Kitobni o'qish: «Империя Рюриковичей (V-XVI вв.). Русская экспансия»

Name: Империя Рюриковичей (V-XVI вв.). Русская экспансия
Author: Сергей Максимов
ISBN: 978-5-907351-37-0

Shrift:

Предисловие

Начну с предупреждения – некоторым я предлагаю НЕ ЧИТАТЬ эту книгу.

Я НЕ РЕКОМЕНДУЮ ее тем, кто не хочет расставаться с привычными иллюзиями. Я НЕ РЕКОМЕНДУЮ ее людям, которые до сих пор думают, что учебники по истории рассказывают им чистую правду. Эта книга вряд ли понравится тем, кто слепо верит, что из официальных источников на них льется незамутненный поток исторических истин. Она НЕ ДОЛЖНА попасть в руки тех, кто верит в многочисленные исторические мифы, насаждаемые вездесущим невежеством. Величайший из них – миф об исключительно мирном характере русского территориального расширения и безграничном уважении русских к другим народам, которых они пестовали и милостиво защищали от врагов. Не стоит читать эту книгу и тем, кто крепко уверовал в сладенькую сказку о так называемой «симфонии» русской жизни. Это позаимствованное в Византии понятие, на котором замешан один из величайших русских мифов, туманит мозги россиян, убеждая их в том, что у нас в стране большие и малые, сильные и слабые, бедные и богатые изначально уважают и поддерживают друг друга, спаянные незримой, но прочной нитью религиозного самосознания. Эта книга СМЕРТЕЛЬНО ОПАСНА для таких людей, и я снимаю с себя всякую ответственность за состояние их психики, если они не последуют моему совету и не отложат ее в сторону.

Всем остальным я настоятельно РЕКОМЕНДУЮ прочесть книжку от корки до корки. Это будет увлекательное путешествие по страницам нашей истории, содержащее массу малоизвестных ранее фактов и новую концепцию исторического развития Рюриковой Руси. Познакомившись с содержанием книги, читатель узнает много неожиданного о том, что привык считать устоявшейся нормой. Чтение книги научит видеть и понимать скрытые пружины русской истории, действовавшие ранее, и кое в чем сохранившиеся до наших дней. Книга заставит по-новому взглянуть на проблему территориального расширения древней и средневековой Руси, увидеть, как в действительности складывались отношения между славянами, русью и другими народами европейского Заднепровья, узнать истинную роль семейства Рюриковичей в истории русской территориальной экспансии и понять, что на самом деле объединяло все периоды нашей истории вплоть до конца XVI века. В книге показано, как драматично складывались на Руси отношения политической власти, олицетворенной князьями Рюрикова Дома, и широких масс населения. Эта книга не является энциклопедией русской средневековой жизни. Однако она содержит немало информации, которую историки замалчивали столетиями и не спешили предоставлять читателю. Большая часть этих тайн относится к жестоким и беспощадным русским войнам. До выхода этой книги их подробности были надежно похоронены под обложками ветхих летописей и в текстах пыльных фолиантов, читать которые без подготовки слишком трудно и большинству людей некогда.

Наша древняя и средневековая история – не волшебная небылица, в которой благородные русские витязи только и делали, что защищались от беспощадных внешних врагов. Они и сами пролили много невинной крови. Шаг за шагом русская экспансия поглощала земли соседей. Сначала русы завоевали восточных славян и финнов, потом их лидеры – великие и малые князья Рюрикова Дома – погрязли в бесконечных войнах за территориальный передел, затем возвысилась грозная и беспощадная Москва, без спроса и позволения поглотившая гигантскую часть Восточной Европы от Новгорода и Смоленска до Урала, Тобола и Иртыша. Русская территориальная экспансия, достигшая пика при великих московских князьях и царе Иване, уничтожала соседние цветущие страны, превращая их в свои унылые полупровинции-полуколонии, и задиралась с Западом, претендуя на Ливонию и другие европейские государства. Все силы русского общества использовались на потребу войны. Некогда, а часто и некому было обихаживать завоеванное пространство. Страна все больше делилась на ратников и податную чернь, гнувшую на них свою спину.

Апофеозом русской экспансии стало завоевание Казанского царства, а ее плачевным итогом – страшнейший упадок и массовое обнищание русского народа к исходу Ливонской войны. Смута начала XVII в. явилась расплатой за непомерные территориальные аппетиты московских Рюриковичей.

Наша история – это бесконечная драма, последние акты которой еще не сыграны. Вот почему каждому из нас стоит освежить в памяти ее содержание и призадуматься о самих себе. В том, собственно, и состоит задача хорошей исторической книги, чтобы избавить читателя от устаревших стереотипов.

Русская экспансия приучила нас думать, что русский народ – пацифист и спаситель мира. (Иначе как защитой родной земли трудно было бы объяснить череду территориальных захватов!) Надеюсь, что дочитав эту книгу до конца, вы, как и ее автор, придете к выводу, что психология русского мессианства с точки зрения истории – не что иное, как удручающий завоевательный синдром, несущий разрушение, нестабильность и делающий несчастными всех, кто к нему прикоснется.

Наши далекие предки, настойчиво раздвигая территориальные границы, наделали много страшных и позорных дел. Эта книга – мой личный вклад в русское покаяние, к которому взывает историческая справедливость.

Часть первая
Предыстория

Глава I
Экспансия земледельцев

В современной России русскими считают себя 80 % населения, однако нет-нет да и услышишь в разговоре двух абсолютно русских собеседников брошенную между делом фразу об их славянских корнях. Мы живем в XXI в., но даже через тысячу лет помним о своих этнических предках – нынешние русские действительно именовались когда-то славянами и обитали к западу от Карпатских гор, то есть совсем не там, где обитают ныне.

Часто приходится слышать, что наши предки были мирными земледельцами и не вели завоевательных войн. Я лично не понимаю, почему славяне должны были отличаться от других варваров в лучшую сторону. В конце концов, законы исторического развития одинаковы для всех. Если люди вокруг бесконечно сталкивались в войнах за право на существование, почему же славяне должны были остаться в стороне? Это очевидное умственное заблуждение, и исторические факты свидетельствуют против него. В древности славяне, может, и не блистали знаниями военной теории, зато слыли храбрыми и бесстрашными воинами. Однажды многие из них надолго забросили хлебопашество и вступили на тропу войны.

Все началось в VI–VII вв., когда они разорили половину Византийской империи, уничтожили множество греков и захватили их земли. Эти деяния мало известны широкому кругу читателей. Авторы популярных книг по ранней славянской истории часто делают вид, будто славянского экспансионизма не существовало. Именно благодаря их стыдливому молчанию многие до сих пор считают древних славян тихими деревенскими пахарями, история которых может служить образцом кротости и вселенского смирения. Давайте же посмотрим, кем в действительности были древние славяне и как они заселили добрую половину европейской территории.

Где жили и к чему стремились славяне в VI веке

На страницах византийских хроник славяне впервые появились в середине VI в. В это время византийские писатели с удивлением обнаружили их на огромном пространстве между Одером и Вислой на севере и средним течением Дуная на юге. Маврикий Стратег тревожно сообщал, что славяне («склавины» и «анты») представляют собой многочисленный народ. Прокопий Кесарийский, описывая склавинов, поражался перемене, произошедшей с ними буквально на его глазах, и называл их земли «бесчисленными». Славяне, писал Прокопий, составляют «несметные, неизмеримые племена», численность которых увеличивается. Вторил своим коллегам и готский историк VI в. Иордан. Вот как он описывал территориальную «империю» восточных славян: «…от места рождения реки Вистулы (Вислы), на безмерных пространствах расположилось многолюдное племя венетов. Хотя их наименования теперь меняются соответственно различным родам и местностям, все же преимущественно они называются склавенами и антами. Склавены живут от города Новиетуна и озера, именуемого Мурсианским, до Данастра (Днестра), и на север – до Висклы (Вислы); вместо городов у них болота и леса. Анты же – сильнейшие из обоих [племен] – распространяются от Данастра до Данапра (Днепра), там, где Понтийское (Черное) море образует излучину; эти реки удалены одна от другой на расстояние многих переходов».

Как видим, в середине VI в. славяне составляли огромную, но слабо организованную массу. Их отличительной чертой было воинственное свободолюбие. Они не признавали над собой единоличной власти и больше всего на свете не любили царей. Славянские старейшины проводили время в бесконечных распрях, подозревая друг друга в желании узурпировать власть. По этой причине у ранних славян не было лидеров, которые надолго могли объединить их в крупные союзы. Прозябая в разрозненном состоянии, славяне не могли сопротивляться более сильным и организованным народам. В этом была их слабость, за это они неоднократно были наказаны германцами, гуннами, аварами, а потом и варяго-русами.

К середине VI в. огромный славянский котел, наполнившись, кипел и выплескивался через край. Разрозненные и враждующие между собой славяне тем не менее научились объединяться ради грабительских и захватнических войн. С тем большей опаской жители Византии наблюдали, как анты и склавины все ближе подбираются к левому берегу Истра и строят временные поселки вблизи их границ. От разорительных вылазок славян уже начинали страдать правобережные районы Византии. Греки имели богатый опыт общения с варварами и знали, что рано или поздно славянские вожди поверят в свою непобедимость и двинут толпы дикарей громить и разорять византийскую цивилизацию.

Так считали в Константинополе. А что думали об этом сами анты и склавины? Неужели они действительно планировали напасть на Империю, захватить ее цветущие области и поселиться в них на праве завоевателей?

Гордость Даврита

Чтобы ответить на этот вопрос, предлагаю дать слово современникам и очевидцам описываемых событий. На наше счастье, однажды византийский дипломат и историк VI в. Менандр Протектор оказался при дворе вождя антов Даврита. В это время Даврит вел сложные переговоры с послами аварского хана, который требовал от него подчинения. Менандр видел своими глазами, как анты сошлись на большое собрание и как Даврит произнес среди них зажигательную речь. Так как все сказанное слово в слово было записано византийцем по горячим следам, мы имеем уникальную возможность процитировать то, что сказал верховный вождь антов своему народу.

Итак, вот как ответил аварским послам Даврит от своего имени и от имени всех антских князей, которыми он повелевал: «Родился ли на свете и согревается ли лучами солнца тот человек, который бы подчинил себе силу нашу? Не другие нашей землей, а мы чужой привыкли обладать. И в этом мы уверены, пока будут на свете война и мечи»¹.

Если мы доверяем Менандру Протектору (а у нас нет оснований не верить этому человеку), то получается, что в своем выступлении Даврит коротко изложил военно-экспансионистскую стратегию славянской знати, а, может быть, и всего славянского народа. В его словах есть все: и ставка на силовое решение политических вопросов; и четко обозначенная захватническая политика, которую Даврит гордо и неприкрыто выражает фразой: «мы чужой [землей] привыкли обладать»; есть тут, наконец, прославление войны и культ оружия. В своей речи Даврит сформулировал программу славянской войны против всех. За его словами незримо скрывается также кровавый способ обогащения, которым пользовались анты, нападая на соседние народы, включая византийцев.

О том, что славяне давно и успешно занимаются разбойным промыслом, знали все вокруг. Собственно, потому авары и планировали подчинить, а затем и ограбить славян, что земля их, как гласила молва, изобиловала деньгами. Авары сочли несправедливым, что «склавины издавна грабили римлян», а сами же не были разорены «никаким другим народом»². Не вдаваясь пока в подробности славяно-аварских отношений, вернемся к ответу на вопрос о том, что делали и как вели себя славяне на Балканах. Сама по себе тема славянского завоевания Балкан не входит в задачу данного повествования, но мне кажется важным описать методы, с помощью которых древние славяне действовали против других народов. Поэтому предлагаю вновь обратиться к фактам.

Истязание Империи

Тревожные звонки, возвещающие о славянской опасности, прозвенели для Византии в начале VI века. Это был первый случай, когда склавины и анты сумели временно объединиться, создали большой военный союз³ и начали грабить Византию. Сплочение сил перед большой войной – хорошая тактика для тех, кто надеется на победу.

Но славяне не собирались вести войну по всем правилам ратного искусства. Для этого у них не было ни командиров, разбирающихся в премудростях военной стратегии, ни солдат, обученных тактике ведения боя, ни подходящего вооружения. Зато они располагали огромными человеческими ресурсами и томились непреодолимой жаждой обогащения.

Этого было вполне достаточно для начала бесконечной череды больших и малых вторжений, длившихся более ста лет⁴ и сотрясавших основы византийского государства. Славяне действовали дерзко и решительно, но их отвага просыпалась лишь в моменты слабости Империи, когда греки не могли им ответить, отвлекаемые другими, более опасными врагами.

Массовые нападения славян на Византию начались в период правления императора Юстиниана I (527–565). В это время грекам постоянно приходилось отбивать атаки вандалов и персов. Начиная с 535/536 г. они вели изнурительную войну с готами. У Империи не хватало сил успешно действовать на всех фронтах и прикрывать свои растянутые границы. Славяне воспользовались вынужденной слабостью Константинополя и осадили северо-византийские провинции. С тех пор несколько поколений ромеев от рождения до смерти не расставались с чувством неопределенности и страха за свою жизнь. Каждый прорыв славян за Дунай заканчивался для них мучениями, убийствами, грабежами, разорением и жестоким насилием.

До середины 530-х гг. Империя как-то сдерживала растущий славянский напор. Дела даже пошли на лад, когда во Фракию прибыл талантливый и решительный военачальник Хильбудий. (Говорят, что он сам был родом из славян⁵.) Ему удалось наладить защиту границ, и в течение трех лет, пока он командовал дунайскими войсками, славяне опасались переходить через Истр и воздерживались от грабежей. Солдаты Хильбудия, напротив, неоднократно вторгались «в земли по ту сторону реки, избивали и забирали в рабство живших там варваров»⁶. Для греков эти карательные походы были вынужденной и крайне рискованной мерой.

Однажды антам удалось подстеречь небольшой отряд Хильбудия, когда он находился на их стороне реки. Как писал Прокопий Кесарийский, «славяне … выступили против него все поголовно» и в кровопролитном сражении уничтожили своего злейшего врага. Второго Хильбудия, чтобы устрашать дерзких варваров, в Константинополе не нашлось. После его гибели никто уже не мешал славянам открыто переходить через Дунай, и «римская область» превратилась в беззащитный объект «для их вторжения»⁷.

Какое-то время в Византии надеялись, что смогут остановить славян территориальными уступками. Вскоре после убийства Хильбудия император Юстиниан предложил антам переселиться в старый римский город Туррис на берегу Истра. Город был построен при императоре Траяне (98-117), но варвары постоянно грабили и разрушали его, и теперь он лежал в руинах. Юстиниан предложил антам занять не только город, но и его окрестности, то есть, по сути, создать собственную провинцию в Империи.

Это могла быть хорошая сделка, ведь антам давался бесплатный пропуск в греческий мир с его культурой и стандартами жизни. Но их не заинтересовало предложение императора. Не позарились они и на большие деньги, которые давал им Юстиниан за мир и участие в войне против гуннов⁸. Славяне выслушали мольбу Константинополя, сделали вид, что согласились, но поступили по-своему. Оба наших источника – Иордан и Прокопий Кесарийский – дружно заявляют, что с того момента склавины и анты «чуть ли не ежегодно» совершали набеги в Иллирию и по всей Фракии, творя «непоправимое зло тамошним людям»⁹. По сведениям Прокопия, при каждом таком набеге варвары уничтожали и уводили в плен до 200 тысяч жителей, оставляя после себя голую «скифскую пустыню»¹⁰.

Империя, словно медовые соты, притягивала к себе разномастных дикарей. Славянам нападать на греков не мешали даже внутренние войны, которые анты и склавины периодически затевали между собой¹¹. Во второй половине VI в. славяне буквально осадили Византийскую империю, накатываясь на нее бесчисленными грабительскими волнами. Они пересекали ее границы, переправляясь через дунайские Клисуры и «Железные ворота», где русло реки сильно сужалось под напором Трансильванских Альп. Не встречая на своем пути сопротивления, варвары шли вглубь страны, методично грабя и разоряя все вокруг, захватывая и уводя людей в рабство.

Прокопий Кесарийский описал три опустошительных славянских похода на Византию, состоявшихся в 547, 549 и 550 годах. Славяне стали уже так сильны, что отваживались вступать в крупные сражения. Однажды они разбили многочисленный отряд императорской конницы, долго и жестоко пытали его командующего Асбада, а затем живьем сожгли на костре. После этого они хитростью захватили город Топеру поблизости от Константинополя и перебили в нем всех мужчин. По сведениям Прокопия, на тот свет было отправлено 15 тысяч человек. Дети и женщины, согласно действовавшим у славян правилам, были обращены в рабство; ценности, само собой разумеется, разграблены¹².

Захват имущества, уничтожение скота, убийство мужского населения, продажа в рабство женщин и детей – все это непременные спутники территориальной славянской экспансии. Там, где появлялись славяне, мирные греки обречены были на гибель. Как писал Прокопий Кессарийский, пришельцы «…не щадили ни возраста, ни пола, <…> с того самого момента, как ворвались в область римлян, убивали всех, не разбирая лет, так, что вся земля <…> была покрыта непогребенными телами. Они убивали попадавшихся им навстречу не мечами и не копьями…, но вбив крепко в землю колья и сделав их возможно острыми, они <…> насаживали на них этих несчастных…»¹³.

Огромные отряды славян в буквальном смысле усеяли трупами Фракию и Иллирию; они зверски казнили всех на своем пути, одних сажая на кол, других привязывая к столбам и забивая до смерти, третьих сжигая запертыми в их домах¹⁴. Размеры славянских «армий» иногда превосходили всякое воображение, колеблясь от нескольких тысяч до многих десятков тысяч человек.

В 578 г. около 100 тысяч вооруженных славян переправились через Истр и двинулись во Фракию и Элладу. По пути они занялись убийствами, насилием и мародерством, «грабя <…> местности, <…> зимуя здесь, как бы в собственной земле, не боясь неприятеля»¹⁵. В 581 г. очередной славянский «десант» высадился во Фракии, Македонии и Фессалии. Византийский автор VI в. Иоанн Эфесский с горечью и удивлением рассказал в «Церковной истории» о том, что творилось на его родине в течение четырех лет после прихода славян. В царствование императора Тиверия, писал он, «проклятый народ славяне» прошли через всю Элладу, Фессалоникию и Фракию. Они захватили города и крепости, «опустошили, сожгли, полонили и подчинили себе область», а затем «поселились в ней <…> как в своей собственной». Местное население они повсеместно «уничтожали, жгли и брали в плен». Четыре года они жили «в ромейских областях, без забот и страха». За это короткое время славяне, пишет Иоанн Эфесский, разбогатели, награбили золота и серебра, завладели табунами коней и оружием. Они научились воевать лучше ромеев¹⁶ и готовились к дальнейшим захватам.

Ставший в 578 г. императором Византии Тиверий II (578–582), родом фракиец, решил стравить между собой славян и аваров, чтобы ослабить силы враждебных Империи народов. Тиверий подговорил аварских князей переправиться через Дунай и напасть на славянские поселки. Славяне понесли от аваров тяжелое поражение, но даже после этого не перестали терзать Византию.

Лишь к середине VII в. извержение славянского вулкана стало затихать, и его лава прекратила испепелять несчастных ромеев. Славяне добились всего, что хотели. Теперь в их руках находился почти весь Балканский полуостров. Фракию, Македонию, Далмацию и Истрию полностью заселили военизированные славянские колонисты. Захватив и разграбив Балканы, истребив значительную часть мирного населения, славяне вдруг проявили милость к тем, кто случайно остался в живых. Они не стали лишать их жизни, а просто обложили налогами в свою пользу. В Мёзии они говорили выжившим фракийцам: «Выходите, сейте и жните, мы возьмем с вас только половину подати»¹⁷. Славяне, как полноправные господа, снизили царские налоги, а заодно направили их в другое русло. Раньше они шли в государственную казну, а теперь стали наполнять сундуки славянских вождей и их дружинников.

Аварский фактор и перемены климата

К середине VII в., когда южные славяне прочно завладели византийской землей, балканское направление их экспансии закончилось. Первое и очевидное наблюдение за его развитием состоит в том, что наши далекие предки действовали в Византии как бесцеремонные и жестокие завоеватели, для которых право сильного было единственной мерой добра и зла. Они исповедовали «гуннскую», как сказал бы Прокопий Кессарийский, идеологию завоевания, и в этом смысле ничем не отличались от большинства варваров своего времени.

В VI–VII вв. исконные земли славян между Одером, Вислой и Дунаем заметно обеднели людьми, но их массовый отток на Балканы со временем компенсировался высоким демографическим ростом. Новые поколения склавинов и антов заполнили опустевшие деревни, и славянство вновь испытало тягу к земельным завоеваниям.

Невозможно предположить, в какую сторону двинулась бы следующая волна славянской экспансии, – ведь южное направление было уже «освоено», а на севере и западе жили непомерно воинственные германцы, – если бы в ход славянской истории не вмешались два значимых обстоятельства.

Первое было связано с приходом в Центральную Европу аваров. В 565 г. они переправились на правый берег Дона, и принялись опустошать и грабить страны Восточной Европы¹⁸. Сильнее других в столкновениях с ними пострадали анты.

Византийский писатель Феофилакт Симокатта сообщает, что между 582 и 602 гг. во время войны аваров с Византией аварский каган послал военачальника Апсиха на антов и приказал ему истребить этот народ¹⁹. Был ли этот жестокий приказ выполнен полностью, не ясно. Известно только, что с конца VI – начала VII вв. упоминания об антах полностью исчезают со страниц средневековых хроник и летописей. Даже «Повесть временных лет» не знает их имени. Зато не молчит она о тяготах аварского господства.

Нестор, хотя и смутно, излагает на страницах «Повести» рассказ о жестоком отношении аваров к придунайским дулебам, над которыми они господствовали. Широко известны хрестоматийные строки летописи о том, как обры «чинили насилие женам дулебским», запрягая их в телеги вместо коней или волов²⁰. Пусть этот пример единичен, но он наглядно иллюстрирует высокую степень несвободы, в которую многие анты попали в начале VII века.

Авары серьезнейшим образом поколебали устойчивость державы антов. Многие из ее жителей были уничтожены ордами Апсиха; на других, как на дулебов, было наложено рабское ярмо. Серьезно пострадала от завоевателей антская племенная верхушка. Огромный племенной союз сжался до размеров полусвободной территории на среднем течении Днепра, находившейся в наибольшем удалении от Аварского каганата²¹. Отсюда анты могли двигаться только на восток. Западное и южное направление колонизации было для них закрыто.

Климатические изменения опасны в любом веке

Второе обстоятельство, изменившее ход древней славянской истории и подтолкнувшее славян к миграции на восток, состояло в крупных климатических изменениях, затронувших север Центральной Европы. Примерно в конце IV в. на европейском континенте началось продолжительное ухудшение климата. Пик невиданного доселе природного катаклизма пришелся на V век. В течение целого столетия славяне, обитавшие к востоку от Рейна, пережили сильнейшее похолодание²², сопровождавшееся частыми проливными дождями. Из-за ливней повысился уровень воды в реках и стоячих водоемах. Подъем грунтовых вод вызвал разрастание болот и заметное переувлажнение почвы. Сильнее всего пострадали от этого обитатели среднего течения Вислы, где рельеф местности был особенно низким. Холод и мокрая земля²³, в которой гнил урожай, не оставляли земледельцам другого выбора, кроме миграции.

Археологи установили, что в V в. средняя Висла превратилась в пустынный край без единого жителя. Нечто подобное произошло со славянами на Волыни и в районе Припяти²⁴.

Климатическая катастрофа стала тем перстом судьбы, который толкнул ободритов, лютичей и других славян венедской группы к масштабной миграции на восток. Начавшись поневоле, она длилась несколько сотен лет, то нарастая, то затихая в своем движении. Венеды неплохо подготовились к своей миссии. Судя по находкам славянских артефактов на территории Беларуси, Украины и западной части России, они обладали конницей и хорошо вооруженной пехотой. Так же как захват византийских земель доставил южным славянам новую родину на Балканах, так и уход части висло-одерского населения на восток Европейской равнины дал возможность появиться на новой земле восточному славянству. Вопрос только в том, как и на каких условиях венеды, склавины и анты, бежавшие от капризов природы и аварских сабель, получили территорию для своего зарождения?

Глава II
О чем молчат исторические карты

Если внимательно вглядеться в исторические карты Восточной Европы V–VIII вв., по которым наши дети учатся в школе, можно подумать, что Восточно-Европейская равнина была свободна от населения до того самого момента, пока на ее землю не ступила нога первого славянского переселенца. Думаю, славян устроил бы такой сценарий не меньше, чем школьников. Но, к величайшему сожалению для наших предков, вся Восточная Европа была полностью заселена.

На всем пространстве от Одера до Уральских гор не имелось и клочка свободного места, где они смогли бы приткнуться со своим скарбом и завести производящее хозяйство.

Почему составители школьных атласов не желают признавать очевидного? Они уверенно рисуют в Балтии предков современных литовцев и латышей: ятвягов, аукштайтов, жемайтов, куршей, земголу и латгалу. Рядом показывают места обитания ливов и эстов, води, ижоры, корелы и веси. Двигая пальцем по бумажному листу с запада на восток, даже на ученической карте можно увидеть, что Поволжье и Приуралье испокон века заселяли чудь, удмурты, мари, чуваши, мордва и голядь. И только в ареале будущего расселения восточных славян карты упорно рисуют нам пустые девственные леса и голубые прожилки рек. Исторические карты «массового потребления» как бы говорят: посмотрите, наши предки никого не обижали, они пришли на свободную землю, дружески поделили ее между собой и занялись мирным созидательным трудом на благо будущих поколений.

Такая картина территориального заселения очень удобна для насаждения мифа об исключительно мирном характере славянской колонизации Восточно-Европейской равнины.

Было бы несправедливо полностью отказывать славянам в использовании «бесконфликтных» методов инвазии, то есть вторжения в чужое пространство. Подобные случаи могли иметь место с одной обязательной оговоркой – в VII и VIII вв. наши предки шли на восток не кланяться и не просить места на чужой земле. За свою историю они получили богатый опыт территориальных завоеваний и научились повелевать другими народами. Война и мечи помогли южным славянам захватить для себя балканскую часть Византии; эти же инструменты насилия должны были помочь восточным славянам овладеть Русской равниной. «Договариваться» с уцелевшими туземцами славяне будут потом, когда захватят их земли и утвердятся во власти.

Так что, отбросив стыдливую скромность, присущую русскому самосознанию, следует признать, что появление славян на Восточно-Европейской равнине сопровождалось массовым истреблением и длительными войнами с коренным населением.

Исчезнувшие с лица земли

Так кто же были те люди, что жили в бассейнах Двины, Днепра, истоков Оки и Верхней Волги в тот момент, когда первые славянские отряды готовились вступить с ними в территориальные войны? С кем пришлось встретиться пионерам восточнославянской колонизации на просторах необъятной «русской» равнины? Какую судьбу пришлось пережить этим людям, и что с ними в итоге сталось?

Основная часть народов, о которых идет речь, принадлежала к балтской языковой группе. В науке их принято называть восточными балтами. Бесспорно, что плотность их населения не была запредельно высокой. Немалая часть балтских земель пустовала, и их единственными обитателями были звери, птицы да вольный ветер, гулявший в древесных кронах, – примерно так, как представляется это современным школьным картографам. Балтов эти просторы не интересовали. Но вот что любопытно, славяне тоже не проявляли к ним особого интереса!

Здесь я обязан напомнить читателю, что большая часть земной поверхности на протяжении многих тысяч лет была непригодна для жизни человека. Да и людей было не так много, чтобы освоить гигантские просторы дремучих лесов и непроходимых болот. Древним народам приходилось предпринимать титанические усилия, чтобы расчистить небольшие площадки от дикого леса и обустроить на них подобие цивилизации. На это уходили долгие годы, и все равно лес господствовал и оставался враждебным миром для средневековых земледельцев. В лес приходили для охоты, но жить в нем категорически отказывались.

И еще один важный момент – люди древности селились около рек и озер, а безводные участки суши старались обходить стороной. По этой причине славянских переселенцев гораздо больше интересовали возвышенности, где не было болот, плодородные долины и берега судоходных рек или озер, то есть те наиболее удобные участки, оазисы, давно заселенные балтами и составлявшие их главное достояние.

От восточных балтов той поры до нас не дошло ни устных преданий, ни тем более письменных документов. Даже имена этих народов нам за редким исключением неизвестны. Косвенно этот факт указывает на жесткую конфронтацию между пришлыми славянами и туземцами, развернувшуюся в VII–VIII вв. на огромной территории современной Беларуси и России.

Чтобы рассказ о судьбе восточных балтов был максимально достоверен, предлагаю обратиться за помощью к археологам.

Представители этой почтенной науки утверждают, что на территории России и Беларуси до прихода славян обитали три племенные группировки восточных балтов: тушемлинско-банцеровская, колочинская и мощинская. Народы тушемлинско-банцеровской культуры жили в Минской, Могилевской, Витебской и Смоленской областях. Колочинская культура занимала Гомельскую, Брянскую и Курскую области. Представители мощинской культуры населяли Орловскую, Тульскую и Калужскую области, а также западную часть Подмосковья²⁵.

Как видим, основные районы будущей Киевской Руси за два века до ее возникновения были родиной совсем другого народа. Славяне пришли в эти края как мигранты и поселились в них без вида на жительство.

В середине 1950-х гг. археологическая экспедиция, копавшая в верховьях Днепра территорию тушемлинских балтов, сделала сенсационное открытие. В культурном слое VI–VII вв. археологи обнаружили многочисленные укрепления, полностью погибшие в огне страшных пожаров²⁶. Позже стало ясно, что кроме городищ огонь также уничтожил земледельческие поселки балтов. Открытие произвело в научных кругах эффект разорвавшейся бомбы, ведь даже археологи не предполагали ничего подобного. Но сюрпризы на этом не завершились.

Дальнейшие исследования показали, что в конце VII–VIII вв. восточные балты подверглись еще одной атаке с запада. В этот период они повсеместно возводили крепости-убежища, которые к концу IX в. были полностью уничтожены²⁷. Надеюсь, нет необходимости подсказывать имя людей, которые методично сжигали материальную культуру восточных балтов три века подряд. Увы, ими были братья-славяне, наши далекие предки, которых мы так любим за их неистребимый гуманизм.

На протяжении VI–VIII вв. славяне поставили под свой контроль территорию от Литвы на севере до среднего течения Днепра на юге²⁸. В IX в. никаких балтов здесь уже не было в помине: кругом стояли славянские поселки и города. За какие-то три сотни лет под давлением славянской колонизации целые народы исчезли с лица земли. А ведь в культурном отношении они мало отличались от завоевателей²⁹.

Доминирование славян основывалась не на высоком уровне труда и общения, притягательном для других культур. Они победили своих нечаянных врагов численностью и военизированной структурой, при которой каждая семья сочетала пашенный труд с военным ремеслом. Территория, занятая балтами, постепенно сузилась до крошечных размеров. Но и эти разрозненные островки исчезли к началу XII века.

Если бы славяне полностью истребили восточных балтов, то вошли бы в историю как самые кровожадные злодеи в мире. Но, к счастью, они не претендовали на это звание. Часть балтского населения, успевшая спрятаться в глухих местах, избежала физической смерти и годы спустя влилась в славянский социум в качестве рабов или зависимых данников. Изредка славяне образовывали с балтами смешанные поселения³⁰, но в них всегда господствовал славянский этнический элемент.

Славяне отняли у балтов их историю, лишили языка и стерли с лица земли как самостоятельный народ, способный участвовать в историческом процессе. Никто и никогда больше не слышал об этих людях, за исключением единственного племени, местом обитания которого, по злой иронии судьбы, была территория будущего Московского княжества.

Голядь московская

Хроники сохранили для нас единственный пример длительной борьбы восточных балтов за их этническую и территориальную идентичность. Героический народ голядь, оказавший сопротивление славянам, занимал обширные районы в бассейне верхней Оки, заселяя, в том числе, современное Подмосковье³¹.

Из славян первыми на Оке около VIII в. появились вятичи. В ходе острых столкновений они постепенно начали выдавливать голядь с насиженных мест. В IX–X вв. вятичи последовательно заселили большие участки окского побережья и захватили устья крупнейших притоков Оки, ранее принадлежавших голяди. Балты вынуждены были отступать в самые неудобные для жизни районы.

В ХI и ХII вв., действуя на окраине чужой земли, славяне в основном старались использовать малоконфликтные способы инвазии³². Обстановка круто изменилась, когда их поселения приблизились к столице «мощинского царства», располагавшегося в бассейне Москва-реки.

При колонизации Западного Подмосковья и части смоленских земель, также принадлежавших голяди, мирные методы проникновения были полностью отброшены. Свою исконную территорию, центр своего государства и его последний оплот балтам пришлось оборонять с величайшим мужеством. Между ними и вятичами завязались длительные кровопролитные войны. К сожалению, источники сохранили для нас лишь несколько эпизодов этой мрачной эпопеи.

Так, известно, что в 1058 г. князь Изяслав Ярославич ходил на войну против голяди в Смоленскую волость и одержал над ними победу³³. Почти через девяносто лет (в 1147 г.) черниговский князь Святослав Ольгович по повелению Юрия Долгорукого снова воевал Смоленскую волость и захватил земли в бассейне реки Протвы, заселенные все той же голядью³⁴. Еще через сто лет в 1248 г. Михаил Ярославич московский «убьенъ бысть от Литвы на Поротве»³⁵. То есть был убит там, где как раз и держала оборону осажденная со всех сторон голядь, ошибочно поименованная летописцем «Литвой».

С годами интенсивность славянских нападений не снижалась, и в этом же 1248 г. другой московский князь – Михаил Хоробрит – ходил воевать балтов на Протве и также погиб там в бою с местным ополчением³⁶. Лишь в XV в., когда московские князья сменили тактику и стали окружать свою столицу городами и вотчинами, голядь просто растворилась в толчее народов, стекавшихся со всех краев и весей в Москву, и была ассимилирована москвичами³⁷.

Пример балтоязычной голяди – показатель того, как славяне прибирали к рукам Восточно-Европейскую равнину. Используя мирное давление, где и когда это было возможно, они постепенно подбирались к основным очагам сопротивления и уже после этого включали механизм военного захвата. Длительность и итоги войны с московской голядью также свидетельствуют о том, что славяне не испытывали большого интереса к сосуществованию с другими народами. В своей массе они были простыми земледельцами и думали о собственном выживании гораздо больше, чем о свободах и правах соседей-инородцев. Им были нужны земли, а не соседи. Их стратегическая цель состояла в захвате всей территории Восточно-Европейской равнины и превращении ее в нескончаемый источник пахотных земель. К VIII–IX вв. эта грандиозная задача была частично реализована.

Глава III
Загадочная страна «Валинана» и ее исчезновение

После того, как мною был обрисован общий контур начала славянской колонизации Восточно-Европейской равнины, думаю, стоит более подробно рассмотреть некоторые из ее деталей. Для этого вернемся немного назад и вновь обратим свои взоры к антам.

После завоевания аварами анты оказались на положении людей второго сорта и, жестоко притесняемые, начали медленно отступать на восток, двигаясь в сторону Днепра и всего днепровского Правобережья. Их отход не был похож на паническое бегство. Несмотря на превосходство своих «гонителей» в силе, анты дважды (в 560-е гг. и в 630 г. после смерти Бояна) возвращали себе независимость.

Первая попытка была незначительной и практически не зафиксирована в источниках. Что же касается событий 630 г., то в этот раз антам удалось воспользоваться династическим кризисом, охватившим Аварский каганат, и выйти из-под его власти. Была ли обретенная ими свобода полной, неизвестно. Но анты, в любом случае, получили время на передышку.

В районе современной Волыни они создали славянскую «конфедерацию». Арабский путешественник и географ аль-Масуди называл ее Валинаной³⁸. Существует мнение, что Волынская конфедерация антов и примкнувших к ним склавинов просуществовала сто пятьдесят или даже сто восемьдесят лет. Считается, что в ее состав входили бужане, дреговичи, древляне, уличи и тиверцы, то есть те народы, которые известны по летописям как «исконное» население юго-западной части Киевской Руси³⁹.

Независимое положение Волынской конфедерации и враждебность Аварского каганата, угрожавшего Волыни с запада, заставляли славян внимательнее приглядываться к землям своих восточных соседей. Первые контакты между ними, видимо, имели торговую основу. Благодаря товарообмену волынские купцы проникали на днепровское Левобережье, изучали здешнюю обстановку, выявляли слабые места, искали союзников и готовились к захватам.

Территориальное давление Волынского союза на восточных балтов заметно возросло в период правления славянского царя Маджака. Видимо, при нем были приняты важные решения, касавшиеся частичного переселения в Заднепровье. При Маджаке не только купцы, но и военные вожди с их дружинами, разбойничьи шайки и мирные поселенцы стали регулярно пересекать Днепр и подолгу задерживаться на том берегу.

После смерти Маджака Волынская конфедерация распалась. Тем не менее переселенческое движение за Днепр уже сформировалось. Напротив, частые «раздоры между племенами», лишенными единого «порядка»⁴⁰, стали дополнительной причиной славянской миграции. Возвышение родовой знати и клановые войны антских князьков накаляли межплеменную обстановку: из-за этого славяне семьями и целыми родами уходили с правого берега Днепра на левый.

У аль-Масуди имеется ценное свидетельство, согласно которому первым князем, обособившимся после распада Волынской конфедерации, был некто Дир⁴¹, которого, как мы знаем, «Повесть временных лет» связывает с Аскольдом, а их обоих считает первыми князьями в Киеве⁴². Если арабский писатель ничего не перепутал, то мы получаем из его уст прямое указание на начало славянской колонизации западного и восточного Поднепровья под руководством Дира.

