Барраса и закончившегося, по-видимому, на улице Шантрен: „Я проснулся, преисполненный тобою. Твой образ и дивный вчерашний вечер опьянили меня. Дорогая, несравненная Жозефина, какое странное впечатление произвели вы на мое сердце. Если вы сердитесь, если я вас увижу опечаленной и озабоченной, я погибну от горя, спокойствие вашего друга будет навеки нарушено. Но зато как счастлив я буду, когда отдамся глубокому чувству, владеющему мною теперь, и выпью с ваших губ и из вашего сердца то пламя, которое меня сжигает… Через три часа я увижу тебя, пока же, mio dolce amor, тысячу поцелуев. Мне же ни одного, – они сжигают мою кровь”».

9 марта 1796 года они поженились, и Наполеон тут же покинул дом на улице Шантрен. Безжалостное правительство направило его на войну в Италию уже на третий день после свадьбы.

После ряда блестящих побед генерала Бонапарта в Италии улица Шантрен в его честь была переименована в улицу Победы, а 26 марта 1798 года Наполеон выкупил дом Жозефины (теперь он стал домом № 60 по улице Победы) за 52 400 ливров и полностью переоборудовал его.

Теперь – несколько слов о некоем Шанорье, который «повел дело» о покупке Мальмезона.

Жан Шанорье был известным французским агрономом и политическим деятелем, и он имел замок в Круасси-сюр-Сен. В 1794 году Жозефина, у которой только что отправили на эшафот первого мужа, скрывалась от возможных преследований в Круасси, где она отдала своих детей в обучение (сына Эжена – к столяру, дочь Гортензию – к Жюли Блезо, портнихе из замка Шанорье). В замке Круасси тогда собирались многие бывшие аристократы из Парижа. Бывал здесь и Поль Баррас, «покровительствовавший» Жозефине.

Мальмезон находился поблизости, и Жозефина частенько в дымке вечерних туманов смотрела на его крыши, которые ей бесконечно нравились. И вот теперь, став женой победоносного генерала Бонапарта и узнав, что Мальмезон продается, она настоятельно пожелала приобрести его.

Наполеона, как мы уже сказали, не вдохновила цена выставленного на продажу имения. Но стоило мужу отправиться в Египет, как Жозефина, увлеченная своим замыслом, решила довести его до конца.

Жан Шанорье, который после революции эмигрировал в Швейцарию, но потом вернулся в Круасси, оказался рядом и взялся «по старой памяти» помочь Жозефине в осуществлении этой операции. 2 марта 1799 года он отправился для осмотра Мальмезона, и донесение, сделанное им Жозефине, еще более поощрило ее к покупке.

Гектор Флейшман пишет:

«Владение занимает 387 десятин, из которых 75 отданы парку. Есть лес, виноградники, луга и пашни.

Переговоры тянутся с вантоза до конца жерминаля. Жозефина начинает выказывать нетерпение. Она пишет гражданину Ренувье, что с нетерпением ждет окончания дела. Сама мадам Реноден интересуется Мальмезоном. 2 флореала она пишет Кальмеле, спрашивая: „Купила ли Жозефина Мальмезон? Некоторые говорят – да, другие – нет. А когда я говорю, что ничего не знаю, – это похоже на то, будто я хочу все скрыть”.

Не стоило беспокоиться. В тот же день сделка была удачно завершена, и Жозефина сделалась собственницей Мальмезона, купив его за 225 000 франков. Мебель обошлась в 37 516 франков. 9111 франков – за купчую.

Из этих 271 627 франков Жозефина не отдаст и четвертой части. Она уплатит только за мебель. „Победа доставит бронзу”, – гласили приказы по армиям Конвента. Это Жозефине по вкусу. Она решает, что генерал внесет остальные деньги, когда вернется из Сирии. Если только вернется».

Жан Шанорье, активно посодействовавший этой сделке, позже, когда Наполеон станет Первым консулом, будет назначен президентом Сельскохозяйственного общества департамента Сена-и-Уаза, депутатом Совета Пятисот и членом Института Франции по ветеринарной секции. Вот что значит вовремя дать дельный совет и оказать содействие нужному человеку…

Жозефина умела быть благодарной. Но вот вопрос, откуда у нее взялись деньги на мебель – 37 516 франков? Их дал Наполеон? Едва ли. Тогда кто? Это так и осталось неизвестным.

Биограф Жозефины Гектор Флейшман делает предположение:

«Одна из самых легковесных версий – Баррас расщедрился. И якобы в возмещение долга Жозефина „разрешила ему наслаждаться ее прелестями без покрывал”.

Баррас протестует, заявляя, что это Жозефина желала подарить ему Мальмезон».

На самом деле, Поль Баррас, по словам историка Фридриха Кирхейзена, «не всегда бывал щедрым возлюбленным. Деньги он давал неохотно, так как сам в них нуждался. Он любил платить натурой».

Глава третья. Роман с Ипполитом Шарлем

Он уехал на войну, а она безумно влюбилась

Итак, 21 апреля 1799 года мадам генеральша Жозефина Бонапарт в отсутствие своего мужа, отправившегося воевать в Египет, подписала при помощи нотариуса Рагидо (того самого, что в марте 1796 года в мэрии 2-го округа Парижа изготовил брачное свидетельство для Наполеона Бонапарта и Жозефины де Богарне, урожденной Таше де ля Пажери) акт о покупке имения Мальмезон, до этого принадлежавшего банкиру Жаку-Жану Лекуто дю Моле.

Биограф Жозефины Гектор Флейшман пишет, что во время второй большой отлучки мужа, когда тот с надеждами на блестящую победу отправился в Египет и Сирию, Жозефина вновь «решила утешиться в соломенном вдовстве». Едва переселившись в Мальмезон, она пригласила туда Ипполита Шарля. «Он явился в кабриолете, запряженном кобылой, известной как самая резвая лошадь Парижа. Скоро Шарль устроился там на жительство».

С этим красавцем-капитаном Жозефина познакомилась, когда ее муж покрывал себя славой на полях сражений в Италии. Тогда, преисполненный гордости Бонапарт жаждал продемонстрировать свое могущество перед обожаемой женой, а посему он стал настойчиво призывать Жозефину приехать к нему в Италию. Но креолка не имела никакого желания променять прелести Парижа на дискомфорт военно-полевой жизни. Кроме того, она была так влюблена в своего Ипполита Шарля, что и не помышляла его покинуть.

Историк Андре Кастело пишет:

«Жозефина не торопилась ехать к мужу. У нее теперь голова забита другим – она безумно влюбилась в Ипполита Шарля, который был на девять лет младше ее. Он неотразим! К тому же он ее так развлекает! Наполеону это не дано, может, иногда, да и то невольно. Воспоминания о муже ее не тяготили. Имя генерала Бонапарта было у всех на устах, только не у его жены».

Десмонд Сьюард описывает Ипполита Шарля следующим образом:

«Невысокого роста, смуглый, с иссиня-черными волосами, он был большим любителем производить впечатление на дам щегольскими нарядами. Жозефина как-то заметила, что была убеждена, что „никто до него толком не знал, как повязывать галстук”. Это был законченный ветреник и, что самое главное, в отличие от вечно мрачного корсиканца неизменно пребывал в радостном состоянии духа. Все дамочки тех дней, включая мадам Рекамье и Тальенн, были от него без ума, несмотря на его провинциальные манеры. Покровительница Шарля представила его самым влиятельным особам парижского общества. Само собой разумеется, родня со стороны мужа приложила все усилия, чтобы слухи о неверности супруги достигли ушей генерала Бонапарта».

Последнего избежать было невозможно. Естественно, все это стало известно Наполеону и вызвало в нем страшную вспышку ревности. Он приказал провести тайное расследование и обнаружил, что этот ловкий капитан служил посредником между продажными членами Директории и армейскими интендантами, спекулируя на поставках продовольствия для его армии. Ему сообщили также, что капитан Шарль доставлял Жозефине сокровища, награбленные в городах Италии: собрания античных медалей, жемчужные браслеты, бриллиантовые колье, картины, золотые и серебряные изделия…

Жозефина. Художник Анри Франсуа Ризенер

Когда Жозефина все же приехала к мужу в Италию, тот незамедлительно заявил ей:

– Только что я приказал арестовать капитана Шарля…

Страх, перекосивший ее лицо, огорчил Наполеона, но он продолжил:

– Я знаю, что он покровительствовал грабежам и совершал грязные сделки…

Жозефина заплакала.

– Завтра утром он будет осужден военным советом и в полдень расстрелян!

Жозефина упала в обморок. На этот раз любовь взяла верх над гневом, Наполеон кинулся к ней и, обвиняя себя в жестокости, принялся бормотать извинения:

– Я его прощаю… Не будем больше говорить об этом… Я лишь выгоню его из армии, вышлю в Париж…

Историк Андре Кастело пишет:

«Наполеон разомлел, смирился и чуть ли не сам стал извиняться перед ней! А Шарлю на все наплевать, его компания продолжала заниматься незаконными сделками. Каким же образом Жозефине, любовнице Ипполита, удалось добиться своего? Очень просто. Она вдруг отважно заявила, что поедет с мужем в Египет. Вояка-муж был сражен наповал ее женской самоотверженностью. Но до выхода в море еще далеко, и она, вполне естественно, найдет тысячу предлогов, чтобы остаться во Франции и возобновить в спокойной обстановке любовный дуэт с гусаром, столь неловко „прерванный ужасной жестокостью этих монстров”».

На следующий день Ипполит Шарль навсегда покинул Италию.

Неделей позже Жозефина тоже решила вернуться в Париж.

В декабре 1797 года она прибыла в Париж, оставив мужа в Италии. Ее приезд стал триумфом. Толпы народу с восторгом приветствовали «спутницу жизни великого героя, чьи подвиги достойны античных времен». Стреляли из пушек, трубили в трубы, дети кидали цветы, поэты читали стихи. Креолка принимала все эти почести с любезным видом, но сама думала совершенно о другом: она торопилась найти своего дорогого Ипполита Шарля.

Их встреча была весьма бурной.

Новая встреча двух любовников

Ги Бретон описывает парижскую встречу Жозефины и Ипполита Шарля следующим образом:

«После двух недель разлуки они ринулись друг к другу с такой страстью, что их любовные забавы иногда прерывались самыми бурлескными эпизодами.

Послушаем Пьера Аделена:

„Как только Жозефина вышла из кареты, месье Шарль увлек ее в спальню, где для удобства в любовных забавах две кровати были поставлены бок о бок. Они приступили к делу с таким пылом, что повешенный над кроватью коврик затрясся и с шумом свалился на них. Горничная, прибежавшая на шум, отогнув ковер, увидела голых любовников, смеющихся до изнеможения. Они встали, выпутав ноги из ковра, и сразу снова ринулись друг к другу, так что горничная из скромности поспешно удалилась.

Оставшись одни, любовники взобрались на сдвинутые кровати и начали резвиться, катаясь по ней время от времени, как пара игривых щенков.

Жозефина, бравшая уроки галантных игр у мадам Тальенн, показывала любовнику сложные позиции, разжигая его любовное неистовство. Но переизбыток страсти привел к тому, что сдвинутые кровати разъехались и любовники очутились на полу.

Снова появилась малютка горничная, помогла любовникам привести ложе в порядок, после чего вернулась к своим делам.

Ничуть не обескураженные, любовники снова залезли на кровать и продолжали свое занятие, но – увы! – последовала новая катастрофа. Когда маленький капитан пылко трудился, даруя блаженство своей возлюбленной, сорвалась драпировка над кроватью и любовники оказались в темноте. На их крики снова явилась безмолвная горничная, распутала штору и исчезла”».

Возвращение Наполеона из Италии

На следующий день любовники отправились попутешествовать по окрестностям Парижа.

Генерал Бонапарт в это время, окончательно сокрушив австрийцев, подписал с ними мир в Кампо-Формио и 5 декабря 1797 года вернулся в Париж.

Историк Поль-Мари-Лоран де л’Ардеш описывает его приезд следующим образом:

«Встреча Наполеона парижанами была такова, какой он мог ожидать от народного к нему благорасположения, приобретенного громкими делами. Директория, поставленная в необходимость быть официальным отголоском общественной благодарности, скрыла свою зависть и опасения и дала в Люксембургском дворце блистательный праздник покорителю Италии…

Наполеон выступил с краткой речью, в духе тогдашнего расположения умов французского народа, и из скромности приписал Директории честь заключения мира. Но этой официальной скромности требовали от него обстоятельства, и Директория не была ею обманута.

С этой поры Наполеон на деле один заменил собой правительство республики в отношении к европейской дипломатии, сосредоточил в себе всю власть и говорил от имени Франции не то, чего хотела Директория, а то, чего требовали его собственные виды на будущее.

С самого времени похода в Италию, и особенно со времени битвы при Лоди, Наполеон начал прилагать усилия, чтобы заставить французскую политику утратить тот жесткий характер, который она приняла с самых пор ужасной борьбы 1793 года… Ему показалось, что наступило время положить конец революционному фанатизму, который он прежде считал нужным и которым сумел уже воспользоваться. В отношениях своих с королем сардинским, Папой и австрийским императором он показывал тот дух умеренности и миролюбия, который свойственен людям, поставившим себя выше требований и страстей мятежных партий. Это расположение было в особенности заметно при конференциях, вследствие которых был заключен мир в Кампо-Формио.

Он сам сказал впоследствии, уже в бытность свою на острове Святой Елены: „Начала, которые должны были руководствовать действиями республики, были определены в Кампо-Формио: Директория не вмешивалась в это дело”. И таково было существенное могущество этого человека, что Директория, которую он, таким образом, отстранил от всякого влияния на дела, присваивая одному себе всю верховную власть, сосредоточенную в ней, не только не осмелилась потребовать отчета в его поступках, но еще рассыпала перед ним, посредством своего президента, самые напыщенные комплименты.

„Природа, скупая на произведение чудес, – сказал Баррас в своей ответной речи, – нечасто рождает людей великих; но она захотела ознаменовать зарю свободы одним из этих феноменов, и величественная французская революция, дело новое в истории наций, должна была внести имя нового гениального человека в историю мужей знаменитых”.

Эта лесть, вынужденная общественным мнением от зависти, обличает высокое положение, в которое Наполеон поставил себя; и здесь нельзя не заметить, что Баррас, глава тогдашнего французского правительства, счел необходимым говорить подобным образом простому генералу, своему подчиненному, так же точно, как впоследствии и в том же самом месте говорил ему президент сената, то есть первый из его служителей».

А где мадам?

На самом деле, прежде чем явиться к членам Директории, Наполеон поехал на улицу Шантрен, переименованную в улицу Победы, чтобы обнять свою жену.

Но дом, понятное дело, оказался пустым. Пробежав по комнатам, Наполеон встретил слугу и спросил:

– А где же мадам?

Когда он узнал, что Жозефины нет в Париже, глаза ревнивого корсиканца налились кровью.

В этот момент с поклоном вошел управляющий и протянул Наполеону пачку счетов.

– Это вам, мой генерал! – сказал он.

Оказалось, что в отсутствие мужа Жозефина заново отделала и меблировала дом. Счетов было на такую сумму, что расстроенный Наполеон надолго заперся в своей комнате, приказав никому его не беспокоить.

Историк Андре Кастело отмечает:

«Жозефина приказала провести дорогостоющий ремонт. Спальня на первом этаже превратилась в боевую походную палатку из пестрой ткани, с креслами в виде боевых барабанов. Кровати на античный манер могли сближаться или удаляться, благодаря хитроумному пружинному устройству. Все было сделано по последнему слову, на заказ».

Лишь на следующий день он отправился в Люксембургский дворец, где Директория организовала в его честь пышную церемонию. Можно себе представить, что восторженные крики «Да здравствует Республика! Да здравствует Бонапарт!» не особенно порадовали его. Ну, право же, что ему было до хвалебных речей министров, членов Совета Старейшин и Совета Пятисот, чиновников самого высокого ранга, если рядом не было его Жозефины! Если рядом не было человека, которого он любил больше жизни, ради которого он и совершил все свои подвиги в Италии. Такой праздник не представлял для Наполеона никакого интереса. Более того, слушая поэмы и гимны в свою честь, он думал лишь об одном: раз Жозефины нет здесь, значит, она продолжает его обманывать и с ней надо разводиться…

Историк Десмонд Сьюард по этому поводу пишет:

«Женщины! Как они смеют обманывать меня! – негодовал он. – Да обрушатся на их головы все несчастья. Я сотру в порошок всю свору ее щенков и прихлебателей. Что до нее самой – развод, и только развод!» Он даже написал брату Жозефу: «Я страдаю от личного горя. Наконец, пелена спала с моих глаз…»

Пасынок Наполеона, Эжен де Богарне, написал, чтобы предупредить мать:

«Ты знаешь, мама, я этому не верю, но генерал действительно весьма расстроен. Тем не менее со мной он держится даже более дружески, чем обычно. Похоже на то, что он пытается доказать мне своим поведением, что дети не отвечают за прегрешения матерей».

Лишь 2 января 1798 года Жозефина прибыла в Париж, такая красивая, такая волнующая и кокетливая, и она, как всегда, нашла тысячу оправданий своему отсутствию, а Наполеон, как всегда, сам не заметил, как оказался у ее ног и все ей простил. Правильно говорят, что страсть сильнее ревности. А любовь – она, как горячка. Она делает глупыми даже самых умных людей, а слабыми – даже самых сильных. Короче говоря, «несите прочь медикамент, болезнь любви неизлечима».

Сомнительные сделки Ипполита Шарля и Жозефины

Несколько дней спустя прибыл и Ипполит Шарль, и Жозефина снова занялась устройством его дел. Она рекомендовала его в одну торговую компанию, получавшую немалые барыши, снабжая французскую армию некачественными гетрами и рубашками, скверным фуражом и негодными лошадьми. Говорят, что любвеобильная креолка получала от этой компании неплохие комиссионные.

Историк Десмонд Сьюард по этому поводу пишет:

«Жозефина, которая так и не прекратила тайком видеться с Ипполитом Шарлем, возобновила с ним свой страстный роман, как только ее внушавший ужас супруг оказался вдали от дома. Живя в основном на средства от сомнительных сделок (на которых ему и удалось сколотить себе капитал), Шарль был в восторге от того, что заново обзавелся богатой любовницей, пусть даже на девять лет его старше».

В марте 1798 года Наполеон узнал от своего брата Жозефа о делах Жозефины, а также о том, что она практически ежедневно встречается с Ипполитом Шарлем в одном из домов предместья Сент-Оноре.

Ги Бретон рассказывает:

«Разъяренный Бонапарт бросился к жене, в жестоких словах высказал все, что думает о ней, для полноты эффекта разбил цветочный горшок и ушел, хлопнув дверью.

Жозефина сразу же написала Ипполиту, предупреждая его об опасности. Письмо сохранилось. В нем звучит ненависть Жозефины к семье Бонапартов. Вот оно, со всеми особенностями стиля и орфографии:

“Жозеф имел вчера крупный разговор со своим братом. Меня стали допрашивать, знакома ли я с месье Бодэном и правда ли, что я постаралась обеспечить ему поставки для армии в Италию, и что им известно, что Шарль живет в доме месье Бодэна на улице Сент-Оноре, в доме № 100, и я хожу туда каждый день. Я ответила, что обо всем этом понятия не имею, а если он хочет развода, пусть так и скажет, зачем все эти фокусы, а я самая бесталанная и несчастная из женщин.

Да, мой Ипполит, я их ненавижу; моя любовь и нежность принадлежат только тебе; они видят, как они мне омерзительны, будучи причиной моей разлуки с тобой; они видят мою тоску, мое отчаяние. Ипполит, я покончу с собой, да, я хочу покончить свою жизнь, которая отныне для меня тягостное бремя, раз я не могу посвятить ее тебе.

Увы! Что же мне делать? Но что бы они ни делали, я не покорюсь этим монстрам…

Умоляю тебя, скажи Бодэну, чтобы он говорил, что он меня не знает; что он получил снабжение Итальянской армии вовсе не через мое посредство; чтобы он приказал портье на улице Сент Оноре говорить, что он меня в жизни не видел; чтобы он не использовал рекомендательных писем, которые я ему дала, когда он начал свои дела в Италии… Ах, я боюсь, что это Жюдье выдал нас Жозефу… Но знай, что как бы они меня не мучили, они не в силах оторвать меня от моего дорогого Ипполита, мой последний вздох будет о тебе.

Я сделаю все, чтобы увидеть тебя сегодня. Если мне не удастся, я пошлю к тебе завтра Блондэна, чтобы назначить час встречи в саду Муссо…

Прощай, мой Ипполит, тысяча поцелуев пламенной любви”».

Отправив это письмо, как утверждает Ги Бретон, Жозефина явилась к Наполеону и «осыпала его ласками, а он, как всегда, не мог перед ней устоять».

Ипполит Шарль в Мальмезоне

В мае 1798 года Наполеон опять надолго уехал из Парижа.

Историк Поль-Мари-Лоран де л’Ардеш пишет:

«Решение об экспедиции в Египет было принято. Директория не противилась исполнению этого проекта, потому что ее недальновидность, усматривая опасности одного только следующего дня, заставляла ее желать удаления знаменитого воина, и она не рассчитала, что новые его успехи послужат к большему обожанию нации и, следовательно, умножат к нему любовь народа, чего именно Директория и опасалась. Бонапарт, который один составил план экспедиции, один и занялся его исполнением и принял на себя все устройство войск, назначенных в экспедицию…

Когда Наполеона спросили, долго ли он намерен оставаться в Египте, он отвечал: „Или несколько месяцев, или шесть лет, глядя по обстоятельствам”».

Жозефина проводила мужа до Тулона. Наполеон страстно любил ее, и их расставание было самым трогательным. Предвидя опасности, предстоявшие Наполеону, они вполне могли думать, что расстаются навечно. Эскадра вышла в море 19 мая.

На самом деле, Наполеон вернется из Египта лишь 16 октября 1799 года, то есть через семнадцать месяцев.

Ипполит Шарль остался с Жозефиной в Париже, а в апреле 1799 года он обосновался в только что купленном Жозефиной Мальмезоне.

Биограф Жозефины Гектор Флейшман не может удержаться от романтических ноток в повестновании:

«Он жил в Мальмезоне как хозяин…

Из письма Эжена к матери мы узнаем, что „крепыш” принес креолке собачку, что он возил ее в Итальянскую оперу и закрытые ложи…

В Мальмезоне от флореаля до фруктилора лениво тянулись счастливые дни. Любовники, забывшие о человеке, который тем временем являл миру победы в долинах фараонов, гуляют в прекрасных тенистых садах.

А в дальнем далеке, среди пыльных вихрей пустыни, под ослепительным солнцем шла бойня. Это – сиюминутная эпопея, врезанная в эпопею прошлого, это – лавры, белые от пыли; это – смертельная усталость и смерть, сменяющая изнеможение.

А здесь, в Мальмезоне, на берегу Сены, чьи воды неторопливо движутся мимо шелестящих тополей, – весна, исполненная свежести…

Немая красота убаюкивающих вечеров…

Пурпурное солнце на закате прощается со всем живым, и начинается мистерия появления мрачного лика ночи…

Может быть, ступая по мозаичным полам своего египетского дворца, муж Жозефины вспоминает такие же вечера… Когда запах земли казался нежным ароматом неба…

Бонапарт еще не знает о мальмезонской идиллии. А когда узнает, сможет ли он уснуть в духоте египетской ночи? Будут ли в его висках стучать молотки? Будет ли он сжимать кулаки? Будут ли его глаза полны безумием? Будет ли он взывать к вероломным любовникам, блуждающим по садам Мальмезона с губами, влажными от поцелуев?»

Разговор с генералом Жюно

Наполеон конечно же узнал о мальмезонских похождениях своей жены. Уже 3 июня 1799 года ему обо всем рассказал его верный адъютант Жан-Андош Жюно.

Тогдашний секретарь Наполеона Луи-Антуан де Бурьенн свидетельствует:

«Я увидел Бонапарта, прохаживающегося одного с Жюно, как это довольно часто с ним случалось… Лицо генерала, всегда лишенное румянца, сделалось между тем, как я не мог узнать тому причины, еще белее обыкновенного. В чертах его было нечто судорожное, во взоре нечто дикое, и он несколько раз ударил себя по голове. Поговорив еще с четверть часа, он оставил Жюно и подошел ко мне. Я никогда еще не видывал его столь недовольным, столь задумчивым».

Собственно, Наполеон догадывался о проделках Жозефины и раньше. Вся его родня, начиная с матери и кончая самой младшей сестрой и невесткой, не исключая даже и Жерома, постарались, чтобы Наполеон узнал в мельчайших подробностях о жизни его жены в Париже. Но больше всех постарался Жюно.

Различные авторы излагают суть произошедшего по-разному, путаясь при этом в хронологии и деталях.

Жак Бенуа-Мешэн:

«Тем временем, Жюно получил письмо от своей семьи, в котором говорилось о том, что Жозефина открыто обманывает своего мужа, а весь Париж над этим потешается. Возмущенный, даже не представляющий той ярости, которую он спровоцирует, Жюно показал это письмо Бонапарту. Тот же был этим потрясен».

Рональд Делдерфилд:

«Его (Наполеона. – С.Н.) вера в собственную звезду и свои таланты сохранилась, но личная гордость и вера в счастливую семейную жизнь получили что-то вроде смертельного удара, когда адъютант Жюно как-то утром попросил у него частной аудиенции и вручил письмо, которое не сумели перехватить английские дредноуты. В письме содержался подробный отчет о бесстыдной связи Жозефины с Ипполитом Шарлем. Жюно, вероятно, делал это скрепя сердце. Этих мужчин связывали не только служебные отношения как главнокомандующего и его подчиненного. Они также были уже в течение пяти лет друзьями… Верность Жюно Наполеону (он всю жизнь обожал его) оказалась настолько непоколебимой, что не позволила ему сжечь письмо, умолчав о его содержании».

Ярость Наполеона была беспредельной. Он осыпал страшной бранью имя, бывшее еще вчера ему таким дорогим:

– Женщины! Жозефина! А я в шестистах милях расстояния от нее… Как она могла меня обмануть! Ну, берегитесь! Я уничтожу весь этот выводок молокососов и франтов… А с ней я разведусь… Да, разведусь! Устрою публичный, скандальный развод!

После этого Наполеон обрушился на своего секретаря Бурьенна:

– Если бы ты меня любил, то ты уведомил бы меня обо всем, что я теперь узнал от Жюно: вот истинный друг!