В самом конце VIII в. (в 796 г.) Аварский каганат был полностью разгромлен сыном Карла Великого Пипином Горбатым. Как ни странно, но ликвидация аварского владычества еще больше подтолкнула восточную миграцию славян. Возможно, они обрели свободу и не хотели больше сталкиваться с франками, которые, скорее всего, считали их союзниками аваров.

Уже в 803 г., как свидетельствует биограф Карла Великого Эйнхард, бывшее Аварское государство, на окраине которого жили анты, обезлюдело⁴³. Многие славяне покинули свои районы и переселились за Днепр. Стоявший на границе со степью скромный Киев был слабой защитой от кочевавших в низовьях Днепра степняков. Вот почему южное направление славянской колонизации, миновав Днепр, не задержалось в Киевщине, а повернуло на северо-восток, двигаясь ближе к дремучим лесам Чернигова, Смоленска, Мурома и Ростова.

Заступничество хазар, победа над кутригурами и ее последствия

Как только речь заходит о хазарах, многим из нас на ум приходят строки А.С. Пушкина о мести, которую учинил им князь Святослав. Но что, если хазары сыграли в жизни славян не такую уж негативную роль?

Некоторые историки убеждены, что именно хазары помогли славянам укрепиться на левом берегу Днепра. В VI–VII вв. его нижнее и среднее течение принадлежало болгарскому народу кутригуры. Эти кочевники славились большим могуществом и вели войны с хазарами. В VII в. они заметно ослабели, но все еще представляли опасность.

Хазары стремились выдавить их из Среднего Поднепровья. Для этого они наняли славянских князей и позволили славянам переправиться через Днепр. Славяне успешно закрепились на левом берегу Днепра. Часть кутригуров они уничтожили, часть покорили, а остальных выдавили на восток.

В награду за верную службу славяне получили от хазар в управление киевское Поднепровье с условием соблюдать интересы каганата и охранять его от кочевников. Хазары достигли тогда пика своего могущества, и славянам в чем-то могло импонировать положение подданных Хазарского каганата. О том, что киевские славяне были именно подданными, а не свободным населением Приднепровья, говорит тот факт, что они платили хазарам умеренную дань вплоть до прихода русов, то есть до середины IX века.

Победа над кутригурами позволила славянам расширить зону их присутствия на Среднем Днепре, и вскоре они уже расселились по всему днепровскому Левобережью⁴⁴.

Перед славянами открывались широкие возможности для колонизации земли, не имевшей на тот момент определенного хозяина и сильного защитника. Хазары благосклонно взирали на происходящее и не противились завоевательному порыву своих союзников. Из тех колонистов, которые расселились на землях кутригуров, образовался народ, именуемый в «Повести временных лет» полянами⁴⁵.

Освоение лесостепной полосы от Днепра до Дона шло без больших осложнений, так как оседлого населения здесь практически не было, а редкие кочевники славян не пугали. Впрочем, дойдя до междуречья Северского Донца и Дона, славяне проявили похвальную осторожность и обошли этот край стороной.

Причиной их бдительности стали кочевавшие в северских степях аланы, изгнанные сюда арабами в первой половине VIII века⁴⁶. Тем не менее Дон и Донец оставались в поле внимания славян, и, как только позволили обстоятельства, а случилось это ближе к IX в., они постарались завладеть землями до среднего течения Дона⁴⁷. Что же касается кутригуров, то часть из них, известная под именем северы, приняла участие в формировании славянского племенного союза северян. Вплоть до XVI в. их потомки жили в районе Путивля и Рыльска, называли себя севрюки-сервы и выделялись из остального населения одеждой и говором. От имени этого народа унаследовала свое название река Северский Донец⁴⁸.

Покорение восточных балтов

Войны с кочевниками станут неотъемлемой частью дальнейшей жизни славян. Но все-таки наши предки больше тяготели к лесам и рекам Среднерусской возвышенности, чем к степным суховеям Нижнего Днепра или Придонья.

Поэтому основная масса переселенцев из Волыни пошла не в кутригурские кочевища, а двинулась вверх от Среднего Днепра, в лесостепи и леса, занятые восточными балтами.

Уже в IX в. славяне прочно держали в своих руках междуречье Десны и Сейма. В начале Х в., двигаясь вверх по левому берегу Днепра, они отвоевали у балтов долину реки Сож (нынешняя Гомельская область Беларуси), затем вышли к днепровским истокам и укрепились в верховьях Десны и Оки (в нынешних Брянской, Смоленской и Курской областях).

Главными участниками этого завоевательного марафона русские летописи называют радимичей, которым досталась долина реки Сож, и вятичей, захвативших оба берега Сейма и верховья Оки⁴⁹.

Первыми проникали в чужую этническую среду торговцы и охотники за пушниной. Вслед за ними шли дружины славянских князей. Они облагали туземцев натуральным или денежным налогом и силой подавляли малейшее сопротивление⁵⁰. Семьи и родовые кланы, которых у славян были тысячи, шли за первопроходцами вторым и третьим эшелоном.

В то же самое время, то есть в IX – начале X вв., по правую сторону Днепра на балтов наступали дреговичи. Они форсировали Припять и сильно потеснили здешних туземцев. О несомненном успехе дреговичей свидетельствуют курганы с трупосожжениями и лепной керамикой IX – начала X вв., появившиеся с их приходом⁵¹. Выжившие в столкновениях с ними остатки балтов вынуждены были покориться дреговичам, как доминирующему народу. Таким образом, Среднее Поднепровье стало первой значительной колонией, которую захватили и присвоили славяне, прибывшие сюда с Дуная, Днестра и из Западного Прикарпатья.

Освоившись в приднепровских лесостепях и навсегда закрепив за собой эту землю, славяне приступили к следующему этапу колонизации. В верховьях Днепра и Оки, в зоне густых труднопроходимых лесов вплоть до IX в. против них держали оборону балты тушемлинской и колочинской культур⁵². Мы уже знаем, что с этой задачей они не справились. Истоки Днепра и Оки стали тем местом, куда подошли два мощных колонизационных потока – южнославянский с Дуная и киевского Днепра, и северный, костяк которого составляли венеды.

Балтам нечего было противопоставить двойному натиску колонистов, и к началу IX в. материальная культура тушемлинских и колочинских поселений погибла в огне пожаров⁵³. На месте сожженных балтских построек славяне возвели собственные дома.

Археологи указывают, что строительству славянских поселений предшествовали либо пожарища, либо стерильный слой земли, нанесенный ветром на запустевшие места⁵⁴.

Благодаря численному превосходству и действиям своих князей, славяне прочно укрепились на Верхнем и Среднем Днепре, а также на его главных притоках. Обилие полноводных рек, в долинах которых они селились, способствовало их территориальному разъединению. Каждый славянский народ формировался в собственной зоне обитания. Это было очень важно для славян, так как позволило им избежать излишних ссор и столкновений в тот момент, когда они начали создавать свои варварские государства.

Венедский след на северо-востоке. Ильменские славяне и финская чудь

Северный переселенческий поток был создан, в основном, славянами венедской группы, шедшими в Восточную Европу из Висло-Одерского междуречья.

Основу венедского массива переселенцев составляли кривичи. Они были самым многочисленным из славянских народов, вторгшихся на земли восточных балтов и финнов. Еще в V в. часть кривичей завладела долиной реки Великой и заселила Псковское городище⁵⁵.

Археологи утверждают, что первые переселенцы гораздо лучше поладили с туземным населением, чем колонисты VII–VIII веков. Битвы были не столь кровопролитными, многие сохранили свою жизнь, и два народа – пришлый и местный – даже попытались слиться в единую общность⁵⁶. Следующую пару сотен лет Псков оставался крайним пограничным пунктом на пути кривичской колонизации Восточно-Европейской равнины, поддерживал связи с венедами Вислы и Одера и ждал от них подкрепления.

Однако столетия спустя первыми к ним подоспели славяне из южной переселенческой группы. Это были ильменские или новгородские славяне, чудом добравшиеся до самой северной точки славянской колонизации.

Потеснив финноязычную чудь, южане столкнулись с псковскими поселенцами. Те и другие были людьми, говорившими на одном языке и верившими в одних и тех же богов. Так как же повели себя сильные и многочисленные новгородцы, наткнувшись на кучку своих дальних родственников? К сожалению, вместо объятий и рукопожатий между антами и венедами (ильменцами и кривичами) вспыхнула непримиримая вражда, полетели навстречу стрелы, дружины ощетинились копьями и запылали пожары.

Одним из первых, кто понял, какой катастрофой обернулись ранние контакты ильменцев и псковичей, был историк XIX в. Н.И. Костомаров. Его анализ событий звучит как поминальная молитва о мифическом единении древних славян. В результате развернувшейся истребительной войны псковские кривичи были полностью уничтожены. В этом страшном деянии было поистине что-то ритуальное, и долго еще псковские земли, словно проклятые, лежали в запустении. Лишь многие годы спустя новгородцы организовали на Псковщине свою торговую колонию⁵⁷.

В VII–VIII вв. новые потоки кривичей, вытесняя и истребляя туземцев, заняли территорию современной Беларуси, основали город Полоцк, дошли до верховьев Днепра и Волги и встретились с радимичами около Смоленска.

Когда венеды приблизились к владениям ильменских славян, отношения между «братьями» вновь не заладились. Но теперь перевес сил был на стороне кривичей. Частые ссоры заканчивались их победами: не случайно данные генетики указывают на венедские корни многих современных новгородцев⁵⁸. Вспышки конфронтации между кривичами и новгородцами, о которых смутно сообщает «Повесть временных лет», стали однажды причиной, по которой на славянском севере появился русский князь Рюрик.

Великий Новгород приглядывается к соседям

С Х в. в жизни ильменских славян особую роль начинает играть Великий Новгород. Сначала это был скромный городок, построенный на землях финской чуди и быстро выросший на транзитной торговле между Скандинавией и Каспием.

На первых порах у Новгорода было несколько волостей, с которых вечевой город собирал дань пушниной и другими дарами природы. Очень скоро Новгород стал процветать благодаря выгодному географическому положению. Его значение усилилось, когда к волжскому торговому пути присоединился путь «из варяг в греки», шедший по Волхову и Днепру до Черного моря. Оба маршрута пересекались в Новгороде, и перед новгородцами открылись широкие возможности, среди которых самой привлекательной была выгодная торговля данью. Новгородцы строили далеко идущие коммерческие планы, но для их воплощения нужно было завоевать как можно больше соседних земель и получать с них как можно больше дани.

Необозримый простор для действий давали Новгороду северное и северо-восточное направления, где на огромных территориях от Ладоги до Уральских гор обитали разрозненные финно-угорские племена: от чуди и корелы на севере до мери и черемисы на востоке. Финно-угры в основном занимались охотой, и это было на руку новгородским купцам.

В итоге одним из направлений территориальной экспансии новгородцы выбрали север и северо-восток европейского континента. Это не означало, однако, что из сферы их интересов выпали жители Прибалтики. Нам еще предстоит подробно рассмотреть длительную череду колониальных войн Новгорода с предками современных эстонцев и латышей.

Не племена, а территориальные образования

В результате бурных процессов этнообразования к IX в. в западном и восточном Приднепровье сформировалось больше десятка славянских «племен», названия которых известны по «Повести временных лет». Мы привыкли произносить слово «племя» и подразумевать под ним массу кровных родственников, подчиненных родовому старшине. Однако в IX в. это было уже не так. То, что начальная летопись называла «племенами», в действительности являлось ранними славянскими государствами с территориальным принципом управления. (Дальше я буду называть их протогосударствами.)

Славяне VIII–IX вв. переросли узкие рамки родо-племенного строя. В процессе переселения они потеряли связь со старыми родственниками и поселились на новых землях вразнобой, кому где придется. Им заново пришлось налаживать между собой социальные связи.

Как считал видный советский историк М.И. Артамонов: «Племенной организации ко времени колонизации не было даже в областях со сплошным славянским населением, там господствовали территориальные образования с незначительными локальными различиями… Поэтому возможностей для возникновения племен в новых областях славянского расселения не было: этнические образования там формировались на территориальной основе»⁵⁹.

Говоря другими словами, к IX в. на Восточно-Европейской равнине сформировался не единый славянский народ, а возникло около полутора десятков самостоятельных народов, каждый из которых строил свое собственное протогосударство. То, что у нас до сих пор принято называть славянскими «племенами», на самом деле было зародышем территориальных княжеств с сильным земским началом в политическом устройстве. В этих зачаточных государствах власть строилась на выборной основе, мнение земель преобладало, а славянские рексы-цари были лишь верховными исполнителями воли народа⁶⁰.

Глава IV
Что было не так в славянском мироустройстве

Отвоевав у балтов Восточно-Европейскую равнину, славяне в целом ухитрились избежать межплеменных конфликтов и сумели сохранить мир в зоне своего обитания. Стычки кривичей и новгородских славян – это, пожалуй, единственный случай военной конфронтации колонистов, отмеченный в древних источниках. Но только не стоит думать, что остальные славяне, до крайности возлюбив друг друга, вложили мечи в ножны и навеки зареклись от пограничных столкновений. Тогда почему же они не воевали?

Первый и главный ответ на этот вопрос дает нам обширная география Восточно-Европейской равнины. Славяне просто не смогли заселить ее целиком, настолько велика была их новая родина. Они расселились по удобным местам, достаточно удаленно друг от друга, чтобы не сталкивать лбами вновь формирующиеся народы. Благодаря этому выгодному обстоятельству, восточные славяне получили время заняться мирным обустройством и потратили его на созидательную работу. В довольно короткий срок они создали дюжину самостоятельных протогосударств с политически сильным населением и подконтрольной властью выборных князей. В эпоху перемен массы всегда играют более значимую роль, чем в период политического застоя. Древние славяне почувствовали нерв времени и начали самостоятельно устанавливать для себя нормы и правила жизни. Благодаря их массовой политической активности в VIII–IX вв. сложились правила, по которым самый последний славянский «родовладыка» был фигурой уважаемой и пользовался правом голоса на вече. Вечевой строй стал прочной основой древнеславянских протогосударств. Все вожди у славян были выборные, и даже княжеская власть подчинялась вечевым устоям, важнейшие решения принимались большинством голосов лично свободных людей.

Славяне бережно относились к институту выборности и самоуправления. Их демократия начиналась на уровне отдельных поселков. Соседние поселения объединялись в сотни, сотни складывались в тысячи и на самом верхнем уровне через выборных делегатов входили в союзы племен⁶¹.

Благодаря развитому народовластию славяне создали уникальный общественный строй, который можно было бы назвать народной или варварской «демократией». На «миру», в центре общеземельного союза для решения важных дел собирались представители местных территориальных общин. «Мир» выбирал «градских старцев», старейшин и «лучших людей» – администраторов, отвечавших за порядок в городе и округе. Там же избирался князь – начальник и командующий мирскими силами обороны. На «миру» разбирали тяжбы родовых старейшин, судили провинившихся и обрекали виновных на «изгойство»⁶².

Крупный ученый, историк и археолог В.В. Седов потратил пять лет жизни на пешие экспедиции и обследование древних поселений бывшего Смоленского княжества. Он выявил, что в VIII–XI вв. смоленские славяне жили в крупных, неукрепленных поселках, занимались земледельческим трудом и почти не опасались пограничных войн.

В каждом административном центре, объединявшем несколько территориальных славянских общин, имелось лишь одно городище-укрепление⁶³, но оно никогда не использовалось для защиты от соседей. Это было место, где собиралось земское вече, где сидел князь со своей дружиной, отправлялись культовые ритуалы и где в курганных могильниках находили покой умершие сородичи⁶⁴.

Огромные пространства и непроходимые дикие леса надолго изолировали восточных славян друг от друга и спасали их от конфликтов. «Разыдеся», как сказано в Лаврентьевской летописи, «и живяху кождо с своим родом и на своих местех…»⁶⁵, древние славяне в конце VIII–IX вв. начали массово менять квалификацию и из «кочующих земледельцев» превращаться в стационарных производителей продовольствия, не теряя, конечно, связи с лесом и его огромной продуктовой базой.

Становление славянских протогосударств в качестве самостоятельных очагов мирного созидательного труда подтверждается, в том числе, методами лингвистики: филологи зафиксировали у восточных славян развитие языковых диалектов⁶⁶.

Поборники самоуправления

Принцип выборности создавал условия для взаимного доверия и способствовал сохранению равенства среди политического устройства восточных славян. Из-за территориального характера древнеславянской общины даже у славянской знати не было длинных родословных. В лучшем случае родственники помнили какого-нибудь дальнего предка, чем и ограничивалась их «любовь к отеческим гробам». Длинные генеалогии нужны, чтобы доказывать древность рода. Но в территориальной общине старейшины получали должности не по наследству. Они избирались⁶⁷ по текущим заслугам, и список усопших родственников мало влиял на результаты выборного процесса.

В рамках территориальной общины, да еще при наличии многоженства, распространенного у восточных славян, в основном преобладали горизонтальные связи (родственные и гражданские), а родовые (от сына к отцу) играли второстепенную роль⁶⁸. Территориальная община давала возможность славянам ассимилировать остатки завоеванных народов, но она же толкала их к замкнутости. Браки, за очень редким исключением, заключались внутри общины, делая ее более консервативной. Даже сотни лет спустя этнографы отмечали у потомков кривичей крайнюю настороженность к внешнему миру. В конце XIX в. белорусские крестьянки считали «чужой стороной» деревню мужа, если она находилась далее пяти-шести верст от места их проживания⁶⁹.

Благодаря появлению летописей, для X и последующих веков ученые получили письменную информацию о типе управления у ранних восточных славян.

Летописные источники подтвердили, что их власть строилась на делегировании полномочий по принципу пирамиды, заполняя сначала низшие уровни, а затем через цепь выборных представителей замыкаясь на городских старейшинах.

Традиция избирать «десятских», «пятидесятских», «сотских», «тысяцких» и «лучших людей» была так сильна, что в Киевской Руси с ней приходилось считаться не только славянским князьям, но и заменившим их вскоре русам. Так, в конце Х в. киевский князь Владимир I приглашал на свои пиры всех представители городского самоуправления, начиная с самой низшей ступени общественной власти⁷⁰.

Схожая картина местной автономии наблюдалась у славян северной Руси, что видно по документам более позднего времени⁷¹. Земская власть заменяла славянам бюрократию и в ее отсутствие неплохо справлялась с поставленной задачей.

Славянские протогосударства IX в. по географическим размерам превышали большинство европейских стран своего времени. При этом, как уже говорилось, они обладали большой территориальной емкостью и долго еще могли расти без пограничных столкновений с соседями.

Экономические потребности населения в ту пору ограничивались натуральным хозяйством; считалось нормой, что все необходимое для жизни дает человеку возделываемый кусок земли. Выборная славянская власть измеряла политику областными мерками и в силу своего «мирского» характера больше не ставила перед собой экспансионистских задач.

Ни в VIII, ни в IX вв. восточные славяне не предпринимали попыток объединиться в большое государство. Во всяком случае, исторической науке такие попытки не известны.

Славянские князья

Параллельно с выборной властью у славян существовала власть князей. На первый взгляд, между народной демократией и княжеским авторитаризмом должны были возникать конфликты. Начиная со второй половины IX в., когда великокняжеская власть перейдет к Дому Рюрика, именно так и случится. Ну а пока славянские князья, близкие по крови и духу к своему народу, в целом дополняли складывающуюся картину политического народоправства.

Наши сведения по этому вопросу необычайно скудны, а их интерпретация запутана. Но в целом можно считать, что славянские племенные князья были схожи по своему положению с византийскими дуками, независимыми вождями, власть которых превышала полномочия родовых старейшин, но не достигала уровня абсолютного монарха⁷².

Арабский ученый-энциклопедист первой половины X в. Ибн-Русте указывал, что у славян существовал главный князь, именовавшийся титулом «раис раисов», то есть «старший», «наибольший правитель», «князь князей»⁷³. Другой арабский ученый, Гардизи, сообщал, что славянские князья были наделены правами вершить судопроизводство и применять меры наказания к подданным (от смерти до ссылки на границы владений)⁷⁴. Известно мнение, что славянские князья – вдобавок к другим полномочиям – обладали еще и религиозной властью. Не зря автор трактата «Худуд ал-алам» писал: «Послушание [главе славян] является обязательным, согласно религии». Титул «свет» или «свят», предшествовавший княжеским именам, означал «князя-жреца»⁷⁵. То есть славянские князья составляли отдельную ветвь власти, ведавшую обороной, военными операциями, судом и религиозными делами. При этом они не были абсолютными властителями славянских земель и делили властные полномочия с выборным вечем – полноценным древнеславянским сенатом.

Сложившаяся у восточных славян форма политического властвования, основанная на народной демократии, развивалась с участием всех социальных слоев и политических групп общества. К величайшему сожалению, уже с середины IX в. она стала разрушаться мощными силами извне и в скором времени оказалась настолько искаженной, что о ее самостоятельном развитии не могло быть и речи.

Так что же было не так в славянском мироустройстве? Почему в начале главы я задал этот вопрос? Ведь все, что в ней изложено, казалось бы, говорит об обратном: о том, что древние славяне шли по правильному пути, создавая варварские государства на территориально-общинной основе.

На самом деле в этом отношении к ним никаких вопросов нет. Славяне предоставили возможность свободно эволюционировать своим политическим институтам. Не исключено, что через сотни лет это позволило бы им объединиться в некое подобие конфедерации или союза независимых государств и обрести силу в противостоянии любому врагу. Однако в IX–XI вв. никакого общеславянского союза не существовало. В этом, собственно, и заключалась проблема славянских протогосударств VIII–IX вв. – при всей их многочисленности, они были разъединены на части и представлялись легкой добычей для сильного агрессора.

Глава V
Куявия до начала войны севера с югом

Когда колонисты из Волыни переселялись на левый берег Днепра, часть из них не пошла так далеко на восток, как это сделали радимичи, вятичи и новгородские славяне. Нашлись и те, кто бросил якорь на днепровском берегу и связал жизнь с границей между лесом и степью.

В скором времени эти люди основали город Киев и сделали его своей столицей. Здесь, в ближайшем соседстве с кочевниками Северного Причерноморья, сформировались в качестве единого народа киевские поляне. Редко кто обращает внимание на то, что поляне были пограничным народом, из-за чего часто сталкивались со степными кочевниками.

Всего в двух днях пути к югу от Киева начиналось дикое, зловещее «Поле». Этим словом русские летописи с почтением называли огромную причерноморскую степь, страшную и опасную своим беспокойным населением. Как я уже говорил, с первых своих шагов на новом месте поляне активно сотрудничали с Хазарским каганатом, который в VII–X вв. безоговорочно доминировал в Северном Причерноморье. Киевляне платили хазарам дань в обмен на покровительство, однако в целом не испытывали от этого особых затруднений. Они даже сумели обернуть недостатки зависимого положения в свою пользу.

Хазары, славянская демография и город Киев

«Неразумные хазары», победой над которыми у нас принято гордиться, лишь в начале своего господства были непобедимыми воинами и кочевниками. Очень скоро они отбросили варварские привычки и от войн и территориальных захватов перешли к более цивилизованным формам обогащения. Научившись у еврейских купцов-радхонитов азам международной торговли, хазары стали обслуживать транзит товаров в низовьях Днепра и Волги, которые, как мы помним, были частью их территориальных владений.

После расправы над кутригурами власть над славянами нужна была хазарам по двум важным причинам. Сделав их своими пактиотами (союзниками) хазары пресекли возможность славянского речного пиратства и гарантировали спокойное движение транзитных судов по Днепру и его притокам, а возложив на них дань, могли получать товары, пригодные для внутренней торговли или экспорта. Поскольку торговля приносила ощутимый доход, хазарам был выгоден рост славянской популяции. Чем больше домохозяйств появлялось в славянских поселках, тем большим становился объем хазарского оброка, собиравшегося, как сказано в летописи, с каждого дома⁷⁶.

Находясь под защитой Хазарского каганата, днепровские поляне прожили в относительном спокойствии несколько благополучных десятилетий. Благодаря миру Киев становился центром притяжения для наиболее активной части жителей соседних земель. Эта же самая причина – тишина и спокойствие мирной жизни – вызвала существенный демографический рост киево-полянского княжества.

Имеются примерные оценки Л.Н. Гумилева, согласно которым в XI в. славянское население Киевской Руси превышало пять млн человек⁷⁷. Немалая часть этих людей, скорее всего, обитала поблизости от столицы. Короче, хазарский протекторат позволил киевским славянам взять длительный тайм-аут, накопить силы, вырасти численно и уже после этого отказаться от надоевших «услуг» своих волжских хозяев.

Киевский каганат – славянский…

К началу IX в. киевские поляне освободились от хазарского влияния.

Вокруг Киева стало складываться самостоятельное государство, которое вполне могло называться Киевским каганатом, учитывая, что его столица находилась в Киеве, а титул «каган» среди киевских властителей был в ходу в XI и даже в XII веке.

Сбросив с плеч хазарское «иго», киевские славяне повели себя довольно странно. Вместо того, чтобы сконцентрироваться на мирном ремесле и землепашестве, они вернулись к традициям своих предков и начали совершать опустошительные набеги в Крым, на южное побережье Черноморья и даже на острова Эгейского моря, лежащие за Босфором⁷⁸.

В середине IX в. они уже прославились между другими народами как сильные и бесстрашные моряки. К ним теперь обращались за помощью главы иностранных государств. Как свидетельствует известный арабский путешественник, географ и историк аль-Якуби, в 854/855 г. после того, как днепровские славяне опустошили берега Черного моря, к ним в столицу за военной помощью потянулись послы из кавказских стран⁷⁹.

Открытие торгового пути «из варяг в греки», пришедшееся на первую половину IX в.⁸⁰, происходило, по-видимому, при непосредственном участии днепровских славян. Важнейшим эпизодом в ходе освоения этого маршрута стал большой военный поход 860 г., организованный киевлянами на Константинополь. «Повесть временных лет» приписывает его инициативу киевским князьям Диру и Аскольду⁸¹. Арабский географ аль-Масуди называл Дира первым из славянских князей. При нем Киевское княжество имело «обширные города и многие обитаемые страны», мусульманские купцы торговали в его столице разными товарами⁸².

…или же Киев был русским?

То, что днепровские славяне обрели независимость от хазар и в первой половине IX в. создали собственное славянское государство с явно выраженными агрессивными чертами, не должно вызывать у нас особых сомнений.

Во-первых, это подтверждается источниками. Что же касается агрессии, то она проявлялась у славян еще во времена византийских войн. То, что Дир был князем славянского происхождения, подтверждает сам аль-Масуди. Но если перейти от арабских источников к древнеславянским и, в частности, к «Повести временных лет», тут же начинают возникать неразрешимые проблемы.

Нестор называет основателями Киева братьев Кия, Щека и Хорива и, судя по всему, считает их славянами⁸³. А вот Дир и Аскольд, по версии Нестора, это варяги из ближнего окружения Рюрика, отпросившиеся у него, чтобы идти на Царьград⁸⁴. Двигаясь на Константинополь, и, соответственно, спускаясь вниз по Днепру, сподвижники Рюрика наткнулись на Киев, оценили значимость этого города, захватили в нем власть и начали «владеть польской землей»⁸⁵.

Нестор специально подчеркивал, что Аскольд и Дир были не славянскими князьями, а «боярами» князя Рюрика⁸⁶. Как видим, русский источник придерживается «варяжской» версии происхождения Аскольда и Дира, подразумевая, что изначально оба они вместе с Рюриком были призваны в Новгород из неведомых «заморских» стран. Запомним эту версию и двинемся дальше.

Как я уже говорил, в отличие от Нестора арабский ученый аль-Масуди, писавший раньше киевского летописца, осведомлен о Дире, но ничего не знает об Аскольде. Исходя из этого наблюдения, в научных кругах высказывалась догадка, что Дир и Аскольд жили в разное время и никогда друг с другом не встречались⁸⁷.

Возможно, Дир действительно был славянином и принадлежал к династии Кия. Что же касается Аскольда, то он, скорее всего, родился не в Киеве и явился на днепровские холмы как завоеватель или приглашенный воевода откуда-то с северо-запада Европы.

Более того, из источников известно, что поход 860 г. на Константинополь организовали русы, а не славяне. Следовательно, Аскольд, как его инициатор, скорее всего тоже был русом. Константинопольский патриарх Фотий, современник событий 860 г., указывал, что русы (русь), прежде чем напасть на Византию, сначала покорили окружавшие их народы⁸⁸. Может быть, в число завоеванных туземцев попали, в том числе, киевские поляне?

Однако как можно было доверять только что побежденным врагам и брать их в военный поход? На мой взгляд, дело могло обстоять вот как: славяне Дира и русские дружины Аскольда встретились около Киева, но в сражение не вступили. Они поладили дело миром и заключили договор о совместном нападении на греков. Иначе трудно объяснить, как бы потенциальные враги без трений, стычек и конфликтов могли добраться до преславного Царьграда и не перебить друг друга, скажем, при дележке богатой добычи.

В «Житии Стефана Сурожского» (XV в.) упоминается русский князь Бравлин из Новгорода, который привел русов в Крым штурмовать Сурож-Судак. Согласно «Житию», случилось это на рубеже VIII–IX веков⁸⁹.

Выходит, Аскольд был не первым и не единственным вожаком русов, ходившим в первой половине IX в. по Днепру и знавшим о существовании киевских полян. Уже во времена Бравлина русы, посещавшие средний Днепр, обладали военной мощью, сопоставимой с силами киевлян. «Повесть» сообщает, что в поход 860 г. отправилось двести кораблей, а по данным «Венецианской хроники» Иоанна Диакона, их было триста шестьдесят⁹⁰. Надо полагать, что не менее половины всех судов принадлежало русам. Ведь окажись славяне в большинстве, кто знает, как бы они поступили со своими вынужденными союзниками.

Дуумвират

Существует мнение, что после 860 г. русы не задержались в Киеве и покинули его так же неожиданно, как и появились⁹¹. В действительности, немалая часть русов осталась господствовать в Киеве, избрав своим князем Аскольда. Славянский князь Дир к этому моменту, возможно, уже умер. Нельзя исключать, что его могли убить по приказу Аскольда. Третье предположение состоит в том, что русы мирно отстранили Дира от реальной власти. Это вполне могло случиться, если Дир был откровенно слабым правителем.

С другой стороны, идея «два народа – два князя» (дуумвират Аскольда и Дира) находит подтверждение в русских источниках. В Никоновской летописи говорится, что в 865 г. Аскольд и Дир вместе ходили на Полоцк и сотворили там много зла⁹². Согласно этой же летописи, в 867 г. Аскольд и Дир успешно воевали со степью⁹³. В 866 и 876 гг. оба князя фигурируют в летописи, как организаторы новых походов на Константинополь⁹⁴. Последним аргументом в пользу версии о соправлении славянского и русского князей является, ставшее хрестоматийным, сообщение «Повести» об убийстве Аскольда и Дира Олегом Вещим в 882 году⁹⁵.

Отдельно от Дира Аскольд упоминается в источниках в связи с убийством его сына болгарами в 864 году⁹⁶. В «Истории» В.Н. Татищева есть известие о том, как в 867 г. Аскольд победил кривичей⁹⁷. Итак, у нас имеются веские основания считать реальным присутствие русов во главе с князем Аскольдом в Киеве как минимум после 860 года.

Язычник Аскольд или христианин Николай? Было ли у Аскольда христианское имя?

Пока русы Аскольда обитали в Киеве, многие из них успели креститься. Крещение происходило не где-нибудь, а в самом Константинополе!

Продолжатель Феофана, говоря о нападении русов на столицу Византии в 860 г., между прочим сообщает, что вскоре русы прислали в Константинополь послов с просьбой о крещении, которая была тут же исполнена⁹⁸. Никоновская летопись относит новообращение русов к 876 году⁹⁹. Легенда сообщает, что среди крестившихся был и князь Аскольд. «Повесть» прямо указывает на его христианство, говоря, что на могиле Аскольда в Киеве некий Ольма возвел церковь Николы¹⁰⁰.

Так что первым русским князем, принявшим христианство, как элемент византийского образа жизни, была не Ольга, не ее внук Владимир, а Аскольд киевский, крестившийся под именем Николая. При нем христианство получило среди русской знати такую поддержку, что уже в 867 г. из Византии отправился к ним служить особый епископ¹⁰¹.

Крестившись, придворные князя Аскольда стали проявлять растущий интерес к высокой греческой культуре. Видимо, это они выступили коллективным заказчиком написания для них русской азбуки. Так что зря удивлялся просветитель Кирилл, когда обнаружил в Херсоне Евангелие и Псалтирь, «роусьскыми письмены писана»¹⁰². Перевод главных христианских книг на язык днепровской руси в середине IX в. мог произойти только в Киеве, центре независимого славянского княжества с утвердившейся в нем династией русов и русской дружиной во главе.

Поляне не были славянами?

Все, кто когда-либо интересовался ранней русской историей, знают, что киевские поляне – это одно из полутора десятков восточнославянских племен, от которых в дальнейшем пошла Киевская Русь. До сих пор я и сам называл их славянами антского происхождения и не разрешал себе в этом усомниться. Однако что, если это не так? Что, если существуют сведения, способные пролить новый свет на историю возникновения полянского народа и доказать, почему русы Аскольда с легкостью получили власть над Киевом и до поры до времени пользовались поддержкой большинства киевлян?

В отечественной исторической науке существует целая традиция отождествлять русов не с северными людьми (норманнами) и не со славянами, а выводить их корень из кельтской этнической среды. Два советских историка (А.Г. Кузьмин и Е.В. Кузнецов) рискнули предположить, что отдельные группы русов (или ругов) впервые появились на юге и юго-востоке Европы еще в III в. нашей эры. По их мнению, к моменту, когда эпоха Великого переселения народов подошла к концу, на карте континента можно было насчитать более десяти «Ругий» и «Русий»¹⁰³.

В Поднепровье и Подунавье русы постепенно сблизились с местными славянами, но – обратите внимание! – их слияние нигде не было полным. Русы считали себя аристократическим слоем, сохраняли родовые привычки, нормы и традиции в неприкосновенности и держались на дистанции от славян. Одной из устойчивых особенностей сообщества русов была жесткая иерархия их социальных отношений. Причина врожденного чиноначалия русов заключалась в господстве у них кровно-родственной семьи.

Самая ближняя к нам «Русия», окруженная со всех сторон славянскими народами, располагалась в восточных отрогах Карпат. Эта полулегендарная страна принадлежала днепровской руси и называлась «Ругиландом».

Когда необходимость заставила русов и славян переселиться в район Киева, выходцы из Ругиланда заняли в новом социуме подобающее им аристократическое положение и установили свою власть в городе. Не исключено, что некоторое время они составляли большинство населения в Киеве, и это сказалось на распространении их бытовых порядков.

Такой вывод не кажется слишком надуманным, если внимательно прочитать отрывок из текста «Повести», в котором автор сравнивает брачные обычаи киевских полян и других восточнославянских народов. Из летописного рассказа видно, насколько сильной была у полян власть родителей над детьми. Брак у них был покупным и заключался отцом и матерью. У всех же остальных славян женихи и невесты сами решали свою судьбу во время ежегодных «игрищ между селами»¹⁰⁴.

И это еще не все.

Если сравнить нормы обычного права, действовавшие у полян, с нормами других народов, станет ясно, что они ближе к германским, чем к славянским порядкам. Наибольшее совпадение наблюдаются с «Баварской правдой», составленной германцами в VII–VIII веках¹⁰⁵.

Автору «Повести», жившему в Киеве на рубеже XI–XII вв., непохожесть сограждан на других обитателей киевской державы была настолько очевидна, что он трижды повторил в тексте летописи, что поляне живут особо от других славянских племен¹⁰⁶.

Совокупность приведенных сведений заставляет думать, что Нестор, описывая в «Повести» своих земляков, подразумевал под полянами не чисто славянское, а славяно-русское население, во второй четверти X в. переселившееся в Киев из Подунавья ¹⁰⁷.

В произошедшем этническом смешении ранних и новых поселенцев, а также в длительных культурных контактах славян и русов, возможно, кроется объяснение той легкости, с которой Аскольд завладел Киевом. Он и его дружинники не были чужими для киевлян людьми и могли «склонить» их к общежитию, опираясь на исторически сложившийся авторитет.

Как бы то ни было, пришли они в Киев вместе со славянами или «напросились» к ним в правители позже – в любом случае кельтская версия происхождения русов дает возможность говорить о контактах доверявших друг другу народов. При таком подходе славянские «внуки» Кия и русы Аскольда вполне могли поладить между собой миром и разделить власть пополам.

Аскольд – узурпатор и создатель Куявии

Не исключено, однако, что версия о кельтском происхождении русов уводит нас в сторону от правильного ответа. Возможно, не было никакого родства и даже отдаленного знакомства между русами и киевскими славянами. Может быть, правы те, кто, как и Нестор, считают Аскольда варягом-узурпатором, оккупировавшим славянский город и подчинившим с помощью варяжских дружин сначала киевлян, а потом и другие славянские протогосударства.

Арабские писатели из группы аль-Балхи (аль-Истахри, Ибн-Хаукаль и другие достопочтенные лица)¹⁰⁸, хорошо знали, что в середине и начале второй половины IX в. существовала страна Куявия с центром в Киеве и городами Черниговом и Переяславом на периферии. Главой этого объединения они называли руса Аскольда. Древляне, дреговичи и некоторые «колена» северян были подданными этого князя и должны были платить ему дань¹⁰⁹. Русы получали от славян в основном натуральную ренту и активно искали рынки для ее сбыта. (Не исключено, что дело обстояло иначе, и в первую очередь они искали добычу, рынки для которой были им уже известны.)

Говоря экономическим языком, русы хотели монетизировать свои конкурентные преимущества, главным из которых являлась их удивительная способность к завоеваниям. Лучшим местом для торговли награбленным были в те времена базары византийской столицы. Туда и устремился Аскольд, увлекая за собой киевских славян.