Гертруда Кирхейзен пишет:

«Жюно, несомненно, рассказал больше, чем он знал, а Наполеон был легковерен да к тому же не имел уже прежнего доверия к Жозефине. Впрочем, это были последние вспышки той страсти, которая в своей силе и стойкости не угасла бы никогда, если бы она нашла больше пищи на том очаге, где она зажглась».

Бурьенн начал осторожно успокаивать главнокомандующего. Возможно, он сказал ему, что подозрения Жюно были слишком преувеличены, и, чтобы сменить тему, заговорил о славе Бонапарта.

Но в ответ Наполеон насупил брови.

– Моя слава! – воскликнул он. – О! Не знаю, что бы я отдал за то, чтобы все, что я услышал от Жюно, оказалось неправдой, настолько я люблю эту женщину!

Позднее Бурьенн напишет в своих «Мемуарах»:

«Я увидел, что Жюно дозволил себе предосудительную нескромность с генералом и что если госпожа Бонапарт действительно была в чем-то виновата, то он слишком преувеличил вину ее».

Бурьенн якобы сразу нашел поведение Жюно предосудительным, нескромным, достойным порицания и даже глупым. Но интересно, что давал эти «смелые» и «объективные» оценки Бурьенн не по свежим следам, а спустя тридцать лет после описываемых событий и после смерти Жюно и Бонапарта – главных действующих лиц, способных что-либо уточнить или опровергнуть. К тому же у Бурьенна были все, в том числе и очень личные, основания ненавидеть чрезмерно правдивого и преданного Бонапарту Жюно.

Но оставим личные мотивы Бурьенна, не о нем сейчас идет речь. Очевидно, что несколько позже Наполеон взял себя в руки и ни с кем не говорил на эту тему. Жюно, впрочем, его откровения дорого обошлись.

Простодушный, желавший сделать все как лучше, Жюно не учел того, что рассказать другу о неверности его жены – отнюдь не самый удачный способ укрепления дружеской привязанности. Подобная «доброжелательность» опасна еще и потому, что она наносит удар по гордыне, задевает чувство собственной значимости и вызывает обиду и желание нанести ответный удар. Особенно у корсиканца.

Петь дифирамбы подруге друга – это вопрос склонности. Но петь дифирамбы его жене – это уже вопрос необходимости, больше того, личной безопасности. Бедный Жюно и предположить не мог, что в дружбе, как и во многом другом, нужна не откровенность, а дипломатия.

А может быть, Жюно просто думал, что объявление этой новости подтолкнет Бонапарта ускорить свое возвращение во Францию?

Эту последнюю версию категорически отвергает Сильвен Дюбьеф:

«Некоторые утверждают, что Жюно хотел этим откровением спровоцировать досрочное возвращение во Францию, другие объясняют его действия обыкновенной глупостью. Как для этого надо плохо знать Жюно! Обвинения его в махинациях лишены здравого мысла: он был к этому неспособен, достаточно посмотреть на его карьеру, чтобы в этом убедиться. Напротив, он был честным и непосредственным. А кроме того, он обожал Бонапарта».

Главное для нас здесь заключается в необратимости и непоправимости последствий тех нескольких фраз, сказанных у Аль-Ариша, которые предопределили для Жюно все последующие события его жизни (по свидетельству Бурьенна, вся беседа длилась не более четверти часа).

А.З. Манфред пишет:

«Бонапарт никогда не простил ему сказанного у Аль-Ариша. Из всех близких к Бонапарту генералов Жюно оказался единственным, не получившим звания маршала».

Вторит академику Манфреду и Ги Бретон:

«Жюно заплатил за свою бестактность. Помня о Мессудии, Бонапарт постоянно отказывался сделать его маршалом».

Собственно, эти два мнения российского и французского авторов лишь в более или менее корректной форме формулируют нижеследующее высказывание свидетеля описываемых событий Бурьенна, который писал: «Я заметил впоследствии, что он (Наполеон. – С.Н.) никогда не простил ему этой глупости; и могу сказать, почти наверное, что это было одною из причин, по которым Жюно не был сделан маршалом Франции, подобно многим из его товарищей, которых Бонапарт меньше любил, чем его. Можно себе представить, что Жозефина, узнавшая потом от самого Бонапарта о речах Жюно, не слишком много оказывала ему расположения».

К сожалению, вышеописанный эпизод стал вехой, как бы разделившей жизнь Жюно пополам – на «до» и «после». До – искренняя дружба и близость к Наполеону и, как следствие, неизменный успех и слава; после – постепенное отдаление от Наполеона, череда неудач, недоразумений и досадных поражений и, как результат, самоубийство. Верно говорят французы – в каждом деле ищите женщину…

Мой настоящий муж – это ты

Больше всего Наполеона возмутило сообщение о том, что Жозефина устраивала в Мальмезоне разорительные приемы, на которых она и Ипполит Шарль принимали гостей как хозяева замка. По вечерам она прогуливалась с ним по аллеям, и поздние прохожие на дороге в Сен-Жермен имели возможность поглазеть на них. Впав в обман по причине изящного сложения молодого офицера, некоторые думали, что гражданка Бонапарт гуляет, обняв своего сына Эжена…

Одна из соседок, например, увидев их вечером в саду, вернулась домой и написала такие назидательные строки:

«Ее видели на тропинках парка; по вечерам в лунном свете ее фигура в белом платье и белой вуали, опирающаяся на руку сына, одетого в черное или синее, производила фантастический эффект: казалось, что это две тени или два призрака… Бедная женщина! Может быть, она вспоминала о своем первом муже, убитом палачами Революции; она думала и о втором муже, который мог быть в любое мгновение сражен пушечным ядром. И как же его в таком случае похоронят без мессы там, среди мусульман?»

Но у Жозефины и в помине не было таких благочестивых опасений. После прогулки она увлекала Ипполита Шарля на широкую кровать, и они развлекались, перепробовав едва ли не все самые разнообразные и дерзкие позиции.

Поздно вечером 9 октября 1799 года, как обычно, Жозефина лежала на своей кровати в Мальмезонском замке совершенно голая. Рядом с ней, раскинув руки, лежал ее Ипполит Шарль.

Любовная битва только что закончилась, а теперь они мирно отдыхали, набираясь сил для новых свершений, и беседовали:

– Что-то от Бонапарта нет никаких вестей… Наверное, он погиб там в песках Египта. Впрочем, если это так, то тем лучше… Для любви он – конченый человек…

Сказав это, она с усмешкой положила ногу на живот Ипполита Шарля и вдруг заявила:

– Мой настоящий муж – это ты! Вот разведусь и выйду за тебя замуж…

Дальнейшее Ги Бретон описывает так:

«Она впилась взглядом в лицо своего любовника. То, что она увидела, не обрадовало ее. Капитан гусаров растерянно молчал. На глазах Жозефины черты его неузнаваемо преображались: рот запал, нос удлинился, лицо стало маской ошеломленного полишинеля. Совершенно очевидно, что он понял, какие последствия может повлечь за собой брак с креолкой.

Жозефине стало ясно, что она промахнулась. Накануне она обсуждала с Баррасом и Гойе, председателем Директории, проблему своего развода с Бонапартом. Баррас был решительно против; Гойе, надеявшийся впоследствии стать ее любовником, поддержал план Жозефины.

Однако отсутствие энтузиазма, проявленное месье Шарлем, решало вопрос. Неспособная долго сосредоточиться на одной мысли, беспечная креолка решила развеселить нахмурившегося любовника и стала щекотать ему подмышки.

Отставной капитан, поняв, что опасность миновала, вздохнул с облегчением».

Как всегда, ночь прошла бурно, и любовники в сладостном изнеможении заснули.

Бегство Наполеона из Египта

А на следующий день, 10 октября 1799 года, Наполеон прибыл в Париж.

Финал его злоключений в Египте и Сирии Поль-Мари-Лоран де л’Ардеш описывает так:

«Бонапарт послал парламентера к английскому адмиралу. Тот прислал ему номер французской газеты от 10 июня 1799 года. Наполеон, который жаловался, что давным-давно не имеет никаких известий из Франции, жадно принялся за чтение листка. Он увидел из него печальное положение дел республики и поражение ее войск, которых в ту пору бил Суворов в Италии, и вскричал: „Так и есть! Предчувствие не обмануло меня! Италия пропала!!! Экие негодяи! Все плоды наших побед потеряны! Приходится мне ехать”.

С этой самой минуты он решился возвратиться в Европу и сообщил свое намерение Бертье и адмиралу Гантому, которому поручено приготовить два фрегата, „Мюирон” и „Каррер”…

Желала ли Директория возвращения Бонапарта, отъезд которого она видела с таким удовольствием? Говорили, что Трельяр, Ларевельер-Лепо и Баррас писали Наполеону, и будто это-то письмо и заставило его решиться оставить Египет. На этот счет существует столько разноречивых показаний, что согласовать их трудно; нам кажется всего вероятнее то, что Наполеон, отказавшийся от своих видов на Восток неудачей сирийской кампании и извещенный о ходе дел и расположении умов во Франции, предположил, что наступило уже время обнаружить свои честолюбивые виды и обратиться на Запад».

Бросив остатки своей армии, Наполеон отплыл из Александрии 23 августа 1799 года. С собой он взял лишь генералов Бертье, Мармона, Бессьера, Мюрата, Ланна и Андреосси, верного Дюрока и Эжена де Богарне, а также любимых ученых Монжа и Бертолле. Чудом успользнув от британских кораблей в Средиземном море, 6 октября он сошел на французский берег в районе Фрежюса.

Портрет Наполеона в его рабочем кабинете. Художник Жак-Луи Давид

Многие осудили Наполеона за этот поступок.

Генерал Клебер, например, которого Наполеон оставил вместо себя во главе армии, взорвался:

– Наш командир бежал, как напроказивший лейтенант, узнав, что слухи о его долгах и разных неблаговидных проделках становятся главной темой разговоров в гарнизонных кофейнях.

Историк Виллиан Слон пишет:

«Великий беглец без труда уверил себя, что совершает геройский подвиг, рискуя жизнью для спасения Франции, так как по Средиземному морю сновали взад и вперед английские крейсеры. Разумеется, он сам мог руководствоваться при этом такими соображениями: „Предполагалось устроить в Египте колонию, и эту задачу он выполнил. Возвращаясь во Францию, он пользовался правом, которое было ему предоставлено Директорией, и делал только то, что было решено уже заранее”. Ему незачем было, однако, ждать приговора потомства, чтобы уяснить себе недостойность подобного образа действий по отношению к египетской армии. Не подлежало сомнению, что Наполеон выказал бы себя в большей степени героем, если бы остался в Египте и разделил с ней последствия проекта, почин которого в такой значительной степени принадлежал ему самому. Это нашептывала Бонапарту и собственная его совесть. Он не решался даже проститься с блестящим генералом и талантливым администратором, которого оставил своим заместителем в Египте».

По словам историка Андре Кастело, армию «развлекло это тайное бегство с квартиры без уплаты за постой». После этого у генерала появилось новое прозвище – генерал Bonattrape, то есть «Большой хитрюга».

Впрочем, нашлись и те, кто оправдал Наполеона. Например, Стендаль написал следующее:

«Что касается другого его поступка, гораздо более серьезного, – того, что он бросил в Египте свою армию на произвол судьбы, – то этим он, прежде всего, совершил преступление против правительства, за которое это правительство могло подвергнуть его законной каре. Но он не совершил этим преступления против своей армии, которую оставил в прекрасном состоянии, что явствует из сопротивления, оказанного ей англичанам. Наполеона можно обвинять только в легкомыслии: он не предусмотрел, что Клебер мог быть убит, в результате чего командование перешло к бездарному генералу Мену. Будущее выяснит, вернулся ли Наполеон во Францию по совету некоторых прозорливых патриотов, как я склонен предположить, или же он сделал этот решительный шаг, руководствуясь исключительно своими собственными соображениями. Людям с сильной душой приятно представлять себе, какие чувства волновали его в ту пору: с одной стороны, честолюбие, любовь к родине, надежда оставить славную память о себе в потомстве, с другой – возможность быть захваченным англичанами или расстрелянным. Какая нужна была твердость мысли, чтобы решиться на такой важный шаг, исходя единственно из предположений! Жизнь этого человека – гимн величию души».

Вот даже как! Оказывается, для главнокомандующего бросить армию на произвол судьбы, руководствуясь исключительно своими собственными соображениями, это значит исполнить гимн величию души. Логика, надо сказать, весьма странная…

Возвращение Наполеона в Париж

Приехав в Париж, Наполеон в сопровождении Эжена де Богарне сразу же помчался на улицу Победы, чтобы увидеть свою Жозефину. Он не сомневался, что на этот раз его ждут и дом сияет праздничными огнями.

Наполеон выскочил из кареты, вбежал в дом и оцепенел в изумлении: вестибюль был пуст и не освещен. Он в возмущении начал открывать одну дверь за другой: комнаты были пусты и холодны. Совершенно взбешенный, он поднялся по лестнице и увидел слугу:

– Где моя жена?

– Она уехала встречать вас…

– Ложь! Она у любовника! Упакуй ее вещи и выставь их на лестницу – пусть забирает…

В этот вечер Наполеон, которому еще в Египте докладывали о фривольном поведении Жозефины в его отсутствие, твердо решил развестись.

Дорожная карета Жозефины доставила ее в Париж только на следующий вечер. Смущенная консьержка остановила Жозефину у дверей особняка на улице Победы:

– Генерал запретил вас пускать, – пробормотала она.

Жозефина плакала и колотила ногами в дверь. Потом, прижавшись к дверной щели, она молила, просила прощения, напоминала мужу об их любви, об упоительных ночах сладострастия, о нежных ласках, беспрерывно тихо стонала, уверенная, что ее муж в своей комнате прислушивается к звукам у входной двери.

Кровать в спальне Жозефины в Мальмезоне

Через час добрая служанка, которая тоже рыдала на лестнице, с другой стороны двери, решила позвать Эжена и Гортензию, чтобы они попробовали смягчить Наполеона, и они, заливаясь слезами, принялись умолять:

– Не покидайте нашу мать! Она не переживет этого, и мы, кого эшафот в детстве лишил отца, сразу лишимся и матери, и второго отца, посланного нам Провидением!

Послушаем теперь рассказ самого Наполеона:

«Я не мог спокойно глядеть на плачущих; слезы двух злополучных детей взволновали меня, и я сказал себе: разве они должны страдать за провинности их матери? Что я мог поделать с собой? Каждый мужчина имеет какую-нибудь слабость».

После этого он открыл дверь. Бледный, с горящими глазами, он раскрыл объятия Жозефине и увлек ее в спальню…

Жозефина была прощена.

Глава четвертая. Перестройка Мальмезона

Работа архитекторов Фонтена и Персье

После этого Наполеон утвердил покупку Мальмезона. Он поставил свою подпись под договором купли-продажи в декабре 1799 года, через несколько недель после государственного переворота 18–19 брюмера (9–10 ноября 1799 года), в результате которого Директория была лишена власти и было создано новое правительство во главе с самим генералом Бонапартом.

Надо сказать, что в 1799 году Мальмезон представлял собой не слишком привлекательное зрелище и был мало пригоден для жилья. Подруга Жозефины мадам Жюно, ставшая потом герцогиней д’Абрантес, в своих «Мемуарах» отмечает:

«Мальмезон в ту эпоху, о которой я говорю, представлял собой загородный дом, прекрасный своими окрестностями, но как жилье совершенно неудобный и даже вредный для здоровья».

Именно по этой причине Жозефина, купив поместье, предприняла в нем значительные перестройки, поддержанные и ускоренные ее мужем. За работу взялись лучшие архитекторы и декораторы эпохи Первой Империи Шарль Персье и Пьер-Франсуа-Леонар Фонтен.

Камердинер Наполеона Констан Вери пишет:

«Поместье замка и само здание сильно отличались от того, чем они стали позднее. Все поместье включало сам замок, состояние которого Бонапарт по возвращении из Египта нашел очень плохим, парк, уже более или менее приведенный в порядок, и, наконец, ферму, доход от которой не превышал двенадцати тысяч франков в год. Жозефина лично руководила всеми работами по улучшению поместья, и, надо признаться, мало кто из женщин мог проявить при этом лучший вкус».

Биограф Жозефины Гектор Флейшман отмечает:

«Все было переделано, модернизировано и украшено. Это стоило несколько миллионов.

Бонапарт, возвратившись из Египта, нашел „замок рушащимся со всех сторон”, свидетельствовала мадам Жюно. Она, безусловно, преувеличивала. Но все-таки таким, каким он был тогда, Мальмезон мало подходил для жизни, какую консул собирался вести в нем. Бонапарт говорил о тогдашнем Мальмезоне, что он „сухой, выжженный”. И поместье принялись оживлять».

Шарль Персье был родом из Парижа. Он родился в 1764 году. Он был учеником знаменитого французского архитектора XVIII века Мари-Жозефа Пейра, жившего и работавшего в Риме.

Шарль Персье также учился в Риме. После революции, в конце 1792 года, он вернулся во Францию и в последующие четыре года занимался работами по декорации помещений, в частности в Парижской Опере. Там он и познакомился с Пьером-Франсуа-Леонаром Фонтеном.

Фонтен был родом из Понтуаза. Он родился в 1762 году. Его отец был королевским архитектором, а сам он тоже учился у Мари-Жозефа Пейра в Риме.

После революции Фонтен эмигрировал в Англию, но потом вернулся на родину. В 1799 году он познакомился с Жозефиной де Богарне.

Очень скоро своей совместной работой Персье и Фонтен обратили на себя внимание Наполеона, тот назначил их своими личными архитекторами, и они потом работали над всеми крупнейшими проектами времен Империи. Фасады домов на улице Риволи, Лувр, Тюильри, Пале-Руаяль, Версаль, Сен-Клу, Фонтенбло, Елисейский дворец, Дом Инвалидов, Триумфальная арка на площади Каррусель – это лишь самые знаменитые объекты, к которым приложили руки Персье и Фонтен.

В 1800 году их силы волей обожавшего их Наполеона были брошены на Мальмезон. Работа закипела и не прекращалась почти два года.

Гектор Флейшман пишет:

«В 1801 году реставрация продвинулась настолько, что архитектором Фонтеном и его помощником Персье (впоследствии – создатели наполеоновского стиля) уже были израсходованы 600 000 франков. На вопрос Бонапарта, сколько еще вложений понадобится, последовал ответ: „Более миллиона”. Благодаря Жозефине эта сумма вырастет почти вчетверо».

Новое устройство Мальмезонского замка

После перестройки, произведенной Фонтеном и Персье, Мальмезонский дворец стал выглядеть следующим образом.

Главный вход в трехэтажный замок вел в просторный вестибюль, оформленный в бежево-коричневых тонах. Вестибюль был отделан мрамором и украшен античными статуями.

На первом этаже направо от центрального вестибюля шли бильярдный зал и большой салон, из которого можно было попасть в так называемый Музыкальный салон.

Бильярдный зал Мальмезона был приспособлен под игру в бильярд с 1703 года. В 1800 году его основательно переделали архитекторы Персье и Фонтен. Все первоначальное убранство зала было заменено, стены были выкрашены в зеленый цвет (под цвет сукна бильярдного стола), а пол выложен черно-белыми квадратными плитками. Непосредственно стол и лампы над ним украсили бронзой.

Бильярдный зал в Мальмезоне

Надо сказать, что Наполеон и Жозефина любили и умели играть в бильярд. На людях они никогда не играли на деньги, но зато, когда оставались одни, всегда делали ставки в три франка.

Камердинер Наполеона Констан Вери рассказывает о Жозефине:

«Она любила бодрствовать по ночам и сыграть партию в бильярд, когда все уже улягутся… Однажды, когда все уже ушли, она спросила меня, умею ли я играть в бильярд. Я ответил, что умею, и она любезно предложила мне сыграть, и с тех пор я частенько имел честь играть с ней. Так как играл я неплохо, я старался давать ей почаще выигрывать, и это очень забавляло ее. Возможно, это был своеобразный подхалимаж, сознаюсь в этом, но мне кажется, что я поступал бы так же и с любой другой женщиной, каков бы ни был ее ранг по сравнению с моим, даже если бы она показывала лишь половину той любезности, какую демонстрировала мадам Бонапарт».

Музыкальный салон, находившийся в крайнем правом крыле замка, также был существенно переделан Персье и Фонтеном (он был сформирован ими из бывших трех маленьких комнат). Салон был выдержан в красно-коричневых тонах. До постройки театра в этом салоне давались представления, здесь же была вывешена значительная часть коллекции картин, собранной Жозефиной.

Налево от центрального вестибюля шли столовая, зал Совета и библиотека.

Столовая была декорирована Пьером-Франсуа-Леонаром Фонтеном. Она хорошо отапливалась, так как рядом находилась кухня. Главным элементом внутреннего убранства столовой стали восемь фигур танцовщиц, нарисованных на стенах художником Луи Лафиттом по эскизам Персье. По центру столовой были поставлены стол и двенадцать стульев. Два кресла работы известного мастера Жоржа Жакоба предназначались для Наполеона и Жозефины. Напротив стола установили мраморный умывальник и большое зеркало. Пол столовой был украшен крадратными плитками черного и белого цвета.

Столовая в Мальмезоне

Гектор Флейшман пишет:

«Столовую увеличили. Правда, переделки привели к тому, что столовая почти не использовалась, и приглашенных в сезон усаживали обедать в саду, в палатке».

Из прежней спальни Персье и Фонтен сделали зал Совета. В этой большой комнате вокруг круглого стола собирались министры Наполеона (всего в период с января 1801 года по сентябрь 1802 года здесь состоялось 169 заседаний). Зал Совета был выполнен в виде военной палатки, обитой шелком. Во времена Наполеона он был трехцветным, сейчас – черно-желтый. Стены зала украсили картинами, изображавшими военные трофеи.

Библиотека Наполеона в Мальмезоне

Библиотека в Мальмезоне и сейчас выглядит просто великолепно. Ее Персье и Фонтен также сделали из трех бывших маленьких комнат. В результате получился зал размером тринадцать на шесть метров. Удивительно, но роспись потолка (а это почти восемьдесят квадратных метров) была выполнена всего за десять дней. В библиотеке был поставлен огромный стол и двенадцать стульев. Общее количество книг в библиотеке Наполеона доходило до четырех с половиной тысяч.

Гектор Флейшман пишет:

«Библиотека – любимое место занятий Бонапарта. Она разделена на три части дорическими колоннами красного дерева, поддерживающими декорированные арки. Письменный стол из красного дерева с золоченой бронзой, с самопритворяющимися ящиками. Чернильный прибор из слоновой кости с бронзовыми инкрустациями и тремя вазами. Средняя ваза скрывает звонок. Сбоку – бронзовый золоченый факел в три свечи. Вертящееся кресло из вяза, обитое зеленым шелковым кантом.

Когда на улице бывало жарко, письменный стол из библиотеки выносили на улицу и ставили под тиковый тент, на маленький мостик, перекинутый через ров во дворе».

По всей длине первого этажа замка идет галерея. Ее заканчивал уже архитектор и декоратор Жозефины Луи Берто, приглашенный в Мальмезон в сентябре 1805 года. Работы были закончены в 1808 году, и галерея получилась длиной в тридцать четыре с половиной метра и шириной почти в одиннадцать метров. Вся она была увешана картинами и уставлена скульптурами.

Гектор Флейшман пишет:

«Из трех комнат нижнего этажа сделали галерею, куда потом свезли множество бесценных картин и античных статуй».

Бернар Шевалье отмечает:

«Жозефина, похоже, очень интересовалась живописью, и к ее смерти в Мальмезоне находилось 450 картин, рисунков и миниатюр, не считая того, что было в Наваррском замке».

Подбирать картины и скульптуры ей помогали Александр Ленуар и Доминик-Виван Денон.

Александр Ленуар, родившийся в 1762 году, был известным археологом, директором учрежденного в 1795 году Музея французских памятников, пополнявшегося за счет собраний монастырей. Этот человек прекрасно разбирался во всевозможных древностях, был автором нескольких фундаментальных сочинений.

Доминик-Виван Денон был на пятнадцать лет старше. Он по праву считался отличным искусствоведом, графиком и коллекционером. В качестве художника-баталиста он сопровождал Наполеона в его Итальянском и Египетском походах, а потом был назначен генеральным инспектором музеев и директором Парижского монетного двора.

С такими советниками, можно не сомневаться, коллекция Жозефины представляла огромный интерес и значительную ценность. Особенно это относится к собранию античных, в том числе этрусских, ваз.

А еще Жозефина выставляла в галерее цветы из своих коллекций. К сожалению, в 1830 году эта галерея была уничтожена.

На втором этаже по центру находился зал Жозефины. Направо от него шли еще один зал, прихожая, две комнаты Жозефины, ее туалетная комната и будуар.

Галерея роз в Мальмезоне

В первой комнате Жозефины, украшенной бордовым кашемиром, стояла золоченая кровать под балдахином, увенчанная впоследствии золотым императорским орлом. Эта комната-спальня была сделана так, что походила на шестнадцатистороннюю палатку римского центуриона. Она была декорирована самыми дорогими тканями, а на полу лежал расшитый золотом ковер.

Другая комната Жозефины выглядела попроще. В ней был паркетный пол и большое овальное зеркало. Кровать стояла в нише с задергивающейся белой шелковой занавеской с золотыми галунами. В этой комнате Жозефина обычно хранила свои драгоценности.

Будуар (туалетная дамская комната) имел низкий потолок, который делал его более интимным и облегчал обогрев. В период Консульства стены будуара были декорированы двенадцатью медальонами с женскими головками. В годы Империи Луи Берто, декоратор Жозефины, покрыл их муслиновой тканью. Главным украшением будуара был массивный камин. Лестница, исчезнувшая в 1900 году, позволяла Жозефине прямо из будуара спускаться вниз, на первый этаж замка.

Комната Жозефины в Мальмезоне

Налево от зала Жозефины шли зал Маренго, зал Шейхов, комната Наполеона и салон Наполеона.

Камердинер Наполеона Констан Вери отмечает:

«В самом начале моей службы в Мальмезоне Первый консул всегда спал вместе со своей женой, как обычный парижанин среднего класса, и в замке я не слышал сплетен по поводу каких-либо интриг».

Позже положение изменилось, и они стали спать раздельно. В этом нет ничего удивительного, и многие так делают. Более того, специалисты в области сна даже утверждают, что это – лучший рецепт продления брака. А Ги де Мопассан, например, относился к общей постели супругов, как «к обмену плохим настроением днем и дурными запахами ночью». А если кто-то из супругов храпит? А если кто-то брыкается во сне или нарушает ночную тишину другими странными действиями? А если кто-то привык регулярно вставать в пять-шесть часов утра? Короче говоря, спать отдельно – значит помогать браку, при условии, что такое решение будет принято с необходимой деликатностью.