Править страной и не искать общих целей с ее населением – удел глупцов. Аскольд, видимо, нашел общий язык с киевлянами и знатью других славянских народов. Вместе с ними он пробил брешь в византийской обороне, установил с греками торговые контакты и стяжал славу победителя Империи. Договор Византии и Куявии 876 г. был подписан по всем правилам греческой дипломатии¹¹⁰, что указывает на внешнеполитический вес первого кагана славян и русов.

Следует добавить, что константинопольские походы Аскольда сопровождались грабежом и невиданной жестокостью по отношению к жителям Византии. Что касается славян, то можно ли было ждать от них чего-то иного? Они действовали в духе предков, терзавших Империю еще в V–VII веках. Но русы, эти великие воины, эти аристократы духа, люди, чье имя мы с гордостью носим, ни минуты не сомневаясь в его чистоте?! Как они вели себя на полях сражений? Что, вообще, они представляли собой? Какими были и к чему стремились?

Далее я постараюсь ответить на эти вопросы максимально подробно и покажу, что русов можно считать истинными «художниками» грабительского ремесла, многократно превосходившими славян по части войн, захватов и насилия.

Неуловимые русы

Я изложил несколько версий о русах и их первых контактах со славянами совсем не для того, чтобы кому-то заморочить голову. Так я лишь хотел показать, что скудные и противоречивые источники не дают возможности сделать единственный вывод о природе Аскольдовой руси. Русы могли быть и западными славянами-ободритами и кельтами (северными иллирийцами) и скандинавами. Из-за огромных пробелов в ранней истории руси право на существование имеют самые разные версии. В том числе те, что связывают Аскольда родственными узами с Рюриком или Рагнаром Лодброком¹¹¹.

Но есть все-таки нечто общее, что мы можем вынести из исторических рассуждений о русах и взять это себе на вооружение. Кем бы ни были воинственные русичи, откуда бы они не явились, в отношении славян и других народов Восточно-Европейской равнины они являлись завоевателями, «находниками», как назвал их Нестор, и это стало отправной точкой начавшейся со второй половины IX в. русской экспансии.

Русы (они же варяго-русы) во множестве оседали в приднепровских и волховских торговых городах, наполняли их в большом количестве и со временем «образовали густой слой в составе их населения, закрывавший собой туземцев»¹¹². Русские князья могли формировать из них целые ополчения, с которыми отваживались нападать на Царьград.

По словам «Повести», новгородцы и киевляне, сначала бывшие славянами, потом превратились в варягов, «как бы оваряжились вследствие усиленного наплыва пришельцев из-за моря»¹¹³. Так было уже в середине IX века.

Если считать горожан и жителей деревни людьми из разных классов, то можно, пожалуй, сказать, что в IX в. на Руси возникло классовое общество. Только в отличие от стандартной процедуры классообразования, русы, осевшие в городах, были иноземными завоевателями, а земледельцы-славяне – завоеванными туземцами.

И если продолжать эту параллель, то можно увидеть, что IX–X вв. русы создали на Днепре, Волхове, верхней Волге и Оке империю даннического типа, захватив в ней все господствующие позиции; империю, в которой славянские протогосударства превратились в завоеванные колонии, лишились самоуправления и попали под жесткий контроль русов во главе с семейством Рюриковичей.

Сама эта идея, считать Древнерусское государство империей, не так уж и нова. Еще В.О. Ключевский в начале ХХ в. утверждал, что Киевская Русь возникла как «городовое и торговое» государство¹¹⁴, для создания которого требовалось, чтобы городские торговые классы подчинили себе славянские области и получали бы от них дань для продажи. Около тридцати лет спустя, в конце 1930-х гг. советский академик Б.Д. Греков однажды назвал Киевскую Русь «империей Рюриковичей» и попытался сравнить ее с империей Карла Великого¹¹⁵.

К сожалению, эта плодотворная мысль не нашла поддержки в академических кругах и надолго вышла из научного употребления.

Советские историки старались отождествлять русов и славян и, как могли, сглаживали их очевидные различия. Поэтому мимо их глаз незамеченными прошли целые десятилетия, в течение которых русы готовили захват власти в славянских и финно-угорских землях Восточно-Европейской равнины.

Часть вторая
Становление

Глава VI
«Мы от рода Рускаго». Рюрикова русь – начало экспансии

Первое знакомство: русский дебют в Амастриде

Самое первое упоминание о руси в исторических источниках относятся к 30-м гг. IX века. В «Бертинских анналах» изложена история о том, как 18 мая 839 г. к императору франков Людовику Благочестивому в город Ингельгейм на Рейне прибыли люди, утверждавшие, будто они происходят из народа «Рос». Росы сообщили Людовику, что их король именуется хаканом, и просили пропустить через земли франков.

Путь этой горстки путешественников лежал из Константинополя, где росы от имени своего короля встречались с византийским императором. Людовик начал расспрашивать их более подробно и выяснил, что все эти люди, как бы они себя не называли, на самом деле «свеи» и говорят на чистом шведском языке. Чтобы вернуться на родину, они выбрали путь через Центральную Европу и таким образом оказались на Рейне¹¹⁶.

Исходя из этих сведений, историки делают несколько значимых выводов. Важнейший из них состоит в том, что уже в первой половине IX в. на севере Восточной Европы существовало влиятельное государство русов – «Русский каганат», откуда пришли и куда возвращались росские послы. Предположительно, русы во главе с каганом базировались где-то в районе между Ладогой, Смоленском и Ростовом.

Другой вывод связан с вопросом о целях поездки русских послов в Константинополь. В самом деле, зачем они ходили в такую даль, да еще в столь тяжелый для Империи год? Ведь в это время Византия проигрывала войну арабскому халифу ал-Мутасиму и являлась легкой добычей для любого агрессора.

Есть мнение, что русы прибыли в Константинополь со шпионскими целями. Именно так расценил их появление в своей столице император Феофил. Людовик Благочестивый, к которому были переправлены гости.

В Империи отнеслись к русским послам, как к вражеской агентуре, и поспешили выдворить из бухты Золотого рога¹¹⁷. Миролюбивым с виду росам (а они явились ко двору Феофила с одними только гуслями) повезло, что их не отправили на плаху, а отпустили домой.

Как бы то ни было, но уже вскоре после возвращения посольства на родину, русы начали совершать кровопролитные грабительские рейды в Черное и Мраморное море.

В последующие годы приток русов в Черноморье будет настолько мощным, а их присутствие таким постоянным, что Черное море переименуют в Русское. В «Житии Георгия Амастридского», написанном до 842 г., имеется самый ранний из многочисленных рассказов о русской угрозе, нависшей над городами и селами Византийской империи. Автор «Жития» повествует, как русы грабили и разоряли побережье Пропонтиды, а затем вернулись в Черное море, чтобы накинуться на Амастриду – крупный торговый город на малоазийском берегу. Георгий Амастридский характеризовал русов, как народ кровожадный, находящий удовольствие в «смертоубийстве», уничтожающий людей без разбора их пола и возраста¹¹⁸.

Второй визит в Константинополь

Новгородская летопись повествует, что в 854 г. русы организовали крупный военно-морской рейд на Царьград. На столицу ромеев устремилось «бещислено кораблей»; русы сотворили в Империи много зла и убили великое множество христиан¹¹⁹.

От дальнейших страданий греков спас мощный шторм. Черное море накрыло варваров шквалом ветра и дождя, большинство их утлых судов перевернулось и затонуло, а волны поглотили души кровожадных пиратов. В итоге, как написал новгородский летописец, которому русы откровенно не нравились, «братия сии изгибоша»¹²⁰.

Более точная датировка относит это, второе по счету, нападение русов на Византию к 860 г., и мы уже упоминали о нем в связи с действиями в Киеве варяжского князя Аскольда.

Вот как описывает произошедшее «Брюссельская хроника» XI в.: 18 июня 860 г. в царствование императора Михаила в Византию прибыло 200 кораблей, с которых на берег сошло около 8 тысяч бойцов¹²¹. Армия Михаила воевала в тот момент в Малой Азии, и русы надеялись этим воспользоваться. Их коварный набег стал для ромеев горьким и неприятным сюрпризом.

Патриарх Фотий, наблюдавший этот кошмар собственными глазами, вторя Георгию Амастридскому, писал: «Горе мне, что вижу народ жестокий и дикий безнаказанно обступившим город и грабящим пригороды, все губящим, все уничтожающим – поля, жилища, стада, скот, жен, детей, стариков, юношей, – все предающим мечу, не слушая никаких воплей, никого не щадя. Погибель всеобщая!»¹²²

Фотий называет русов жестокими варварами¹²³, ранее неприметным, низменным племенем людей рабского достоинства, излившим на пригороды Константинополя потоки кровавой ненависти¹²⁴. Как писал константинопольский патриарх, русы разграбили окрестности, «разорили предместья, свирепо перебили схваченных и безнаказанно окружили весь город»¹²⁵. Фотий укорял русов в том, что они воспользовались нападением на Византию, чтобы прославиться на весь мир. Русы Аскольда (а это были именно они) даже переход в христианскую веру обставили так, что император Василий Македонянин, для того чтобы склонить «свирепых варваров» к Христу, вынужден был дать им обильные подношения золотом, серебром, шелковыми одеяниями и тому подобной роскошью¹²⁶.

Совершив тягчайший акт насилия над Империей и получив от ее царя богатые дары в качестве откупа, русы сделались известными и взошли, как писал Фотий, «на вершину блеска и богатства»¹²⁷. Варвары и «кочевники» вдруг стали если не политической величиной, то уж точно опасной силой, которую цивилизованному миру пришлось принимать в расчет.

Однако русы пока не спешили использовать свое уникальное положение. В отличие от славян VI–VII вв. они не собирались селиться на греческой земле. По возвращении в Киев Аскольдова русь занялась сугубо внутренними делами. Русы меняли старых богов на новых, воевали и облагали данью славян, вступали в конфликты с такими же, как они, искателями приключений.

Во второй половине IX – начале Х в. по Восточно-Европейской равнине бродило множество варяго-русских дружин. Аскольд, Рюрик, Олег или Игорь, как справедливо писал историк Р.Г. Скрынников, были только некоторыми из их предводителей¹²⁸. Когда древнерусские книжники сочиняли свои летописи, русь уже управлялась одной династией, и всем казалось, что это было всегда. Само собой разумеющимся считалось, что Рюрик, Олег и Игорь были родственниками, а Аскольд (и Дир) боярами из ближнего круга Рюрика¹²⁹.

На самом же деле ранняя русь делилась на множество самостоятельных враждующих группировок, которые при необходимости могли объединяться в большие военизированные отряды. Олег в договоре с Византией от 907 г. требовал выплатить дань подчиненным ему «князьям», владевшим городами Киевской Руси¹³⁰.

Из этого, между прочим, следует, что людей княжеского достоинства среди русов хватало, и у прямой родни Рюрика (я имею в виду Игоря) не было полной уверенности в том, что они смогут укоренить свою династию на киевском троне.

Сугубо деловые отношения

В средние века Византия была одним из главных центров притяжения для таких народов, как русь. Благодаря византийской дани и награбленным в Империи богатствам «кочующие», как называл их Фотий, русы получили высокий социальный статус и стали задумываться об оседлой жизни. Это доказывает пример Аскольда и его друзей, укрепившихся в Киеве.

Кроме денег и материального богатства русам нужна была власть, ибо они считали себя достойными господства. Киев нравился им своей близостью к византийской «кормилице». Славяне же как нельзя лучше подходили на роль беззащитной жертвы: их было много и они были разрознены.

То, что в 882 г. Аскольда сменил в Киеве конунг Олег, в этом смысле мало что изменило: просто одна команда «находников» вытеснила другую. Византия теперь оказалась под постоянным присмотром русов, которые, с одной стороны, вступали с ней в оживленную торговлю, а с другой, регулярными походами напоминали о даннических обязательствах.

Принято считать, что контакты русов с Константинополем в основном имели торговый характер. Но стоит ли выдавать желаемое за действительное! Великий киевский князь и его русская дружина получали из Византии богатую дань. Империя ромеев являлась самым крупным поставщиком драгоценного оброка, доставлявшегося золотом и тончайшими шелками.

Дань, собранную у славян, еще нужно было продать, а константинопольская сама просилась в сундуки. Так что торговля торговлей, а взимание дани стало частью политики «русского» Киева в отношении Византии, и русы, пока оставались язычниками, часто хаживали в гости к грекам на военных кораблях.

С 882 г. место Аскольда в Киеве занял конунг Олег – выдающийся деятель своей эпохи и азартный воин-авантюрист. В 907 г. Олег собрал вместе всю «Великую Скуфь»: варягов, славян, чудь, кривичей, мерю, древлян, радимичей, полян, северян, вятичей, хорватов, дулебов и тиверцев¹³¹. С гигантским войском численностью около 80 тысяч человек он вторгся в пригороды Константинополя и после целого ряда бесчинств, грабежей, насилия и убийств заставил греков капитулировать. На переговорах Олег, как типичный представитель ранней руси, потребовал выкуп за город, дань за победу и торговый договор сроком на тридцать лет в знак уважения к его мощи и военным заслугам¹³².

В 944 г. русский князь Игорь Старый повел на Царьград русь, полян, славян, кривичей и степных печенегов, чтобы склонить греков к миру на очередные тридцать лет, а точнее говоря, чтобы заставить все эти годы выплачивать ему дань.

Гигантское войско добралось уже до Корсуни, и бог знает, какие несчастья пришлось бы пережить городу, если бы греки не поторопились вступить с Игорем в переговоры. Понадобилось всего несколько дипломатических раутов, чтобы добиться желаемого результата. Русы получили из византийской казны центнеры золота, серебра и множество драгоценных паволок¹³³. А в следующем, 945 г. мирный договор с Византией был перезаключен к радости киевского князя, его окружения и всей русской торговой прослойки¹³⁴.

Одновременно с русью в IX–XI вв. получением грабительской ренты с развитых стран средневековья занимались хорошо известные всем норманны¹³⁵. С помощью грабежа и разорений накопленные сокровища перераспределялись между производителями богатства и паразитирующим этно-этнографическим элементом. Норманны с этого начали, но тем и закончили свою «дистрибьюторскую» деятельность.

Русы, в отличие от них, пойдут дальше и создадут огромную данническую империю, вся идеология которой будет строиться на подчинении и грабеже. Страны каспийско-черноморского пояса и Византия явились для русских конунгов учебным полигоном, где они оттачивали методы захвата и управления будущими колониями.

Походы государственной важности

Сын Игоря Старого киевский князь Святослав был ярким представителем «кочевой» плеяды русов. Святослав первым из варяжских князей носил славянское имя, которое невозможно спутать с немецким или скандинавским, но при этом он был последним варягом-романтиком среди князей Рюрикова Дома.

В лето 969, сообщает Лаврентьевская летопись, Святослав обратился к своей матери, княгине Ольге, и старшим членам дружины с неожиданным признанием: «…не любо ми есть в Киеве быти, – заявил молодой князь, – хочю жити в Переяславци в Дунае, яко то есть середа земли моей»¹³⁶.

Серединой намечающейся русской империи дунайский город Переяславец мог быть только в одном случае – если считать Византию, данницу русов, ее частью. Но дело даже не в этом. Единственный сын Игоря при всей авантюрности своего характера выбрал место для новой столицы с дальним прицелом. Он знал, что в Переяславец стекались «все блага» мира, что в нем находился один из важных торговых центров Византийской империи. Расхваливая достоинства города, ради которых Святослав призывал русов покинуть днепровский берег, он говорил, что ромеи привозят сюда золото и паволоки, вина и разнообразные овощи; чехи и венгры поставляют серебро и коней; а русы обеспечивают дунайский рынок «скорой», воском, медом и челядью¹³⁷.

Скандальный призыв великого князя сменить Киев на Переяславец почти дословно записан в летописи. Благодаря этой фиксации перед нами впервые приоткрывается завеса над святая святых русской средневековой экономики. Из слов киевского князя мы наконец-то узнаем, что в международной торговле русы специализировались на поставке трех групп товаров: меха пушных зверей (скоры), продуктов пчеловодства (меда и воска) и рабов (челяди).

Учитывая известие арабских писателей о том, что русы лично никогда не занимались производительным трудом, а получали все путем жесткой экспроприации («посев их – грабеж славян», сказано в одном из арабских источников¹³⁸), уже сейчас можно более или менее ясно представить, в каких отношениях находились русичи и славяно-финское население Восточной Европы, завоеванное и покоренное этим воинственным народом.

К теме русских завоеваний мы скоро вернемся, ну а пока отметим, что Святослав в 971 г. действительно отвоевал у болгар полюбившийся ему Переяславец. Однако вместо того, чтобы начать мирную жизнь в этом центре международной торговли, он тут же объявил войну Византийской империи¹³⁹.

Святослав был истинным сыном своего народа и не мог долго жить без грабительских войн. Кроме того, он, как и его предки, претендовал на греческую дань. Константинополь подписал с ним новый пакт и подтвердил его право на добычу¹⁴⁰.

По «доброй» традиции греки обещали Святославу оплатить его военные расходы, но воспользовались случаем и подговорили печенегов расквитаться с дерзким воякой¹⁴¹.

Святослав погиб по дороге в Киев, сраженный кочевниками. Его внебрачный сын Владимир, волей судьбы занявший место отца на киевском троне, был первым, кто, кажется, перестал обирать Византию как данницу. При нем Киевская Русь стала официальным пактиотом (союзником) Царьграда и получала от него деньги только за участие в совместных войнах.

Однако в дальнейшем, как минимум однажды, русы снова пытались нажиться на Византии. Случилось это, как ни странно, при христианнейшем князе Ярославе Мудром. В 1043 г. его сын Владимир Ярославич во главе большого войска был снаряжен и отправлен воевать Константинополь. Поход получился откровенно неудачным. То ли Владимир Ярославич не обладал даром военачальника, то ли греки были настороже, но только часть русов попала в плен и была ослеплена. Остатки русского войска вместе со своим командиром, сильно потрепанные штормом, бесславно вернулись домой¹⁴².

Рыцари без страха и упрека

Патриарх Фотий считал русов беспечной, неуправляемой массой, не имеющей военачальников, побеждающей своей численностью, стремительной и ужасающе жестокой¹⁴³.

В то же время внутренние источники, например новгородское летописание, указывают на русских князей как на милостивых к своему народу правителей, чьи дружины добывают корм, «воююще ины страны»¹⁴⁴.

Здесь важно не перепутать, о каком народе пишет летописец. Изначально все русы – «находники», пришедшие к новгородским славянам извне. В IX–X вв. многие русы изъяснялись по-норманнски – император Константин слышал их речи своими ушами¹⁴⁵. При князе Олеге Лаврентьевская летопись подразумевает под русью не только варягов, но также славян и прочие народы¹⁴⁶.

Это смешение началось в тот момент, когда Олег стал объединять подданных для войны с югом. Все перемешались в его войске. Наиболее достойные вошли в состав варяжского сословия. Что же касается рядовых масс, то, как только Киев был взят, варяги вновь стали варягами, а славяне славянами.

До середины XI в. варяго-русы в целом сохраняли свою этническую непохожесть, подпитываясь пришельцами из-за моря. Но одновременно они все чаще принимали в свои дружины новобранцев из местных этносов и социальных групп. По этой причине средневековые русы никогда не были этнически однородны. Для иностранных наблюдателей они казались чем-то средним между славяно-норманнской массой и военно-торговым сословием¹⁴⁷ без четкой этнической принадлежности.

Современные исследователи видят в русах то варяжский народ, то полиэтническую дружину или особую этнографическую общность¹⁴⁸. Вся эта сумятица и нечеткость мнений есть следствие бурного процесса формирования высшего социального слоя складывающейся древнерусской империи.

В итоге более чем двухвекового синтеза этнический состав руси устоялся, славянская речь стала их повседневным языком. Русь превратилась в правящую социально-политическую группу, передала свое имя Киевской земле и через несколько поколений почти полностью погибла в династических войнах Рюриковичей.

Все это случится позже, а пока русы представляют крайнюю опасность для всех, с кем сталкивает их судьба. Как уже говорилось, согласно арабским источникам, русы пренебрегали земледельческим трудом и жили за счет беспардонного грабежа других народов. Отрядами в сто и более человек они нападали на славян (арабское «сакалиба») или финнов, отнимали у них продовольствие, а население продавали в рабство в Итиле (Хозеране), Булгаре¹⁴⁹ или в Константинополе.

Археологи, работавшие в Гнёздовском городище, что поблизости от Смоленска, были поставлены в тупик тем странным обстоятельством, что в диаметре 100 км от его центра в IX в. исчезли все славянские деревни вместе с их жителями.

Ученые считают Гнёздово одним из наиболее крупных днепровских центров, где массово селились варяго-русы. Как ни ломали голову высоколобые ученые умы, в итоге им пришлось предположить, что это гнёздовцы уничтожили поселки кривичей.

Дальнейшие исследования материальной культуры показали, что русы вели себя крайне агрессивно. Они совершали регулярные вылазки из Гнёздова, охотясь на кривичей, как древние спартанцы на илотов, захватывали и продавали их в рабство, а продовольствие и имущество использовали для своих нужд.

Гнёздово было настоящим осиным гнездом в центре большой славянской округи. Практикуясь на облавах и мародерстве, русы вели себя, как грабительские банды средневековья в стране, которую вскоре полностью захватят и будут управлять ею схожими методами.

Глава VII
Волга впадает в Каспийское море

Дорога на Каспий

Кроме константинопольского направления древние русы с большим интересом присматривались к дороге на Каспий. Известно, что Волгу они знали как свои пять пальцев и уже в IX в. торговали на крупном торжище в Итиле. Там, в столице Хазарского царства, они разузнали, что на южном берегу Каспийского моря раскинулся цветущий Табаристан с плодородными землями и богатыми городами¹⁵⁰.

От этой новости русский мир пришел в бурное движение, и часть русов засобиралась в поход на магометан. Своей главной целью они определили крупный торговый город Абаскун, в котором сходились караванные пути Среднего и Дальнего Востока.

Согласно Ибн-Исфандийару, первые набеги русов, совершенные предположительно до 884 г., закончились для них полным провалом. Русы были истреблены Хасан бен Зайдом, главой Табаристана. Но в 909 г. новые отряды русов снова вторглись на Каспий. Пиратская флотилия из шестнадцати судов захватила Абаскун и ограбила его ближайшее побережье¹⁵¹.

Через год русы вернулись, чтобы сжечь портовые города Сари и Панджа-хазар. С добычей и толпами пленных мусульман они устремились на Гилян, желая для него той же участи. Поскольку город находился в удалении от берега, им пришлось разделиться: охрана осталась караулить суда, а большая часть пиратов устремилась в поход.

Однако защитники Гиляна проявили завидное мужество и смекалку. Под покровом ночи они пробрались на берег, перебили охрану и сожгли часть русских кораблей. Ширваншах, оповещенный о пиратских рейдах, подстроил русам морскую засаду и уничтожил оставшуюся часть флотилии¹⁵².

Мародерские набеги руси временно приостановились¹⁵³. Тем не менее до их полного прекращения было еще далеко. Русы только входили во вкус. Их не смущала гибель предшественников. Напротив, каждый новый пиратский отряд считал, что именно ему улыбнется истинная удача.

50 тысяч надежд, 50 тысяч смертей

После 300 года хиджры (912/913 гг.) русы вновь дали о себе знать мусульманскому миру. На этот раз они действовали большими силами. Им быстро удалось собрать армию в 50 тысяч человек. На пятистах кораблях они двинулись грабить Джурджан, Табаристан и другие персидские страны. Добравшись по Волге до Итиля, пираты договорились с хазарским каганом об условиях прохода через его страну.

Мне кажется сомнительным, что хазары по доброй воле решились помогать русам в их неблаговидной затее. Не то чтобы хазары являлись противниками захватнических войн, просто у них были дружеские (и экономически выгодные, что немаловажно!) отношения с персидским миром. Однако когда у вас перед носом неожиданно возникает 50 тысяч вооруженных головорезов, бывает трудно отклонить их просьбу. А русы, между тем, сулили заплатить кагану половину добычи на обратном пути из Персии.

Чтобы не навлечь на страну больших неприятностей, хазарский царь согласился на явно аморальный поступок и пропустил русский флот через свою столицу¹⁵⁴.

О том, что было дальше, рассказывает осведомленный арабский источник: «И русские суда распространились по этому морю, толпы их бросились на Джиль, Дайлем, на города Табаристана, на Абаскун, <…> на Нефтяную страну и по направлению к Адарбайджану <…> И Русы проливали кровь, брали в плен женщин и детей, грабили имущество, распускали всадников (для нападений) и жгли. Народы, обитавшие около этого моря, с ужасом возопили, ибо им не случалось с древнейших времен, чтобы враг ударил на них здесь, а прибывали сюда только суда купцов и рыболовов. <…> Многие месяцы Русы оставались на этом море… После того, как они награбили и им надоела эта жизнь, отправились они к устью Хазарской реки…, послали к царю хазарскому и понесли ему деньги и добычу по их уговору. <…> Ларсия же и другие мусульмане из страны Хазар узнали об этом и сказали хазарскому царю: “Позволь нам (отомстить), ибо этот народ нападал на страну наших братьев-мусульман, проливал их кровь и пленил их жен и детей”. <…> царь послал к Русам и известил их, что мусульмане намереваются воевать с ними. Мусульмане же собрались и вышли искать их при входе в Итиль по воде. Когда же увидели они друг друга, русы вышли из своих судов. Мусульман было около 15 000 с конями и вооружением, с ними были также многие из христиан, живших в Итиле. Три дня продолжалось между ними сражение; Бог помог мусульманам против русов, и меч истребил их, кто был убит, а кто утоплен. Около же 5000 из них спаслись и отправились на судах в страну, примыкающую к стране Буртас, где они оставили свои суда и стали на суше; но из них кто был убит жителями Буртаса, а кто попал к мусульманам в стране Бургар и те убили их. Сосчитанных мертвецов из убитых мусульманами на берегу Хазарской реки было около 30 000. С того года Русы не возобновляли более того, что мы описали»¹⁵⁵.

Текст ал-Масуди, изложенный в предыдущем абзаце, красноречив и очень доходчив. В нем ярко показана необоримая алчность русов и их гиперболизированная страсть к наживе. В самом деле, 50 тысяч взрослых мужчин – как если бы они ничего не умели кроме войны и насилия – погибли в погоне за золотым тельцом.

Я уже говорил, что русы умели только воевать и ни о чем другом не помышляли. Но есть ли какие-то документальные свидетельства о том, почему это происходило?

Поищем ответ на этот вопрос в арабских манускриптах.

Русы, рассказывают нам Ибн-Русте и Гардизи, давали приданое только дочерям. Сыновья получали в наследство острый меч с напутствием примерно такого содержания: «Твой отец добыл себе богатство с помощью меча, добудь и ты свое этим же способом». Буквально у Ибн-Русте сказано: «[меч] это – твое наследство. Отец приобрел мечом свое достояние, так и ты должен поступить»¹⁵⁶.

Вот, оказывается, в чем дело! Вот к какому поприщу их готовили!

В результате воспитания в духе такой педагогики у русов вырабатывался специфический кодекс чести: чем больше людей они уничтожали, чем большим имуществом овладевали, тем более великими воинами становились.

Хазарский щит. Русы в долине Куры. Город Самкерц и Хельг-наемник

Набег на южные страны 912/913 гг. мог оказаться далеко не последним, если бы не жесткая позиция Хазарского каганата, занятая после внеплановой расправы над русами. Хазарские цари больше не вступали в какие-либо соглашения с пиратами и перекрыли русским эскадрам доступ на Каспий.

«Я … не допускаю Русов, прибывающих в судах, нашествовать на исмаилитов (мусульман)…, – писал царь Хазарии Иосиф в письме своему испанскому адресату. – Если бы я дозволил им, то они опустошили бы всю землю Исмаила до Багдада»¹⁵⁷.

Хазары спутали русским пиратам карты на долгие годы вперед. Однако полностью перекрыть им доступ в персидские страны Хазария, конечно же, не могла. Русы, получавшие в наследство мечи и пустые закрома, жаждали обогащения, и сказочные богатства магометанского юга будили их по ночам, поторапливая собираться в дорогу.

Следующий акт каспийской драмы с участием русов разразился в 943/944 годах.

По свидетельству Ибн Мискавейха, в это время внушительный отряд русов проник на Каспий и захватил власть в азербайджанском городе Барда’а, находившемся в долине Куры.

Нападение было спланировано в момент, когда правитель города Марзбан находился с войсками в Сирии. Разграбив город, уничтожив часть его жителей, но понеся потери от вернувшегося войска Марзбана, русы тайно покинули захваченные кварталы, побросали в корабли добычу и отплыли на родину¹⁵⁸. Есть предположение, что на обратном пути они захватили хазарский Самкерц (Таматарху) и основали на Таманском полуострове Тмутараканское княжество¹⁵⁹.

Историки обращают особое внимание на этот двойной поход варяго-русов в долину Куры и на Тамань. Дело в том, что после успешного захвата Барда’а русы решили остаться в Азербайджане и основать собственную династию в этом богатом торговом городе.

Овчинка, пожалуй, действительно стоила выделки, ведь Барда’а был одним из богатейших городов мусульманского Азербайджана, в его провинциях выращивали шелк, а торговцы прибывали сюда даже из Ирака¹⁶⁰. Из этого города на берегу Куры начинались все торговые пути через Закавказье. Русы несколько месяцев управляли городом и его провинциями. Они обещали жителям свободу вероисповедания и защиту в обмен на их признание¹⁶¹. В Барда’а этот план не сработал, и русам пришлось бежать, а вот на Тамани он увенчался полным успехом.

Не странно ли это?

На дворе середина X в., уже существует Киевская Русь, а русы все еще подыскивают себе новые страны для завоевания и готовы родниться с другими народами. За этим видна какая-то неустойчивость русского мира. Как будто русы не знают, что им делать и где остановиться. Как будто у них нет настоящей родины. И даже те из них, кто уже создал свои княжества, вдруг заражались странной охотой к перемене мест.

В IX–X вв. этим отличались даже Рюриковичи. Мы видели, как Святослав, не задумываясь, покинул Киев ради дунайского Переяславца. Еще ранее Олег без сожалений оставил сначала Новгород, а потом и Киев.

В годы правления императора Романа I Лакапина (920–944) источники обнаруживают Олега-Хельга среди участников войны с хазарами, где он выступает в качестве византийского наемника¹⁶². Это более чем удивительно для человека, которого мы считаем одним из столпов русской государственности. Но для Олега и его дружины в их поступке не было ничего предосудительного. Что Олег с дружинниками, что каспийские русы-пираты – все они были одинаковы. В Х в. русичи продолжали оставаться вояками и авантюристами.

В русо-варяжской среде того времени уровень турбулентности оставался запредельно высоким. Вожди русов могли одновременно совершать несовместимые поступки – строить и разрушать, останавливаться и сниматься с места, грабить и навязываться в друзья. Новым, пожалуй, было то, что стремительное возвышение Киева показало остальным русам пример для подражания. Часть русской знати стала копировать проект днепровского государства где-нибудь в Тмутаракани или на Каспии.

И все же война оставалась их главным увлечением. Тем более, что еще не все враги были разбиты.

Русы мстят хазарам и открывают ящик Пандоры

Из-за непреклонной позиции хазарского кагана русы не могли использовать Волгу для пиратских набегов. До сих пор не совсем понятно, как они проникли на Каспий в 943/944 году. Хазары были могущественным государством, но русов они явно недооценили.

Первый час расплаты для каганата наступил в 965 г., когда русы вернули себе доступ на Каспий и заметно обескровили своего обидчика. Второй час пробил в 968/969 годах¹⁶³, после чего счастливая звезда Хазарии бесследно закатилась¹⁶⁴. На этот раз русы добили ее окончательно и бесповоротно. Из многочисленных крепостей в Ладоге, Новгороде, Пскове, Полоцке, Изборске, на Днепре и в верховьях Волги они собрали силу, не уступавшую по величине армиям средневековых европейских королевств. Ибн-Хаукаль писал, что при их приближении многие хазары, спасаясь от неминуемой смерти и разграбления, бежали в соседние прикаспийские страны.

Оставшиеся жители каганата испытали на себе все ужасы войны на уничтожение: все, что можно было разграбить, русы разграбили, кого можно было уничтожить, уничтожили. Хазарии и ее народу был нанесен предсмертный удар. Хазары долго приходили в чувство от пережитых потрясений.

Лишь в 980 г. часть бежавшего населения вернулась в Итиль благодаря поддержке, оказанной ширваншахом Мухаммедом (981–991 гг.)¹⁶⁵. Но восстановления хазарской мощи за этим не последовало. Возможно, что именно после описанных событий византийцы стали называть русов «неодолимейшим» народом¹⁶⁶. От русской ярости Хазарию не спасла ни ее армия, ни мусульманская гвардия, служившая кагану. Не стоило бы и напоминать, что, ограбив до нитки Хазарию, русы после этого сказочно разбогатели¹⁶⁷.

Два хазарских похода – есть ли в них историческая загадка?

Все мы учили в школе, что в 965 г. великий киевский князь Святослав разгромил Хазарию. Этот факт зафиксирован в «Повести временных лет», и его практически невозможно оспорить¹⁶⁸. После ряда победоносных сражений дружина Святослава захватила и разрушила крепость Белую Вежу, затем Святослав разбил ясов и касогов, бывших, по-видимому, союзниками Хазарского каганата.

Через три года русы с еще большими силами снова напали на Хазарское царство. Но кто был их предводителем на этот раз? Кто руководил походом 968 года?

Здравый смысл подсказывает, что этим человеком был, скорее всего, Святослав.

Однако в 968 г. киевский князь воевал с болгарами на Дунае и имел в подчинении дружину всего в 10 тысяч человек¹⁶⁹. Согласно «Повести», Святослав прерывал болгарскую войну и возвращался в Киев, чтобы снять с него осаду печенегов.

Можно, конечно, предположить, что за это время он успел съездить на нижнюю Волгу, но летопись однозначно утверждает: из Киева Святослав сразу же вернулся на Дунай¹⁷⁰. И поскольку невозможно находиться на Волге и на Дунае одновременно, следует признать, что в походе 968 года Святослав участия не принимал так же, как не ходила на хазар его измученная болгарской войной дружина.

В 968 г. на Хазарию, скорее всего, двинулась большая сборная армия, состоявшая из множества русских дружин, каждую из которых возглавлял отдельный вожак. И был среди них некто нам неизвестный, сумевший организовать второй хазарский поход. Этот человек – если только он существовал – мог бы поспорить с киевским князем за славу крупнейшего воителя своего времени. О его вторжении в Хазарию нам сообщает арабский писатель Ибн-Хаукаль, Нестор же сделал вид, что второго похода не было. Как отмечалось выше, в начале XI в., когда писались начальные строки «Повести», Рюриковичи уже господствовали над Русью; поэтому понятно их нежелание афишировать подвиги своих прежних конкурентов.

История о походах русов на Хазарский каганат показывает, что даже в Х в. русы все еще рыскали по стране, в виде шаек головорезов и разбойников, зарящихся на чужое добро¹⁷¹. Даже киевские князья, которых мы считаем великими творцами древнерусского государства, частенько сами не ведали, что творят.

Эту нелестную характеристику подтверждают последствия разгрома Хазарского каганата, учиненного русью. Без Хазарии торговля по Волжскому речному пути мгновенно заглохла. Сократился приток арабских дирхемов в Восточную Европу, что негативно повлияло на экономику Руси, у которой, кроме торговли, не было других источников получения золотой и серебряной монеты.

Но самое ужасное последствие гибели Хазарского каганата состояло в том, что, разгромив Хазарию, русы распахнули настежь ворота для миграции степных кочевников через Волгу и Дон, которую по мере сил и возможностей сдерживали хазарские цари.

Глава VIII
Хочу быть русом

Русь торговая. Загадка русской «Гардарики»

Завоевательные войны древности, которыми так страстно промышляли русы, давали им обладание звонкой монетой и драгоценностями. Но одними только деньгами и блестящими побрякушками дело не ограничивалось. Вторгаясь в чужие страны, русы брали с покоренных народов выкуп, большая часть которого предназначалась для продажи. Они предпочитали торговать звериными шкурами, воском и людьми.

Торговля контрибуцией и продажа дани были их подлинной страстью и второй натурой.

Даже самый захудалый вояка из русского племени, заполучив в добычу людей или вожделенную скору (мех пушных зверей), торопился продать их на рынке. В гораздо больших размерах вела торговлю варяжская знать. Многие русы не отделяли войну от торговли. Они тратили уйму времени, перевозя завоеванное добро от Ладоги, Гнёздова и Киева до Константинополя, от Ростова до Рима и далекой страны Андалус¹⁷².

В роли богатых купцов русы были частыми гостями на Балтике, в Булгарии, в хазарском Итиле (до его разрушения) и даже на берегах Каспийского моря. По Дону их корабли спускались до Таматархи (Тмутаракани) и попадали в Черное море. Со своими товарами русы появлялись во многих труднодоступных точках Средней Азии. Иногда, пересаживаясь с корабля на верблюдов, они добирались до сказочного Багдада. Самые смелые из них везли экзотическую пушнину кочевникам гогуз-гузам и даже проникали в материковый Китай¹⁷³.

По известию Ибн-Русте, обычным товаром русских купцов были соболи, белки и другие меха¹⁷⁴. Ибн Хордадбех тоже указывал, что русские купцы возят в Рим из славянских пределов меха белок, чернобурых лисиц и, в качестве транзитного товара, франкские мечи¹⁷⁵. Из заметок, сделанных в Волжской Булгарии Ибн Фадланом, известно, что помимо пушнины и холодного оружия русы торговали «девушками-красавицами для купцов»¹⁷⁶.

Русы никогда не соглашались на бартер. Арабские авторы единодушно заявляли, что они «не продают товар иначе как за чеканные диргемы»¹⁷⁷. Эта деталь выдает в русских купцах воинов, а не коммерсантов. Деньги их интересовали больше, чем возможность перепродать заработанное обменом.