Что касается Наполеона и Жозефины, то тут Констан Вери свидетельствует:

«В Мальмезоне Первый консул жил в обстановке очень спокойного домашнего очага. Он привык проводить с Жозефиной часы, которые не были заняты работой, различными торжествами или охотой. Он обедал вместе с семьей и после обеда заглядывал в свой кабинет и, если не задерживался там в связи с работой, возвращался в гостиную и играл в шахматы. Как правило, он любил беседовать в семейном кругу. Он обожал вступать в дискуссии, но никогда не навязывал своего мнения и не претендовал на собственное превосходство, как умственное, так и должностное. Когда приходило время для сна, мадам Бонапарт следовала за ним в его комнату. Наполеон не тратил много времени на подготовку ко сну и не раз говорил, что всегда с удовольствием предастся сну. Он говорил, что следовало бы воздвигнуть памятник в честь тех людей, которые изобрели постели и кареты. Однако ту постель, в которую он с наслаждением ложился, совершенно обессиленный от усталости, он очень часто покидал в течение ночи. Он привык вставать с постели после часа сна и был таким бодрым и с такой ясной головой, словно спокойно спал всю ночь. Как только он ложился, его жена устраивалась в ногах постели и начинала читать вслух. Поскольку она читала очень хорошо, он с удовольствием слушал ее».

Был в Мальмезонском замке еще и небольшой третий этаж, включавший в себя несколько комнат.

По мнению исследователя архитектуры И.Э. Грабаря, Персье и Фонтен были слабыми архитекторами, «педантичными компиляторами, довольно надоедливыми, скучными и даже не слишком изобретательными в своих орнаментальных разводах». Без сомнения, оценка резкая, но она может объясняться не столько скудностью таланта этих мастеров, сколько ограниченностью стиля Ампир, в котором они работали. В самом деле, жесткость идеологии сделала Ампир не художественным стилем в полном смысле этого слова, а стилем декорации, который иногда даже называют «поверхностным камуфляжем».

В своей угодливости придворные декораторы Наполеона порой доходили до абсурда. Так, например, спальня Жозефины в Мальмезонском замке была превращена в подобие походной палатки римского центуриона. Императрица в походной палатке – не странно ли? Не даром Шарль-Морис де Талейран-Перигор говорил о Наполеоне: «Ему все кажется, что он в военном лагере».

Глава пятая. Наполеон и Мальмезон

Символ радости и веселья

Как ни странно, Наполеон быстро привык к Мальмезону. Можно даже сказать, что он к нему привязался.

След этой привязанности мы находим в «Мемуарах» его секретаря Луи-Антуана де Бурьенна, который пишет:

«Когда в субботу вечером Бонапарт покидал Люксембургский дворец или дворец Тюильри, его радость можно было сравнить с состоянием школьника, отправляющегося домой на выходные».

В самом деле, в Мальмезоне, в отличие от Парижа, жизнь была очень веселой и непринужденной. В залах замка и в садах нередко бегали взапуски, играли в жмурки, танцевали в кругу, взявшись за руки. Будущие суровые маршалы и помпезные герцогини резвились, следуя примеру будущего императора, как это могут делать лишь очень молодые люди, которыми они, собственно, тогда и были. Действительно, Эжену де Богарне в 1800 году было девятнадцать лет, Гортензии де Богарне – семнадцать, Лоре Жюно – шестнадцать, Констану Вери – двадцать два…

Главный вход в Мальмезон

Короче говоря, маленький загородный замок стал символом веселья, радости жизни, ожидания будущего, которое всем рисовалось восхитительным и которое, на самом деле, таковым и должно быть, когда ты молод и самонадеян.

Камердинер Наполеона Констан Вери вспоминает:

«Люди, представлявшие это общество, в большинстве своем были молодыми, и они постоянно затевали спортивные игры, которые напоминали им дни, проведенные в колледже. Но все же самым любимым развлечением обитателей Мальмезона была игра в так называемый „лагерь для пленных”. Обычно после обеда гости замка и семья Бонапарта разбивались на два лагеря, в которые надо было брать пленных, а потом обмениваться ими. Эта игра, видимо, напоминала Первому консулу ту великую игру, к которой он в своей жизни был так привязан. Наибольшую прыть в этой игре проявляли Эжен, Изабэ и Гортензия. Что касается генерала Бонапарта, то во время бега он часто падал, но тут же с громким хохотом вставал».

Игру в «пленников» Наполеон обожал. Даже в период самого расцвета своей империи он продолжал играть в нее, бывая в Мальмезоне. Тот же Констан Вери пишет, что император играл в эту игру в сентябре 1808 года, когда позади уже были Аустерлиц, Йена, Эйлау и Фридланд – сражения, унесшие жизни тысяч французов. «Был вечер, и лакеи вслед за игроками носили зажженные факелы. Однажды император упал, пытаясь схватить императрицу, и тут же был взят в плен, но он вскоре освободился от пут и побежал вновь, а потом утащил Жозефину, несмотря на протесты других игроков. Так закончилась эта игра в «пленников», когда я в последний раз видел играющего императора».

В самом деле, играющий в подобные игры глава государства – это потрясающе. В 1800 году Наполеон мог еще позволить себе быть веселым и беззаботным, потом – уже нет, ибо не может быть искренней веселости, когда совесть нечиста. Но Наполеон умел расслабляться, умел забывать на некоторое время даже о самых неотложных делах. Похоже, что для этого у него и был предназначен Мальмезон – интимный уголок, единственное место на земле, где он мог хоть немного побыть самим собой в окружении близких ему людей.

В 1800 году, по словам Констана Вери, «генерал Бонапарт и его семья, казалось, испытывали беспримерное счастье особенно тогда, когда находились в Мальмезоне».

Гектор Флейшман по поводу жизни Наполеона в Мальмезоне пишет:

«Бонапарт любил, вернувшись из военного похода, пожить в Мальмезоне. Его прельщала жизнь в месте, где „дивно хорошо и чрезвычайно просто”».

В Мальмезоне, встав, как обычно, в пять-шесть часов утра, Наполеон работал у себя в кабинете, откуда выходил только к завтраку. А в дни совсем уж безотлагательной работы он приказывал сервировать себе завтрак на круглом столике рядом с письменным столом.

Завтракали в Мальмезоне в одиннадцать часов. Обычно это происходило без гостей, без посторонних. Только по средам устраивались большие парадные обеды, на которых собиралось много народу.

Лора Жюно, более известная как герцогиня д’Абрантес, вспоминает:

«Утром вставали в то время, кому какое нравилось, и лишь завтрак был зафиксирован на одиннадцать часов. В это время все собирались в небольшом салоне, находящемся в правом крыле и выходившем прямо во двор. За завтраком почти не бывало мужчин, за исключением Жозефа, Луи или Феша¹, то есть кого-то из членов семьи. Исключения бывали так редко, что я не могу вспомнить, видела ли я вообще посторонних мужчин на наших завтраках в Мальмезоне. После завтрака все разговаривали и читали газеты. Всегда кто-то приезжал из Парижа для аудиенции. Несмотря на ясно выраженную волю Первого консула, мадам Бонапарт давала аудиенции и визировала петиции. Например, однажды она вывела из себя Первого консула тем, что завизировала петицию, касавшуюся продажи лошадей. Ей казалось, что она все сделала правильно. Тогда один человек пытался осуществить сделку на две или три тысячи лошадей по цене намного более низкой, чем была выплачена министерством, и это дело получило огласку. Но Наполеон увидел в этом выгоду для государства».

Биограф Жозефины Гектор Флейшман пишет:

«В официальный приемный день у дверей Мальмезона – толпа.

В другие дни – только приглашенные друзья. В Мальмезоне близкие друзья Первого консула бывали, пожалуй, чаще, чем в Тюильри.

Фонтен перечисляет только дюжину приглашенных на один из дней отдыха. В действительности, общество более многочисленно. Там бывает Вольней, к которому Жозефина питает „искреннюю дружбу” и „любовь к его уму”, тот Вольней, который проводит иногда в Мальмезоне по сорок часов и возвращается оттуда больным; Мюрат, Лебрён, Жюно, Тальма, Савари, Дюси, де Сен-Пьер, Дюрок, Камбасерес, Бертье, Талейран, Рапп, Корвизар, д’Арлевиль. Как-то Бонапарт в присутствии друзей, когда Жозефина игриво ударила его по плечу, шутливо обронил: „Господа, будьте свидетелями, моя жена меня бьет!” Д’Арлевиль удачно сострил: „Все знают, что ей одной принадлежит эта привилегия, генерал!”

Из женщин там бывали все представительницы ветреного общества тех дней».

Относительно женщин в Мальмезоне Лора д’Абрантес отмечает:

«За завтраком иногда присутствовало по двенадцать-пятнадцать женщин».

Гектор Флейшман не может удержаться от романтического тона:

«Бонапарт участвовал в играх гостей. Местом их чаще других бывал парк. Играют в чехарду, жмурки, в „ножницы”. Бонапарт, как и положено в играх, плутовал, смеялся. Дурачась, подталкивал Жозефину, когда в теплые ночи флореаля среди аллей, залитых бледным светом луны, начинали водить старинные хороводы („Вы, хороводники! Держите ровнее круг!”). Дамы надевали для таких случаев легкие юбочки и прозрачные шарфы. Ветер мягко касался изящной ткани, и она, казалось, с трепетом отдавалась ему».

Действительно, Мальмезон тех времен вполне можно сравнивать с загородной дачей, с деревней, где можно было прекрасно отдохнуть от столичной суеты.

Мальмезонский замок (вид со стороны главного входа). Гравюра начала XIX в.

Уже в ссылке на острове Святой Елены Наполеон вспоминал:

«Я всегда любил звук сельских колоколов».

Хорошо знавший Наполеона Луи-Антуан де Бурьенн в своих «Мемуарах» пишет:

«Колокольный звон производил на Бонапарта необыкновенное действие, которого я никогда не мог себе объяснить. Он слушал его с наслаждением. Сколько раз бывало, в Мальмезоне, когда мы гуляли с ним по аллее, ведущей к Рюэйской равнине, сельский колокол прерывал наши беседы о самых важных делах. Он останавливался, чтобы шум шагов не заглушил ни одного из чарующих звуков, и почти сердился на меня за то, что я не испытывал тех же чувств, как он. Действие, производимое на него этими звуками, было так сильно, что в голосе его слышалось волнение, когда он говорил мне: „Это напоминает мне мои юные годы в Бриеннской школе. Я был счастлив тогда!”».

Герцогиня д’Абрантес в своих «Мемуарах» рассказывает:

«Первый консул захотел после возвращения из Египта увеличить Мальмезон и его парк. Для этого он обратился к мадемуазель Жюльен, очень богатой старой деве, жившей в Рюэйе, с просьбой уступить ему за любую цену ее парк, или, вернее, сад, который был отделен лишь небольшой дорогой…

У Первого консула был свой маленький личный сад, в который можно было попасть через мост, покрытый тиковой тканью и похожий на палатку, начинавшийся практически от самого его кабинета. Там он любил дышать воздухом, когда слишком уставал от работы… Этот мост в виде палатки представлял собой как бы его дополнительную комнату. Туда ему выносили стол, и он часто работал там один, изучая карты или делая пометки на документах. „Когда я нахожусь на свежем воздухе, – говорил он, – я чувствую, что мои мысли принимают совершенно иное направление. Я не представляю, как люди могут успешно работать у печки, не имея контакта с небом”.

Комната Наполеона в Мальмезоне

С другой стороны, Наполеон не мог переносить даже малейшего холода, он тут же начинал замерзать. Он приказывал разжигать огонь уже в июле и не понимал, что другим совсем не холодно».

А вот рассказ верного слуги Констана Вери о Жозефине и Наполеоне:

«Вечерами она часто проводила время у столика, за которым шла игра в триктрак. Эту игру она очень любила и играла в нее хорошо и быстро. В Мальмезоне, в помещении маленького театра с залом на двести зрителей, силами членов семьи давались спектакли. По воскресеньям устраивались балы, во время которых, бывало, танцевал и Наполеон. В подобной патриархальной жизни он находил особое очарование.

Наполеон не всегда придерживался низкого мнения о поэзии; или, пожалуй, я должен сказать, что он смотрел на известных поэтов в тот период его жизни, о котором я веду речь, как на глашатаев его славы. В период Консульства он часто заигрывал не только с учеными, но также и с поэтами и писателями.

Я не мог отделаться от чувства изумления, когда обнаружил такую простоту привычек у такого человека, как Наполеон, который на расстоянии казался столь величественным. Я ожидал, что он окажется грубияном, с капризным и вспыльчивым характером. Вместо этого я увидел терпеливого, снисходительного человека, которому можно легко угодить, совсем не трудного в общении, оживленного, готового к шумному веселью с подшучиванием, а иногда даже просто очаровательного друга. Но фамильярность с его стороны, однако, вовсе не означала, что он готов дать какие-либо основания для взаимности в этом плане. Наполеон с самого начала пожелал, чтобы я чувствовал себя с ним совершенно свободно, и как следствие этого – с первого же дня службы я не испытывал никакого смущения в его присутствии. Я не ощущал перед ним никакого страха, и это мое состояние еще более укрепилось, когда мне удалась увидеть его нежные отношения с Жозефиной, усердную преданность его офицеров, добросердечность его отношений с консулами и министрами, дружеское, почти фамильярное поведение с солдатами».