Центр русской торговли, из которого шли крупные потоки колониальных товаров, находился в северной части Восточно-Европейской равнины. На это есть указание аль-Масуди, писавшего о русах: «Ар-рус – многочисленные народы, обладающие разными разрядами, среди них некий разряд, называемый ал-лудеана; они наиболее многочисленны и ходят по торговым делам в страну Андалус, в Рум, в Кустантинию и к хазарам»¹⁷⁸.

Историки считают, что под словом «ал-лудеана» скрывается Ладога¹⁷⁹, известная своими широчайшими торговыми связями¹⁸⁰.

Хотелось бы обратить внимание на тот факт, что в VII–VIII вв. славяне не проявляли интереса к международной торговле. Об этом свидетельствует отсутствие куфических кладов в их землях¹⁸¹.

Появление на Восточно-Европейской равнине варяго-русов кардинально изменило картину. В IХ в., благодаря их влиянию, сформировался Волжский торговый путь, а в X столетии появился днепровский путь «из варяг в греки».

Международная торговля, шедшая через Волгу и Днепр, привела к возникновению и расширению географии русских городов. Помимо Ладоги, основанной не позднее 753 г., с приходом русов строится Рюриково городище в Новгороде, Гнёздовское городище на Днепре, Сарское городище возле Ростова, Тимеревское городище под Ярославлем в устье Которосли (IX в.), Супрутское городище на реке Упе близ Тулы, Вышгород около Киева, Черная могила в Чернигове (конец Х в.) и Шестовицкое городище под Черниговом на Десне (где археолог П.П. Толочко в 2006 г. раскопал захоронение «варяжского конунга»¹⁸²), а также Леплева, Левенка, Белгород и другие русские города¹⁸³.

С возведения этих укреплений началась история легендарной страны «Гардарики», в которой над поселками славян возвысились зловещие варяжские замки. Варяго-русы, чуждые местным народам, долгое время находились с ними в затяжном конфликте. О длительном взаимодействии и дружеских контактах между враждебными этносами не могло быть и речи. Напротив, русы предпочитали держаться в стороне от славян и строили свои крепости на границах их княжеств, в урочищах, где чувствовали себя в наибольшей безопасности.

Так они постепенно укрепились в бассейнах Днепра и Дона, Оки и Волги.

Используя речные пути, русы довольно быстро продвинулись на верхнюю Оку и Волгу. Пока славяне завершали колонизацию Приднепровья и ассимилировали в притоках Днепра остатки восточных балтов, русские крепости во множестве строились в стране поокских народов мери и муромы.

Опираясь на свои укрепленные замки и высылая военные отряды вглубь мерянских и муромских земель, русы обложили туземцев данью. Указывая на этот факт, анонимный автор трактата «Худуд ал-Алам», знавший по рассказам об «области русов и ее городах», писал, что она занимает большую площадь между безлюдными землями на севере и славянами на западе¹⁸⁴. По этой же причине арабские географы называли Волгу того времени русской, а не славянской и даже не финно-угорской рекой.

Хочу быть русом

После захвата Олегом Киева русы перестали быть просто одной из «народностей» Восточно-Европейской равнины со своей этнографической спецификой¹⁸⁵ и уникальной экономической специализацией.

Укрепление династии Рюрика в восточнославянских землях превратило ее представителей в высший слой складывающейся дружинно-даннической империи¹⁸⁶.

С конца IX в. многие русы оставляли своих менее удачливых князей и переходили на службу в Киев. Благодаря притоку новых дружинников, Рюриковичи приобретали военный перевес над прочими варяго-русскими князьями. Киевские улицы, площади и дворцы наполнялись княжескими «отроками» и «гридями», и Киев довольно скоро превратился в средоточие русской жизни со всеми ее достоинствами и недостатками.

При Рюриковичах служилая русь стала процветающим сословием. Многие из русов совмещали военную службу с торговлей и накопили огромные состояния.

Русы кичились своим богатством. Распродавая добычу, за каждые 10 тысяч дирхемов выручки они дарили любимым женам ожерелье из золотых или серебряных монет. По свидетельству Ибн Фадлана, многие русские «дамы» носили на шее десятки золотых монист¹⁸⁷, а их мужья хранили в сундуках десятки и сотни тысяч арабских дирхемов.

Сановитость, слава и богатство киевской знати чаровали «зеленую» молодежь. Попасть в русское сообщество, стать настоящим русом было мечтой многих современников Рюрика, Олега или Игоря. С IX–X вв., то есть после укрепления русской власти в землях днепровско-волховских славян, переход в русское сословие был для них лучшей возможностью изменить социальное положение и сделать военно-административную карьеру.

Князья-олигархи и их ближний круг

Но неизмеримо богаче остальных русов были их «светлые» князья. Деньги, как известно, создают основу для почитания, а большие деньги делают человека подобным богу.

Изначально русские конунги, среди которых первую скрипку играли киевские правители, грабили слабых и беззащитных или нанимались на военную службу. Наемником, как мы помним, под старость стал Олег. Князь-воитель Святослав получил от Византии пятнадцать кентариев (почти полтонны!) золота в уплату за войну с болгарами¹⁸⁸. Существуют и другие примеры успешного заработка русов на наемничестве.

Однако чужие войны, при всей их повседневности в средневековье, не давали надежных доходов. К тому же они были связаны с риском для жизни. Поэтому русы вознамерились перейти от разовых грабительских рейдов к созданию территориальной империи. Русские крепости, повсеместно возведенные на землях восточных славян и финнов, давали им такую возможность.

Из кочующих бандитов русы решили превратиться в стационарных правителей собственной даннической империи.

Первым этот план пытался реализовать Аскольд, но завершили его потомки Рюрика. Для этого им потребовалось подчинить дюжину «периферийных» русских князей, претендовавших на самостоятельность, и покорить многочисленных славян. В конце IX – первой половине X вв. то и другое в целом было сделано.

В нашей исторической памяти не осталось сведений о русских князьях, кроме Рюриковичей. Повторю мысль о том, что киевские монахи намеренно вычистили их имена из летописей. Победители часто переписывают историю в свою пользу.

Покоренные славяне скрепя сердце повезли в Киев дань, а княжеские отроки, разосланные в Новгород, Смоленск, Ростов, Муром и другие города, принялись собирать на дорогах мытные деньги, взимать судебные штрафы и пошлины и прямиком направлять их в Киев.

Под влиянием больших денег столица Киевской Руси стала превращаться в имперский город с богатым населением и разлагающейся знатью.

Тлетворному влиянию золотого тельца поддавались и русские князья-нувориши. С каждым годом их обуревала все большая гордость, и они старались возвыситься над своим окружением, причем делая это не только в переносном, но и в прямом смысле слова. В ход шла демонстрация политического, социального и даже полового превосходства.

В подтверждение этой мысли приведу информативную цитату из Ибн Фадлана. Напомню, что ее автор в 921–922 гг. побывал на Волге и много интересного разузнал о русах. «Из обычаев русского царя, – сообщает Ибн Фадлан, – есть то, что во дворце с ним находится 400 человек из храбрых сподвижников его и верных ему людей, они … подвергают себя смерти за него. <…> Эти 400 человек сидят под его престолом; престол же его велик и украшен драгоценными камнями. На престоле с ним сидят сорок девушек (назначенных) для его постели, и иногда он сочетается с одной из них в присутствии упомянутых сподвижников. Он же не сходит с престола, а если желает отправить свои нужды, то отправляется в таз. Когда он желает ехать верхом, то приводят ему лошадь к престолу и оттуда садится он на нее, а когда желает слезть, то приводят лошадь так, что слезает он на престол»¹⁸⁹.

Не уверен, что Ибн Фадлана можно заподозрить в дезинформации. Ученый эмиссар из Багдада был фигурой непредвзятой, а к русам имел особый интерес, охвативший Восток после их нападения на Каспий в 913 году. Его рассказ рисует картину существенного отрыва и социальной дистанции между князем и его ближайшим придворным кругом – боярами и старшими дружинниками. Надо думать, что для рядовых горожан киевские князья были в то время так же недоступны, как египетские фараоны для своих крестьян и пастухов.

Но и русь в это время дифференцировалась.

Князья – прямые потомки Рюрика – становились социально недосягаемыми для обычных воинов. Их кругом общения были бояре-сподвижники, готовые, согласно Фадлану, умереть за своих господ. Бояре держались на расстоянии от младшей дружины, и все вместе русы дистанцировались от славянского плебса.

Впрочем, такое положение вещей всех устраивало. Принцип слепого подчинения (в пределах разумного, конечно) являлся основой русской дисциплины. Осуждать старших в дружинной среде было не принято. Зато никто не запрещал русам богатеть и делать карьеру. Кроме того, жизнь в оккупированной стране предполагала сохранение единства класса завоевателей. Только вместе русы могли выстоять среди враждебно настроенных к ним туземцев. Поэтому, несмотря на внутреннюю иерархичность, они очень ценили свой корпоративный дух.

Фабула средневековых милитаристских корпораций, выраженная в воле князя и беспрекословном подчинении дружины, принималась ими, как должное, и всегда оставалась в силе.

Русская экспансия и славянская колонизация – вместе или порознь?

Между русами и славянами шло постепенное смешение, не стану этого отрицать. Однако их культурный, языковый и религиозный синтез происходил, в основном, в крупных княжеских городах.

Большая же часть Киевской Руси представляла собой огромное колониальное пространство, куда русы выходили с опаской и которое так и не смогли до конца освоить. Русы не стали славянами, хотя и заговорили на их языке. Они не могли ассимилироваться потому, что, образно выражаясь, были солдатами русской экспансии.

Русская власть уже в раннем средневековье находилась в конфликте с массой славянского населения.

Русам требовалось выкачивать из славянских колоний ресурсную ренту – пушнину, мед, воск, холопов, – все, что можно было конвертировать или использовать на дворцовые нужды. Остальное было вторично, в том числе и потому, что в задачу даннической империи не входил всеобщий контроль над населением.

По этой же причине русская экспансия никогда не стремилась к массовому уничтожению завоеванных народов, как это делали славяне при колонизации Балкан. Иначе русам не с кого было бы собирать дань! Откупившись от князя белкой, куницей или бобром во время «полюдья», славяне на целый год избавлялись от необходимости общаться с русами и старались держаться от них в стороне.

Благодаря редким встречам и параллельному существованию, русская власть уживалась со славянским земледельческим этносом. Две эти стихии никогда не жили единой жизнью. Русы в сложившемся тандеме господствовали, а славяне терпели их власть. Русы эволюционировали в аристократический слой даннической империи, а славяне превращались в податную массу «подлых» людей, как будут называть их русские аристократы поздней поры, числившие себя потомками варяжских конунгов и древних боярских родов.

До этого момента я старался говорить о русах, в целом подчеркивая их многочисленность, разрозненность, разбойный образ жизни и конкурентную среду существования. Хотя мне приходилось периодически припоминать Рюрика и его потомков, непосредственно ответственных за формирование русской даннической империи, я делал это для того, чтобы подчеркнуть или усилить тот или иной аспект предыдущего повествования. Пока еще Рюриковичи не были главным предметом исследования, но вот наступил и их черед.

Все, что было сказано выше, я предлагаю считать предварительным экскурсом, необходимым для того, чтобы знать предысторию и правильно понимать причины возникновения древнерусского государства Рюриковичей.

Глава IX
Рюрик призванный. Начало империи русов

Гражданская война в северной конфедерации

В 859 г. чудь, славяне, меря, весь и кривичи были завоеваны и платили дань варягам «из заморья». Три года они готовились к реваншу и, наконец, прогнали оккупантов. Победить варягов им помогло создание славяно-финской коалиции, которую для удобства я буду называть «северной конфедерацией», а ее членов «конфедератами».

Когда варяги были изгнаны, конфедераты перессорились между собой и вступили в длительную полосу военной конфронтации. Как сказано в «Повести», «и не было в них правды, и встал род на род»¹⁹⁰.

В этой гражданской по своему характеру войне довольно легко угадывается стремление ильменских славян к первенству среди конфедератов и их желание подчинить себе местных союзников. Чудь, меря, весь и кривичи оказали новгородцам сопротивление, и разорительная война затягивалась.

В какой-то момент стороны приняли два важных решения.

В соответствии с первым, они заключили перемирие и начали обсуждать пути прекращения конфликта. Переговоры затягивались, и тогда было принято второе решение, последствия которого перевернули всю дальнейшую историю конфедератов и не только их одних.

Переговорщики пошли на компромисс и решили пригласить для управления разваливающимся политическим союзом специалиста из-за границы – того самого Рюрика, что вскоре создаст основу древнерусской империи и запустит механизм русской экспансии.

Согласно некоторым догадкам, идея с его призванием целиком принадлежала новгородскому князю Гостомыслу, который действовал на основании родственных предпочтений.

Годлав – зять Гостомысла. «Родственная» концепция призвания, или Рорик Ютландский

«Родственную» версию призвания руси наиболее подробно изложил в своей книге «Славяне и русы: очерки по истории этногенеза (IV–IX вв.)» российский историк Е.В. Кузнецов. Согласно его интерпретации событий, произошедших в 862 г., средняя дочь новгородского князя Гостомысла по имени Умила была замужем за знатным варягом. И вот незадолго до своей смерти Гостомысл повелел пригласить на новгородское княжение одного из ее сыновей. Варяга – мужа Умилы – звали Годлавом, и почитался он князем «ободритов» или «ререгов». Его сыном, в свою очередь, был Рюрик (Рорик или Рерик).

По мнению Е.В. Кузнецова, немецкое написание «ререги» в славянской транскрипции должно произноситься как «рароги». В свою очередь, «рарог» – это западно-славянский диалект имени «Сварог». Сварогом, как мы знаем, звался верховный бог славян.

Таким образом, согласно излагаемой версии призвания, летописный Рюрик оказывается не только внуком Гостомысла, но и носителем имени верховного славянского божества. По-видимому, этот человек обладал кроме громкого имени значительной властью, так как смог организовать доставку большого войска из одной страны в другую.

Здесь у Е.В. Кузнецова логично появляются умелые мореплаватели «руги» или «русы», жившие на границе с ободритами. Рюрик нанял их флот для транспортировки своей дружины и пригласил принять участие в походе. «Охотников» оказалось так много, что экспедиция не только получила название русской, но и стала ею по преимуществу, если понимать слова «Повести» дословно («взяли с собой Русь всю и пришли…»)¹⁹¹.

По другой версии¹⁹² – не менее интригующей и в той же степени гипотетичной, – под именем легендарного Рюрика скрывается Рорик (Рерик) Ютландский, достаточно хорошо известный деятель середины IX в., человек тщеславный, активный, много воевавший и, к тому же, недавно лишившийся своих земельных владений во Фризии.

Гостомысл, конечно, не стал бы звать на славянский трон подозрительного датского конунга. А вот совет конфедерации, погрязший в безуспешных спорах, пожалуй, мог бы на это решиться.

Призванный

Рюрик, которому предстояло вернуться на землю предков (если только он действительно был славянином), должен был хорошенько подумать о своих приоритетах.

Послы Гостомысла, скорее всего, объяснили избраннику сложность обстановки и свое конечное предложение должны были сформулировать так, как оно прозвучало в летописи: «Да поидите княжить и володети нами».

Княжить и владеть!

Мысленно Рюрик мог сделать упор на вторую часть этой формулы, фактически разрешавшей ему узурпировать власть над конфедератами.

И вот с «дружиной многой и предивной»¹⁹³ Рюрик прибывает в Приильменье. Вместе с ним плывут его братья Синеус и Трувор. Есть мнение, что их имена – простая ошибка перевода¹⁹⁴. Однако и без братьев Рюрику было на кого опереться. Его окружали представители знатных русских родов и большая, хорошо вооруженная армия наемников, способная навести порядок между враждующими конфедератами.

Ладога, измена Рюрика и крах конфедерации

Когда в 862 г. от Рождества Христова Рюрик впервые появился на севере, своей столицей он выбрал Старую Ладогу¹⁹⁵, а не Новгород, в котором доживал последние дни умирающий Гостомысл. И к этому у него были веские причины.

Ладога, она же Альдейгьюборга, являвшаяся тогда фактической столицей Северного края, была построена в середине VIII в. скандинавами с острова Готланд. Затем Ладога как минимум дважды переходила из рук в руки: в 760-е гг. ее завоевали славяне, а в 830-е гг. – варяги¹⁹⁶.

Однако кому бы ни принадлежал этот город, все обладатели ценили его как важный торгово-ремесленный центр. К моменту вокняжения в Ладоге Рюрика там уже сформировался, говоря научным языком, этно-социальный субстрат жителей со значительной долей скандинавского элемента, перемешанного с местными народами финской, балтской и славянской крови.

Торговые нити связывали Ладогу с рынками Азии и Северной Европы. Основной статьей ладожской торговли была пушнина. Городские ремесленники научились производить глазчатые бусы, на которые выменивали у аборигенов драгоценную «скору».

По отношению к местным жителям Ладога долгое время выступала в той же роли, что Гнёздовское городище играло в отношении смоленских кривичей. Ладожские варяги уничтожили все поселки финно-угров на сто верст в округе и продали в рабство их жителей¹⁹⁷. Лишь со временем между варяго-русским городом и финской деревней установилось подобие хрупкого мира.

Сдается мне, что европеец Рюрик, выбирая Ладогу своей столицей, хотел оказаться в более или менее привычной для себя культурной среде. Все эти северные конфедераты, призвавшие его на службу, были для него чужими людьми.

Рюрик и не думал вступать с ними в политический диалог.

В своем уме он держал совсем другой план действий, который в корне противоречил расчетам ильменских славян и их союзников по несчастью.

Рюрик с поразительной быстротой осуществил «русскую контрреволюцию». В самое короткое время он подчинил себе финское Белозерье на северо-востоке конфедерации, славянский Изборск и варяжский Полоцк на ее западе, а также захватил власть над верхнеокской мерей и муромой.

Опираясь на княжеское происхождение, договор о призвании и большую армию, Рюрик добился огромных успехов: он простер свою легитимность на тысячу километров с запада на восток и на пятьсот километров с севера на юг. Всего за несколько лет русский князь создал новое государство – северную русскую империю.

Под овечьей шкурой европеизированного принца прятался прагматичный диктатор. Рюрик силой насаждал повсюду единоличную власть и ломал хрупкие конфедеративные устои, зарождавшиеся в славяно-финской среде.

Для этого он раздавал «грады племенем своим и мужем: овому Полтеск, иному Ростов, иному же Белоозеро»¹⁹⁸. За семнадцать лет авторитарного господства он сумел консолидировать вокруг себя русов, различные отделения славян, финно-угров и, видимо, остатки балтов, обитавших вокруг Изборска.

Ярослав Мудрый в завещании писал, что его отцы и деды русскую землю «добыли <…> трудом своим великим» (курсив мой. – С.М.)¹⁹⁹. Славянская земля воспринималась потомками Рюрика как добыча княжеского рода, а ее первым завоевателем был Рюрик.

Из Ладоги он переместил столицу в Новгород, куда перебрался сам и перевел свою дружину. По сравнению с Ладогой Новгород являлся молодым городом, в котором крепли вечевые принципы самоуправления. Новгородцы не признавали княжеской власти и встретили Рюрика с большой прохладой. Не случайно, что местом своего обитания он выбрал укрепление (Рюриково городище) в сторонке от города.

Рюрик пытался задавить новгородскую вольность административными мерами. Он также стремился лично контролировать новгородские провинции. Глухим отголоском острой социальной борьбы, вызванной приходом Рюрика, является рассказ позднейшей Никоновской летописи о двух события IX века.

Первое относится к 864 г., когда Рюрик после смерти братьев Синеуса и Трувора впервые появился в Новгороде. Не прошло и нескольких месяцев, как против него вспыхнуло восстание. «Того же лета, – говорится в Никоновской летописи, – оскорбишася Новгородцы, глаголюще: “яко быти нам рабом, и много зла всячески пострадати от Рюрика и от рода его”. Того же лета уби Рюрик Вадима храбраго, и иных многих изби Новгородцев съветников его»²⁰⁰.

Привыкшая к сильной власти Ладога, видимо, терпела авторитаризм русского правления, Новгород же сразу показал русам независимый характер.

Второе сообщение датировано 867 г. и логически вытекает из первого. В этом году от Рюрика в Киев ушло «много Новгородских мужей»²⁰¹. Летопись использует глагол «избежаша», говорящий сам за себя: в Киев к Аскольду и Диру тайно переметнулись уцелевшие после репрессий сторонники новгородской вольности.

Даже если считать этот фрагмент летописи литературной вставкой (в ранних списках информация о Вадиме храбром отсутствует), все равно к Рюрику остаются вопросы. Если через толщу веков к московским книжникам просочились, пусть даже искаженные, сведения о его конфликте с новгородцами, значит, что-то подобное случилось на самом деле. Придумывать историю древнейших времен летописцам XVI в. было не с руки.

Память народа зафиксировала политический кризис в древнем Новгороде, причиной которого являлись авторитарные действия Рюрика и его варяго-русских дружин.

Олег Вещий начинает и выигрывает войну севера с югом

Смерть Рюрика, последовавшая в 879 г., наверное, могла привести к краху и полному распаду его искусственно созданную империю. Мировая история наполнена подобными примерами. Русы, как мы уже знаем, не были в то время едины, а северные конфедераты мечтали избавиться от их господства.

Многое зависело от фигуры преемника Рюрика, а точнее от того, кто станет регентом при малолетнем принце Игоре. «Повесть временных лет» утверждает, что Рюрик лично выбрал на эту должность близкого родственника и своего сподвижника Олега²⁰².

По сведениям В.Н. Татищева, Олег приходился родным братом жены Рюрика Ефандии Урманской, а Игорю, следовательно, доводился дядей.

Мы уже сталкивались с Олегом на страницах этой книги и знаем, что он был человеком, способным выигрывать трудные партии. Больше всего в жизни он ценил приключения и военные битвы, однако при необходимости умел создавать и укреплять империи.

Приняв в свои руки бразды правления Новгородом, Олег задумал расширить границы северорусской державы, созданной Рюриком, и присоединить к ней земли по течению Днепра. Без промедления он взялся готовить большую войну. Будучи по природе воителем, Олег продолжил имперскую политику Рюрика с невиданным размахом. Его главной целью стали города на торговом пути «из варяг в греки». Ну, а в самых смелых мечтах Олег, пожалуй, мнил себя властителем Царьграда.

Первым делом Олег усмирил волнения бывших конфедератов, вызванные смертью Рюрика. Затем он начал собирать огромное войско. Из-за моря по его приглашению прибыли дополнительные отряды варягов.

Как человек, знакомый с превратностями войны, Олег позаботился о том, чтобы создать крупный перевес сил над противником. На решение этой задачи ушло примерно три года, и в 882 г., когда вся северная сторона собралась под знаменем Олега, «северяне» двинулись покорять южные «штаты» будущей Киевской Руси.

«Повесть» содержит краткий отчет о войне севера с югом, а точнее, о ходе грандиозного завоевания русами новых провинций даннической империи. Первой целью северян стал Смоленск, а точнее Гнёздовское городище, населенное варягами.

Любопытно, что в войске Олега находились смоленские кривичи²⁰³, заинтересованные в разгроме и уничтожении Гнёздова.

Победив смоленских варягов, Олег посадил управлять ими своих мужей, а сам спустился с войском вниз по Днепру и захватил хорошо укрепленный город Любеч, также назначив в нем русскую администрацию.

Киев, если верить летописи, был взят Олегом хитростью. Это спасло горожан от штурма, разорения и массовой гибели. Согласно летописанию, при овладении городом погибло всего два человека. Это были киевские князья Аскольд и Дир²⁰⁴.

После их трагической смерти Аскольдова русь по праву победителя и по общему родству русов между собой должна была перейти на службу к Олегу. Поскольку источники не сообщают о волнениях или казнях в Киеве после его захвата, видимо, так и произошло. Власть в Киеве на целые столетия укрепилась за князьями Рюрикова дома, а сам город стал центром их вотчины, которую они гордо называли «Русской землей».

По словам А.Н. Насонова, «Русская земля» в первое время ограничивалась территорией в два-три однодневных перехода от Киева. В этих границах она существовала до начала XI века.

Очень важно понимать, что для русских князей киевская земля была вотчиной, т. е. частным семейным владением²⁰⁵. Одновременно под их контролем находилась так называемая «внешняя Русь» с ее колоссальными территориями, разными народами и неисчерпаемыми ресурсами.

В переводе на имперский язык это означало, что Киев с его пригородами был метрополией, а остальные земли – колониями варяго-русов.

Приказав убить Аскольда и Дира, Олег совершил первое политическое убийство на Руси. По его представлениям, все было в рамках закона. «Вы, – говорил Олег обреченному Аскольду и Диру, – не рода княжеского, а настоящий князь вот он», и указывал на малолетнего принца Игоря Рюриковича²⁰⁶. «Голубая» кровь Игоря была индульгенцией за любое политическое преступление. Олег принес Аскольда и Дира в жертву новому принципу субординации власти внутри русского сообщества. С этого момента только Рюриковичи имели право управлять империей русов.

Киев при варяжской династии

При новой варяго-русской власти Киев сильно изменился. Наибольшие перемены коснулись городского населения. Уже при князе Аскольде русь доминировала в его составе. При Олеге концентрация варяго-русов в Киеве значительно возросла. Киевские славяне, как писал В.О. Ключевский, постепенно «оваряжились»²⁰⁷.

Одновременно из окрестностей русской столицы стало исчезать аборигенное население, выдавленное или истребленное русами. Их место занимали новые жильцы. Многие из них оказались в вотчине русских князей не по доброй воле, а были куплены или захвачены в плен.

Другую часть обновляющейся Киевщины составляли беглые рабы. В «Хронике» Титмара Мерзебургского приведено описание войны 1018 г. между поляками и русью. Со слов немецких наемников короля Болеслава автор «Хроники» записал, что захваченный ими Киев и «весь этот край» были пристанищем «спасающихся бегством рабов, стекающихся сюда со всех сторон». Также в большом количестве город был населен «стремительными данами»²⁰⁸. Согласно Титмару, в 1017 г. Ярослав захватил Берестья и увел всех его жителей в плен²⁰⁹. Скорее всего, он поселил их в своей киевской вотчине.

Кстати, в «Хронике» Титмара говорится о колоссальном богатстве русских князей. В Киеве Болеславу были выданы их «немыслимые сокровища»: многое он раздал солдатам и еще больше отправил в Польшу²¹⁰.

Начало русской вотчины

Болеслав был не единственным иностранцем, которому довелось увидеть несметные сокровища киевских князей и воспользоваться их достоянием. Анонимный автор хроники «Деяния венгров» рассказывает, как венгерский князь Альмош напал на Киев во время перехода в Паннонию, состоявшегося, по некоторым оценкам, около 889 г.²¹¹, а по хронологии «Повести» – в 898 году²¹².

Альмош вынудил русов выплатить ему контрибуцию, в состав которой вошло 10 тысяч марок, тысяча лошадей с разукрашенными седлами и удилами, сто половецких мальчиков, сорок верблюдов для перевозки грузов, множество мехов ласки, белки и многие другие дары. От Владимира на Волыни венгры получили в подарок «две тысячи марок серебра, сто марок чистого золота с бесчисленными мехами и покрывалами, а также триста лошадей с седлами и удилами, двадцать пять верблюдов и тысячу волов для перевозки грузов и другие неисчислимые дары». Свои подарки преподнес венграм и князь города Галича, в котором они останавливались на своем пути.

Когда орды Альмоша, наконец, двинулись в Паннонию, дорогу через лес для них расчищали 3 тысячи галицких крестьян. Князь Галича предоставил венграм продовольствие и другие необходимые вещи «и снабдил для пропитания домашними животными в огромном количестве»²¹³.

Обладая таким богатством, русские князья все больше вживались в роль правящего семейства империи. Для грандиозной инсценировки под названием «Киевская Русь», которую они вознамерились поставить, им требовались полноценные декорации и многочисленные статисты. Какими великими князьями были бы Рюриковичи без каменных дворцов, крепостных стен, многочисленной челяди, смердов, пашущих для них землю и производящих продовольствие, ловчих, сокольников, кузнецов, ювелиров, ткачей, каменщиков, то есть десятков тысяч людей, без которых вся постановка не могла бы прийти в движение?

Русские князья охотно насыщали свои домены новыми жителями. Как только Рюриковичи и их ближний круг окончательно «сели» на землю, им потребовалась дружественная среда обитания, место, где князья, окруженные недружелюбным славянским населением, могли чувствовать себя относительно спокойно.

С этой целью русы сначала захватили Киевское княжество, а потом провели его «внутреннюю реколонизацию», частично заменив свободное славянское население на класс зависимых людей. В Киевщине методика «демографического замещения» приняла большой размах. Уже Олег начал «ставить» вокруг днепровской столицы новые города²¹⁴ и населять их перемещенным элементом.

Параллельно, в сознании Рюриковичей постепенно формировалось представление о том, что вся Киевская («Русская») земля – их собственность, которой можно распоряжаться по личному усмотрению.

Подобное представление о землях, отнятых русами у славян, распространялось и на территорию «внешней Руси».

Присоединив к себе очередное славянское протогосударство, Рюриковичи превращали его столицу в центр провинциального управления. Лучшие земли в округе они забирали себе, застраивали их княжескими городами²¹⁵, заселяли деревни пленными, холопами и рабами.

Начиная с Ярослава Мудрого, заселение пустующих земель княжеского домена из увлечения превращается в тенденцию. Целые города переселяются с места на место в угоду княжеским интересам. Одним из примеров является случай, когда князь Ярополк Владимирович насильно заселил жителями Друцка Переяславское княжество²¹⁶.

Лишь на границах со степью переселенческая тактика Рюриковичей менялась. На этом ответственном участке нужны были не рабы, а пограничные отряды. Здесь русы превращались в дипломатов и иногда добивались успеха. Ярослав Мудрый, например, уговорил поселиться в долине пограничной со степью реки Роси берендеев, торков и печенегов, чтобы прикрыть ими уязвимый Киев.

Часть третья
Расцвет

Глава X
Русо-славянские войны IX–X веков. Славяне теряют самостоятельность

В конце IX – Х в. русская экспансионистская машина с центром в Киеве работала с высоким КПД.

После того, как Олег укрепился на Днепре, он первым делом позаботился о том, чтобы северные «союзники» Русского Дома – кривичи, весь, меря и новгородские варяги – хранили ему верность. Северяне помогли Олегу завоевать Киев и за это получили особую льготу. Князь установил для них регулярную дань («оустави дани»), но разрешил Новгороду, как бывшей столице конфедератов, самому собирать деньги для отправки в Киев. Подобный порядок действовал до 1054 года. Денежная рента Киева составляла триста серебряных гривен в год²¹⁷. Недавние союзники и бывшие конфедераты – новгородцы – были обложены данью, однако в остальном получили широкую свободу действий.

Это был редчайший случай в практике империи русов, вызванный, видимо, пониманием значимости Новгорода как крупнейшего торгового центра древней Руси. Все прочие волости включались в состав русского государства в качестве бесправных колоний и переходили в управление младших членов правящего Рюрикова Дома.

Древляне

Когда отношения с северными провинциями стабилизировались и можно было не опасаться измены с их стороны, Олег приступил к делам поистине грандиозным. Он решил завоевать и покорить Киеву всех окрестных славян.

Восточно-Европейская равнина должна была стать «русской» и управляться из единого центра.

Первыми, кто подвергся нападению русов, были древляне, жившие в дремучих лесах к северо-западу от Киева. Их лесные угодья изобиловали пушным зверем, к которому русы испытывали трепетную любовь. Возможно, из-за этого богатства они и выбрали древлян своей первой жертвой.

Война Олега с Древлянской землей началась в 883 году. Большая армия, которую князь привел в Киев годом раньше, к тому моменту уже была распущена. Но ее «русский» костяк сохранился. Этих сил – по-видимому, немалых – хватило, чтобы разбить армию древлянских князей и заставить их капитулировать.

Период независимого существования Древлянского княжества на этом завершился.

Русы не стали массово переселяться на древлянские земли. Напротив, они, как и задумывалось, превратили их в свое данническое колониальное владение. Туземцев заставили платить по черной кунице от каждого дома ежегодно²¹⁸. Это давало русичам тысячи или даже десятки тысяч шкур для продажи и обогащения.

Древлянское княжество было побеждено, но сломилось не сразу. Русские летописи скудны на любые свидетельства, умаляющие силу киевских князей того периода. Однако все же известно, что древляне потом более шестидесяти лет сопротивлялись русскому завоеванию, и только княгине Ольге во второй половине 940-х гг. удалось их сломить. Ради этого ей пришлось сжечь столицу древлян Искоростень и предать смерти всех древлянских князей. Летопись сообщает, что по приказу богомольной княгини за один только раз было убито 5 тысяч знатных древлянских мужей²¹⁹.

Северяне

Ровно через год после разгрома древлян Олег и его непобедимые варяго-русы устремились на восток днепровского Левобережья, в долины рек Десны и Сейма, где мирно пахали пашню славяне Северского края.

Если верить летописи, северяне покорились русам почти без сопротивления²²⁰. Сложнее оказалось захватить Чернигов – город по своим торговым функциям и засилью варяжского элемента схожий с Киевом. Олег привел войско к крепости, но не решился напасть на черниговского князя и ушел, даже не подступившись к городским стенам. Черниговские варяги долго еще сохраняли «выгодную степень автономии»²²¹ и успешно сопротивлялись киевскому влиянию. Недаром же Константин Багрянородный относил Чернигов к влиятельным городам «Внешней Руси»²²², где Рюриковичи властвовали, но не господствовали.

Тем не менее Олег вернулся в Киев довольный результатом северской кампании. Новая провинция обещала дополнительный поток контрибуций²²³. В источниках не говорится, чем северяне расплачивались с киевскими русами. Сказано только, что их дань была легче, чем у древлян («возложи на нь дань легку»)²²⁴.

Было ли это вызвано великодушием Олега и благодарностью за слабое сопротивление? Или в Северском крае не водилось столько пушнины, как у древлян? Последнее предположение кажется более подходящим для объяснения снисходительности русов к северянам. Далее мы увидим, что варяги готовы были до нитки обобрать всех, у кого, по их мнению, водились хоть какие-либо излишки.

Радимичи сдаются, уличи и тиверцы отбивают атаку

Следующий 885 г. оказался для Олега и всего «русского дела» не менее успешным и был ознаменован бескровной победой над новым славянским народом. В копилку трофеев Варяжского Дома на этот раз попали радимичи со всеми их землями по рекам Сожи и Днепру.

Летопись излагает историю присоединения Радимичского княжества как итог мирной договоренности варягов и местной правящей верхушки. «Кому дань даете?», – спросили радимичей послы Олега. «Хазарам», – признались им славянские князья. «Не давайте хазарам, а давайте мне», – предложил Олег.

Радимичи, видимо, помятуя о поражениях древлян и северян, согласились стать данниками Киева. К этому шагу их могла подтолкнуть зависимость от Хазарского каганата, которой они, без сомнения, давно тяготились. Хотя меняли они, что называется, шило на мыло.

Так или иначе, но уже через шесть лет после захвата Киева Олег держал под своим контролем несколько новых славянских провинций, получал дань с «русского» севера и был главой мини-государства Киевская Русь, более походившего на большую великокняжескую вотчину. Согласитесь, неплохой результат для начинающего завоевателя!

Конечно, не все складывалось гладко в колониальной политике князя Олега. Случались у него и досадные осечки. Под 885 г. «Повесть» сухо рассказывает о войнах Олега с тиверцами и уличами²²⁵. Чем закончились для варяжского Киева походы на Южный Буг и в междуречье Днестра и Прута, источник не объясняет. Однако мы и без него знаем, что эти войны были русами проиграны. Оба славянских народа отстояли тогда свою независимость и сохраняли ее до 922 г., когда уже Олега не было в живых, но русы продолжали свои захваты.

Олег Вещий как человек и русский завоеватель

Несмотря на две эти неудачи, Олегу в целом практически удалось выполнить свой план и присоединить к Киеву многие славянские уезды.

Последняя большая война князя-воителя относится к 907 году. В этот раз его целью стал Константинополь. Как и для взятия Киева, Олег собрал против греков огромное войско. Он объединил вместе с русами полян, новгородцев, чудь, мерю и кривичей, своих новых подданных древлян, радимичей и северян, а также пригласил независимых пока вятичей, хорватов, дулебов и тиверцев.

Собрав войско, где только кораблей было 2 тысячи единиц, Олег напал на окрестности Царьграда. Сама по себе эта война не так интересна для нас, поскольку не имеет прямого отношения к русской экспансии Восточно-Европейской равнины. Но все же позвольте мне привести отрывок из летописи, описывающий методы, с помощью которых Олег и его русы вели свои войны. Вот он: «И вышел Олег на брег, и начал воевать, и много убийства сотворил около города грекам, и разбил многие палаты, и пожег церкви. Многие были захвачены в плен, другие иссечены, других мучили, иных расстреливали, многих утопили в море, и другого много зла сотворила русь грекам, какое творят ратные люди»²²⁶.

Этот пример заново подтверждает, что времена, о которых я повествую, были полны безграничной жестокости. Он также демонстрирует нам «кухню» русских войн против восточных славян, ведь нет никаких сомнений в том, что, покоряя восточноевропейских аборигенов, русы применяли те же самые античеловечные методы. Они не щадили греков, так почему же должны были пощадить славян?

Обычно мы никогда не думаем об этой стороне возникновения древнерусского государства, но правде стоит посмотреть в глаза: Киевская Русь складывалась в завоевательных муках, и если славяне подчинялись русским князьям, то делали это под принуждением и после жестоких репрессий.

В чем точно можно не сомневаться, так это в том, что зачинщики сопротивления карались без всякой пощады. Из эпизода с убийством древлянских князей мы знаем, что виновных казнили безжалостно.

Олег привел в Византию 80 тысяч голодных до битв и сражений мужей. Империи пришлось выдать им жалование, на что была потрачена баснословная сумма в 960 тысяч гривен²²⁷. Она сравнима с новгородской данью для Киева, собранной за 3200 лет вперед.

Эти гигантские средства, заплаченные Византией в обмен на мир, в основном остались в Киеве. Однако немалая их часть была переправлена Олегом в Чернигов, Переяславль, Полоцк, Ростов на озере Неро, Любеч и «прочаа городы», которыми управляли «велиции князи»²²⁸.

Упоминание «Повести» о существовании при Олеге других великих князей помимо киевского приоткрывает завесу над тайной формирования власти в Киевском государстве.

Олегу приходилось договариваться с «суверенными» группировками русов и платить им за помощь и услуги. Видимо, таким образом он сделал союзниками черниговских князей, которых не смог завоевать в 884 году. По этой же схеме Олег подмасливал всех глав независимых русских городов.

Что касается славянских колоний, то в них он, скорее всего, сажал наместниками своих бояр, укрепляя этим власть Киева. Не исключено, что некоторые бояре принадлежали к второстепенным княжеским родам, то есть не были князьями из Рюрикова Дома. Последнее очевидно, ведь единственным живым Рюриковичем в то время был юный князь Игорь.

Олег изо всех сил позиционировал Игоря в качестве законного правителя Русской земли. Быть может, он это делал из благодарности к Рюрику – своему другу и боевому товарищу. Или же он действительно был уверен в незыблемости прав Игоря на киевский трон.

Для молодой великокняжеской династии это был критический момент – вся ее легитимность держалась на благорасположении единственного родственника и слабости великокняжеских амбиций младших русских конунгов. К счастью для Игоря и его потомства, Олегу удалось сохранить баланс сил внутри русского общества и самому не скатиться на путь предательства и узурпации. По сути, он выступил предтечей и сотворцом власти семейства Рюриковичей. Пока князь Игорь не достиг совершеннолетия, Олег честно служил интересам наследника и оберегал его от вражды и возможных покушений.

Мы никогда точно не узнаем, почему Вещий Олег покинул Киев и не продолжил вместе со своим воспитанником строительство русской империи. Похоже, что размеренная жизнь придворного вельможи и должность канцлера не соответствовала темпераменту и масштабу этой личности.

Олег был одним из первых практиков создания «русского мира» и организаторов колониальной экспансией русов. Удивительно, что на памятнике тысячелетия России, поставленном в Новгороде, Олегу не нашлось места рядом с Рюриком. Без него история ранней русской экспансии была бы не столь впечатляющей.

X век. Древнерусская империя при князе Игоре Старом

С 912 г. великим киевским князем становится Игорь по прозвищу Старый. Ему в наследство достались те сложные задачи, с которыми умел справляться Олег. Чтобы укрепить свою власть, Игорю нужно было усмирять периферийных русских «князьков», держать в повиновении подчиненных славян и постоянно расширять границы киевской державы.

Русы были воителями, и престиж княжеской власти держался, в первую очередь, на победоносных захватнических войнах. По-настоящему великим считался тот князь, который успешно покорял туземцев и облагал их данью. Такого князя любила дружина, к нему с охотой шли служить северные наемники.

В первой трети X в. киевским русам уже подчинялись поляне, северяне, радимичи, древляне, кривичи, ильменские словене, ростовская меря, мурома и, возможно, другие финские племена. Из всех восточнославянских народов только вятичи сохраняли пока независимость от Киева и предпочитали платить дань хазарам.

Формально славяне считались «пактиотами» киевского князя и обязаны были отдавать ему часть своих доходов во время «полюдья». Так называли ежегодное мероприятие, в ходе которого русский князь с дружиной собирал дань с покоренных народов, а заодно всю зиму и раннюю весну кормился за их счет.

За исключением Новгорода, откуда дань поступала своим ходом, остальные уделы «внешней Руси» вынуждены были лично встречаться с великим киевским князем или с его доверенными лицами. Как пройдет эта встреча, не могли знать не только туземцы, но и сами сборщики полюдья, поскольку никто толком не понимал, сколько и каких товаров можно требовать, а где (и когда) стоит остановиться.

Древлянская заноза

Игорь получил в наследство от Олега слабую систему «налогообложения» славянских колоний. Точнее сказать, система, как таковая, просто отсутствовала. Дань устанавливалась русами, что называется, «на глазок».

Некоторое время казалось, что сложившийся порядок будет работать без своего создателя. Однако стоило только Олегу покинуть Киев, как древлянскую провинцию охватили массовые беспорядки.

Империю русов потрясло первое освободительное восстание славян.

Игорю срочно пришлось нанимать за морем большое варяжское войско – русы не рискнули опираться в борьбе с древлянами на других славян. В 913 г., на следующий год после своего вокняжения, Игорь отправился в карательный поход на Искоростень, прорубаясь к нему через непролазные дебри древлянских лесов. Русы усмирили стихийный бунт древлянского народа и, желая наказать бунтовщиков, возложили на них дань «больше Олеговой»²²⁹.

Податной гнет, может, и не придавил древлян к земле, но их возросшая зависимость от Киева подготовила почву для нового восстания.

Свенельд против уличей. Злой город Пересечен

Усмирение древлян и подавление их вспышки подстегнуло русов к новым захватам. Как сообщает В.Н. Татищев, в 914 г. правительство князя Игоря решило всерьез взяться за уличей, против которых ранее неудачно выступил Олег.

Знатный воевода Свенельд (еще одна значимая фигура древнерусского миропорядка) с крупными силами русов неожиданно напал на цветущее княжество уличей и оккупировал большую часть страны. Туземцы укрылись в столице княжества – городе Пересечен. Свенельду три года не удавалось добиться его капитуляции²³⁰. Когда же город сдался, варяжский воевода возложил на уличей дань – по черной кунице с «дыма» – и постарался наладить ее доставку. Первую партию драгоценной пушнины, собранную на месте, Свенельд потратил на жалованье наемникам.

В промежутке между 914 и 941 гг. киевские русы были отвлечены от завоевательных войн приходом печенегов. Окраинное положение русской столицы делало ее удобной мишенью для степных номадов. Игорю пришлось вести с кочевниками долгие пограничные войны. Это поубавило захватнический пыл руси, но в середине Х в. – возможно потому, что войны со степью обходились слишком дорого, – русы решили ограбить одну из своих провинций. Их выбор пал на зажиточную, хотя и беспокойную Древлянскую землю. Русы были мстительны, а древляне, по их мнению, вели себя слишком самовольно.

Смерть «героя»

В 945 г. с наступлением полюдья «отроки Свенельда» отправились выполнять поставленную задачу. Когда они закончили сбор дани и, как писал летописец, «изоделися суть оружием и порты»²³¹, в дружине Игоря поднялся ревнивый ропот. Его бояре почувствовали себя обделенными и потребовали, чтобы Игорь тоже повел их «в Дерева».

Желание боевых соратников много значило для русского князя, и Игорь подчинился их воле. Вскоре голодные до чужого добра русы снова заявились к древлянам. В.Н. Татищев пишет, что пока русы выколачивали из туземцев деньги и пушнину, Игорь объявил о повышении сборов на следующий год. Древляне восприняли его налоговый маневр как «великое оскорбление»²³², но скрепились и снова промолчали, как и в прошлый раз. Терпение оккупированного народа лопнуло, когда на обратном пути в Киев Игорь с малой дружиной решил вернуться «в Дерева» и «походить» там еще.

И вот когда он вернулся, Древлянская земля взбунтовалась. Игорь и его ближняя дружина были все до одного перебиты у стен Искоростеня по приказу древлянская князя Мала²³³.

Бессистемный сбор дани, больше похожий на разорительный грабеж, на мой взгляд, отлично иллюстрирует особенности отношений между русской метрополией и ее провинциями.

Игорь дал своим людям отмашку на внеочередное полюдье в стране, которая и так платила ему слишком много. Частенько можно услышать, что русы брали со славян необременительные дани, но все это весьма относительно. Даже легкий налог может показаться тяжким бременем, если его устанавливает завоеватель. Древляне подняли восстание и решились убить Игоря из страха за свое будущее: «Если не убьем князя, он всех нас погубит»²³⁴.

С расправы над Игорем и его русской дружиной в Древлянской земле вспыхнул новый этап освободительной борьбы.

Древлянский князь Мал и его политическая программа

События, последовавшие за расправой над Игорем, едва не изменили историю Киевской Руси, ибо древлянский князь Мал захотел получить власть над Киевом.

Мал предложил овдовевшей княгине Ольге вступить с ним в династический брак. Это был уникальный момент, когда русская власть могла – хотя бы гипотетически – смениться на славянскую. Между прочим, Мал древлянский предложил Киеву программу политических и фискальных реформ. Он считал необходимым ограничить хищения и грабежи, вернуться к справедливому размеру дани и уважать права славянских народов²³⁵.

Именно к таким выводам приводит анализ летописных сведений о древлянском князе Мале. Однако его династии не суждено было утвердиться в Киеве. Русы (Свенельд, Асмуд, Ольга и другие) не желали отрекаться от политической власти.

Согласно рассказу «Повести», они, действуя хитростью, объявили Малу о согласии Ольги на брак. Но, когда в Киев прибыли знатные древлянские послы, русы сбросили их в яму и сожгли.

Затем Ольга приехала в Искоростень. Местная знать, не ведая еще о разыгравшейся трагедии и не подозревая о заговоре, уселась за свадебные столы, накрытые коварной киевлянкой. Когда нарочитые древлянские люди захмелели, справляя тризну по Игорю, Ольга приказала их перебить. В ту ночь погибло 5 тысяч знатнейших сынов славянского народа²³⁶. Древлянская земля оказалась обезглавленной.

Не исключено, что сцена с тризной и массовым убийством древлянской аристократии была сильно приукрашена автором «Повести». Возможно также, что древлянских послов в Киеве не сжигали, а просто убили или даже заключили в тюрьму.

Как бы то ни было, но тень исторической правды в этом рассказе велика. Дальнейший ход событий подтверждает, что русы во главе с их князьями не намерены были прощать древлянам их дерзкую выходку и готовились покончить со славянским сепаратизмом.

Мы привыкли смотреть на освободительный взрыв 945 г. глазами государственной исторической школы, для которой древлянское восстание было всего лишь досадным эпизодом в становлении Киевской Руси. Государственники считают, что историческая справедливость находилась на стороне Киева.

Удивительно, как можно не разглядеть в русско-славянских войнах и столкновениях того времени прямого указания на систематический захват русами славянских земель и превращение их в зависимые провинции с единственным предназначением – служить источником обогащения и возвышения правящего русского класса.

Ольга и Свенельд уничтожают независимость древлян

Малое время спустя Свенельд, Асмуд, Ольга и ее малолетний сын Святослав, собрав «вои много и храбры», окружили Искоростень.

Начался новый этап войны, в которой русы стремились узурпировать древлянские вольности, а древляне – защитить свою землю и хотя бы частично отстоять свою независимость.

Русам пришлось заново покорять древлянские города. В «Степенной книге», относящейся к XVI в., о победе над древлянами говорится, что Ольга «паки собра воинство много храбрых, и пойде с сыном своим вел. кн. Святославом на Деревскую землю; они же выидоша противу ей на бой, и побеждены быша, и побегше, затворишася во градех своих, и тамо не улучиша избавления, но взяты быша от Святослава все грады их»²³⁷.

Последним оплотом сопротивления оказался, как и полагается, стольный град Искоростень.

Русы не могли овладеть им несколько месяцев. «Повесть» утверждает, что древляне сопротивлялись целое «лето»²³⁸. Долгая осада закончилась финальным штурмом: город был завоеван и сгорел дотла. Всех мало-мальски знатных горожан казнили²³⁹. Рядовую массу «подлых», по выражению В.Н. Татищева, людей оставили, чтобы было с кого собирать дань²⁴⁰.

Учинив показательное «избиение» древлян, киевское правительство установило новые правила уплаты налогов и определило их «законную» величину. В так называемый «урок» была включена совокупность дани и повинностей.

Основываясь на сведениях Ипатьевской летописи, можно предположить, что поборы с древлян были дополнительно увеличены даже по сравнению с завышенными требованиями Игоря («и вложи на ня дань тяжку»)²⁴¹.

Несправедливость и произвол возводились русами в принцип, за который они готовы были сражаться и, если нужно, резать и убивать.

Податная реформа или завинчивание гаек?

Начав с древлян, Ольга затем учредила единый порядок сбора дани с других славянских колоний.

Эти действия русской княгини принято трактовать как мудрый акт государственного строительства. Но стоит внимательней приглядеться к ходу ее «податной реформы», как сразу становится ясно, что происходило на самом деле.

Под ее вывеской Ольга, Святослав и их наемное войско продолжали русскую завоевательную политику в отношении славянских земель.

Можно смело предположить, что война древлян против Киева всколыхнула надежды других славянских народов на избавление от варяжского господства.

Не потому ли уже в 947 г. Ольге пришлось начать серию военных походов в разные концы империи, чтобы в зародыше задавить ростки народного недовольства? Во главе войска «со многими вельможами»²⁴² Ольга двинулась в Новгород, где установила дополнительные крепости-«погосты» для укрепления власти и сбора дани.

Их строили по течению реки Мсты на Волжском торговом пути, на реке Луге, впадающей в Финский залив, на Днепре и берегах Десны. Нам не известно о размерах «урока», то есть о денежном выражении дани, но что-то заставляет меня предполагать, что Ольга не преминула воспользоваться случаем, чтобы увеличить податной гнет над восточным славянством.

Русская данническая империя приближалась к расцвету своего паразитического существования на теле так и не успевшей толком сложиться славянской земледельческой цивилизации.

Очередь вятичей. «Иду на Вы»

Престарелая княгиня Ольга (в крещении Елена) отошла в мир иной в июле 969 г. После смерти этой влиятельной фигуры русского мира действующим киевским князем стал ее сын Святослав. Формально он княжил с 945 г., но всю полноту власти получил только после смерти матери.

Несмотря на юный возраст, Святослав, кажется, понимал, в чем состояла задача главы Варяжского Дома, правителем которого он стал.

Святослав носил славянское имя, но при этом был стопроцентным русичем. В те времена, когда связь между русью и славянством была в основном антагонистичной, Святослав последовательно выражал интересы народа-завоевателя, к которому принадлежал не по имени, но по духу.

Стоило ему только «вырасти и возмужать», как молодой князь собрал вокруг себя варяжских отпрысков – таких же дерзких смельчаков, как он сам, – и вместе с ними начал развязывать жестокие грабительские войны²⁴³.

Его дружинники блистали храбростью, передвигались легко и быстро, не брали в поход ничего лишнего, спали на сырой земле и могли в любую минуту отдать жизнь за своего вождя²⁴⁴. Да и вождь был им под стать, за такого не стыдно было сложить голову в лихом бою.

С этими-то юными, жаждущими крови и славы варяго-русами Святослав еще при Ольге в 964 г. отправился в свой первый завоевательный поход в верховья Оки и Волги, чтобы подчинить русской власти очередную землю славян.

На этот раз пришла очередь вятичей.

«Повесть временных лет» больше наводит тумана, чем разъясняет, что произошло после прихода русов на верхнюю Оку.

По летописной версии, Святослав вступил с вятичами в переговоры и, узнав, что они платят дань хазарам, мирно прошел через их землю, не причинив никакого туземцам вреда²⁴⁵. Однако В.Н. Татищев утверждал обратное. Согласно его взгляду, целью Святослава в 964 г. было завоевание вятичей, чем он и закончил в итоге свой победоносный поход²⁴⁶.

Вятичи, видимо, были застигнуты врасплох и вынуждены были покориться русам. Святослав взял с них военную контрибуцию и установил ежегодную дань.

Молодой князь вернулся домой с победой и славой героя-покорителя.

Но вятичи отличались крайним вольнолюбием и сильным характером. Едва потеряв независимость, они тут же занялись подготовкой освободительного восстания. Святославу и его потомкам еще не раз придется воевать с этими гордыми людьми.

Вообще непонятно, как с таким свободолюбием вятичи терпели над собой господство хазар? Лично у меня складывается впечатление, что они просто обманули Святослава, сообщив ему ложную информацию о «хазарском иге», на самом же деле оставаясь страной свободных людей. Либо хазары (сильно ослабленные наскоками русов к середине X в.) властвовали над ними чисто номинально.

Очень может быть, что вместе с вятичами в освободительном движении против русской аннексии принимали участие верхнеокские финно-угры – старинные жители Верхнего Поочья. Не случайно же сообщение о войне 864 г. В.Н. Татищев заканчивает загадочной фразой о том, что Святослав «также и другим противящимся власти русской учинил»²⁴⁷. Ее смысл вполне можно трактовать как указание на восставших финнов, что вместе со славянами попали в русские колониальные жернова.

Отдельно или вместе с финнами, но уже через два неполных года, в 866 г., вятичи сбросили с себя киевскую власть и прекратили платить русам дань. Святославу пришлось вторично покорять взбунтовавшихся подданных и принуждать их к подчинению и строгой налоговой дисциплине²⁴⁸.

Что касается Святослава, то для него бунт на Оке не оказался неразрешимой задачей. Он всю жизнь упивался войной как любимейшим ремеслом.

В промежутке между двумя усмирительными походами на вятичей Святослав разгромил хазар, завоевал и разорил города ясов и касогов, а их жителей увел в Киев на вечное поселение²⁴⁹. В 967 г. он захватил восемьдесят городов на Дунае, заставив Византийскую империю снова почувствовать себя «данницей» Киева²⁵⁰.

Всеми своими победами юный князь доказывал, что родился и оставался настоящим русом.

В войнах Святослав действовал с выдумкой, но в его «государственной» политике нам не найти ничего оригинального. По большому счету, Святослав был всего лишь азартным представителем созданной Рюриком и Олегом русской корпорации – политической системы господства, основанной на военном превосходстве и готовности к насилию.

Византия, славяне, финны – все, кто находился в зоне досягаемости русов, становились объектами их притеснения и должны были вносить свою плату за мир.

Когда русы обнаруживали новый земледельческий оазис или охотничье племя, они нападали на них, как голодные волки на стадо овец.

«Русь, – писал о них Ибн-Русте, – мужественны и храбры. Когда они нападают на другой народ, то не оставляют, пока не уничтожат его всего»²⁵¹. Ауфи добавлял к этому, что если бы у русов были лошади, то эти люди над многими «приобрели бы господство»²⁵².

Святослав, словно услышав слова арабского писателя, впервые посадил русов на коней²⁵³ и сделал их еще более грозными воителями для соседей.

Вятичи снова бунтуют. Ходота и его сын держат оборону

Молодой киевский князь недолго блистал на древнерусском небосклоне. После его трагической гибели на киевский стол взошел его младший сын, князь-бастард Владимир I.

При нем вятичи решили повторить попытку освободиться от русского господства.

Вообще, нужно иметь в виду, что страна вятичей была большим и потенциально могущественным конкурентом Киева. Конечно, в X в. вятичи не соперничали с ним за власть над Русской равниной, но где-то в не слишком отдаленном будущем, они, пожалуй, имели все шансы вступить с Киевом на тропу войны.

Многочисленные колена вятичей заселяли территории современных Курской, Орловской, Брянской, Тульской, Калужской и Рязанской областей. Их северо-восточные границы постепенно углублялись в Московский район, где в X в. под их влияние попала знакомая уже нам по предыдущему рассказу восточнобалтская голядь.

Освоенная вятичами территория косвенно свидетельствует об их могуществе. Пожалуй, вятичам не хватало только единства. Но и в раздробленном состоянии с ними не так легко было справиться.

Победа над ними Святослава, скорее всего, была локальным достижением и касалась одного или нескольких княжеств вятичей, но не всей их обширной земли. Возможно, Святослав победил самого сильного князя вятичей, однако эйфория по этому поводу скоро прошла.

В 981 г. в княжение Владимира I Святославича вятичи подняли новое восстание²⁵⁴.

Случайно или нет, но его начало пришлось на разгар войны Киева с Польшей. Пользуясь этим обстоятельством, вятичи прогнали русскую администрацию. Но Владимир I слишком быстро вернулся с польской войны. Лето еще не кончилось, а он уже повел свои войска на восток, где вернул вятичей под контроль Русского Дома и установил им прежнюю дань («от плуга, яко же и отец его имаше»)²⁵⁵.

В следующем 982 г. вятичи повторили попытку избавиться от власти русов.

В.Н. Татищев указывал, что сначала они пытались заключить союз против них с печенегами, но печенежские вожди, «не смея Владимира, их принять отреклися»²⁵⁶. Вятичам пришлось действовать в одиночку.

Как сказано в «Повести»: «Заратишася вятичи, и иде на ня Володимеръ, и победи я второе»²⁵⁷. В.Н. Татищев добавляет, что второй раз Владимир I возложил на вятичей «сугубую» дань, т. е. гораздо большую, чем прежде.

Киев давал вятичам понять, что в этом конфликте русы – сильнейшая сторона.

Об остроте неугасающих противоречий между русью и вятичами говорит текст «Поучения» Владимира Мономаха.

Среди многих важных дел Мономах упоминал о том, как дважды зимой он ходил к вятичам «на Ходоту и на сына его, и к Корьдну ходил первую зиму»²⁵⁸. Мономах не написал, чем закончились его походы. Однако мы можем предположить, что первый из них мог быть неудачным. Поэтому и понадобилось вторая война. В той части «Поучения», где содержится рассказ Мономаха о его жизненном пути, он пишет, что ему пришлось буквально пробираться через владения вятичей, идя на ростовское княжение: «Первое к Ростову идохъ сквозь вятич…»²⁵⁹. Для Мономаха это событие – пройти невредимым по земле враждебных к русам славян!

«Поучение» Мономаха – единственный русский источник, в котором случайно сохранилось имя князя вятичей (Ходота) и название их столицы (Корьдн/Корьден). При чтении древнерусского летописания невольно создается впечатление, что его авторы специально замалчивали имена славянских, балтских или финских князей, с которыми русы вели постоянные войны. Летописи писались по княжеской указке, и их заказчикам, видимо, не хотелось слышать имена противников, которых они не уважали и не считали себе ровней.

Самое последнее летописное известие о сопротивлении вятичей русской экспансии относится к 1152 году. В «Московском летописном своде конца XV века» есть указание на то, как Юрий Долгорукий где-то под Суздалем сражался с вятичами и заставил их выплатить ему военную контрибуцию («и прок Вятичь взял»)²⁶⁰.

С первого похода русов на вятичей до последнего летописного свидетельства об их сопротивлении прошло сто восемьдесят восемь лет, а вспышки освободительной борьбы еще не утихали!

Восстание в радимичской земле

В конце Х в. из-под власти Киевской Руси попытались выйти радимичи – обитатели белорусской реки Сож.

Впервые они были покорены Олегом в 885 году. С тех пор прошло почти сто лет, но радимичи все еще мечтали о независимости и свободе. В 984 г. или немного ранее среди них стали возникать очаги сопротивления, принявшие, видимо, массовую форму.

Для подавления беспорядков киевский князь Владимир I направил на берега Сожи воеводу по прозвищу «Волчий Хвост». В битве на реке Пищане, значение которой киевский летописец склонен недооценивать, радимичи потерпели крупное поражение. После этого к ним постарались приклеить кличку трусов, боящихся волчьего хвоста²⁶¹.

Однако радимичи нашли в себе силы выступить против могущественного поработителя и проиграли битву по объективным причинам: у них не хватило опыта и сил, чтобы победить в войне с всесильной русью.

Последнее упоминание о радимичах в русских источниках относится к 1169 году. К этому времени они потеряли остатки единства и были разделены между Черниговским и Смоленским княжествами²⁶².

Глава XI
Русская корпорация меняет правила игры – первые нововведения

Первая междоусобная

У Святослава было три сына: Ярополк, Олег и Владимир.

Еще до своего бесславного похода на Византию (970 г.) отец разделил между наследниками русскую империю на три части. И вот, в 973 г., сразу после смерти Святослава, вместо одного правителя, которому привыкли служить русы и которому поневоле покорялись славяне, их стало несколько.

В Киеве, согласно воле отца, сел княжить законнорожденный Ярополк. Трон князя Мала в «Деревах» занял средний сын Олег, в Новгороде укрепился бастард Владимир – человек с подмоченной репутацией и ограниченными династическими правами.

Три брата неожиданно оказались во главе специфического государственного образования, где верхи и низы находились в этно-социальной оппозиции друг к другу и где правящий слой никогда еще не сталкивался с политическим троевластием.

Формально Ярополк получил право старшинства над остальными братьями. Олег и Владимир, по букве отцовского завещания, должны были стать младшими (зависимыми) князьями и покориться Ярополку.

Но территориальная империя, которую создали Рюриковичи, была их общим владением, общей военной добычей великокняжеского рода. «Почему тогда одни князья должны быть старше других? – думали младшие братья Ярополка. – Территория у нас общая, и княжить мы должны сообща, а поскольку это невозможно из-за отцовского завещания, тогда каждый из нас пусть княжит самостоятельно».

Думаю, что подобная реконструкция княжеских рассуждений вполне допустима. Что-то подобное наверняка вертелось в головах молодых Святославичей, когда они замышляли выйти из повиновения старшему брату. Ни Олег, ни Владимир не были готовы играть роли второго плана и стали управлять в своих землях как «самовластители, без всякой зависимости от старшего их Ярополка»²⁶³.

Как только это случилось, русская империя вверглась в зону острой политической нестабильности.

Всего пять лет братья-триумвиры соблюдали между собой номинальную мир-дружбу. Но вскоре фальшивая идиллия рухнула и завесы, как говорится, пали. В роковой для Древней Руси 977 г. Святославичи взялись за оружие. Они развязали первую из бесчисленных междоусобных войн, которые с этого момента стали постоянным спутником жизни князей Русского Дома и всего населения даннической империи русов.

Формальным поводом для перехода тлеющего внутрисемейного конфликта в острую фазу междоусобной войны стало громкое уголовное дело. Трагическое событие, о котором идет речь, случилось в 975 году. Сын киевского воеводы Свенельда по имени Лют собрал киевскую «золотую молодежь» и повел всю компанию в лес. Случайно или с тайным умыслом в голове, охотники, безрезультатно шаря по киевским перелескам, вскоре пересекли недавно прочерченную Святославичами границу и вторглись во владения древлянского князя Олега.

Говоря точнее, наглое вторжение произошло в Древлянскую землю, еще недавно управлявшуюся славянским князем Малом. Но киевские русы, как мы помним, с успехом отправили этого славного мужа на тот свет, и в конце X в. звериные ловли в богатых древлянских лесах контролировали не славянские выборные князья. Их высшим собственником был русский князь Олег Святославич, опиравшийся на русско-варяжскую дружину.

Похоже, что егерская служба в обновленном княжестве древлян работала безупречно. Олег почти с телеграфной скоростью узнал о киевских браконьерах. Лют Свенельдович был молниеносно схвачен и казнен Олегом древлянским за самовольное вторжение в его охотничьи «ловы»²⁶⁴.

Отец убиенного варяга был безутешен. Лют, собственно говоря, действовал по старинке; он пренебрег условными территориальными границами, полагая, что русам они ни к чему. Все эти варяго-русы были одного поля ягоды. Зачем же делиться? В конце концов, господствующее сословие имело право на привилегии! Пара-тройка подстреленных туров – подумаешь, какая убыль для изобильных древлянских лесов!

Свенельд не хотел учитывать новую политическую реальность и стал уговаривать Ярополка начать с Олегом войну.

Слезы отцовской ярости капали в подготовленную почву, и вскоре проросли кровавыми цветами. Ярополк колебался недолго. Инстинктивно он и сам чувствовал – настало время для действий. Державу следовало восстановить. Если не начать первым, войну развяжут родные братья. Святославичи рассуждали так же, как Лют и Свенельд. Земля русская завоевана сообща – значит, не быть ей разделенной на части.

Ярополк и Олег, каждый со своей стороны, начали готовить силы. Они созвали своих сторонников, наточили мечи и ринулись в битву. В жестком бою Свенельд, наконец-то, был отомщен. Ярополчьи варяги разгромили «древлянских» русов и убили Олега Святославича²⁶⁵.

Древлянское княжество вернулось под власть Киева. Ярополк превратился в сильнейшего русского князя. Империя воссоздавалась под его суверенной властью.

В этот момент в игру неожиданно вступил младший из Святославичей – презренный бастард Владимир. Поначалу он, испугавшийся было семейной ссоры, бросился за море к варягам, но затем круто изменил свое решение. Гены русов-завоевателей проснулись вдруг в его груди. Владимир набрал из норманнов наемное войско, вернулся с ним на Ладогу и вскоре захватил Новгород²⁶⁶.

Следующей жертвой армии северных наемников стал Полоцк. В этом городе молодой княжич совершил жестокое злодеяние, подтвердив тем самым, что древние русы грызлись и враждовали между собой не хуже членов ОПГ во время криминальных войн 1990 гг., сотрясавших постперестроечную Россию. По приказу победителя был казнен полоцкий князь Рогволд со всей его семьей. (В этом необязательном убийстве видится отзвук борьбы русских правящих кланов между собой.) В живых Владимир оставил принцессу Рогнеду – гордую дочь Рогволда, – которую он насильно взял себе в жены.

На Полоцк вместе с Владимиром и его варягами ходили новгородские славяне, чудь и кривичи²⁶⁷. Тем же составом северная армия прибыла к Киеву. Владимир осадил столичный город и начал вести осадные работы. Ему удалось выкопать глубокий ров между «Дорогожичемъ и Капичемъ», но взять Киев северяне смогли только с помощью подкупа и измены.

Согласно «Повести», некий Блуд, служивший главным воеводой Ярополка, был тайно подкуплен Владимиром и переметнулся на его сторону. Киевляне готовились поддержать своего князя, поэтому Блуд, оклеветав перед Ярополком горожан, уговорил его бежать в городок Родень в устье реки Роси. Затем он заманил Ярополка на переговоры с Владимиром, и по приказу коварного бастарда два варяга убили правящего главу Русского Дома²⁶⁸.

Что же было в этом конфликте трех братьев исключительного для русской династии и ее славянских подданных? Ответ может быть следующим.

Начиная с конца X в., русь все больше теряла свою уникальную способность объединяться для великих завоеваний. Теперь русы дробились на враждующие кланы, каждый из которых группировался вокруг одного из Рюриковичей. После смерти Святослава одни русы поддержали Ярополка, другие Олега, третьи встали за Владимира. Киев, как столица империи русов, надолго превратился в вожделенную цель для самых способных и тщеславных представителей правящего Русского Дома и их более скромных, но не менее воинственных соратников. Интрига особенно закручивалась из-за того, что на первых порах на киевский трон зарились не только отпрыски великокняжеского рода. Кое-кто из соратников – наподобие Свенельда и его сына Люта – тоже хотел славы, лавровых венков и княжеских почестей²⁶⁹.

Русскую корпорацию в этот период сильно лихорадило. Никому не дано было знать, на каких принципах она продолжит действовать и будет ли вообще существовать.

Кроме того, древнерусская империя слишком быстро поглотила почти половину Восточно-Европейской равнины и, поперхнувшись ею, долго не могла переварить слишком жирный кусок территориального пирога. Иначе говоря, русская империя жила под страхом начала антиколониальных выступлений, о которых говорилось выше. Проблемы для правящей династии были слишком серьезны, чтобы не обращать на них внимания.

Новое положение дел вынудило Рюриковичей в корне изменить способ управления своим территориальным гигантом. По смерти Святослава (и с его легкой руки) они отказалиись от услуг знатных бояр, которые ранее «сидели» на областях, и поделили всю Русскую равнину на уделы, взяв их управление в свои собственные руки.

Первый блин, как и положено, испекся комом. Святославичи благополучно перессорились и ровно на две трети сократили свою численность. И все же положительный опыт для семейства был получен. Еще недавно вольные разбойники, а теперь уже «русские князья», Рюриковичи стали понемногу свыкаться с положением администраторов, верховных судей и правителей, от решений которых зависели судьбы десятков и сотен тысяч людей. Налоги с жителей стали для них таким же важным источником существования, как дани и грабительские войны.

Вольные русы становились их верными спутниками, полностью от них зависимыми, что, впрочем, было верно и в обратном порядке. Военно-служилое русское сословие имело лишь одну важную привилегию – бояре и «рыцари» рангом пониже могли переходить на службу от одного Рюриковича к другому или даже уходить в бессрочный отпуск и эмигрировать на родину. То есть долгое время русское сословие служило всему правящему семейству, и эта диспозиция закрепилась в культурном коде каждого древнего руса.

Все это круто меняло конфигурацию отношений между князем и местной общиной, частично укрепляя положение русских городов и городского демоса, объективно заинтересованного в стабильной власти. В какой-то микроскопической мере это касалось и сельского населения. Однако в целом территориальное распределение власти Рюриковичей не принесло счастья жителям Древней Руси, ибо русские князья, словно японские самураи эпохи сёгунатов, немедленно погрязли в междоусобицах, которые сопровождались разорением городов, массовым избиением и закабалением смердов.

Понятно, что весь произвол князья творили в «чужих», а не в своих княжествах, но для населения древнерусской империи это было слабым утешением.

Владимир I

В истории древнерусской территориальной империи насчитывается не так уж много периодов, когда братские войны на время затихали и жизнь начинала казаться довольно сносной штукой.

Один из них пришелся на годы великого княжения недавнего изгоя, бастарда Владимира I. На счастье подданным, он управлял страной целых тридцать семь лет (978-1015 гг.), и все это время русы не поднимали оружия друг на друга. Отчасти это происходило потому, что реальные претенденты на киевский трон – родные братья Владимира Святославича – мирно тлели на погосте, отчасти же потому, что дети великого князя сначала были слишком малы для политических разборок, а позже, когда выросли и возмужали, побаивались авторитета отца. (Впрочем, скоро мы увидим, что один из сыновей князя-крестителя возроптал-таки на своего великого предка.)

Победа во внутрирусской войне с братьями, сделавшая Владимира великим киевским князем, была для него несомненной удачей. Но пока Святославичи оспаривали друг у друга власть, в движение пришли завоеванные народы. Их лидерами и застрельщиками оказались вятичи.

Владимир, прозванный впоследствии Святым, пока еще не был христианином. Пока еще он старался подчинить славянские провинции русско-варяжским богам. Похоже, они благоволили новому киевскому князю. С их помощью Владимир сумел успокоить антиколониальное брожение восточнославянских провинций.

Его отзвуком и реальным проявлением было мощное восстание вятичей, вспыхнувшее в 981 и повторившееся в 982 году. Владимир дважды покорял верхнеокскую глухомань и усмирял бунтующих повстанцев²⁷⁰. Последним эпизодом освободительной борьбы славян при князе Владимире явилось восстание радимичей 983 года, когда они безуспешно пытались выйти из-под власти русского Киева²⁷¹.

Разобравшись с провинциями, Владимир решил внести посильную лепту в создание древнерусской империи и раздвинуть границы государства на запад. С этой целью в 992 г. он совершил завоевательный поход в Прикарпатье и подчинил Киеву земли белых хорватов²⁷².

Владимир много сделал для того, чтобы укрепить древнерусскую империю. Чего стоит одно только введение христианства, с помощью которого он намеревался утихомирить русов и подружить их со славяно-финским плебсом. Но он же создал предпосылки для дестабилизации Киевской Руси. И хотя это выглядит глупо – упрекать отца семейства в излишней плодовитости, все же необходимо признать, что у великого киевского князя Владимира было немаленькое семейство. Одних только сыновей подрастало тринадцать штук, каждый из которых рассчитывал получить от жизни (и от отца) по полной программе.

Не все дети пережили Владимира. Однако те, кому выпало на долю стоять над его гробом, оказались в положении крайней неопределенности и имели все основания переживать за будущее.

Святополк Окаянный, св. Борис и Ярослав Мудрый в свете христианского идеала «филадельфии»

В 1015 г. сразу после смерти Владимира I мир, царивший при нем на Руси, рухнул. Дети усопшего князя встали один против другого и четыре года вели разорительную междоусобную войну.

Согласно «Повести», раздоры в благородном семействе начались еще при жизни князя Владимира.

За год до его смерти Ярослав, которого летопись впоследствии назовет «Мудрым», управлял от имени отца Новгородом и неожиданно для всех отказался платить Киеву дань. Владимир заподозрил измену в действиях сына и приказал войску идти на север. Уже было велено «мостить мосты», чтобы тронуться на дерзкого строптивца Ярослава, но в самый последний момент перед началом похода великий киевский князь Владимир «разболелся» и умер²⁷³.

Историки обычно оставляют без внимания мотивы беспринципного поведения князя Ярослава. Они также часто не затрудняют себя ответом на вопрос – как оказались связаны между собой личные расчеты Ярослава Владимировича и политические интересы Новгорода? Между тем, в связи с русской экспансией оба эти вопроса обретают особую актуальность.

Новгород долго ждал случая, чтобы дистанцироваться от киевского домината и ускользнуть из-под власти южнорусских князей. В 1015 г. новгородцы использовали первую же возможность ослабить тяготившую их зависимость и объединились с Ярославом против киевской диктатуры. Именно эта решительность новгородцев и позволила Ярославу выйти из-под воли отца. Что же касается самого молодого Рюриковича, то в его непочтительности и фрондерском противостоянии киевской власти видится нам все тот же буйный русский нрав и старая традиция русов ковать железо, пока горячо. Владимир I был стар, а будущее, как отмечалось выше, не предвещало его детям блестящего «хеппи-энда». Моральное напряжение в великокняжеском семействе резко зашкаливало, и первыми нервы дрогнули у Ярослава.

Поспешная смерть главы великокняжеского семейства спасла древнерусскую империю от войны за территориальное единство, которую пришлось бы вести с Новгородом. Ренегатство Ярослава временно ушло на второй план, и центр событий переместился в Киев, где в открытой форме оголились семейные противоречия.