Констан Вери только и делает, что восхищается Наполеоном. Он словно не видит вещей, которые просто не могут не бросаться в глаза другим людям из окружения этого неоднозначного человека. Неоднозначного? Это еще мягко сказано…

Вообще-то развлечения у Наполеона порой были достаточно специфическими. Например, телохранитель Наполеона Рустам в своей книге «Моя жизнь рядом с Наполеоном» рассказывает такой случай:

«Однажды в Мальмезоне во время утреннего туалета он увидел из окна, которое выходило на узкий канал, стаю лебедей. Сразу же попросил у меня карабин, и как только я принес, выстрелил. Императрица в своей комнате одевалась. Услышав выстрел, она в одной ночной рубашке с наброшенной на плечи шалью вбежала к нам:

– Бонапарт, прошу тебя, не убивай лебедей!

Его Величество упорствовал:

– Жозефина, не мешай мне, я развлекаюсь!

Взяв меня за руку, императрица попросила:

– Рустам, не заряжай для него карабин.

А Наполеон настаивал:

– Дай карабин.

Увидев, что я нахожусь в трудном положении, Жозефина вырвала из рук мужа карабин и унесла. Его Величество хохотал, как безумный».

Действие, как видим, происходит уже во времена Империи, но это ничего не меняет. Наполеон в Мальмезоне «хохотал, как безумный». И над чем? Над тем, что его жена переживала из-за того, что он из окна замка расстреливал ни в чем не повинных лебедей. Понять и принять такое трудно. Впрочем, не зря же говорят, что между гением и безумным есть одно сходство – оба живут совершенно в другом мире, чем все остальные люди.

Не так-то просто находиться рядом с великим человеком!

Секретарь Наполеона Клод-Франсуа де Меневаль констатирует:

«В течение первых шести месяцев, последовавших за Амьенским миром, Первый консул вел почти праздную жизнь в Мальмезоне».

Речь у Меневаля идет о 1802 годе. Тем не менее Наполеон в Мальмезоне не только развлекался.

Констан Вери категорически не согласен с Меневалем:

«В дни „отпуска”, по его выражению, он больше занимался личными делами, чем государственными; но он никогда не оставался бездеятельным – он был просто не в состоянии ничего не далать. Он всех держал в напряжении, заставлял что-то воздвигать, строить, увеличивать, расставлять, подрезать изгородь, в общем, постоянно что-то делать в замке и в парке, а сам при этом изучал статьи расходов, счета, давал указания по ведению хозяйства. За всеми этими занятиями время проходило быстро, и вскоре наступал момент, когда необходимо было возвращаться и, по его выражению, вновь „впрягаться в ярмо мучений”».

С камердинером Наполеона трудно не согласиться. Пока Жозефина собирала редкие цветы, наряды и игрушки, Наполеон часто уединялся в библиотеке, устроенной по его вкусу. Здесь, в частности, он подготовил соглашение, по которому Испания уступала Франции Луизиану, которую, в свою очередь, двумя годами позже переуступили Соединенным Штатам. Здесь к нему пришла идея Конкордата с церковью, здесь он набросал план создания Почетного Легиона, здесь, наконец, он подписал приказ об аресте и убийстве герцога Энгиенского, что кровавым пятном отметило зарю его царствования.

Задний фасад Мальмезонского дворца. Современный вид

Помимо маленького кабинета-библиотеки, у Наполеона в Мальмезоне был еще и довольно большой зал для совещаний. В результате в 1800–1802 годах Мальмезонский замок, наряду с Тюильри, стал местом, где частенько заседало правительство Франции, где встречались в неофициальной обстановке министры и ближайшие помощники Первого консула.

Луи-Антуан де Бурьенн пишет:

«Когда я жил в Рюэйе, я имел возможность получить уроки пунктуальности и рвения. Едва я просыпался, я уже не принадлежал сам себе. Мне не оставалось времени даже для того, чтобы нормально одеться, так как уже в шесть утра я должен был выходить. Чтобы вовремя успеть в Мальмезон, я вынужден был перепрыгивать через ограду. Когда я не ужинал с Первым консулом, я мог вернуться к себе, но это тоже в любой момент могло кончиться грозой. Очень редко мне удавалось доесть, не будучи побеспокоенным, так как Бонапарт постоянно отправлял кого-нибудь за мной. Увы! Не так-то просто находиться рядом с великим человеком!»

Многих других просто шокировало то, как Наполеон «вел почти праздную жизнь в Мальмезоне». Например, министр иностранных дел Шарль-Морис де Талейран-Перигор, которому в 1800 году, кстати, было сорок шесть лет, писал одному своему знакомому:

«Приехал я в Мальмезон, и знаете, что я там делал и где устроил Первый консул свой рабочий кабинет? На одной из лужаек. Сидели на траве. Это ничего не значит для него, при его привычке к походам, сапогам и кожаным штанам… Но я! В шелковых чулках и панталонах! Представляете ли вы меня сидящим на траве? Я разбит ревматизмом. Что за человек! Ему все кажется, что он в военном лагере».

Еще один разговор с генералом Жюно

В Мальмезон к Наполеону приехал вернувшийся из Египта генерал Жюно. Уехать вместе с главнокомандующим генерал не смог, так как был тяжело ранен в живот, а потом, уже в Средиземном море, он был перехвачен англичанами и пробыл несколько месяцев у них в плену. Когда его, как это было принято в то время, обменяли на нескольких британских капитанов, он незамедлительно направился к Первому консулу.

Встреча была очень трогательной. Ее обстоятельства дошли до нас, благодаря «Мемуарам» жены генерала Лоры д’Абрантес.

– Ну, Жюно! – сказал Первый консул, когда они остались наедине. – И ты был так прост, что позволил взять себя этим англичанам! Но, судя по тому, что ты писал мне из Марселя, они, кажется, тебя ожидали… И, несмотря на мои приказания, Клебер не хотел отпустить тебя? Да? Прекрасно! Он, наверное, боялся, что вокруг меня будет слишком много друзей…

Они еще поговорили о генерале Клебере, трагическая смерть которого в Каире искупила все. Потом Наполеон спросил:

– Да, но что же ты хочешь теперь делать? Я всегда говорил, что докажу тебе свою дружбу при первой же возможности. Нет ли у тебя каких планов? Хочешь ли ты служить? Хочешь ли, чтобы я послал тебя в Рейнскую армию?

Жюно сделался красен, как гранат, что бывало с ним всегда при сильных ощущениях.

– Разве вы хотите уже отделаться от меня, генерал?.. Впрочем, если прикажете, я поеду к Моро доказать, что офицеры Итальянской армии не забыли своего дела в Египте.

– Ну, буря начинается! – воскликнул Первый консул. – Нет, нет, господин Жюно, вы не оставите меня. Я очень люблю генерала Моро, но все же не так, чтобы одаривать его своими лучшими друзьями…

И он потянул Жюно за ухо так, что оно сделалось длиннее на дюйм.

– Жюно! – продолжал Наполеон с большей важностью. – Я назначу тебя комендантом Парижа. Это место для человека доверенного, особенно теперь, и я не могу сделать выбора лучше… Но, – прибавил он, продолжая расхаживать по кабинету, – ты должен жениться. Это прилично, и не только для достоинства места, которое теперь займешь… Я знаю тебя и требую этого для твоей же собственной пользы…

– Где теперь Отелло? – вдруг спросил Первый консул после долгого молчания.

Речь шла о ребенке, который родился у Жюно в Египте в результате «весьма нежных отношений с одной из темнокожих красавиц». Как пишет историк Рональд Делдерфилд, «во время похода Жюно еще не был женат, появившаяся же у него впоследствии жена отзывалась о рабыне, как о семейной шутке, как бы иллюстрируя широту взглядов и терпимость французских женщин того периода».

– Отелло остался в Египте, – ответил Жюно, – но я велю привезти его сюда на первом же корабле.

Первый консул кивнул в знак одобрения.

– А мать? – спросил он.

– Также осталась в Египте, она под покровительством интенданта армии.

– Хорошо…

Наполеон надолго умолк. Наконец, он словно превозмог себя и, оглянувшись по сторонам, тихо промолвил:

– А Полина? Что сделалось с ней?

Теперь речь зашла о Полине Фурес, египетской любовнице главнокомандующего. Их роман развивался на глазах Жюно, на глазах всей армии, а потом Наполеон неожиданно уехал во Францию, и его связь с красавицей Беллилот (так звали Полину ее близкие друзья) прервалась.

– Я узнал, и то из английских журналов, – прибавил Наполеон с горькой усмешкой, – что генерал Клебер обходился с ней дурно после моего отъезда… Видимо, моя привязанность к ней была поводом к преследованиям… Все, кого я любил, не имели счастья нравиться ему…

Жюно не отвечал.

– Разве ты не слышишь? – сказал Первый консул громко и с досадой. – Спрашиваю еще раз: правда ли, как уверяют англичане, что этот человек был зверем с такой доброй и любезной женщиной?

Жюно усмехнулся, причем без всякой задней мысли, Наполеон, однако же, понял это иначе: он схватил Жюно за руку так, что оставил на ней следы от своих маленьких пальцев, побледнел и сказал дрожащим от гнева голосом:

– Как? Что же хочешь ты сказать? Неужели он…

Далее Лора д’Абрантес пишет:

«Жестокая буря чувств помешала ему говорить. Не любовь, и даже не воспоминания привели его в это почти ужасное состояние: одна мысль, что Клебер мог быть наследником его в любви госпожи Фурес, лишала его рассудка.

Жюно привел вопрос к настоящему значению. Он сказал, что госпожа Фурес встретила со стороны генерала Клебера препятствия только в получении паспорта, впрочем, так же, как и все, кто хотел оставить Египет…

Первый консул тотчас успокоился и обратил разговор к тому, что касалось Жюно».

Это свидетельство герцогини д’Абрантес не совсем сходно с версией Гертруды Кирхейзен, которая констатирует:

«И на этот раз, как с Жозефиной, первый, кто возбудил в сердце своего генерала сомнения относительно верности Беллилот, был опять-таки Жюно. Мысль о том, что Клебер был его преемником не только в командовании армией, но и в милостях его возлюбленной, зажгла в сердце Наполеона такое пламя ревности, какое возгорелось в нем только раз в жизни, когда он узнал, что Жозефина изменяет ему».

И уж совсем все это противоречит версии любителя пикантных и не всегда достоверных деталей Ги Бретона о том, что в ожидании отплытия во Францию «Полина, чтобы скрасить вынужденное бездействие, стала любовницей Жюно, который тоже готовился покинуть Египет».

Впрочем, было бы совсем удивительно, если бы жена Жюно спустя тридцать пять лет стала бы вдаваться в такие подробности, даже если бы знала о них наверняка.

Добавим лишь, что по одной из версий, по странному стечению обстоятельств, Жюно добирался до Франции на одном корабле с Беллилот. Во всяком случае, историк Эдмон Лепеллетье пишет:

«„Египтяночка” вернулась во Францию после отъезда Бонапарта, но корабль, на котором она ехала, попал в плен к англичанам. Когда она вместе с Жюно и несколькими офицерами и учеными, находившимися на борту „Америки”, была отпущена на свободу, примирение Бонапарта с Жозефиной уже состоялось, и дело 18 брюмера было выполнено».

Это всего лишь версия. Интересный факт, не более того, поэтому оставим его без комментариев.

Достоверно мы знаем, что Наполеон отказался принять Полину Фурес, однако подарил ей замок, дал приданое и выдал замуж. Вскоре она развелась и отправилась с одним из любовников в Бразилию. Во времена Реставрации Полина вернулась в Париж и, как пишет Эдмон Лепеллетье, «само собой разумеется, стала рьяной роялисткой. Ведь нельзя требовать от молодой любительницы приключений и от легкомысленной женщины особенной верности отвергшему ее императору».

Вышеописанный разговор весьма интересен. Он показывает, что уже в Египте Наполеон вовсю изменял своей любимой Жозефине, и произошло это после того, как он узнал о том, что она в Париже изменяет ему.

Лора д’Абрантес в своих «Мемуарах» пишет:

«Весь этот разговор происходил в Мальмезонском парке и длился больше часа».

Случай с мамелюком Али

Как известно, Наполеон привез из Египетского похода целый эскадрон мамелюков, участвовавший затем в его завоеваниях. Несколько из них, в том числе мамелюк Али, стали личными телохранителями будущего императора.

Этот мамелюк Али был достаточно странной личностью. По европейским меркам, конечно. Камердинер Наполеона Констан Вери в своих «Мемуарах» рассказывает такой случай, произошедший в Мальмезоне:

«Ибрагим взял себе имя Али, перейдя на службу к мадам Бонапарт. Он был уродливее любого араба, а взгляд его был страшно злобным. Я вспоминаю один случай, имевший место в Мальмезоне, и он может прекрасно дать представление о его характере. Однажды, когда мы играли на лужайке перед дворцом, я случайно толкнул его, и он упал. Разъяренный из-за этого падения, он вскочил, выхватил свой кинжал, с которым не расставался никогда, и бросился на меня. Я сначала посмеялся, как и все остальные, над его падением, а потом продолжил бегать. Но тут раздались предупредительные крики моих товарищей, я повернулся, чтобы посмотреть, что происходит у меня за спиной, и только тут я заметил в его руках оружие. Я резко остановился, уставившись на кинжал, а потом лишь чудом увернулся от удара, направленного мне точно в грудь. В свою очередь, я разозлился, и меня тут можно понять. Я схватил его за широкие штаны и сильно толкнул в сторону мальмезонской речки, в которой глубина составляла отсилы два фута. Он пошатнулся, кинжал выпал из его рук и плюхнулся в воду, и это сделало моего противника не столь грозным. От обиды он стал кричать так громко, что мадам Бонапарт услышала его, а так как она была очень добра к своему мамелюку, меня здорово отругали. В любом случае, несчастный Али так плохо умел ладить с людьми, что вскоре он перессорился со всеми, и дело кончилось тем, что его отправили в Фонтенбло».