В столице в это время находились сыновья великого князя – Борис, его любимец, и Святополк («бе бо Святополк Кыеве»)²⁷⁴. Уже лежа тяжело больным, Владимир отправил Бориса с киевской дружиной отбивать нападение печенегов. Борис поехал в степь и больше уже не видел своего отца живым.

Святополк же, воспользовавшись смертью Владимира и отсутствием при дворе своих братьев, самовольно занял киевский трон («седе в Кыеве по отце своем»)²⁷⁵. Чтобы задобрить киевлян, он начал раздавать им дорогие подарки имуществом и даже землей («нача даяти имь именье»)²⁷⁶.

Дальнейшие события, согласно «Повести», разворачивались следующим образом.

Борислав (а именно так звучало языческое имя Бориса) прочесал степь, не встретил кочевников и отдал приказ возвращаться домой. На обратном пути его настигла весть о смерти горячо любимого отца. Дружина Владимира, с которой Борислав ходил на печенегов, и ополченцы-киевляне («вои») собрались вокруг бедного сироты и настоятельно советовали ему совершить бросок на Киев, чтобы захватить великокняжеский стол. Однако Борис принял другое решение. Он категорически отверг коварное предложение дружины, заявил, что никогда не поднимет руки на «брата своего старейшего» и без колебаний признал его вместо отца²⁷⁷.

Озадачившись миролюбивым настроением Бориса-Борислава, войско покинуло князя, и Борис остался в степи практически один, с малым числом своих «отроков».

Дальнейшие события разворачивались стремительно. Коварный и жестокий Святополк подослал к брату вышегородского боярина Путшу с товарищами. Убийцы напали на малочисленный отряд Бориса и смертельно ранили практически безоружного князя, не пожелавшего оказать им сопротивления. Затем по прямому приказанию Святополка умирающего страдальца добили два варяга²⁷⁸, которых, кстати, сначала не было среди людей Путши.

Когда весть об этих событиях достигла Ярослава, он в порыве бушевавшей в нем братской любви закричал: «Кровь брата моего вопиет к тебе, владыка! Отомсти за кровь праведника сего, как отомстил ты за кровь Авеля, обрек Каина на стеснение и трепет»²⁷⁹.

Свое торжественное обещание Ярослав выполнил через несколько лет. В 1019 г. он разбил «окаянного» Святополка в битве на реке Альте. После этого злодей и братоубийца Святополк сгинул где-то в пустыне между «Чехи и Ляхи», или, в переводе на современный русский, исчез в неизвестном направлении.

Так передает нам события начала XI в. древняя русская летопись. Можно ли ей верить? И если нет, то что тогда на самом деле случилось с детьми князя Владимира Святославича?

У профессиональных историков давно уже имеются основания подозревать летописца в намеренном сокрытии правды и в заведомо ложном изложении обстоятельств смерти Бориса-Борислава. Уж слишком много в летописном рассказе откровенных несовпадений, чтобы принять его за чистую монету.

Большую часть из них сформулировал историк И.Н. Данилевский. С его вопросами трудно не согласиться. В самом деле, как, например, можно объяснить тот факт, что в день смерти отца Святополк находился у его постели, тогда как должен был править в Турове? Ведь Святополк был туровским князем! От Киева до Турова 900 км пути. При скорости 60 верст в день, торопясь к умирающему отцу, он мог попасть в Киев не раньше 8 августа, а Владимир I умер 15 июня. Борис, если верить летописи, был убит 24 июня²⁸⁰. Следовательно, Святополк не мог видеть кончину отца и участвовать в злодейском убийстве брата.

С другой стороны, на более ранних страницах летопись сообщает, что Святополк был назначен княжить в Туров в 988 г., но при новом распределении уделов, которое состоялось после смерти старшего сына Владимира I Вышеслава, его имя среди удельных князей не упоминается. Словно из небытия Святополк всплывает в летописном тексте лишь в 1015 г., в день смерти отца и через двадцать семь лет после предыдущего упоминания²⁸¹.

Также в высшей степени любопытно, почему Святополка поддержали бояре из Вышгорода? Ведь этот город никогда не был центром самостоятельного княжества, а являлся загородной резиденцией киевских князей?²⁸² Может быть, Киев и Вышгород симпатизировали Святополку?

Неясно также, почему киевляне настаивали, чтобы Борис выгнал Святополка и стал их князем, а потом отказались принять тело Бориса, и покойника пришлось тайно хоронить в Вышгороде²⁸³, как об этом сообщает «Сказание о Борисе и Глебе».

Вызывает вопрос, зачем Святополк дважды посылал убийц к Борису и кто рассказал ему, что убитый князь еще жив? Ведь даже ратники, сопровождавшие тело Бориса, не смогли этого заметить.

Нет также объяснения, как информатор Святополка с такой молниеносной скоростью преодолел расстояние от места преступления до резиденции князя и вернулся обратно. И вообще, зачем Святополк убил Бориса, а вместе с ним и Глеба? Они же не оспаривали его старшинства и права на киевский трон. Вопросов к правдивости этой загадочной истории слишком много, чтобы не попытаться найти другое объяснение гибели младших сыновей Владимира I.

К счастью, кроме «Повести» сведения об этих событиях сохранились в «Хронике» Титмара Мерзебургского. Их очевидцем был также герой скандинавского эпоса конунг Эймунд, служивший у Ярослава в 1015–1019 годах²⁸⁴. Вот как, опираясь на эти источники, излагает альтернативную версию событий И.Н. Данилевский.

Примерно через три года после «распределения» сына в Туров Владимир I обвинил его в тайной связи с тестем, польским королем Болеславом Храбрым, вместе с которым, будто бы, Святополк намеревался захватить киевский трон. (Что более могло беспокоить князей, чем их шаткие престолы!) Вслед за этим Святополк, его жена и ее духовник, епископ Колобжега Рейнберн, были заключены под стражу²⁸⁵.

Через некоторое время Святополк сумел выбраться из заключения и бежал в Польшу, рассчитывая на помощь своего тестя короля Болеслава. Сидя в тюрьме как государственный преступник, Святополк не получил при очередном распределении уделов (вспомним смерть Вышеслава) место в Новгороде, и его занял Ярослав.

Политическая карьера Святополка была загублена. В глазах своего отца он стал изменником, предателем и политическим эмигрантом. Поэтому его нахождение в Киеве в момент смерти Владимира I выглядит абсолютно неправдоподобно. Святополк физически не мог захватить власть в Киеве и быть организатором убийства Бориса и Глеба²⁸⁶.

Из сведений «Эймундовой саги» следует, что перед смертью Владимир I назвал своим преемником Бориса и дал ему киевское княжение (Кенугард)²⁸⁷. Ярослав и другие братья выразили недовольство этим решением отца.

Как воспринял эту новость Святополк, неизвестно, ведь в 1015 г. он находился в изгнании.

Ярослав нанял варягов и готовился воевать с Борисом, у которого, в свою очередь, созрело встречное намерение выгнать брата из Новгорода. (Братья хотели выяснить отношения, как подобало русским князьям.) В 1015 г. войска Бориса и Ярослава сошлись в сражении, победу в котором одержали варяги и новгородцы Ярослава.

Борис вынужден был уступить старшему брату трон, но не оставлял надежды в скором времени отыграться. Он дважды штурмовал Киев с печенегами и в ходе второй попытки лишился не только жизни, но и головы, которую ему отрубил норвежский витязь Эймунд.

Скандинавская сага полна полунамеков, из ее текста не выведешь, по чьему приказу действовал Эймунд. Но разве он служил не Ярославу? Разве не его приказы должен был исполнять? Кстати, приблизительно в то же время при столь же подозрительных обстоятельствах были убиты Глеб и Святослав Владимировичи²⁸⁸. Дерзость и поспешность свершенных преступлений наталкивают на мысль об их едином заказчике.

Святополк находился в то время в Польше. На таком расстоянии, учитывая минимальные сроки и рудиментарные средства связи, убийства не организуешь. Но «польский зять», скорее всего, был в курсе происходивших событий. Как у старшего из Рюриковичей, у Святополка тоже были династические права, и, заручившись поддержкой Болеслава, он решился воевать за киевский стол.

Пока в Польше шли сборы, семейство Владимировичей потеряло уже трех братьев.

Лишь летом 1018 г. к Киеву подступили польско-немецкие полки во главе с Болеславом Храбрым и князем Святополком. Ярослав позорно бежал от них в Новгород, а оттуда хотел дезертировать в Швецию. Лишь гневная вспышка новгородцев, разбивших в ярости княжеские ладьи, вынудила Ярослава возобновить войну против Святополка, которую поначалу он считал бесперспективной.

14 августа 1018 г. Святополк торжественно вступил в Киев, где был встречен жителями как законный и, может быть, даже желаемый великий князь.

Через три месяца поляки и немцы вернулись домой. После их ухода к Киеву подошли варяго-новгородские полки Ярослава. В битве у Любеча северяне разбили ослабленную армию Святополка²⁸⁹.

Законный правитель Киева снова «бежал в Ляхы»²⁹⁰ и погиб там при невыясненных обстоятельствах.

Филадельфия

Описанные выше деяния русских князей наглядно демонстрируют нам, что никакой братской любви между ними не было и не могло быть. Они, как новорожденные гиены, начинали грызть друг друга с первым прорезавшимся зубом.

И, тем не менее, убийство трех князей (Бориса, Глеба и Святослава), совершенное их родным братом, было для Русского Дома явлением экстраординарным. (На совесть Ярослава надо бы отнести также оболганного им Святополка, обреченного на смерть в изгнании, и длительное заключение брата Судислава, уцелевшего в ходе усобицы 1015–1018 гг., которого Ярослав на четверть века упрятал в застенок²⁹¹.)

Дурной пример, как известно, заразителен. Чтобы не дать ему развиться, сохранить единство и удержать власть в своих руках, Рюриковичи должны были сделать подобное явление недопустимым.

Ярослав, которого после того, что он сделал со своими братьями, следовало бы назвать не «Мудрым», а «Кровавым», понимал это не хуже остальных. Правящая династия нуждалась в защите от саморазрушения.

И вот главный виновник трагедии делает неожиданный шаг. По его приказу Бориса и Глеба канонизируют как первых на Руси христианских святых. (Ярослав словно забыл о тех христианах-варягях, которых четверть века назад растерзала языческая дружина Владимира I.) Для него было важно, чтобы Борис и Глеб получили максимально высокий статус среди загробных обитателей христианского рая, как люди, пострадавшие за стопроцентную приверженность семейным традициям.

Ярослав вознамерился внушить Русской династии идеалы филадельфийской (читай, братской) любви и родственного взаимоуважения.

Борис, Глеб и Святослав погибли не за веру. Все трое стали жертвой политического убийства²⁹². Но, в итоге, Борис, а заодно с ним и Глеб, обретают мученическую праведность за то, что предпочли «непротивление убийству, руководствуясь братской любовью»²⁹³.

Ярослав пытался утвердить в русском семействе «нормы праведного правителя», для которого верность родственному долгу превыше корыстных интересов и политической гордыни. Консолидация княжеского семейства вокруг идеи братского соправления казалась на тот момент лучшим рецептом от раздоров. Используя его, Ярослав надеялся прочертить жесткие моральные границы.

В случае удачи это позволило бы максимально сократить вспышки вражды между князьями и укрепить их влияние на подконтрольных территориях. Превращение Бориса и Глеба, павших жертвой кровавой семейной распри, в страдальцев за принципы «филадельфии» делало их сакральными покровителями династии Рюриковичей. Тем самым русские князья – по сути своей захватчики и оккупанты – превращались в охранителей семейного (или, точнее, корпоративного) спокойствия.

Одновременно, как христианские мученики, Борис и Глеб становились небесными покровителями русского православия.

Вместе с ними Рюриковичи всей семьей приобретали черты законных правителей «русской земли», понимаемой как территория без определенных границ, пространственными пределами которой были православные форпосты – монастыри, возведенные на рубежах с языческим миром и указывающие князьям направление дальнейшей экспансии.

Уже при Ярославе Мудром слова «русский» и «православный» воспринимались как синонимы, а сама христианская религия в первую очередь отождествлялась с правящим княжеским родом и его знатным окружением²⁹⁴. Славяно-финская деревня была чуждой этому «просвещенному» миру, привнесенному извне, навязанному и мало кому понятному.

И все же политическое доминирование руси и их территориальная власть делали свое дело: население постепенно приучалось видеть в русском князе законного сюзерена, а в русской княжеской корпорации – богом данную форму правления.

В любом случае, благодаря задумке Ярослава, на Руси стало возникать внешнее единство власти и общества, настоянное на христианской закваске.

После смерти Ярослава Мудрого целостность братского соправления нарушилась и принцип «филадельфии» был растоптан его сыновьями. Молодые Ярославичи схлестнулись друг с другом в новой родственной войне, на которую пошли вопреки воле отца.

Впрочем, посев, сделанный Ярославом, дал некоторые всходы. За время, прошедшее от киевского восстания 1068 г. до Любечского съезда 1097 г., у Ярославичей складывалась специфическая концепция «правильной власти».

В согласии с ней высшее положение в династии принадлежало князю, получившему божественное благословение Бориса и Глеба²⁹⁵. Остальные Рюриковичи должны были добровольно подчиняться сакральному «старейшине» и господину²⁹⁶.

К сожалению, даже такое понимание принципа «филадельфии» долго не продержалось.

Авторитет Бориса и Глеба, абсолютизированный Ярославом, все чаще использовался его детьми для обоснования своих прав на политическую власть. Чем больше времени проходило со смерти Ярослава Мудрого, тем более значимой в межкняжеских отношениях становилась воинская доблесть святого Бориса, а его братское смирение уходило на задний план²⁹⁷.

Ярославичи реформируют русскую корпорацию: очередь старшинства или принцип отчины?

Под конец жизни Ярослав Мудрый владел всеми землями древнерусской империи, но война его сыновей показала, что великокняжеский «монархизм» был всего лишь случайностью в управленческой практике русской корпорации²⁹⁸.

Как писал Д.И. Иловайский, «государственное начало и единение Русских земель <…> поддерживались только тем, что они находились во владении одного княжеского рода и что князь, сидевший в Киеве, считался старейшиной всем князьям русским»²⁹⁹.

Стоило Ярославу умереть и сделать киевский стол вакантным, как политическая зависимость областей от Киева резко оборвалась и вся иерархия родственников пришла в движение³⁰⁰. Корпоративный принцип объединял русских князей, но внутри клана нарастали противоречия. Если бы Ярослав Мудрый захотел передать свою власть одному из сыновей, остальные не признали бы такого решения и подняли восстание. На примере междоусобных войн наследников Святослава и Владимира Святославича, мы видели, что Рюриковичи мстили друг другу и за меньшие обиды.

Однако Ярослав Мудрый не собирался совершать столь опрометчивых поступков.

В своем завещании он, в соответствии с принципом старшинства, назначил Изяслава править в Киеве, Святослава посадил в Чернигове, Всеволоду отдал Переяславль южный, Игорю – Владимир Волынский и Вячеславу – Смоленск³⁰¹.

Единственным инструментом воздействия на своих детей, которым реально обладал умирающий Ярослав, был его авторитет великого князя и отца.

Принципы «филадельфии» имели, конечно, значение. Но они рассматривались в основном как инструмент, гарантирующий князьям сохранение жизни. Корпорация не имела утвержденного регламента ротации кадров, а принцип братского соправления не давал ответа на вопрос, кто же из князей будет принцепсом?

По мысли Ярослава, таким человеком должен быть великий киевский князь. Сидя на своем троне, он обязан заменять отца для областных князей, защищать их друг от друга, помогать обиженным и тому подобное.

Боюсь, что и сам Ярослав не очень-то верил тому, что писал в завещании.

Вся эта идиллическая программа братской любви и семейной кооперации не имела под собой никаких реальных оснований ни в политике, ни в экономике русской даннической империи. Желание создать внутреннюю устойчивость в Русском Доме всякий раз вступало в противоречие с порочностью человеческой природы и нестабильностью избранной в русской корпорации групповой модели управления.

Когда в 1054 г. Ярослав Мудрый умер, его дети (видимо, по инерции, заданной отцом) сохранили территориальный мир. Но его политическая конфигурация постоянно менялась.

Младшие сыновья Ярослава – Игорь и Всеволод – очень скоро умерли, и их области без борьбы достались старшим братьям.

После добавления выморочных уделов Изяслав Ярославич завладел почти всеми уездами к западу от Днепра. Помимо Киева он также контролировал Новгород.

Святослав Ярославич, владея Черниговом, захватил власть над Северской землей, управлял страной вятичей, Муромом, Рязанью и Тмутараканским княжеством, то есть господствовал над многими землями к востоку от Днепра.

Третий брат, Всеволод Ярославич, управлял южным Переяславлем на Трубеже (левый приток Днепра) и оттуда простирал свою власть почти над всем Верхним Поволжьем. Ему подчинялись Ростов, Суздаль и Белоозеро³⁰².

Конфликт поколений: бунт племянников

В своих гигантских областях, которые территориально превосходили многие государства средневековой эпохи, старшие Ярославичи не управляли, а царствовали, по примеру своего отца.

Казалось бы, политическая погода этому благоприятствовала: кризиса, связанного со смертью Ярослава Мудрого и переделом власти, удалось избежать; восстаний податного населения не произошло; зависимые славянские земли не потребовали свободы (или летописи не сохранили для нас нужных сведений).

Старшие Ярославичи возомнили себя едва ли не абсолютными монархами. Им казалось, что они воплотили завет своего отца о филадельфийской любви, но тут против господства «стариков» выступило молодое поколение Рюриковичей. Родные и двоюродные племянники триумвиров не хотели мириться с их самозванной гегемонией. Они тоже заявили о правах на власть и территории. Так был развязан длинный ряд княжеских междоусобиц, в которых русская знать с оружием в руках делила между собой то, что войной же было завоевано предками.

Рюриковичи показали себя в грядущих конфликтах не с лучшей стороны. На Русской равнине они продолжали вести себя как захватчики, для которых уезды с их аборигенным населением были всего лишь разменной монетой в династических спорах за власть.

Первым знамя семейной борьбы младших со старшими поднял Ростислав, родной племянник Ярославичей и сын их старшего брата Владимира, княжившего до своей кончины в Новгороде.

В точности неизвестно, был ли вообще Ростислав наделен каким-нибудь уделом. По одним сведениям, он владел Ростовской землей, по другим – сразу же оказался изгоем.

Ростислав затаил на старших братьев кровную обиду. С помощью новгородцев, среди которых жили воспоминания о его отце, он захватил далекую, но выгодную в географическом отношении Тмутаракань, изгнав с берегов Керченского пролива своего двоюродного брата Глеба Святославича. Ростислав утвердился на Таманском полуострове и княжил там с 1064 по 1066 гг., пока не был отравлен греками из-за несогласия с его внешней политикой³⁰³.

Одновременно с Ростиславом удар по устойчивости правящего триумвирата нанес двоюродный племянник Ярославичей, полоцкий князь Всеслав Брячиславич. (Великому киевскому князю Изяславу он приходился внуком. Его отец, Брячислав Изяславич полоцкий, умер в 1044 году.)

Уже Брячислав считал Полоцкую область слишком незначительным уделом для своего величия. Он хотел прибавить к своей доле Новгород или хотя бы его западные окраины³⁰⁴. Старшие князья, разумеется, были против любого перераспределения власти.

Брячислав умер, не успев претворить своих мечтаний в жизнь. Но тут за дело взялся его сын. В 1065 г. Всеслав Брячиславич, как единомышленник своего отца и последователь идеи большого передела, напал на Псков и осадил этот богатый торговый город. Не сумев его захватить, князь, нужно думать, отыгрался на псковских пригородах, разграбив все, что могло пойти на оплату дружины и наемного войска. Затем Всеслав стремительно бросился к Новгороду и явился пред новгородцами столь неожиданно, что сумел застигнуть их врасплох.

Выше я позволил себе предположить, как мог действовать Всеслав в псковских пригородах. Что же касается захвата Новгорода, то здесь необходимость в предположениях полностью отпадает, так как в нашем распоряжении имеется запись Новгородской первой летописи. Согласно свидетельству летописца, Всеслав сжег часть города, разбив его защитников, взял в плен женщин и детей и ограбил церковь св. Софии, украв из нее все колокола и паникадила³⁰⁵.

Не правда ли, странный поступок князя-христианина – разорять православные церкви? В дальнейшем мы увидим, что Всеслав был не единственным из русских князей, кто отваживался на подобные деяния.

Ярославичи объединились против Всеслава полоцкого и, отправившись мстить ему за Новгород, продемонстрировали еще более циничное отношение к населению страны, которой владели и над которой безраздельно господствовали.

Когда триумвиры соединенными силами ворвались в Полоцкую землю, они не стали наказывать Всеслава лично. Нет, эти гуманные радетели земли русской захватили принадлежавший Всеславу город Минск, перебили в нем все мужское население, а жен и детей отдали в рабство дружинникам³⁰⁶.

Удивительным образом борьба между русскими князьями велась так, что все ее тяготы и ужасы испытывали на себе народы, завоеванные и эксплуатируемые русами.

Новое испытание. На сцену выходят Святославичи

В течение восьми последующих лет империя русов пребывала в состоянии напряженного мира. И вот в 1073 г. гром грянул там, где его не ждали: между собой заспорили старшие сыновья Ярослава Мудрого.

Они долго воздерживались от открытого конфликта, но преодолеть родовые изъяны русской системы наследования не смогли даже эти высоколобые мужи.

Поводом для начала войны послужили, как и следовало ожидать, вопросы власти и территориального господства.

Сговорившись, Святослав черниговский и Всеволод переяславский выгнали старшего брата Изяслава из Киева. Изяслав, не найдя иного защитника, поехал с жалобой на братьев к императору Священной Римской империи. Любопытно, что, когда в Киев прибыли послы Генриха IV с папским наказом вернуть Изяславу отнятый трон, Святослав, занявший его место, просьбы не выполнил, но преподнес посольству императора такое количество золота, серебра и дорогих тканей, какого, по словам немецкого хрониста, никогда не доводилось видеть римским придворным³⁰⁷.

Эта удивительная подробность не позволяет нам забыть о баснословных богатствах древнерусских князей, и о тех славянских данях, благодаря которым наполнялись великокняжеские сундуки.

В 1076 г. великий князь Святослав Ярославич скончался³⁰⁸. Изяслав снова вернулся в Киев и отдал брату Всеволоду Черниговскую землю. Это решение стало источником новых распрей между поколениями русских князей, так как дети Святослава не согласились мирно расстаться с отцовским наследством. Дядья предоставили им дальний Муромо-Рязанский край да Тмутаракань, для управления которой нужно было перебираться на край русской земли. Святославичи же хотели получить себе черниговские уделы и считали, что имеют на это «законное» право.

Муром – наиболее близкий к Чернигову город, куда спровадили старшие Ярославичи младших, – как на грех достался Олегу, самому беспокойному из детей Святослава. Олег объединился с Борисом Вячеславичем, еще одним обиженным Ярославовым внуком. Вдвоем они наняли отряды половцев и разбили Всеволода на реке Сожице под Черниговом.

Это было крупное сражение, в котором погибло много русской знати. Но еще больше в нем полегло русов-ратников³⁰⁹. Пополнив поредевшие дружины новыми бойцами, Олег и Борис подошли к Чернигову и стали разорять его окрестности, не щадя никого и творя много зла. Они не успокоились, пока не пролили реки крови и не загубили бессчетное количество невинных христианских душ³¹⁰.

Потерпев болезненное поражение, Всеволод бежал к Изяславу в Киев, где дядья объединились и встали на защиту друг друга, понимая, что в войне с молодыми им лучше держаться вместе.

Недалеко от Чернигова в местечке под названием Нежатина нива 3 октября того же 1078 г. состоялась очередная крупная битва, в которой столкнулись лбами представители высшего сословия древнерусской империи³¹¹. Сражение было жарким и, по традиции, унесло много жизней. В нем погибли Борис и Изяслав, племянник и дядя, как бы указывая своей кончиной, что настало время для остановки и принятия конструктивных решений.

Всеволод, князь Киевский, старается снизить накал страстей

Сражение на Нежатиной ниве завершилось победой Всеволода. Олег спрятался от своего дяди в спасительной Тмутаракани.

Справедливости ради нужно сказать, что великий князь Всеволод, ставший после гибели Изяслава главой Киевского Дома, старался прекратить войну и остановить развал русской управленческой пирамиды. Ради этого он передал детям Изяслава лучшие уделы, полагая тем самым сделать их послушными своей миротворческой доктрине. Ярополка Изяславича он посадил княжить на Волыни, а Святополка Изяславича – в Новгороде.

Однако добиться мира и согласия Всеволоду не удалось, ибо вскоре против него снова ополчились Олег и Роман Святославичи, Давид Игоревич и с ними подросшие сыновья Ростислава тмутараканского – Рюрик, Василько и Володарь³¹².

Каждый из них считал себя обделенным властью и старался получить лакомый кусок³¹³. Ростиславичи, не довольствуясь червенскими городами, стремились отнять у Ярополка часть Волыни. Давид Игоревич мечтал о Дорогобужском уезде. Из Полоцка продолжал вылазки Всеслав Брячеславич.

Состарившийся Всеволод не мог справляться с развалом семейной корпорации и часто поручал роль третейского судьи сыну Владимиру Мономаху. Но даже этот выдающийся муж не мог образумить своих горделивых родичей. Каждый из них хватался за меч при всяком удобном случае. Они мерялись знатностью и нагло сталкивали друг друга с родословной лестницы, а Русь тем временем наводняли разбойничьи отряды половцев и черкесов, конкурировавшие с княжескими воинами в грабежах и насилии. Повсеместно шастали по уездам, как выражался Д.И. Иловайский, «вольные русские дружины»³¹⁴, прибывшие из-за моря. Частенько их нанимали на службу князья, которым требовались отчаянные рубаки и авантюристы, готовые на любое преступление ради славы и наживы.

На фоне княжеских распрей на Руси постепенно исчезал мирный строй жизни. Кровавый запах бессмысленных усобиц пронизывал повседневность народного быта. В разы увеличилась опасность стать плененным, ограбленным или убитым.

Корпоративные войны русских князей становились непосильной ношей для славянских земель, на которых разыгрывались театры военных действий и совершались бесчисленные грабительские «наезды». Население приходило в ужас: все чаще задумывались люди о миграции куда-нибудь на Оку или Волгу, где можно спрятаться от русской лютости и заново начать спокойную жизнь.

Отречение Мономаха

Наконец, в 1093 г. умер последний из старших сыновей Ярослава Мудрого – великий князь Всеволод Ярославич. После себя он оставил двух наследников: Владимира Мономаха и Ростислава Всеволодовича.

Кончина великого князя снова подняла вопрос о главе русской территориальной империи, а также о роли и месте в ее структуре остальных князей. Согласно сложившемуся к концу XI в. принципу старшинства в наследовании и исходя из наличия живых претендентов, киевский трон должен был перейти в руки Святополка Изяславича, старшего сына Изяслава и внука Ярослава Мудрого.

Но Святополк не пользовался авторитетом у киевлян, а это было важно, так как в Киеве вечевая система играла не последнюю роль. Каждый претендент на великое киевское княжение должен был пройти процедуру всенародного одобрения, даже если бы она и носила подчас формальный характер. Те качества, которыми не обладал Святослав Изяславич, в достатке имелись у Владимира Мономаха. Поэтому киевляне хотели, чтобы в их городе княжил старший сын князя Всеволода.

Делая ставку на Мономаха, киевляне, по сути, стремились защитить имперские интересы, хотя не они создали древнерусскую империю. Парадоксально, но в этом вопросе им приходилось действовать против ее подлинных творцов. В Киеве правильно рассудили, что эскалация княжеских войн быстро приведет страну к территориальному распаду. Столица процветала благодаря своему эксклюзивному положению в русской империи, и ее богатый торгово-посадский слой был крайне заинтересован в сохранении статус-кво. Мономах, по их мнению, был единственным из Рюриковичей, кто мог укрепить пошатнувшиеся основы русского мироздания.

В итоге возникла любопытная коллизия.

Мономах, опираясь на поддержку киевлян и имея славу любимца удачи, мог узурпировать киевский трон и возглавить русскую корпорацию. Он мог исправить изъяны родового владычества или хотя бы попробовать что-то изменить в действующей модели власти.

Однако Мономах остался верен родовому принципу наследования и не стал оспаривать права Святополка на киевский трон. Мономах отказался менять принципы русского «суверенитета» и уступил Святополку место великого князя без боя. Себе он оставил второстепенный Черниговский удел.

Между тем киевляне были правы, сомневаясь в политической дееспособности Святополка Изяславича. При нем половцы, требовавшие от Киева дани, развязали кровопролитную грабительскую войну. Только через год (в 1094 г.) Святополку удалось остановить нападение степняков, но к тому времени в руинах лежала чуть не половина Киевской земли³¹⁵.

Благодаря Мономаху Рюриковичи временно вышли из внутрисемейного кризиса, но их семейный антагонизм и скрытое противоборство ослабили Киевскую Русь, открыли ее южные границы перед кочевниками и позволили половцам безнаказанно громить мирное население.

Олег Святославич снова выходит на сцену

Олег Святославич, которого мы оставили отсиживаться в Тмутаракани, не подавал известий до начала половецкого вторжения. Но как только на Руси снова замаячили куманские бунчуки, он тут же привлек кочевников, чтобы напасть на Чернигов и отвоевать свое наследство у Владимира Мономаха³¹⁶.

Мономах, как всегда осторожный и осмотрительный, сдал брату город без битвы и уехал в Переяславль³¹⁷. Так Олег получил то, что хотел. Однако у него накопились долги перед половцами, и новый Черниговский князь расплатился с ними имуществом и жизнью своих подданных. Как сказано в «Повести»: «Половци же начали воевать около Чернигова, Олег не воспретил им этого делать, ибо они действовали по его повелению. <…> Затем много христиан изгублено было, других же полонили и расточили по землям»³¹⁸.

Олег принадлежал к когорте русских князей, которые первыми завязали тесные отношения со степью. Когда Святополк киевский и Мономах в 1096 г. пригласили его на переговоры о совместной защите Русской земли от «поганых», Олег уклонился от их зова³¹⁹. Слишком большую выгоду получал он от сотрудничества с «шелудивыми хищниками», как на Руси иногда называли половецких князей.

Многие Рюриковичи повторят в дальнейшем сомнительный опыт князя Олега Святославича, да и сам Мономах однажды не удержится от искушения. Пройдет немного времени, и русские князья сплошь и рядом станут нанимать на службу половецкие орды, отдавая им в качестве платы на разорение земли, над которыми они властвовали и которые, по идее, должны были защищать.

История неудачных переговоров с Олегом интересна еще одной деталью. Встречу, на которую Святополк и Мономах приглашали своего родственника, предполагалось провести в формате публичных слушаний. Святополк и Владимир написали Олегу, что в этот раз решать судьбу родины вместе с князьями будут церковные иерархи (епископы и игумены), знатные бояре («мужи отец наших») и представители городского сословия («люди градские»).

В ответ Олег Святославич высокомерно заявил, что ему не пристало сидеть за одним столом с простонародьем. К этой обширной категории он отнес всех, в ком не текла голубая кровь князей Рюрикова Дома. Буквально он сказал: «Несть мне лепо судити епископу, ли игуменом, ли смердом»³²⁰.

Это заявление Олега Святославича – одно из первых свидетельств большой перемены в умах членов русской корпорации.

Внуки Ярослава Мудрого, в отличие от их отцов и дедов, начинали отделять себя (и, значит, всю русскую династию) от тех социальных и политических групп, которые всегда были их поддержкой в завоеванной стране. Ведь знатное боярство и высшие городские слои формировались, в основном, на варяго-русской этнографической основе и были разделены с «исконным» населением даннической империи русов сословной «чертой оседлости». Наконец, и культурно они были гораздо ближе к княжеским дворцам, чем к деревенским хижинам.

Дерзкий ответ Олега Святославича спровоцировал новый всплеск княжеского противостояния.

«Так ты нейдешь ни на поганых с нами, ни на совет к нам; а замышляешь поганым помогать против нас», – возмутились Святополк и Владимир Мономах и, объединившись, выгнали Олега из Чернигова³²¹.

Святославичу пришлось бежать в Стародуб, но и там достала его карающая длань родственного правосудия: войска Святополка и Мономаха обступили город и тридцать три дня держали его в плотной осаде. Завершилась она лютой битвой и полным разгромом армии Олега³²².

Наказанный братьями, изгнанный из Чернигова и Стародуба, Олег Святославич направил стопы в Муром – еще одну наследственную отчину Святославичей, где по приказу Владимира Мономаха сидел его сын Изяслав.

Олег пришел к Мурому с остатками дружины и вызвал Изяслава Владимировича на бой. Перед битвой Олег говорил молодому Мономаховичу: «Иди в волость отца своего, в Ростов, а то (Муром) есть волость отца моего. Хочу тут сидеть и заключить с твоим отцом договор. Он меня выгнал из города отца моего. И ты ли мне здесь хлеба отца моего не хочешь дать?»³²³

В сражении Изяслав был убит, а его войско, собранное из вотчин Мономаха (Суздаля, Ростова и Белоозера), разбежалось³²⁴.

Несанкционированный передел, или Кто развязывал войны?

Именно после потери Мурома Олег окончательно перестал соблюдать правила династических войн и сам начал захватывать чужие вотчины. В частности, он отнял у Всеволодичей Суздальскую и Ростовскую землю³²⁵.

В Суздале, где против него вспыхнуло восстание, Олег репрессировал и ограбил поднявшихся горожан («Олег же омиривъ городъ, овы изъима, а другыя расточи, и имънья ихъ отъя»)³²⁶.

Назначив по городам Ростово-Суздальского региона своих посадников, Олег приказал им собирать как можно больше дани, а сам, по некоторым сведениям, стал готовиться к походу на Новгород, желая присоединить его и сделаться сильнейшим из русских князей.

В Новгороде планы Олега вызвали бурю недовольства, и в семейную распрю по воле веча спешно вклинился новгородский князь Мстислав Владимирович (Гарольд). «Иди ис Суждаля Мурому, – написал он Олегу грозное предупреждение, – а в чужой волости не сиди»³²⁷. Вслед за письмом к Суздалю направилось новгородское войско. Убегая от более сильного противника, Олег без сожаления сжег этот прекрасный город – истинную жемчужину Залесского края. По сообщению «Повести», после пожара от Суздаля всего и осталось, что Печерский монастырь да каменные церкви³²⁸, – все остальное сгорело.

В конце XI в. Суздаль был центром торговли и ремесла на востоке русской империи. Олег, тем не менее, предал его огню (а скорее всего, и полному разорению). Для него этот город был чужой вотчиной, и он стер его с лица земли, чтобы навредить Мономаху.

В историографии принято судить Олега Святославича за его неблаговидные поступки. А вот о преступлениях других князей историки обычно говорят с неохотой или же всячески стараются обелить их деяния, словно Олег Святославич был горемычным отщепенцем в кругу своих родичей.

Однако нам уже приходилось видеть примеры того, как Рюриковичи обходились с населением, когда дело доходило до междоусобных войн. Достаточно вспомнить, как полоцкий князь Всеслав дважды нападал на Новгород и круто притеснял новгородцев³²⁹; как князья Святослав и Ростислав нападали на Тмутаракань³³⁰; как старшие Ярославичи безжалостно уничтожили население Минска; как Мстислав Ярославич приводил армию польского короля в Киев³³¹; как Олег и Борис Святославичи нападали на Чернигов; как Мстислав новгородский третировал Муром и Рязань³³²; как в разное время были захвачены и унижены Полоцк и Смоленск; и, наконец, как Владимир Мономах, гонясь за Всеславом, привел в Полоцкую землю кочевников и опустошил ее до самого Лукомля³³³.

У современного читателя эти факты могут вызвать недоумение – уж слишком не похожи они на ту благостную картину, которую мы представляем, изредка задумываясь о древнерусской старине.

Но не спешите удивляться, ибо эти поступки – всего лишь начало великого противостояния Рюриковичей с подданными великой древнерусской империи. Мне возразят, что бедствия жителей – лишь побочный эффект межкняжеских столкновений, и что князья не стремились воевать с населением, что это получалось у них само собой, скажут, что когда рубят лес, не укрыться от летящих щепок. Но в том-то и дело, что князья рубили лес, вместо того, чтобы дать ему расти и развиваться. Они как перессорившиеся дети пакостили в комнате соседа, чтобы навредить ему и как можно больше ослабить его военно-материальную базу.

Дальнейшие страницы этой книги переполнены свидетельствами княжеских преступлений и бесчинств, которыми они сопровождались. Рюриковичи правили гигантской страной, не переставая при этом вести друг с другом династические войны. Они очень неохотно шли на сближение. Тем не менее в самом конце XI в. им все же пришлось сделать примирительный шаг, имевший значение для дальнейшей жизни княжеского семейства.

Любечский съезд 1097 года. Что было главным

Случилось это в 1097 году.

После долгого периода разобщенности, непонимания и откровенного нежелания слышать голос разума, иногда звучавшего в их среде, потомки Ярослава Мудрого съехались в город Любеч, чтобы восстановить распавшуюся цепь управления древнерусской империей.

Святополк Изяславич, Владимир Всеволодович Мономах, Давид Игоревич, Василько Ростиславич, Давид и Олег Святославичи являлись главными действующими лицами этого важного события в жизни Русского дома.

Княжеский совет был настроен на позитивную ноту. Принято считать, что основную цель созыва Любечского съезда выразил Святополк Изяславич в словах: «Почто губим Русскую землю, сами на себе котору дающе? А половци землю нашу несуть разно, и рады суть, оже межю нами рати. Да ноне отселе имемся в едино сердце, и блюдем Русьские земли»³³⁴.