Переезд Наполеона в Сен-Клу

Мальмезонский замок использовался для заседаний правительства вплоть до осени 1802 года. В августе 1802 года была принята новая конституция, и Наполеон был провозглашен Пожизненным консулом. Изменение формы правления во Франции изменило и статус Мальмезона.

Прием в Мальмезоне в 1802 году. Художник Ф. Фламенг

Констан Вери по этому поводу пишет:

«Мальмезон – дом, который становился день ото дня все больше и больше переполнен людьми, не удовлетворял больше Первого консула. В связи с этим стало необходимо более обширное жилище, и выбор Первого консула пал на Сен-Клу. Жители Сен-Клу адресовали в Законодательное собрание петицию, в которой просили сделать дворец летней резиденцией Первого консула».

Историк Гектор Флейшман уточняет:

«В день, когда Бонапарта сделали Пожизненным консулом, он решил, что безыскусная мальмезонская жизнь не подходит для первого чина Республики. Это произошло 14 термидора X года (2 августа 1802 года). А 20 сентября он отправился в Сен-Клу, чтобы осмотреть замок. И замок ему понравился. Так Сен-Клу стал постоянной резиденцией Бонапарта».

Таким образом, Жозефина осталась практически единственной хозяйкой Мальмезонского имения.

Сен-Клу – это западный пригород Парижа, расположенный на берегу Сены в десяти километрах от центра города. Назван он так в честь внука короля Хлодвига Клодоальда, гробница которого расположена в пределах города.

Замок в Сен-Клу, находящийся буквально в двух шагах от Мальмезона, был построен в 1572 году, а еще с 1693 по 1766 год здесь действовал один из лучших фарфоровых заводов Франции.

В 1658 году король Людовик XIV купил замок Сен-Клу для своего брата, герцога Орлеанского. В 1782 году этот замок был передан Людовиком XVI Марии-Антуанетте, а перед государственным переворотом 18–19 брюмера (9—10 ноября 1799 года) здесь некоторое время заседали Совет Старейшин и Совет Пятисот. Замок Сен-Клу в самом деле очень понравился Наполеону. Тем не менее он еще долго продолжал приезжать в ставший ему таким родным Мальмезон. Его туда тянуло. Только там он мог еще чувствовать себя свободным и счастливым.

Гектор Флейшман констатирует:

«К Мальмезону, как и ко всем вещам и существам первых лет его славы, Бонапарт сохранит тайное влечение.

Когда Бонапарт хотел убежать от самого себя и от своего сердца, он ехал в Мальмезон, чтобы насладиться безмолвным опьянением воспоминаний. Мальмезон видел его без орлов и пурпура, окруженного семьей и прекрасного своей будущей славой. Там он мог смеяться, бегать по аллеям».

Глава шестая. Покушения на Наполеона

Секретарь Наполеона Клод-Франсуа де Меневаль вспоминает:

«После Амьенского мира восемь или девять месяцев прошли поровну в поездках между Мальмезоном и Сен-Клу, куда Первый консул въехал, определив его своей новой резиденцией весной того же года».

Это же подтверждает и камердинер Наполеона Констан Вери:

«Первый консул расположился в Сен-Клу, хотя в это же время он также часто бывал и Мальмезоне. Но ему и Жозефине приходилось разрываться между двумя резиденциями, ибо их поездки в Париж были очень частыми не только из-за государственных дел, требовавших чуть ли не постоянного присутствия Первого консула, но и из-за увлечения генерала Бонапарта театром и итальянской оперой».

Стоит ли говорить, что эти бесконечные поездки из Парижа в Мальмезон и обратно представляли значительную опасность.

* * *

Напомним, что после государственного переворота 18–19 брюмера (9—10 ноября 1799 года), совершенного при активном участии Наполеона, Директория, коллегиально правившая до этого во Франции, была упразднена, и власть в стране была вверена трем консулам – самому Наполеону Бонапарту, Эмманюэлю Сийесу и Пьеру-Роже Дюко.

Это был государственный переворот, не оправдывавшийся никакой серьезной внутренней или внешней опасностью. Но после революции 1789 года во Франции было произведено столько различных переворотов, а конституция так часто и бесцеремонно нарушалась, что события 18–19 брюмера вызвали скорее удивление, чем негодование.

Через месяц была подготовлена соответствующая новой власти конституция, но ее необходимо было провести через процедуру всенародного голосования. Необходимо – нет проблем. Были пущены в ход все средства, чтобы обеспечить успех этого плебисцита. Вместо того чтобы созвать первичные собрания, на которых когда-то подавались голоса за конституцию 1793 года и конституцию 1795 года, их просто признали фактически упраздненными. Какие-либо публичные прения новой власти не были нужны, и было принято решение заставить граждан голосовать поодиночке путем открытой письменной подачи голосов.

По этому поводу историк Альбер Вандаль пишет:

«Что конституция будет принята, это не подлежало сомнению, но друзья Бонапарта несколько боялись оцепенения и инертности масс. При прежних плебисцитах народ никогда не отвечал на поставленный ему вопрос отрицательно, но воздерживавшихся от подачи голоса всегда было несравненно больше, чем голосовавших».

На этот раз все было продумано и организовано гораздо хитрее, и голосование протекало в относительном спокойствии.

Альбер Вандаль пишет:

«Не было ни подготовительных собраний, ни шумных съездов; в определенных местах скрыты были двойные списки, куда граждане могли вносить свое одобрение или отказ. Многие из них не решались приходить и записываться, из опасения, как бы в случае нового переворота этот список имен не обратился в список лиц, подлежащих изгнанию; эти страхи не свидетельствовали о твердой вере в стойкость и беспристрастность правительства. Чтобы успокоить граждан и привлечь их к голосованию, пришлось обещать им, что записи будут потом сожжены. Войска подавали голоса отдельно».

Генерал Лефевр, например, собрал своих людей на Марсовом поле и повел дело быстро, по-военному. Солдатам прочитали указ для того, чтобы каждый мог свободно высказаться о нем; затем бравый генерал произнес пылкую речь и в порыве красноречия, чересчур уж наивного, воскликнул:

– Мы переживаем вновь золотые дни революции. Утверждение конституции положит конец нашим распрям. Только бунтовщики способны отвергнуть ее. Клянемся нашими штыками истребить их!

И солдаты голосовали так, как им было приказано.

Первый Наполеоновский плебисцит, который еще называют плебисцитом VIII года, имел место 25 декабря 1799 года. По официальным данным, за новую конституцию, сделанную под трех консулов во главе с Наполеоном и, кстати сказать, уже принятую за двенадцать дней до этого, проголосовало три с лишним милиона человек, против – всего чуть больше полутора тысяч человек.

Следует отметить, что реальных голосов «за» было подано лишь чуть больше полутора миллионов. Эти цифры показались тогдашнему министру внутренних дел Люсьену Бонапарту (по совместительству – брату Наполеона) слишком несерьезными, и он самовольно добавил к ним численность сухопутной армии и флота, подразумевая, что все военные конечно же проголосовали бы «за». В некоторых частях голосование действительно проводилось, но солдаты там отвечали на вопрос командира хором, поэтому голосов «против» просто не было слышно. Кроме того, Люсьен Бонапарт добавил к проголосовавшим «за» еще неких девятьсот тысяч человек. Главной задачей хитроумного Люсьена было всеми правдами и неправдами «перевалить» через психологически важный и знаковый трехмиллионный рубеж, что и было успешно сделано.

После объявления официальных результатов плебисцита Наполеон первым делом закрыл сто шестьдесят из существовавших в стране ста семидесяти трех газет (через некоторое время их останется лишь четыре). Сделав это и обеспечив себе недоступность для критики снизу, он «убрал» неугодного ему консула Сийеса, откупившись от него на время высокооплачиваемой должностью президента Сената. Бывший аббат все правильно понял и не стал отказываться от годового оклада в двести тысяч франков.

Пост второго консула «незаметно» перешел к юристу Жану-Жаку-Режи де Камбасересу, а третьим консулом стал финансист Шарль-Франсуа Лебрён.

Летом 1800 года после крупной победы над австрийцами при Маренго стало ясно, что Наполеон может делать с ликующей Францией все, что ему заблагорассудится.

* * *

После этого роялистски настроенная эмиграция поняла, что Наполеон не из тех, кем можно управлять. Он уже давно перестал ощущать себя простым генералом и был готов управлять страной сам. Фактически он и был уже правителем Франции, наделенным почти неограниченной властью. Понятно, что в таких условиях желание враждебного Франции Лондона «убрать» Наполеона еще более укрепилось. Осуществить это желание британская разведка попыталась руками осевших в Лондоне французских роялистов.

Практически в то же самое время подобная мысль возникла и в кругах ярых якобинцев, грустивших об уходящей в забвение Великой французской революции. Для них идеи демократии не были пустым звуком, они своими руками создавали республику и по праву считали себя ее наследниками. Отчаянные средства, которыми они ее создавали, всем известны, и теперь, видя, как Наполеон присваивает себе власть в стране, они считали себя обязанными отомстить.

Историк Андре Кастело по этому поводу пишет:

«Экстремисты – якобинцы и роялисты – не выносили такого позорного зрелища, когда большинство прежних революционеров и большая часть эмигрантов низкопоклонствовали перед новым хозяином».

В результате первый год Консульства представлял собой череду заговоров, направленных против Наполеона, на которого как роялисты (правые), так и якобинцы (левые) смотрели не иначе как на узурпатора и тирана, как на позор искренне любимой ими Франции.

Мальмезонский дворец со стороны парка. Современный вид

Камердинер Наполеона Констан Вери в своих «Мемуарах» рассказывает:

«После возвращения Первого консула из Египта на его жизнь было совершено несколько покушений. Полиция неоднократно предупреждала его о том, чтобы он был настороже и не подвергал себя риску, прогуливаясь в одиночку в Мальмезоне. До последнего времени первый консул вел себя весьма беззаботно в этом отношении; но западни, подстерегавшие его даже в уединененной обстановке семейного круга, вынудили его принять меры предосторожности и стать более благоразумным. Теперь утверждается, что все эти заговоры были всего лишь сфабрикованы полицией, которая хотела казаться более необходимой, или что сам Первый консул организовывал все это, чтобы усилить интерес к собственной персоне. Абсурдность всех попыток покушения на его жизнь якобы только подтверждает подобные догадки…

Пусть будет, что будет, но я поведаю о том, чему я сам был свидетелем во время первого месяца моего пребывания в Мальмезоне. Ни один человек там, во всяком случае, в моем присутствии, не выказывал сомнений в отношении реальности всех этих попыток.

Для того чтобы избавиться от Первого консула, его враги считали, что все средства хороши; они просчитывали все до мелочей, не забывали даже его рассеянность».

Далее Констан Вери приводит пример одного из таких покушений:

«В комнатах Первого консула в Мальмезоне проводились ремонт и работы по украшению каминов. Подрядчик, ответственный за эту работу, прислал в замок резчиков по мрамору, в число которых, судя по всему, втерлись несколько жалких негодяев, нанятых заговорщиками. Охрана Первого консула была постоянно начеку и проявляла высочайшую наблюдательность: среди рабочих были замечены люди, которые только делали вид, что работают, но их внешность, манера поведения, профессионализм резко отличались от других рабочих. Эти подозрения, к сожалению, остались всего лишь подозрениями, но когда апартаменты были уже готовы для приема первого консула, и он должен был вот-вот занять их, кто-то, проводя окончательный осмотр помещений, нашел на письменном столе табакерку с нюхательным табаком, во всех отношениях похожую на те, которыми пользовался Бонапарт. Сначала было решено, что эта табакерка действительно принадлежит ему и что она была положена и забыта на столе его камердинером; но сомнения, вызванные подозрительным поведением некоторых резчиков по мрамору, привели к дальнейшему расследованию. Состав табака был изучен и качество его подвергнуто тщательному анализу. Выяснилось, что табак был отравлен».

Вслед за этим Констан Вери рассказывает историю о том, как заговорщики, решив захватить Первого консула, раздобыли мундиры консульской охраны. Дело обстояло следующим образом:

«Заговорщики обещали организовать нападение на охрану замка Мальмезон и силой похитить из замка Первого консула. Для этого они обзавелись точно такими мундирами, которыми пользовалась консульская охрана, день и ночь стоявшая на страже замка и следовавшая за Бонапартом в конном строю во время его поездок. В этих мундирах, используя специальные сигналы, они вместе со своими сообщниками (мнимыми резчиками по мрамору), находившимися внутри замка, могли легко смешаться в толпе настоящих охранников, которые столовались в замке и были там расквартированы. Они даже могли вплотную подойти к Первому консулу и похитить его. Однако весь этот первоначальный план покушения был забракован ввиду сомнительности его исполнения, и заговорщики льстили себя надеждой, что добьются успеха в своем предприятии более верным путем и с меньшим риском для себя. Зная о частых поездках Первого консула в Париж и используя маскировочные мундиры, они планировали равномерно рассредоточиться вдоль дороги среди регулировщиков эскорта Первого консула и затем зверски убить их. Сборным пунктом заговорщики определили карьер у Нантерра, но их заговор провалился и во второй раз. В парке в Мальмезоне был один глубокий карьер; существовали опасения, что карьер можно использовать для того, чтобы скрыться там и потом напасть на Первого консула во время его прогулок в одиночку. В связи с этим было решено перекрыть вход в карьер железными воротами».