В этой интерпретации, взятой мною из Лаврентьевского летописного списка, главный акцент сделан на внешней опасности, угрожавшей империи русов. Святополк Изяславич вроде бы и говорит о пагубности междоусобных войн, но только лишь применительно к половцам и совместной борьбе со степью.

Однако если мы обратимся к другим источникам и посмотрим, как звучит фраза Святополка Изяславича, скажем, у В.Н. Татищева, то увидим нечто новенькое, что значительно изменит смысл всего обращения. Согласно версии В.Н. Татищева, взявши слово, Святополк Изяславич первым делом обвинил участников съезда во взаимном разорении и убийстве; «не имея прежних доходов, – говорил он собравшимся, – вы отнимаете друг у друга имущество и людей, чтобы увеличить свое “имение”; вы потакаете половцам, – бросал он им справедливые упреки, – нападения которых ведут к убыли населения и запустению многих мест» (курсив мой. – С.М.)³³⁵.

Пояснение В.Н. Татищева дает правильный ключ к пониманию причин и следствий кризиса русской системы власти: неразбериха в наследовании вызывала затяжную войну среди князей и вела, в свою очередь, к такому разорению, что Рюриковичам пришлось отнимать друг у друга «имущество и людей», чтобы восполнить возникший недостаток рабочих рук. Есть в татищевской версии и весьма прозрачный намек на экономическую причину усилившейся межкняжеской вражды. Святополк Изяславич указывает на усыхание «прежних доходов». И хотя экономика не является главным предметом моего исследования, укажу все же, что к концу XI в. «европейская торговля между югом и севером переместилась на запад»³³⁶. Торговый путь «из варяг в греки» хирел на глазах, на Волхове и Днепре, скорее всего, усиливалось пиратство, провинции бывшей империи замыкались на внутреннем производстве и потреблении, а нестабильность политической обстановки довершала неприглядную картину всеобщего кризиса.

Вернемся, однако, в Любеч на съезд 1097 года.

В «погибели» русской земли от страшной семейной войны был главнейший вопрос Любечского съезда. Именно поэтому его самым важным решением стало введение принципа правления по «отчинам» («кождо да держить отчину свою»)³³⁷. Таким способом архитекторы «Любеча» надеялись перекрыть границы для взаимного разбоя и сохранить империю в общей власти семейства. О пресловутом единстве Киевской Руси никто из них даже не думал. Русская правящая верхушка растащила гигантскую корпорацию на отдельные ООО, при этом сохранив полную уверенность в своем праве управлять ее бывшими провинциями на семейно-родовых началах.

Решение съезда, кажется, удовлетворило всех участников. Собственно, «Любеч» подтвердил систему территориальных уделов, намеченную еще Ярославом Мудрым. Делегаты отдали Святополку Изяславичу Киев со всею областью к западу от Днепра, Мономах получил «частный удел отца своего»: Переяславль южный, Смоленск, Ростов, Суздаль и Белоозеро. Братья Святославичи вернули себе власть над Черниговом, Муромом и Рязанью. Отцовские уделы получили князья, правившие на правобережье Днепра³³⁸.

Русская корпорация могла праздновать успех, если бы не перманентная неспособность князей мирно жить в своих гнездах. Уже вскоре не кто иной, как главный устроитель «Любеча» Святополк Изяславич, первым нарушил букву мирного договора 1097 г. и развязал новую междоусобную войну на территориях днепровского Правобережья.

Вопросы к Русскому Дому времен старших и младших Ярославичей

Так почему же за двести с лишним лет своего господства русы оказались бессильны создать полноценное государство, в котором существовала бы система управления с обратной связью?

Лучше всего на этот вопрос ответил В.О. Ключевский. Характеризуя поколение детей и внуков Ярослава Мудрого, он писал, что, подобно своим далеким предкам, они по-прежнему оставались вождями «военно-промышленных вражеских компаний»³³⁹. Между князьями не было единства. Рюриковичи из Ярославовой ветви, как совокупный политический субъект, отвечали за судьбу Восточно-Европейской равнины. На беду, в семействе сложились неэффективные политические традиции. В.О. Ключевский образно называл их произволом «личной удали»³⁴⁰.

До Любечского съезда, который многие историки считают важной вехой на пути эволюции русской системы управления, князья и консолидировавшиеся под ними русы были лидерами и солдатами военно-фискальных подразделений великой территориальной империи, формально сохранявшей свое неустойчивое единство под властью великих князей.

Свои уделы они рассматривали в качестве плацдарма для ведения братских войн. Это были князья, не знавшие, где и зачем они княжат. В мыслях каждый из них хотел бы занять киевский трон. Зараженные имперской идеей, они проводили жизнь в династических распрях и семейных спорах. Вражда питала их поступки гораздо больше, чем иллюзорная «филадельфийская» любовь.

На такой основе трудно было сформировать платформу для долгосрочного сотрудничества. Родственные связи лишь ограничивали круг участников междоусобных войн и только. С другой стороны, они же создавали для них благодатную почву.

Во второй половине XI в., после почти сорокалетнего правления Ярослава Мудрого и его детей, в русском сознании стало формироваться понятие «отчины». Превращение временных уделов, где Рюриковичи исполняли директорские функции от лица империи, в «отчинные» владения должно было примирить семейство и по возможности укрепить его коллективную власть. Некоторые из творцов «Любеча» очень на это рассчитывали.

На практике же введение «отчинной» модели управления спровоцировало распад древнерусской империи на самостоятельные уделы.

Решения Любечского съезда и русская экспансия. Так ли принципиальны были изменения?

Съезд в Любече торжественно подтвердил и закрепил волю Ярослава Мудрого, передав внукам то, что было завещано их отцам. После этого Русская земля даже формально перестала быть владением единого рода. Она превратилась в совокупность отдельных «отчин», которым наследовали разные ветви Варяжского Дома.

Русская реальность после 1097 г. изменилась, но все же некоторые детали оказались неподвластны переменам: перед расставанием князья-делегаты «Любеча» целовали крест и поклялись, что русская империя, как и раньше, будет для них общим «отечеством»³⁴¹.

Это заявление вытекает из идеи сакральности и неделимости «Русской земли», которую исповедовали все Рюриковичи. Решением Любечского съезда потомки Ярослава подтвердили, что готовы и дальше господствовать над туземным населением и владеть землями автохтонов, как своим общим достоянием.

Любечское замирение закончилось грандиозной декларацией. Она создала благоприятные условия для раздела сфер влияния между расплодившимися «гнездами» правящего дома, которые, как мы вскоре увидим, будут еще не раз пересматриваться и нарушаться. Русы, реформировав управление, сохранили власть над вотчинами и уделами, и это было для них важнейшим результатом.

Большая русская корпорация распалась, но не исчезла. На ее месте появилось множество клонов, взявших на себя ее функции.

С другой стороны, Русь после «Любеча» – это уже не просто территория, предназначенная для сбора дани и ведения династических войн.

Уделы после решения 1097 г. превратились в собственность княжеских семейств. По своей географии они нередко совпадали с границами завоеванных некогда славянских и финских протогосударств.

С точки зрения средневекового права, «отчины» были формой наследования от отца к сыну, и в этом смысле между «уделом» и «отчиной» не было разницы.

Однако у князей существовало и другое, более узкое понимание «отчины», которое соответствовало таким понятиям, как «княжеское хозяйство», «домен», «аллод», «бокленд» или «вотчина».

О вотчинах и начале их формирования мы уже говорили в главе IX. Во времена Олега вокруг Киева начали появляться первые княжеские хозяйства, создававшиеся за счет колоссальных доходов правящего дома. Экономика вотчин основывалась на принудительном труде.

После Ярослава Мудрого, с переходом к удельному владению, развитие вотчины было предопределено на долгие годы вперед. Такая вотчина/отчина, населенная холопами и связанная с городским замком и его дружинным гарнизоном, была территориально-административным центром жизни каждого русского княжества.

Она-то и олицетворяла для Рюриковичей «Святую Русь». Здесь, на этой ограниченном несвободой пространстве, развивалась русская цивилизация. Все, что лежало за пределами вотчинных (читай, личных) княжеских владений, оставалось колониальным достоянием правящего дома – проблемной территорией с варварским населением.

Князья-патриоты? Теория «вынужденного консенсуса»

В свете сказанного выше о русских князьях X–XI вв. совершенно по-новому предстает вопрос об их долге и патриотизме.

На страницах летописей наши князья нередко выглядели героями. Особенно ярко это проявлялось, когда они отражали какую-либо внешнюю опасность.

Но, по мнению многих историков, совершенно неверно путать средневековые войны с патриотизмом, понятия о котором в те времена не существовало. Вступая в стычки с внешними врагами, князья всего лишь выполняли обязательства, свойственные всем завоевателям. Они защищали население в обмен на право собирать корм и дань с подчиненных уездов и областей³⁴². Князья не являлись настоящими защитниками народа, так как не были его частью и не стремились прославиться среди славяно-финского плебса. В.О. Ключевский называл такую деятельность князей «оборонительными услугами».

От себя добавлю, что это были навязанные услуги, так как находившиеся под русской властью славяне и финны не могли выбирать защитников по собственному усмотрению.

В Любече князья объединились и пошли воевать с половцами не для того, чтобы защитить Родину. Они сделали это ради сохранения подданных, без которых невозможно было княжить и повелевать. Они защищали также свои заселенные челядью отчины.

Иначе говоря, Рюриковичи X – второй половины XI вв. еще не доросли до понимания патриотизма как заботы о благе народа. То же самое относится к русским князьям XII века.

Отношения русского правящего класса с населением Киевской Руси и позднейших уделов лучше всего объясняет теория «вынужденного консенсуса» или общественного договора, но никак не взгляд на князей, как на выдающуюся плеяду патриотов, которой симпатизировали их подданные.

Русы давно уже воспринимались восточными славянами как неизбежное зло. Они требовали дани, вели на землях подданных междоусобицы и разоряли поселян воинским постоем. Лишь в редкие периоды затишья русы не вмешивались в чужую жизнь. На этом, собственно, и строился шаткий мир между завоевателями и колониальной массой древнерусской империи.

Когда Рюриковичи впадали в междоусобную горячку и начинали срывать зло на «смердах», земледельческое население переставало соблюдать негласный договор с властью и утекало на восток, к верховьям Оки и Волги.

Поскольку князья воевали практически в непрекращающемся режиме, следует признать, что продолжение славянской земледельческой колонизации Восточно-Европейской равнины во многом имело вынужденный характер, вызванный политической неадекватностью членов Рюрикова Дома.

Русские города и славянские городища – урбанизация империи

Переход правящей корпорации в форму товарищества собственников недвижимости, в котором у каждого князя был личный кусок удельной земли, подстегнул давно уже начавшийся процесс создания русских городов. Чтобы укрепить положение князей в их уделах, одних только вотчин с холопами не хватало. Нужны были политические и экономические центры, максимально лояльные к власти, производящие предметы войны и обихода и поддерживающие князей в их начинаниях.

Сознавая это, Рюриковичи повсеместно возводили крепости-погосты³⁴³, откуда осуществляли свой узаконенный грабеж славянских и финских земель. За их толстыми стенами они устраивали свои ставки, в них квартировали княжеские дружины, там же складывался русский административный аппарат.

Сельские жители по привычке чурались этих страшноватых замков, и на ранних этапах все население княжеских городов состояло из холопов и ратников.

Русское градостроительство осуществлялось в противовес славянским городам, которые не без причины казались русам враждебными центрами оппозиции.

Напомню, что у восточных славян развитая городская жизнь существовала уже в VIII веке. Сотни мелких городков объединялись вокруг столичных центров славянских земель³⁴⁴ наподобие Киева или Искоростеня.

До нас дошли уникальные сведения баварского анонимного географа IX в., писавшего, что во второй половине IX в. бужане имели 230 городов, «многочисленный народ» уличи – 318 городов, волыняне – 70 городов и так далее³⁴⁵. В доваряжский период в них развивались ремесло и торговля, формировалась собственная система управления в лице местных княжеских династий и так далее.

Завоевывая славянские земли и опираясь на военную силу своих дружин, Рюриковичи создавали на оккупированной территории собственную сеть подконтрольных им городов.

В IX в. они возвели 25 городов, в XI в. – 64, в XII в. – 135 и в XIII в. – 47 новых городских центров³⁴⁶. По подсчетам М.Н. Тихомирова, с IX в. по 1237 г. русы построили 271 город, а их общее количество к началу монгольского периода было не менее 300³⁴⁷. Градостроительный бум пришелся на XII в., проявился в следующем столетии и был искусственно остановлен в середине XIII в. монгольским завоеванием.

У Рюриковичей накопился богатейший опыт формирования городской среды, который они приобрели, стягивая людей в окрестности Киева, Чернигова и Переяславля (то есть в «Русскую землю»).

Способов решить проблему заселения с нулевой отметки было несколько. Согласно первому, русы объявляли свободный доступ в город беглым рабам. Второй состоял в том, чтобы переселить на новое место жителей из других городов своего же удела. Третий предполагал воспользоваться военнопленными. Наконец, можно было привлечь иностранных князей с их людьми, разрешить им селиться и, соответственно, основывать города в границах своего княжества.

Все эти способы, в той или иной степени, использовались в ходе урбанизации древней Руси.

Приведу несколько примеров. «Повесть» рассказывает нам, как князь Владимир I, один из самых активных строителей конца Х – начала XI вв., в города по Десне, Востри, Трубежу, Суле и Сугне «нарубил мужей лучших от словен, от кривичей, и от чуди, и от вятич, и от сих насели грады»³⁴⁸. Так же он поступил при строительстве Белгорода в 991 г., скомбинировав его население из жителей других городов³⁴⁹. В 1032 г. пленные поляки были посажены Ярославом Мудрым на Роси, где им приказали строить городки³⁵⁰. Печенежский князь Илдей был принят Ярополком на службу и получил от него «грады и власти», населенные славянами³⁵¹. В 1259 г. при заселении королем Даниилом Галицким города Холм в мещанское сословие записывали прихожих немцев «русь» (?), ляхов и других иноземцев, а также бежавших от крымского хана мастеров³⁵².

Да и сам стольный Киев заселялся сначала полянами, потом русами и беглыми рабами, чья родословная никого не интересовала. Уже с конца Х в. было трудно определить, из каких мест прибыли в тот или иной город его жители, к какому этносу принадлежали и на каком языке разговаривали их предки.

Неожиданным результатом массовой урбанизации «по-русски» стало появление на окраинах империи независимых «холопьих» городов³⁵³. Далеко не все рабы, сбежавшие от иноземных господ, желали подставлять свои шеи под ярмо русского холопства.

Так русская власть в итоге перекроила социально-пространственную реальность бывших славянских протогосударств.

Политические центры переместились в русские города, тогда как масса славянских городищ пришла в запустение и полный упадок.

Как указывал И.Д. Беляев, строй правления в славянских землях, «еще не признававших власть русского или киевского князя, где продолжали держаться старые порядки с вечем и племенными князьями <…> по мере подчинения славянских племен <…> постепенно уничтожался, и ко времени Ярослава великого, т. е. через 150 лет от прибытия Рюрика, окончательно уничтожился, и остались только два типа правления – Новгородский в Новгородской земле и Киевский во всех других владениях Руси, или, как тогда уже называли, в Русской земле»³⁵⁴.

Новое городское население, пришлое, в большинстве своем нищее и неустроенное, во многом зависело от князей и охотно поддерживало своих благодетелей. Особенно эти отношения были характерны для восточной части Руси. Суздальцев, например, или владимирцев нередко попрекали низостью происхождения и «клеили» им унизительную кличку «плотников», намекая на рабские корни³⁵⁵.

Однако оба города успели побывать столицами Владимиро-Суздальского княжества и, при случае, всегда выступали вместе со своими князьями. Даже если и возникали трения между городским плебсом и их сиятельными патронами, все равно новое мещанство чувствовало себя в большей связи с княжеским родом, чем с «неотесанной» деревенской массой.

Часть четвертая
Чудское захолустье. Экспансия Ростово-Суздальского края

Глава XII
Кому «чудское захолустье», а кому мать родная земля

Финно-угры в «русском» Поволжье

В древности обширные земли в пространстве между Волгой и Окой до самой точки их слияния на волжской стрелке были заселены финно-угорским народом меря. Впервые меряне появились здесь в VII в. до нашей эры. То есть к IX в. они владели Волго-Окским междуречьем более тысячи лет³⁵⁶.

Это был многочисленный народ, занимавшийся охотой, земледелием и скотоводством, знавший литейное и ювелирное дело, ткачество и другие ремесла. В середине IX в. часть мери обитала по берегам Клязьмы, около озер Неро (Ростовское) и Клещина (Переяславское). Волга между ее притоками Мологой, Шексной и Унжей также была заселена мерянскими племенами.

Следы проживания финно-угров в центре будущей Великороссии запечатлены в тысячах названий сел, рек и урочищ Московской, Тверской, Калужской (северные уезды), Тульской и Рязанской губерний³⁵⁷. Даже в имени Москва-реки, от которого произошло название столицы России, спряталось финское слово «ва» или «вода» в переводе на русский язык³⁵⁸.

Археологи находят поселения мери около Москвы (Дьяково), под Ярославлем (Попадьинское селище), в Ярославском и Костромском Поволжье (Березняковские и Дурасово городище) и так далее³⁵⁹. По данным М.К. Любавского, собранным еще в начале ХХ в., племена мери занимали территорию Ярославской, Костромской, Московской губерний, а также северную часть Владимирской примерно до течения Клязьмы³⁶⁰.

Рядом с мерей на нижней Оке в IX в. обитал родственный ей финноязычный народ мурома³⁶¹. Мы не задумываемся над тем, что кажется очевидным, но русское слово «Ока» тоже имеет финское происхождение: «jiki», по-фински означает «река»³⁶².

Севернее Волги, на Белом озере, жили племена финского народа весь. Дальше, в Среднем Поволжье, находились земли восточных соплеменников ростовской мери – черемисов и мордвы.

До прихода славян финно-угры поддерживали торговые связи с балтами на северо-западе и ананьинскими племенами в Прикамье. Торговля в основном имела меновый характер³⁶³. Однако результаты археологических исследований подтверждают, что меряне вели торговые дела с другими странами еще до прихода к ним варяго-русов. Мерянские поселения не отличались высокой плотностью, но за тысячу лет существования финно-угры освоили большинство пригодных для жизни и ведения хозяйства участков Северо-Восточного Поволжья.

Все сначала…

Славянская колонизация будущей Ростово-Суздальской земли длилась несколько веков и началась с севера, силами переселенцев из Великого Новгорода.

Примерно в IX–X вв.³⁶⁴ в северные районы края, который по аналогии можно было бы назвать русской Трансильванией – ибо Трансильвания буквально переводится как Залесье, Залесский край, – начали проникать колонисты из Ладоги и Новгорода. Их первое появление было отмечено в окрестностях Твери, Углича, Костромы и в соседних приволжских районах.

Первый исследователь финских древностей, граф А.С. Уваров, в далеком 1871 г. сделал вывод о том, что «…водворение славянских пришельцев, или вернее – их ославянение финского племени под напором новгородского влияния – не обошлось без кровопролитий»³⁶⁵. Современные археологические находки подтверждают эту мысль. По мнению археологов, поселки славянских колонистов с поразительной частотой возникали на месте памятников финноязычной мери или в непосредственной близости от них³⁶⁶.

Полная картина новгородской колонизации нам доподлинно неизвестна, но, скорее всего, финнам пришлось пережить те же этапы, через которые прошли когда-то восточные балты.

Как и в балтских землях Беларуси, Пскова и Смоленска, сначала среди туземцев должны были появиться славянские торговцы и отдельные смельчаки, отшельниками селившиеся в чудской глухомани. Затем очередь доходила до разбойничьих славянских ватаг, промышлявших грабежом и насилием. За ними нарастающим темпом должны были подтянуться «мирные» обозы и начаться массовое заселение финских земель.

Многие годы по окраинам мерянских уездов селились два типа переселенцев – смерды, бежавшие от неурожаев на более плодородные почвы, и охотники за пушным зверем³⁶⁷. Руководящую роль в северной колонизации играли новгородские бояре и крупные купцы, чьи интересы распространялись на землю, пушнину и рабов.

Новгородская республика была относительно небольшим государством и не могла сформировать корпус колонистов, достаточный для захвата всего Волго-Окского Залесья. Поэтому туземцы сохраняли за собой часть исконных земель. Примерно в XI в. натиск «северян» в Залесье начал ослабевать, но в это время³⁶⁸ на землю ростовской мери стали внедряться колонисты из среднего и верхнего Поднепровья³⁶⁹.

Южные переселенцы появились в верховьях Оки и Волги в период, когда империя Рюриковичей распадалась на уделы и княжеские войны полыхали в центре Киевской Руси. К XI в. стычки колонистов с аборигенами переместились в приграничную зону, где славяне продолжали теснить остатки мерянских племен.

Особо высокая конфликтность отношений наблюдалась в Костромском Поволжье: здесь сопротивление финнов было столь упорным, что их полная ассимиляция и включение костромского «уезда» в общий фонд русских земель окончательно произошли только в XII веке³⁷⁰.

Вместе с колонистами XI–XII вв., а вернее вместе с князьями и священниками, в Залесский край пришло чуждое аборигенам христианство. В «Сказании о построении града Ярославля» сохранилось упоминание о том, как Ярослав Мудрый ходил крестить язычников-мерян в селище Медвежий угол.

Судя по характеру рассказа, обращение финнов к новой религии велось с применением военной силы. Не зря «Сказание» называет мерю «злыми людьми поганой веры»³⁷¹, которых приходилось обуздывать огнем и мечом. Культурологический аспект славяно-русской колонизации требовал уничтожить языческое бытование «поганых» финно-угров. Сами они должны были превратиться в часть податной массы христианского социума.

Своеобразие ситуации, сложившейся в Залесском крае к XI–XII вв., состояло в том, что русы оказались там гораздо раньше славянских колонистов.

Ростовская меря (чудь) попала под их влияние во второй половине IX века. С 859 г. меряне платили дань варягам, с 882 г. были пактиотами и данниками руси. Однажды они даже участвовали в коллективной экспедиции на Царьград.

Когда в Залесье прибыли первые славянские колонисты, русы владели водными путями и крупнейшими городами Верхнего Поволжья. В итоге славяне во многих случаях селились на землях, хотя и занятых финнами, но находившихся под контролем русских князей.

Что касается второй волны славянского переселения, то, по сути, она явилась не внешней, а внутренней колонизацией земель, уже считавшихся частью древнерусской империи.

В XI в. влияние Новгорода в Залесье ослабло, и вся эта область полностью перешла в руки переяславских князей³⁷². Вторая волна славянской колонизации совпала по времени с переходом империи русов к вотчинному укладу, когда Рюриковичей начинают активно интересовать рабочие руки. Если ты владеешь собственным уделом, трудно отказаться от соблазна сделать его самым богатым, самым сильным и многолюдным из всех.

Вот почему в XII–XIII вв. местные князья способствовали притоку колонистов, приглашая их селиться на свободные или освобожденные от чуди места.

«Заблудящая чудь», святой Леонтий Ростовский и бегство черемисов

Несмотря на скупость русских летописей, авторы которых мало интересовались ходом славяно-русского заселения, мы все-таки знаем как минимум о двух антиколониальных выступлениях в Залесском крае, случившихся в 1024 и 1071 годах.

Оба восстания имели религиозную окраску, но их истинная подоплека лежала в сфере колониальных отношений между финнами, русью и славянскими переселенцами.

В 1071 г. дело дошло до того, что «заблудящая чудь» убила епископа Леонтия Ростовского, объявленного вскоре после этого святым.

Летопись не говорит нам о том, какими мерами подавлялось восстание, но убийство высокопоставленного священника и отказ от признания веры не могли остаться не отмщенными. Мы не погрешим против исторической правды, если предположим применение князьями, а может быть, и колонистами, методов террора и массовых экзекуций.

В «Истории о Казанском царстве» есть упоминание о черемисах, живших до прихода славян около Ростова. «История» повествует, что из-за религиозных притеснений и нежелания креститься черемисы ушли на Среднюю Волгу. Убегая от русского крещения, князья и старейшины черемисов увели свой народ в гораздо более гостеприимную Булгарию³⁷³.

Это стремительное бегство могло произойти в ходе княжеских репрессий против туземного бунта.

Кульминация славянского давления на поволжских финно-угров пришлась на XI век. Не случайно, что и последнее упоминание мери, как самостоятельного этноса, в летописях относится к концу этого же столетия.

Уже в следующем веке имя этого народа полностью исчезает из источников. В Ярославском Поволжье до XV в. будут вспоминать о какой-то мери, жившей здесь до прихода славян, обожествлявшей медведя, видевшей в утке прародительницу мира, поклонявшейся «синему» камню на берегу Плещеева озера и славянскому идолу Волосу, которого меряне позаимствовали у своих гонителей³⁷⁴.

Явление великоросса

Академик В.О. Ключевский считал, что исторически встреча славян и финнов была предопределена всем ходом предшествующих событий.

С его мнением трудно не согласиться. Сомнение вызывает другое.

Наш выдающийся историк описал встречу славян и финнов в мирных тонах. Опираясь на русские народные предания, в которых «не сохранилось памяти об упорной повсеместной борьбе пришельцев с туземцами»³⁷⁵, В.О. Ключевский выстроил концепцию формирования великорусской народности, положив в ее основу принцип бесконфликтного слияния дружеских этносов.

На самом же деле финны были просто задавлены хлынувшими на них колонизационными потоками с севера и юга.

Когда на окраинах расширявшегося Ростово-Суздальского княжества шли пограничные бои с отступающей мерей, вокруг Ростова и Суздаля, Владимира и Ярославля финны уже подвергались массовой ассимиляции. В XI в. в Ростове оставался лишь один район, населенный финноязычной чудью. Не исключено, впрочем, что к этому времени он просто назывался «чудским концом», но имел уже смешанное население.

В.О. Ключевский был прав в том, что коренные народы Ростовского края, пережив волнения Х-XI вв., в дальнейшем снизили накал сопротивления и покорно везли свой «урок» на погост в «Арсу»³⁷⁶, как называли они город Ростов³⁷⁷.

Надо думать, что именно к этому периоду относятся замечания исследователей о «доступности» финских женщин, сильно помогавшей метизации³⁷⁸. Исчезая, меряне навсегда оставили свои черты во внешнем облике, и особенно в лице занявшего их место великоросса.

«Наша великорусская физиономия, – писал В.О. Ключевский, – не совсем похожа на общеславянский тип; другие славяне, признавая в ней общеславянские черты, однако отличают и некоторую чужую примесь. Так, например, скуластость великорусского лица, его смуглый цвет и всем известный великорусский нос луковицей, покоящийся на широком основании, признаются чертами, приобретенными от финских туземцев»³⁷⁹.

Финский колорит вошел и в великорусский язык с его откровенным «аканьем» и другими отличиями от языковой нормы восточных славян. Благодаря финнам в славяно-русской мифологии закрепился языческий культ леса и воды с его лешими и водяными.

Культура великороссов восприняла от финнов нормы язычества и совершила шаг назад по сравнению с киевским христианством³⁸⁰. В преданиях великорусских святых, писал В.О. Ключевский, встречаются «плохо прикрытые христианскими формами» следы поклонения камням и деревьям, взятые великороссами у финнов³⁸¹.

Финским народам Верхнего Поволжья суждено было стать одной из двух групп великоросского населения Ростово-Суздальской земли, сформировать основу ее так называемого «сельского класса»³⁸².

Великоросс, как новый этнографический тип, сформировался в деревенской глуши из смеси финской и славянской крови. Без преувеличения можно сказать, что просторы Залесского края стали колыбелью новой породы людей – полукровок без роду и племени, привыкших опираться на собственные силы и уповать на волю своих полухристианских-полуязыческих богов.

Культура великоросса формировалась в условиях, когда его жизненное положение оставалось неопределенным и весь ход истории Северо-Восточной Руси толкал его к бродячему образу жизни и ведению «кочевого» хозяйства. Удивительным образом события поворачивались так, что великорусская деревня становилась опорой русской экспансии, а русские князья – его главной движущей силой.

По муромской дорожке

Согласно «Повести», Муромский край с его финно-угорскими племенами был присоединен к Новгороду Рюриком в 862 году³⁸³. Русы захватили тогда Муром на Оке и ассимилировали его ближайшую округу.

Остальная часть края, обложенная данью, в относительном спокойствии прожила до начала XI века. Природная жизнь муромы протекала в размеренной системе координат.

Согласно археологическим данным, в их семьях царило равноправие, женщины и дети пользовались уважением и не считались собственностью отцов и мужей, как это было заведено у славян. Мужчины совмещали хозяйственную работу и обязанности по защите семьи от врагов³⁸⁴.

Археологи повсеместно находят в Муромском крае следы зажиточности³⁸⁵. До прихода славян здесь было развито кузнечное и литейное дело, мужчины в свободное время занимались шорным, столярным и скорняжным ремеслами; женщины изготавливали войлок, пряли пряжу, делали ткани и рогожу³⁸⁶.

Муромские купцы торговали со странами Востока, Юга и Запада³⁸⁷. Из каспийских стран в Муром поступали «богатые шелковые ткани, дорогие серебряные наборы ремней, удила…, круглые стремена, бусы, серебряные бусы и значительное количество серебряной монеты»³⁸⁸. От славян мурома получала пряслица из красного шифера, производимые в Волыни³⁸⁹.

Тягаться с отрядами воинственных славян или дружинами русов мирные обитатели Муромского края не могли. Поэтому уже к концу XI в. наблюдатель увидел бы здесь ассимилированное население, в котором доминировали пришельцы, тяготеющие к торговле и речному разбою. В.Н. Татищев писал, что в это время на Волге и Оке случалось множество нападений, убийств и грабежей, которым подвергались иностранные купцы³⁹⁰.

Муромский край не обладал плодородными землями, что встречались в опольях Ростова и Суздаля.

Как писал местный географ XIX в., «…сыпучие пески покрывают всю эту волость; ближе к Оке они то скатертью выходят прямо на поверхность, то сменяются болотами, заводями, луговыми землями и бесплодными лысинами, изрытыми ямами и испещренными жалкими зарослями ивняка; только вдоль Оки на некотором расстоянии от нее, в виде отдельных оазисов, расположился ряд деревень, окруженных полями, а дальше за ними хвойные леса, прерываемые торфяниками, торфянистыми болотами, скрывают те же желто-белые пески»³⁹¹.

При таких почвенных условиях деревни в один-два двора были самой подходящей формой расселения на окском Левобережье. Именно так с древности здесь селились туземцы, так же, подражая исчезающей муроме, жили на Оке русские крестьяне вплоть до конца XVII века³⁹².

Как писал В.О. Ключевский, жители таких мини-деревень изыскивали место для пашни, рубили и жгли лес, чтобы в образовавшейся золе вырастить несколько урожаев³⁹³. Через пару-другую лет, когда плодородие почв резко ухудшалось, они переходили на новое место, чтобы заново начать земледельческий цикл. Такие приемы обработки земли «сообщили подвижной, <…> кочевой характер <…> хлебопашеству»³⁹⁴.

Именно по этой причине славянская колонизация Муромской области имела более цивилизованный характер, чем в земледельческих оазисах Ростова и Суздаля, ведь здесь не нужно было выдавливать туземцев из плодородных ополий. Археологические исследования подтверждают факт мирного сосуществования и культурной диффузии между пришлыми кривичами и туземной муромой³⁹⁵.

Год за годом, десятилетие за десятилетием двигались славянские колонисты на северо-восток, пока не уткнулись в естественную преграду, очерченную нижним течением Оки и верхней Волги.

На этом рубеже славянская народная колонизация завершилась.

Понадобилось время, чтобы на обширной территории Залесского края окончательно сформировался новый великорусский этнос, переваривший в своем чреве новгородцев, кривичей, вятичей, мерю, мурому и другие финские народы.

Вся дальнейшая история территориальных захватов, которая вскоре ознаменуется вторжением в Нижегородское Поволжье, будет результатом деятельности великорусского народа и правящих им русских князей.

Глава XIII
Ростово-Суздальское княжество и клан Мономаховичей: центр передвигается на восток

Становление Северной Руси – новгородское влияние

Генетически Ростов тянул к Новгороду, и вначале опирался на поддержку Новгородской земли, жадно впитывая ее республиканские традиции. По мере выделения Ростова из других залесских городов, он все больше тяготел к сепаратизму.

Синтезировав функции торгово-ремесленного посада, княжеско-административного центра и столицы территориального округа³⁹⁶, Ростов стал средоточием большой власти, часто лишь номинально зависящей от Киева.

Деньги, водившиеся у ростовских бояр, подкрепляли эту власть материально. Природа и география дали Ростову важные преимущества. Удобное расположение на берегу рыболовного озера, близость соляных источников, связь с Волжским торговым путем и плодородные земли Ростовского ополья – все эти факторы работали на его процветание.

На ростовских, а вместе с ними и суздальских боярах стоит остановиться особо.

Судя по источникам, в обоих городах сформировались сильные городские общины с развитым вечевым строем.

Из летописей и «Русской правды» с трудом, но все-таки извлекаются сведения о ростово-суздальской аристократии – так называемых «градских старцах», составлявших костяк местного (земского) боярства. Их предки были новгородцами, что только усиливало вечевые предпочтения залесских городов.

Богатые северные колонисты скупали плодородные участки ростово-суздальских ополий и сажали на них вольных (и не только) выходцев из Новгорода – людей, близких им по духу и всегда готовых поддержать своих «патронов». Благодаря прочным связям с низшими слоями города ростово-суздальские бояре обладали колоссальным влиянием³⁹⁷ и держали в своих руках нити политической жизни едва ли не всего Залесья. Мнение этих людей учитывалось в решениях вечевых сходов.

В.О. Ключевский, много занимавшийся северным самоуправлением, считал, что «промышленная партия» была одной из влиятельных сил в Ростовской области, могущая на равных конкурировать со служилой аристократией. «Промышленники» (читай, земские бояре) существовали в Ростовской земле уже при Юрии Долгоруком, который, в силу некоторых причин (разговор о них еще будет), умел находить с ними общий язык³⁹⁸.

В конце Х – начале ХI вв. Ростов превратился в центр Залесского края, став третьим по значимости городом Киевской Руси. Вокруг него по берегам озера Неро выросло около двадцати крупных поселений-спутников³⁹⁹.

По сути, это была большая колония, переросшая свой зависимый статус и готовая к борьбе за самостоятельность.

Схожая картина наблюдалась в Суздале и ряде других северных городов.

Крупный разлад в семействе Рюриковичей, оформленный Любечским съездом, уже с конца XI в. создавал условия для выхода Ростовского края из-под власти Киева.

Ростовские элиты мечтали о политической свободе, но для решения сложных организационных задач, для того, чтобы сплотить вокруг идеи независимости большие массы людей, им требовался общепризнанный лидер. По условиям того времени, на эту роль мог претендовать только князь.

Здесь-то и начинались проблемы для ростовского земства с его идеей территориальной независимости. Известно, что уже при детях Мономаха Ростовский край попал под сильное влияние князей. Логика исторического развития подталкивала Мономаховичей и ростовское боярство к совместным действиям против устаревшей киевской власти.

Но вот вопрос: к одинаковым ли целям стремились ростовские горожане и северорусские князья? Посмотрим, какой ответ дают на него источники.

Появление Ростово-Суздальского княжества: Мономаховичи борются за лидерство

Первый русский наместник Ростова, расположенного на месте легендарной Арсы⁴⁰⁰, был назначен Рюриком⁴⁰¹. При Олеге Вещем «в Ростове сидел князь под Олегом суще»⁴⁰², не Рюрикова рода. После смерти Олега в 912 г. территория Ростовского края на некоторое время вышла из-под контроля русских князей, но уже при княгине Ольге ее зависимость от Рюриковичей была восстановлена. Ростов перешел в прямое подчинение Киеву, что подтверждается податной реформой 947 года, коснувшейся его в том числе⁴⁰³.

При Владимире I наместником Ростова впервые был назначен природный Рюрикович. Им был сын великого киевского князя Ярослав Мудрый⁴⁰⁴, управлявший городом и краем более десяти лет. Затем в Ростове некоторое время княжил Мстислав Владимирович, сын Владимира Мономаха⁴⁰⁵. И хотя в остальное время столицу Залесья возглавляли княжеские наместники, все же эпизодическое появление в Ростове русских князей свидетельствовало о значимости и перспективах Северного края.

Первым самостоятельным правителем Ростово-Суздальской земли был сын Владимира Мономаха, князь Юрий Владимирович Долгорукий (1113–1157). Благодаря его настойчивости, а еще больше с подачи его даровитых сановников, Ростово-Суздальское княжество пополнилось новыми колонистами, военнопленными и другими категориями пришлого населения.

Демографические изменения, произошедшие к середине XII в., были настолько значительны, что всего лишь через пятьдесят лет сын Юрия Долгорукого, Всеволод III, по праву считался сильнейшим русским государем, обладателем множества земель, богатств и командиром непобедимого войска. Образно сила Всеволода III выражена в «Слове о полку Игореве», автор которого утверждал, что при желании русский князь мог веслами «раскропити» Волгу, а Дон вычерпать «шеломами»⁴⁰⁶. Авторская гипербола, видимо, имела под собой реальные основания.

Строй княжеской власти Ростово-Суздальской земли тоже претерпел заметные изменения.

В отличие от центральных земель Киевской Руси, здесь значение князя среди родственников определялось не старшинством, а богатством и величиной удела. Как писал В.О. Ключевский о северных князьях, «чем богаче был удел, тем выше становился князь среди родственников, независимо от степени старшинства»⁴⁰⁷.

Мы еще вернемся к объяснению этого парадокса. Пока же отметим, что обратной стороной этого явления стал новый кризис княжеской корпорации, лишившейся из-за него и принципов, и регламента, и организационной структуры, с помощью которых несколько веков Рюриковичи удерживали власть над своей территориальной империей.