* * *

Пока Наполеон во Франции медленно, но верно двигался к императорскому венцу, Лондон был буквально наводнен французскими эмигрантами. Наиболее агрессивно настроенные из них группировались там вокруг трех личностей: графа д’Артуа, герцога Беррийского и принца де Конде.

Шарль-Филипп де Бурбон, граф д’Артуа, был младшим братом казненного в 1793 году Людовика XVI. После революции он вместе с другими французскими дворянами и уцелевшими вождями вандейского восстания нашел приют в Англии. Впоследствии (в 1824 году) он станет французским королем под именем Карла X.

Шарль-Фердинанд де Берри, или герцог Беррийский, был сыном графа д’Артуа, и в 1803 году ему было всего двадцать пять лет.

Принц Луи-Жозеф де Конде также принадлежал к свергнутому дому Бурбонов. Несмотря на свои почти семьдесят лет, он возглавлял эмигрантскую армию, которая в 1814 году вторгнется во Францию вместе с союзными русско-австро-прускими войсками.

Все они, как говорится, «плели в Лондоне нити коварных заговоров» против революционной Франции. Правда, существует версия, что вся эта идея с заговором была разработана самим начальником полиции Наполеона Жозефом Фуше и претворялась в жизнь через его тайного агента Жана-Клода Меге де ля Туша, которого историк Виллиан Слоон образно называет одним из «негодяев, столь часто появляющихся из мрака в смутные времена».

Жермена де Сталь в своих «Мемуарах» в этом вопросе идет еще дальше, обвиняя во всем самого Наполеона. Она пишет:

«Этот заговор, послуживший поводом для бесчисленных злодеяний Бонапарта, был задуман им самим; он управлял заговорщиками с дьявольским искусством, которое следует описать во всех подробностях.

Он отправил в Англию якобинца, который мог заслужить право вернуться на родину, только оказав услуги Первому консулу. Человек этот, звавшийся Меге, явился среди эмигрантов, словно Синон², представивший себя жертвой греков, среди троянцев… Меге без труда ввел в обман несколько государственных мужей, управлявших страной в ту пору… Агент Бонапарта, притворявшийся его врагом, утверждал, что во Франции есть множество недовольных, готовых поднять восстание».

Этот Меге де ля Туш действительно был агентом тайной полиции. Прибыв в Лондон, он вступил в контакт с представителями британского правительства и французскими эмигрантами, в частности, с бывшим морским министром графом де Мольвиллем, соблазнив их планом заговора против Наполеона. Удалось ему «запудрить мозги» даже главе британской разведки в Мюнхене Фрэнсису Дрейку. Одновременно с этим Меге де ля Туш информировал обо всем французскую сторону.

Безусловно, обвинять одного Фуше в организации заговора против Наполеона нельзя. Да и зачем ему это было бы нужно? Не для того же, чтобы поднять свой авторитет, вовремя «раскрыв» заговорщиков? Это было бы слишком примитивно. По этому поводу очень верно пишет в своих «Мемуарах» барон де Барант:

«Не следует думать, что полиция собиралась руками агентов готовить покушения на Первого консула с тем, чтобы в последнюю минуту их раскрыть. Ни один полицейский не рискнет ввязываться в игру столь глупую».

Первопричина заговора находилась гораздо выше. Ведь трудно не признать тот факт, что одной из целей Наполеона была компрометация своих противников через представление их лидерами заговорщиков. Кроме того, его полиция стремилась заманить в заготовленную ловушку представлявших большую опасность бурбонских принцев.

Была у Наполеона цель и «покруче». Четкую формулировку этой цели можно найти в «Мемуарах» мадам де Сталь:

«Но зачем было Первому консулу разжигать заговор против самого себя, грозивший ему столькими опасностями? Все дело в том, что он нуждался в предлоге для перемены формы правления; что же касается заговорщиков, то он не сомневался, что сумеет вовремя их остановить…

Не существовало никакой явной причины для перемены порядка вещей и требовалось сослаться на заговор, в котором были бы замешаны англичане и Бурбоны, разжечь, таким образом, пыл сторонников революции и с их помощью, якобы для предотвращения возврата к старому порядку, ввести во Франции порядок ультрамонархический. Замысел этот кажется весьма сложным, между тем суть его была весьма проста: следовало внушить революционерам, что их интересы в опасности, а затем предложить им помощь и защиту в обмен на окончательный отказ от былых принципов. Именно так Бонапарт и поступил».

Как бы то ни было, заговор явно осуществлялся под контролем консульской полиции, и Наполеон (особенно поначалу) знал о многих шагах заговорщиков. Министерство полиции еще со времен Фуше имело картотеку, содержащую более тысячи досье на особенно опасных роялистов. Она носила название «шуанская география».

Согласно планам лондонских заговорщиков, весной 1800 года Жорж Кадудаль, один из главарей контрреволюционного восстания в Вандее, должен был устранить Наполеона, напав на него с группой вооруженных людей, когда тот будет ехать из Парижа в свой загородный замок в Мальмезоне. Дело представлялось несложным: Первого консула обычно сопровождал отряд из десяти-двенадцати гвардейцев, которых при желании можно было перестрелять из засады в течение одной-двух минут.

По свидетельствам очевидцев, Жорж Кадудаль был фанатиком в самом полном значении этого слова. Родился он в 1771 году в Оре (Бретань) в зажиточной крестьянской семье. После окончания учебы он стал работать клерком у нотариуса. С 1787 года молодой человек увлекся новыми идеями, ставшими прелюдией будущей республики, но быстро разочаровался в них. В разразившейся после революции гражданской войне в Вандее Кадудаль уже воевал на стороне короля. Постепенно он превратился в одного из лидеров шуанского движения, стал генерал-лейтенантом королевской армии и главнокомандующим шуанской армией в Бретани. Он десятки раз рисковал своей жизнью, бывал в самых невероятных переделках и теперь без колебаний был готов предпринять все возможное, чтобы сместить Бонапарта, в котором он видел победоносное выражение ненавистной ему революции, узурпатора, мешающего законному королю из рода Бурбонов взойти на престол. В свое время министр полиции Фуше заслал двух своих агентов к Кадудалю, но тот оказался весьма проницательным и без труда разоблачил их. Обоих повесили на деревьях в назидание другим.

Историк А.З. Манфред пишет о Кадудале:

«Жорж Кадудаль в шуанском движении, в роялистской партии занимал особое положение. Этот бретонский крестьянин, не получивший образования, не умевший грамотно писать, был наделен от природы живым и острым умом, наблюдательностью и зоркостью охотника, умением вести за собой людей. Огромного роста, поразительной физической силы, он мог казаться неуклюжим медведем, если бы не сочетал эту тяжеловесную массивность с непостижимой ловкостью и изворотливостью. Он был фанатически предан делу Бурбонов и брал на себя самые сложные поручения. То не был заурядный убийца вроде Маргаделя³, в иное время, например в Средние века, такой человек мог бы стать предводителем какой-либо религиозной секты или движения жакерии. В начале девятнадцатого столетия он стал одним из главарей шуанского подполья, и заносчивые чванливые аристократы беспрекословно выполняли приказы этого немногословного человека».

По поводу первой попытки покушения Жоржа Кадудаля Гектор Флейшман пишет:

«Однажды англичане воспользовались простотой и даже беспечностью, царившей в Мальмезоне, и попытались захватить Бонапарта, выехавшего в Париж всего с двенадцатью человеками эскорта. Кадулаль и сто его сообщников, переодетые в мундиры национальных гвардейцев, взялись за это предательское дело за вознаграждение в сто тысяч франков. Заговор вовремя раскрыли».

На самом деле все обстояло не совсем так. Действительно, согласно планам лондонских заговорщиков, весной 1800 года Жорж Кадудаль должен был устранить Первого консула, напав на него с группой вооруженных людей, когда тот будет ехать из Парижа в Мальмезон. Но Кадудаль, каким бы коварным и продажным его ни рисовали, был не таким человеком, чтобы с отрядом в сто человек нападать на двенадцать человек эскорта Наполеона. Как ни странно, человек этот был, в определенном смысле, даже благородным.

Позже, когда его арестуют, его поведение на суде будет коренным образом отличаться от поведения других участников заговора. Он будет четко говорить о своих целях во Франции, на все вопросы он будет отвечать коротко и ясно, стараясь никого не подвести и не предать. На вопрос о способе планировавшегося покушения он ответит так:

– Мы готовились напасть на Первого консула.

– С кинжалами в руках?

– Нет. C таким же оружием, как и у его эскорта.

– Объясните подробнее.

– Я посчитал, что при Бонапарте всегда находится порядка тридцати охранников. Чтобы все было по-честному, я набрал двадцать девять единомышленников. Я хотел натянуть через дорогу веревку, чтобы заставить эскорт остановиться. Потом все зависело бы от нашей храбрости и удачи.

Как известно, эта попытка нападения на Наполеона по ряду причин не удалась. Потом Жорж Кадудаль бежал в Англию, где продолжил вести антинаполеоновскую деятельность. Потом он вновь приехал во Францию, чтобы еще раз попытаться убить Наполеона, но был схвачен и 25 июня 1804 года казнен.

* * *

По поводу организации системы безопасности в Мальмезоне Констан Вери пишет следующее:

«Консьерж Мальмезона, пользовавшийся полнейшим доверием, специально натренировал для охраны замка несколько больших собак, среди которых были два громадных ньюфаундленда. Работа по усовершенствованию поместья Мальмезон шла постоянно, и большое число рабочих оставались там на ночь. Их предупредили, чтобы они не выходили по ночам в одиночку, но однажды ночью, когда смотрители с собаками были в гостях у рабочих и позволили им поласкать собак, очевидное послушание и покорность последних подтолкнула одного из рабочих к опрометчивому шагу – выйти погулять наружу. Считая, что верный путь избежать снаружи опасности – заручиться покровительством одного из этих сильных животных, он взял одну из собак с собой, и оба с самым дружеским настроем вышли на дома; но лишь только они оказались вне дома, как собака прыгнула на своего незадачливого друга и повалила его на землю. Крики несчастного рабочего привлекли внимание охранника, который тут же прибежал на помощь. И как раз вовремя: собака, прижав рабочего к земле, вцепилась ему в горло. Рабочий был спасен, но сильно поранен. Госпожа Бонапарт, узнав о происшествии, дала указание вылечить рабочего до полного выздоровления и, передав ему солидное денежное вознаграждение, порекомендовала быть более осторожным в будущем.

Наполеон, пересекающий Альпы. Художник Жак Луи Давид. Из собрания Мальмезона

Каждый раз, когда Первому консулу удавалось урвать минуту от государственных дел, он спешил и Мальмезон. Вечер каждого последнего дня десятидневной недели был временем надежд и радости в замке. Госпожа Бонапарт посылала домашних в конном порядке и пешком, чтобы те встретили ее мужа. Очень часто на встречу с ним она отправлялась сама, в сопровождении дочери и друзей. Когда я был свободен от своих обязанностей, то выходил в одиночку, чтобы встретить его; ибо у всех нас было к Первому консулу одно и то же чувство большой привязанности и мы тревожились и беспокоились за него. И столь велики были неприязнь и дерзость его врагов, что дорога, хотя и короткая, между Парижем и Мальмезоном просто кишела опасностями и ловушками. Мы знали, что много раз его враги планировали похитить его на этой дороге и что подобные попытки могли быть возобновлены. Наиболее опасным местом был карьер у Нантерра, о котором я уже рассказывал: поэтому то место было тщательно изучено и охранялось каждый раз, когда Первому консулу приходилось проезжать мимо него. Наконец, впадины у карьера были засыпаны землей и дорога исправлена.

Первый консул был благодарен нам за нашу привязанность, хотя он сам, казалось, никогда не испытывал чувства страха или тревоги. Очень часто он в мягкой форме подсмеивался над нашим беспокойством и с серьезным видом рассказывал Жозефине о том, как ему с большим трудом удалось спастись по дороге домой, как зловещие личности множество раз попадались ему на пути, а один был столь дерзок, что даже стал целиться в него, и т. д. И когда он видел Жозефину действительно испуганной, то разражался смехом, ласково трепал ее по щеке или целовал в щеку и шею, говоря при этом: „Не бойся, маленький гусенок, они не посмеют мне что-либо сделать”».

Конечно, по нынешним меркам, все эти меры безопасности в виде собак или засыпанных карьеров выглядят просто смехотворно. В этом смысле слова Гектора Флейшмана о «простоте и даже беспечности, царившей в Мальмезоне», выглядят абсолютно верными, а утверждение Констана Вери о том, что Наполеон «никогда не испытывал чувства страха или тревоги», – удивительным. Фактически можно, наверное, говорить о том, что уберегли Наполеона в то время лишь непрофессионализм и даже некоторая наивность подсылавшихся для его устранения людей.