Пройдет еще полторы сотни лет, и в XIII–XIV вв. северорусские князья, оставаясь родственниками по крови, окажутся непримиримыми конкурентами по целям и задачам. Благородные жесты среди них уйдут в прошлое: никому уже не придет в голову мысль уступить старшему место на троне.

Мономаховичи превратятся в «беспорядочную толпу», в которой уважением будут пользоваться только сила и материальное богатство. Каждый из них будет лелеять мечту о неограниченной власти, о богатом и большом княжестве, которое можно получить в наследство, а можно и силой отнять у ослабевшего родственника⁴⁰⁸.

Такое отношение к жизни сильнейшим образом мотивировало русских князей на внутритерриториальные захваты, а также на экспансию еще не покоренных народов.

Русская корпорация сталкивается с фрондой вольных городов

Мономаховичи были потомками завоевателей и сами отличались воинственностью.

Удельное раздробление открывало перед ними новые возможности и альтернативы. Они могли, как прежде, продолжить управлять страной милитаристскими методами или же имели возможность объединиться с городами и укреплять земские начала.

Нетрудно догадаться, что в конечном итоге верх взяла старая привычка к единоначалию и опоре на военную силу.

Рюриковичи всегда подозрительно относились к инициативам с мест: меч в ножнах, кольчуга на груди и верная дружина за спиной казались князьям куда надежнее альянсов и дружбы с простонародьем. Обе тенденции – княжеско-монархическая и земская – крепко столкнулись в городах Ростово-Суздальского княжества.

Впрочем, пока существовала формальная зависимость от Киева, у городского земства и Мономаховичей имелись общие точки соприкосновения.

Князь Юрий Долгорукий первым столкнулся с фрондой Ростова и Суздаля⁴⁰⁹. Ощущая силу городов и нуждаясь в их поддержке, он вынужденно взаимодействовал с местным самоуправлением, но никогда не чувствовал себя в безопасности, находясь в гостях у ростовских или суздальских бояр. Внешним проявлением несовпадения интересов князя и горожан стало возведение Юрием укрепленной усадьбы не в Суздале, которому он благоволил больше, чем Ростову, а в пригородной Кидекше. Юрий стремился обособиться от городского земства, но в то же время хотел держать его в своих руках.

По мере того, как Мономаховичи укреплялись на Русском Севере, противоречия между княжеским двором и земством только усиливались: ни Ростов, ни Суздаль не хотели отдавать свою власть пришлым князьям.

Чтобы сбить спесь с «чумазой» знати, незадолго перед смертью Юрий Долгорукий приказал отстроить новый княжеский двор во Владимире. Князь стремился «отмежеваться от боярских кругов и найти новую точку опоры»⁴¹⁰ в городах, не зараженных бациллой свободолюбия.

Сын Долгорукого, Андрей Юрьевич Боголюбский, гораздо решительнее своего отца продвигал в жизнь монархические ценности. Этим он сильно разочаровал земских бояр, а заодно разошелся со служилым классом ростово-суздальского общества.

Проблема состояла в том, что Андрей, как и его отец, «по заведенному порядку … должен был сидеть и править в старшем городе своей волости при содействии и по соглашению с его вечем»⁴¹¹.

К его услугам на выбор были Ростов и Суздаль.

Но Андрей Юрьевич покинул обе столицы, выразив этим свое пренебрежение к вечевым традициям Севера, и основал княжеский двор в «маленьком пригороде Владимире на Клязьме, где не были в обычае вечевые сходки…»⁴¹².

Вскоре, однако, оказалось, что во Владимире тоже есть боярская партия, готовая оппонировать самовластию князя. Тогда Андрей перенес свой стол в городок Боголюбов под Владимиром. Там он окружил себя «молодшими людьми», или «малыми отроками», и задался целью создать из них лично преданное ему «служилое сословие»⁴¹³.

Вражда городов спасает князей от единого муниципального фронта

Долгорукому и его потомкам сильно повезло в том смысле, что главные города русского Залесья были разобщены между собой и остро соперничали за первенство.

Будучи, по сути, независимыми городами-республиками, во всех делах они, выражаясь фигурально, варились в собственном соку, с подозрением относясь не только к варяжским князьям, но и к своим соседям.

XII в. не был временем широкой интеграции и социального сотрудничества. Люди средневековья умели находить общий язык на городском вече, но чтобы надолго объединиться с другими городами, для этого им не хватало глубины взаимных интересов. На вечевых сходах в Ростове, Суздале или Владимире торжествовал вредный для общеземского дела местечковый патриотизм. (Впрочем, однажды эти города соединят свои силы для общего похода, но рассказ об этом ждет нас впереди.)

Конкуренция между городами ставила их в зависимость от князей во всем, что касалось военного дела. Кроме того, княжеская благосклонность, а тем более наличие собственного князя, защищали город от притязаний других Рюриковичей. Словом, вечевые города не любили князей, но не могли без них обойтись.

Другой проблемой для городского быта северной Руси была, как это ни странно прозвучит, все та же славянская колонизация, с завидным постоянством поглощавшая залесские ополья. Укрепление городов и уплотнение сельских районов создавали объективные предпосылки для возникновения новых территориальных округов с новыми городскими центрами.

С годами в Ростовской земле все заметнее становилось стремление так называемых «пригородов» к независимости, росло их желание выделиться в самостоятельную волость со своим князем, переманить его из старшего города или, на крайний случай, построить у себя княжескую резиденцию⁴¹⁴.

Источники дают нам общее представление об этом процессе.

Изначально высшим авторитетом в регионе обладал Ростов, потому и прозванный современниками «Великим». Но уже в летописании времен Юрия Долгорукого заметно, как Ростов все больше начинает попадать в тень Суздаля. Иногда даже создается иллюзия суздальского главенства в Северо-Восточной Руси.

На самом же деле возвышение Суздаля было результатом искусной политики Юрия Долгорукого, который оказывал ему знаки внимания, чтобы «осадить» высокомерие ростовских кругов.

Именно с попустительства князя на севере сложился политический паритет Ростова и Суздаля, каждый из которых был силен, но ни один не имел исключительного права на старшинство. По словам И.Я. Фроянова, «княжеский стол для Ростова и Суздаля стал общим достоянием, а ростовская и суздальская общины, поделив верховную власть», обрели неофициальный статус соправительниц Русского Севера⁴¹⁵.

Князь переезжал из одного города в другой, поддерживая между ними баланс интересов, а мог, обидевшись на всех, уехать в Кидекшу или в «плотницкий» Владимир, чтобы хорошенько напугать земских нобилей.

Юрий Долгорукий откровенно маневрировал между обеими городскими общинами и ждал момента опрокинуть каждую из них по отдельности или обе вместе. История не предоставила ему такого случая, отложив русскую антимуниципальную революцию на более позднее время. Но пока этого и не требовалось. Уравненные права ростово-суздальского политического класса значительно снижали накал его борьбы за право считаться центром и княжеской ставкой.

Благодаря хитрости Юрия Долгорукого, при нем оба города обходились одним князем и, кажется, привыкли делить его между собой. Не потому ли, когда в 1157 г. Юрий Долгорукий умер, ростовцы и суздальцы совместно посадили на единый княжеский стол Андрея Юрьевича Боголюбского⁴¹⁶.

Русские князья и земские бояре извлекли несомненную пользу из соправления Ростова и Суздаля: возведение Андрея «на отен стол» сразу в двух столицах Северной Руси предотвратило раздробление волости. Андрей Боголюбский господствовал над значительной территорией Залесского края, а Ростов и Суздаль обеспечивали себе «командное положение среди пригородов»⁴¹⁷.

Ростово-Суздальская колония борется за свободу

Теперь самое время вернуться к причине, по которой удерживался утлый мир и сохранялось непрочное согласие между Юрием Долгоруким и ростово-суздальским земством.

Напомню, что во второй половине XII в. Залесский край стремился избавиться от власти Киева и сбросить с себя колониальное ярмо. Ростов и Суздаль откровенно тяготились платить дань южным князьям и не хотели больше посылать военную помощь «Русской земле»⁴¹⁸. Самостоятельно города, конечно, не могли решиться на открытое выступление, иначе на них ополчилось бы все правящее русское семейство.

Но вот, как только Ростово-Суздальская область получила в князья Юрия Долгорукого, «особый круг интересов Суздальской политики»⁴¹⁹, как выразился А.Е. Пресняков, пришел в движение. Для Ростова и Суздаля это было антиколониальное движение. Для князя Юрия, скорее всего, не более чем эпизод семейной жизни княжеского дома.

Первая попытка северян начать антиколониальную войну с Киевом относится к 1154 г., когда днепровской столицей правил Ростислав Мстиславич смоленский. Как сообщает летопись, в то лето пошел Юрий «с Ростовци и с Суждалци и со всеми детми в Русь».

Поход оказался неудачным: из-за начавшейся эпидемии войско северян остановилось в земле вятичей. Где-то возле Козельска Юрия разыскали половцы, нанятые им для войны с Киевом, но даже вместе с наемниками сил было слишком мало. Посовещавшись «с мужи своими и з детми и с Половци», Юрий решил возвратиться в Суздаль⁴²⁰.

Второй поход состоялся в том же 1154 году. Долгорукий снарядил на «Русь» своего сына Глеба, черниговского князя Изяслава Давыдовича и охочих до грабежа половцев. Вместе союзники разбили слабую армию Ростислава Мстиславича, но киевский стол ускользнул от северян, так как его поспешно занял черниговский князь Изяслав.

Северу пришлось организовать третий поход на Киев. На сей раз Ростов и Суздаль не обращались к соседям. Они укомплектовали войско из жителей волости. (Присоединились ли к ним половцы, мы не знаем.) Юрий Долгорукий лично привел ополченцев под Киев.

Изяславу Давыдовичу был выставлен ультиматум, в котором Юрий предъявил свои права на киевский трон («мне отчина Кыевъ а не тобе»)⁴²¹. Видимо, войско северян было столь внушительным, что Изяслав уступил и заключил мир на продиктованных условиях⁴²². Долгорукий заполучил Киев и, утвердившись, роздал киевские волости своим детям, вместе с которыми разошлись по южным селам и городам ростовские и суздальские советники⁴²³.

Ненавистная метрополия лежала у ног победителей, слабая и беззащитная.

Ошибка Юрия Долгорукого

Долгорукий назначил сына Андрея княжить в Вышегороде, у самых границ Киева, Бориса посадил в Турове, Глеба в Переяславе, а Васильку отдал «Поросье»⁴²⁴.

Эти назначения не касались Ростова или Суздаля и остались в них незамеченными. Север сильно взволновало другое решение великого князя: отдать после его смерти оба города младшим детям, Михалке и Всеволоду Юрьевичам.

Скрытое недовольство раздирало Ростов и Суздаль во время крестоцелования, к которому Юрий привел жителей⁴²⁵. «Ростов как старший город вовсе не считал себя собственностью князя, – писал С.М. Соловьев, – пренебрегал его завещанием и считал себя вправе выбирать из княжеского рода кого хотел»⁴²⁶.

Были у северян и другие причины для страха. В Ростове и Суздале подозревали Юрия в желании восстановить в Залесском крае власть Киева. Думали, что после смерти он передаст киевский стол сыну Андрею и восстановит выплату киевской дани.

Однако в этот самый момент князь Андрей нарушил планы отца и «без отне воле» бежал из Вышгорода в Суздаль⁴²⁷.

Андрей Боголюбский возвращается на родину – план на игру

На решение Андрея Боголюбского уехать из «Русской земли» большое влияние оказали бояре Кучковичи, прямые агенты ростовского земства, «лестью поднявшие» Андрея и сопроводившие его в Ростов⁴²⁸. «…Андрей, по совету шурьев своих Кучковичей, – писал Н.М. Карамзин, – удалился в землю Суздальскую, менее образованную, но гораздо спокойнейшую других. Там он родился и был воспитан; там народ еще не изъявлял мятежного духа, не судил и не менял Государей…»⁴²⁹

Старейшие северные города остановили выбор на князе Андрее, зная его нерасположение к киевской Руси и привязанность к родным местам. Ростово-Суздальская олигархия сделала ставку на этого человека, видя в нем образец защитника областных интересов. Андрей, со своей стороны, понимал, что идет против воли отца, но желание перенести «великое княжение в Суждаль и Ростов» пересилило в нем проблески сыновнего почтения⁴³⁰.

Отчасти Юрий Долгорукий сам способствовал бегству наследника. По отзыву современников, основатель Москвы был человеком морально неустойчивым, отличался страстью к разгулу и часто проводил время в пьяных увеселениях. За это, как писал В.Н. Татищев, все вокруг на него «негодовали»⁴³¹. Так что, Андрей имел сыновье право покинуть отца, «с горестью видя народную к нему ненависть…»⁴³².

Но все же у молодого князя имелись и другие резоны, чтобы сменить Киев на Залесье.

Еще Н.И. Костомаров указывал, что Андрей Боголюбский «был слишком властолюбив, чтобы поладить с тогдашним складом условий в Южной Руси, где судьба князя постоянно зависела и от покушений других князей, и от своенравия дружин и городов»⁴³³.

Желание единоличной власти, навязчивое стремление к монархизму, – вот что, прежде всего, руководило поступками Андрея Боголюбского.

Этот сорокалетний человек, привыкший безвыездно жить на окраине⁴³⁴, направил стопы в Суздаль, чтобы осуществить монархический замысел и укрепить на севере русскую великокняжескую власть, ослабевшую на юге. Кучковичи лишь подтолкнули Боголюбского к поступку, на который он внутренне всегда был готов.

По словам С.М. Соловьева, князь «Андрей прибыл на север вовсе не в угоду старым городам; он бежал от старых городов с юга, для того чтобы на севере, среди новых, установить новый порядок вещей»⁴³⁵. Боголюбский вознамерился укоротить городскую демократию Севера и заменить ее единоличной властью князя-монарха.

Корпорация возрождается на севере. Юрий Долгорукий как предтеча русского мира

Юрий Долгорукий был первым из Мономаховичей, кому Ростово-Суздальская земля досталась в наследство. Ростов и Суздаль боролись между собой за его внимание, но, как уже говорилось, при этом стремились к самостоятельности.

Без их ведома Долгорукий мог распоряжаться лишь той частью княжества, которую они не успели освоить сами; и он воспользовался правом вотчинника, чтобы наполнить их переселенцами.

Неожиданно для всех, кто близко знал этого гуляку и страстного женолюба⁴³⁶, Юрий Долгорукий оказался выдающимся «хозяином» и организатором колониального движения. (Если, конечно, все это делал он сам!) Бурный всплеск его созидательной деятельности В.Н. Татищев относит к 1152 г., когда Юрий был вытеснен киевским князем Изяславом Мстиславичем из Поднепровья.

Явившись в Суздаль, «и видя себя Русской земли совсем лишенным, от великого княжения отщетясь, [Юрий] основал престол в белой Руси, рязанских и муромских князей к оному приобщив»⁴³⁷. Вслед за этим он начал строить в своей волости города, называя их теми же именами, что и в южной Руси, «хотя тем утолить печаль свою, что лишился великого княжения русского»⁴³⁸. Для их заселения Долгорукий призывал отовсюду людей, давал им «немалую ссуду» и другие льготы для обзаведения хозяйством.

Согласно В.Н. Татищеву, в Ростов и Суздаль приходило множество волжских булгар, мордвы, венгров «кроме русских», «и пределы его многими тысячами людей наполнились»⁴³⁹. Юрий добился расширения границы своего удела за счет подчинения Муромской и Рязанской областей. При нем Ростово-Суздальская земля пополнилась такими городами, как Переславль-Залесский, Юрьев-Польский, Кснятин, Тверь, Кострома, Дмитров, Кидекша, Звенигород, Дубна и многие другие, часть их которых была реконструирована, а часть построена заново⁴⁴⁰. Был среди новоделов Юрия Долгорукого и скромный городок Москва.

Умелая колонизационная политика Долгорукого быстро дала положительные результаты. Боярин Громила из ближнего круга Юрия так говорил своему князю о его деяниях: «Се же имеешь во своем владении полей и лесов изобильно, а людей мало. Ты весьма изрядно рассудил, что начал городы строить и людей населять. И в твое малое время сколько оные князи войнами своих земель опустошали, столько тебе, в покое бывшему, они своими людьми земель населили. Понеже к тебе, слыша тишину и благоденствие, а паче правосудие в земле твоей, идут люди не токмо от Чернигова и Смоленска, но колико тысяч из-за Днепра и от Волги пришед, поселились, и людей, следственно всяких доходов и обилий каждогодно умножается, и затем еще полей и лесов много»⁴⁴¹.

Эти слова мудрого старца, сохраненные до нас пером В.Н. Татищева, подтвердились впоследствии находками археологов. В середине XII в. в ростово-суздальские ополья массами стекалось население центральной и южной Руси.

Именно в XII в. летопись впервые удостоила Ростов титулом «Великий»; из-за бурного роста населения он быстро перешел в разряд крупнейших городов русского мира. Суздаль превратился при Юрии Долгоруком в центр большого района с округой диаметром в 110 километров⁴⁴². (Примерно такой была по размеру территория «Русской земли» при Олеге Вещем.) Плоская как блин поверхность суздальского ополья активно урбанизировалась. Новые ростово-суздальские города по площади могли соперничать с южными старорусскими городами⁴⁴³.

Долгорукий обеспечил бурное развитие Ростово-Суздальской области. При нем в верховьях Волги и в Волго-Окском междуречье забурлила жизнь великорусского народа, очертились границы и начали формироваться зачаточные институты нового государства.

В то же время при Юрии Долгоруком на Русском Севере начался переход к новому типу колонизации, в котором политическая воля князей и потребность земледельцев в пашне опирались на экономическую мощь ополий, покрытых городами и княжескими вотчинами.

Глава XIV
Очерк об Андрее Суздальском (Боголюбском). Первая разминка русского самодержавия

Владимир на Клязьме. Избиение Киева

После избрания князем Андрей Юрьевич Боголюбский предстает перед нами в образе хлебосольного соседа и усердного строителя. В этом он полностью копирует политику своего отца, с той разницей, что для Долгорукого Залесский край был колонией, а для Боголюбского – родной стороной.

Пока другие князья воевали, он собирал мирную жатву. К нему, как ранее к его отцу, бежали деревенские и городские обыватели, спасаясь от неустроенности, долгов, половецкой чумы и воинственного пыла Рюриковичей. К 1170-м гг. Ростово-Суздальский край впервые превзошел густотой населения остальные районы Руси⁴⁴⁴.

Андрей Боголюбский отказывается лавировать между Ростово-Суздальским центром. Он делает столицей княжества Владимир на Клязьме. Он украшает его грандиозными церквями, строит новые монастыри, передает им «купленные слободы с данями, и лучшие села, и десятины в своих стадах…»; сюда же направляется десятая часть всех торговых доходов⁴⁴⁵. Украденную в Вышгороде икону Божьей Матери, впоследствии названную «Владимирской», он превращает в местную святыню. Князь Андрей мечтал «отнять у Киева и Южной Руси церковное старшинство», и только отказ константинопольского патриарха не позволил учредить во Владимире собственную митрополию⁴⁴⁶.

При Андрее Боголюбском Ростово-Суздальский (Владимиро-Суздальский) край на некоторое время превратился в независимое удельное государство с монархической формой правления. Центр политической власти из Киева фактически переместился к берегам озера Неро и речки Клязьмы.

В своей внутренней политике Андрей Боголюбский действовал как безупречный правитель, заботы которого сводились к росту народонаселения, обеспечению покоя и процветания великорусской нации.

И совершенно иначе великий владимирский князь проявлял себя в делах политики внешней.

Через четыре года после прихода к власти Андрей Боголюбский приступил к исполнению задуманного им плана. Его первой частью было полное развенчание Киева – города, в котором он мог быть князем и которому Север испокон века кланялся, как своему господину.

Стараниями Андрея весной 1168 г. на Днепр отправилось большое коалиционное войско. В строках Суздальской летописи, сохранившей для нас описание войны с Киевом, можно угадать тот великий накал ненависти, который испытывали северяне к древней столице империи.

Союзниками Андрея Боголюбского выступили десять удельных князей. Его сын – Мстислав Андреевич – стоял во главе грозного войска. По самым скромным подсчетам на Киев двинулось не менее 12 тысяч человек. «Суздальцы» (так я для краткости буду называть объединенную армию князя Андрея) готовились взять Киев штурмом. В марте они замкнули его в плотное кольцо.

Киевский князь Мстислав Изяславич укрылся за крепостными стенами и, как сказано в летописи, крепко держал оборону⁴⁴⁷.

Древние стены Киева пережили много нападений, но еще ни один русский князь не задумывал распять священный город на своем щите. Штурм крепостных стен длился три дня. Еще три дня и три ночи захватчики бесчинствовали на киевских улицах, грабя, унижая и убивая жителей⁴⁴⁸.

Киев впервые за свою историю испытал столь страшное унижение. Опустошению подвергся не только княжеский терем, дома и торговые лавки горожан: также были разграблены церкви и монастыри. Суздальцы не пощадили даже Софийский и Десятинный соборы⁴⁴⁹.

После этого инцидента бывшая столица Киевской Руси навсегда потеряла свое первенствующее значение среди русских городов. Андрей поступил с Киевом, как циничный и жестокий завоеватель поступает с чужим достоянием⁴⁵⁰.

После совершенного злодейства Владимир на Клязьме стал главным центром русской власти на территории бывшей Киевской Руси. Отсюда, по мысли Андрея, должна была начаться новая, самодержавная история обновленной русской империи.

К концу 1169 г. Андрей Боголюбский повелевал князьями рязанскими, муромскими, смоленскими, киевскими и даже волынскими. Ближние волости – Ярославская, Тверская, Московская, Тульская, Калужская – принадлежали ему на правах верховного владельца. Из всех русских земель Андрею не подчинялись только Черниговское и Галицкое княжества, да еще Новгородская республика с трудом открещивалась от его притязаний⁴⁵¹.

Атака на Новгород. Судьба новгородской дани

Боголюбский «деклассировал» Киев, низведя его на уровень второстепенного центра своей державы.

До этого киевские князья получали дани от всех русских земель, и самый большой куш платил им Новгород. Теперь предназначение новгородских денег сделалось открытым.

Владимирский князь рассчитывал, что Новгород станет его данником.

Еще в 1160 г. он намеревался «искать Новгорода добром и лихом». Новгородцы сошлись на большое вече и сговорились не признавать Боголюбского своим «отцом»⁴⁵². Андрей болезненно воспринял эту дерзость, однако до поры до времени оставил ее без ответа.

Поквитаться с новгородцами он решил в 1169 г., на следующий год после разгрома Киева. Князь Андрей чувствовал свою силу и искал повод вступить с республикой в войну. Для этого он самовольно забрал у нее белозерскую волость и начал самвольно собирать с нее дань.

С этой целью из Суздаля на Белое озеро прибыл отряд из ста пятидесяти «данников». Новгородцы направили против них группу в пятьсот человек, и те разгромили да к тому же и ограбили малый суздальский отряд⁴⁵³.

Если верить Новгородской первой летописи, суздальцев было не 150, а 7 тысяч человек, а новгородцев всего четыреста, и, тем не менее, сражение закончилось разгромом низовских полков. По новгородским источникам, потери республики составили 15 человек, а суздальцев – 1300⁴⁵⁴. Выиграв сражение, новгородцы собрали две дани: одну с финноязычной еми, а другую с «суздальских смердов»⁴⁵⁵.

После этого инцидента Новгороду была объявлена настоящая война.

К берегам Волхова выступила армия Мстислава Андреевича, сына и военачальника, однажды уже испытанного Андреем в подобных делах.

Агрессию Андрея Боголюбского вынужденно поддержали вассальные дружины смоленских, муромских, рязанских и полоцких князей. Православные христиане, обязанные любить и прощать ближнего, снова отправились грабить, жечь, убивать и обращать в рабство своих единоверцев.

Переступив границы Новгородской республики, первым ударом суздальцы сокрушили Великие Луки и Торжок, оставив после себя пепел и сожженные развалины⁴⁵⁶.

Затем началось мучительное для местных жителей продвижение армии Мстислава к центру республики. Суздальцы, как писал летописец, «пришед в землю их [новгородскую] много зла створили, села все взяли и пожгли и людей по селам посекли, а жен с детьми, имущество и скот захватили»⁴⁵⁷.

Новгороду была уготована судьба страшнее киевской.

Дружины Мстислава и его союзников уже поделили между собой кварталы и улицы торгового гиганта, готовясь к их тотальному грабежу⁴⁵⁸. Оставив за собой на 300 км пути «один пепел и трупы», низовские⁴⁵⁹ войска, наконец, обступили Новгород⁴⁶⁰.

Однако на этот раз республике удалось выстоять. Как ни старались объединенные полки Мстислава – пройти сквозь стены города им не удалось. Жители стойко сопротивлялись их натиску, и суздальцы потеряли при штурме множество своих людей.

Изменчивая богиня войны на сей раз отвернулась от князя Андрея. К тому же в ограбленной и разоренной стране кончилась еда и корм для лошадей.

Мстислав вынужден был снять осаду и начать отступление. По дороге жестокий голод и лишения выкашивал его ряды⁴⁶¹.

Окончательное поражение наступило, когда новгородцы догнали и разгромили остатки армии Мстислава. Множество суздальцев полегло в неравном сражении. В плен попало столько людей, что, как сказано в новгородском летописании, на рынке суздальца можно было купить за «две ногаты», то есть всего за пару мелких монет⁴⁶².

Победа Новгорода укоротила честолюбивые планы князя Андрея. Республика сражалась с ним за древние вольности и свободы. Под стенами Новгорода русская самодержавная идея столкнулась с непреклонной волей города, не желавшего становиться бессловесным придатком низовской монархии.

Но у Андрея в руках оставался неиспользованный козырь: Новгород не мог существовать без импорта низовского хлеба.

Зная это, Андрей перекрыл новгородцам подвоз продовольствия. Из-за угрозы голода Новгороду пришлось просить его о мире и принять к себе в князья суздальского княжича Юрия Андреевича⁴⁶³.

Война политических антагонистов закончилась вынужденным миром. Новгород задыхался без продовольственной торговли с Ростовом и Суздалем, а Боголюбский, видимо, понял, что пока Северная республика ему не по зубам.

Русское самодержавие еще не вышло из пеленок. Да и сам князь, как вскоре выяснилось, оказался «колоссом на глиняных ногах».

Тернистое начало русского монархизма

Переезд Андрея Боголюбского во Владимир вызвал бурю возмущений в высших ростово-суздальских кругах. Стольные города требовали не нарушать сложившегося порядка вещей.

Андрею пришлось подчиниться их воле и жить в основном в Суздале, лишь изредка отлучаясь во владимирский кремль⁴⁶⁴.

Великий князь тяготился ролью марионетки и старался вырваться из-под влияния старых городов. Ростово-Суздальское земство, со своей стороны, опасалось его настойчивости: городам не по нраву было чрезмерное укрепление княжеской власти.

Сложилось шаткое и крайне неустойчивое положение, выход из которого искали обе стороны.

На виду у всего «мира» в 1162 г. Андрей отправил в изгнание своих младших братьев – Мстислава, Михаила, Всеволода и племянников, сыновей умершего брата Ростислава.

Причина, толкнувшая Боголюбского на этот шаг, вполне очевидна. Его младшие братья согласно завещанию Юрия Долгорукого имели права на самостоятельные уделы, в которых Андрей им категорически отказал.

Что же касается племянников, то они могли претендовать на высшую власть в княжестве, исходя из наследования по лествичному праву. В.Н. Татищев считал, что Андрея подбили на этот поступок некие «клеветники»⁴⁶⁵. А вот согласно Н.М. Карамзину и С.М. Соловьеву, причина изгнания заключалась в страхе Андрея перед законными наследниками ростово-суздальских уделов.

Боголюбский был узурпатором и княжил в Суздале, нарушив волю своего отца⁴⁶⁶. Зная за собой этот грех и чувствуя неправоту, он боялся заговора со стороны «меньших» родственников⁴⁶⁷.

В Ростове и Суздале к поступку князя Андрея отнеслись неодобрительно, но он был их ставленником, и им пришлось смириться. Что же касается новых северорусских городов, построенных Юрием Долгоруким, то их отношение к Боголюбскому ухудшилось.

Лишив своих младших братьев и племянников законных прав на наследство, он потерял политическую и моральную поддержку половины княжества. В отличие от Ростова и Суздаля пригороды дали твердую клятву Юрию Долгорукому «принадлежать только младшим его сыновьям», а потому «с негодованием смотрели <…> на <…> нарушение воли завещателя»⁴⁶⁸.

Самодержавная политика Андрея Боголюбского толкала его на конфликт с новыми городами. Но это еще было не все.

Добиваясь абсолютной власти, Андрей решил также избавиться от бояр Юрия Долгорукого, своих «тайных», как он считал, «неприятелей»⁴⁶⁹ и советчиков, мешавших ему царствовать и повелевать. «Бояре русских князей, – читаем у С.М. Соловьева, – …пользуясь своим положением, нуждою, какую имели князья в храбрых товарищах, сохраняли прежний характер дружинников, братски живших с вождем своим, привыкли обращаться с князьями, как с товарищами, присутствовать при всех советах князя, видеть, что князь ничего не делает без их ведома и согласия…»⁴⁷⁰

Монархический стиль власти, наоборот, предполагал, чтобы князю не было равных при его дворе. Разгон старой служилой аристократии стал вторым по счету деянием князя Андрея, вознесшим его на вершину самодержавного величия.

Как сказано в Ипатьевской летописи, «се же створи хотя самовластец быти всей Суждальской земли»⁴⁷¹. На некоторое время он действительно добился желаемого и правил единолично, «обкатывая» в своем княжестве невиданную ранее на Руси систему власти.

Мстислав Ростиславович – семейная реакция на самодержавную заявку

Монархическая идиллия Андрея Боголюбского продлилась до 1174 г., пока против нечестного, по их мнению, распределения власти не выступили потомки великого киевского князя Ростислава Мстиславича.

Наиболее активный среди них, Мстислав Ростиславич Храбрый, проявил себя как самый рьяный поборник старых принципов родо-корпоративного устройства. Конфликт разгорелся после того, как Андрей Боголюбский приказал Ростиславичам убираться из Киева в Смоленскую землю. Не хотите «в моей воле» быть, писал он одному из Ростиславичей, так идите «вон из Киева», Вышгорода и Белгорода, «ступайте все в Смоленск и делитесь там, как хотите»⁴⁷².

Боголюбский обращался с князьями, словно они не были ему ровней, не хотел оказывать им почестей и уважения. Он направил армию и силой выгнал Ростиславичей из Киева. Однако вскоре они вернули город под свою власть.

Боголюбский потребовал от Мстислава навсегда исчезнуть из пределов «Русской земли». Мстислав посмеялся над этим и публично оскорбил Андреева посла.

Закончилось все тем, что под Вышгород, где укрепился Мстислав Храбрый, прибыло 50-тысячное войско Андрея Боголюбского⁴⁷³. Вместе с суздальским самодержцем на Ростиславичей пришли полки из Смоленска, Полоцка, Турова, Пинска, Гродно, Киева, Переяславля, Чернигова, а также «разные степные народцы». Всех подчиненных Андрею князей было больше двадцати⁴⁷⁴.

Военные действия продолжались девять недель, в течение которых Мстислав мужественно оборонялся и доказал, что не зря считался храбрецом: в многочисленных сражениях под Вышгородом гигантская армия Андрея не смогла одержать над ним верх и ушла в Суздаль, так и не исполнив своего предназначения⁴⁷⁵.

Любопытно, что проигрыш в войне с Мстиславом Храбрым легко обошелся суздальскому правителю. Князья, которых он согнал под Вышгород, легко могли бы свергнуть его с престола. Вряд ли они подчинялись ему в добровольном порядке.

Однако возмущения не произошло. Способность княжеского рода к единству и согласию была безвозвратно утеряна. Князья потеряли ее в застарелых спорах и обидах, разобраться в которых они уже не умели и не хотели.

Большая часть XII в. проходила в княжеских распрях. В рассыпавшейся на части древнерусской империи шла нескончаемая борьба «за три разных порядка вещей».

Потомки Олега Святославича, оттесненные с первых ролей Мономаховой ветвью, боролись за возврат своего влияния и прикрывались благородной целью восстановить «нераздельность целого рода Ярослава».

Наследники Мстислава Великого «хотели исключить Ольговичей из старшинства и владения Киевом», а с другой стороны, противостояли усилению власти старших Мономаховичей в лице Юрия Долгорукого и Андрея Боголюбского.

Юрьевичи же (Мономаховичи), действуя против всех, старались «заменить родственные отношения государственными» и превратить «младших князей» в «подчиненных правителей»⁴⁷⁶.

Это был клубок противоречий, помещенный в ящик Пандоры: распутать его было невозможно, не получив смертельного укуса. Так что, если судить здраво, для перспектив сохранения русской власти на востоке распавшейся империи политика Юрьевичей являлась панацеей от многих бед. Но для истории самих восточных окраин Руси зарождавшийся в их недрах политический монополизм не предвещал ничего хорошего.

Аристократия против автократии – заговор Кучковичей

Субботней ночью 29 июня 1174 г. Андрей Боголюбский был убит группой заговорщиков из его ближнего круга. Князь расстался с жизнью на 63-м году от рождения, не успев завершить восстановление русской империи в новом – самодержавном – формате.

В то время, когда Андрей Боголюбский грезил о Северо-Восточном царстве со столицей на Клязьме, его окружение дрожало от страха перед жестоким тираном и боялось репрессий. Родные братья, племянники, знатные вельможи уже были принесены в жертву самодержавного величия князя. Кто должен был стать следующим, и каких мер приходилось ждать от ослепленного бесконтрольной властью Андрея?

Часто заговорщиков обвиняют в намеренном самообмане – будто бы они испугались фантомов и миражей и казнили князя за поступки, о которых он не помышлял. Однако, скорее всего, им было чего опасаться.

Заговор составился в течение одного дня и был приведен в исполнение ночью. Накануне, в пятницу, Андрей казнил брата Якима Кучковича, своего «возлюбленного» слуги.

Это было очень похоже на начало репрессий. Яким собрал всех, кто так же, как и он, мог оказаться княжеской жертвой, со словами: «Днесь того казнил, а нас заутра; а промыслим о князе сем»⁴⁷⁷.

Андрей жизнью поплатился за свой беспредел. Заговорщики убили его, чтобы сберечь свои головы от топора и плахи. Возможно, что они поторопились. Но все же у этих людей имелись причины покрываться ночами холодным потом. Андрей все больше входил в роль кровавого деспота: он воевал с соседями, подчинял их земли, повелевал князьями⁴⁷⁸ и рубил головы своим советникам.

Среди его клевретов вперемешку подвизались суздальские бояре Кучковичи, обиженные сначала Юрием, а потом и самим Андреем, безродные иноземцы, такие как Анбал Ясин и Ефрем Моизич, полностью зависящие от воли своего господина, и много других подозрительных фигур. Причудливая смесь социальных страт, сословий и групп при дворе Андрея Боголюбского не была случайной. Он окружал себя помощниками по принципу личной преданности или рабской зависимости. Анбал и Ефрем, призванные им из самых низов, были «восточными рабами»⁴⁷⁹ и, по идее, не должны были поднять руку на человека, возвысившего их сверх всякой меры.

Но ведь известно, как непостоянна рабская любовь!

Другое дело Кучковичи. Они оказались в княжеском окружении из-за сомнительной истории с их матерью, которую соблазнил Юрий Долгорукий, и отца – знатного боярина Кучи – которого Долгорукий зарубил.

Андрей старался сгладить семейную вину перед сыновьями покойника и даже женился на их сестре. Но в один прекрасный момент все благодеяния пошли прахом, и виной тому был сам великий князь.

Властитель Русского Севера, он заподозрил Кучковичей в измене, о которой они вряд ли помышляли. Карая одного из них и оставляя другого напоследок, Андрей не усомнился в своем праве на самосуд. Не случайно же, когда стали его убивать, закричал он в изумлении: «Нечестивцы! <…> Какое я вам зло сделал?»⁴⁸⁰

Будто и не было в его поступке никакого зла.

Даже в нынешнее время, сотни лет спустя, мы понимаем, что Боголюбский превысил свои властные полномочия. Казнить бояр в те времена было не принято, но при дворе Андрея на этот запрет наложили другое вето. Андрей был виноват перед двором в том, что создал атмосферу страха и неопределенности вокруг княжеского трона. Русский монархизм а-ля Андрей Боголюбский не находил сочувствия даже в кругу его обласканных деньгами и подачками низкородных слуг.

Даже рабы Андрея, и те не захотели прийти к нему на помощь.

Напротив, когда весть об убийстве тирана распространилась за стены дворца, они тут же присоединились к заговорщикам и вместе с ними разграбили несметные сокровища села Боголюбова, с такой заботой собранные убиенным князем⁴⁸¹.

«Горожане же Боголюбские, – сообщает Никоновская летопись, – и дворяне его разграбили его дом, взяли все богатства и имение, также разграбили богатство и имение его посадников и тиунов и прочих»⁴⁸².

Лаврентьевская летопись дает дополнительные сведения о ходе и масштабах стихийных погромов. Согласно ее тексту, княжеские холопы набросились на золото, серебро, одежды, дорогие ткани и имущество, заполнявшие хоромы и подвалы боголюбовского замка. Все вымели подчистую из княжеских клетей. Ограбили даже мастеров, приглашенных князем ко двору для какого-то важного дела⁴⁸³. Растащив княжескую резиденцию, челядь кинулась потрошить сельскую вотчину князя Андрея.

Сдержанность проявили только зажиточные города. Ростов и Суздаль вовсе остались в стороне от беспорядков – свобода добавляет людям благородства, а городской воздух и достаток делает их умней. Во Владимире грабежи прекратились, не успев начаться. Достаточно было священникам выйти из церкви с иконами в руках, чтобы бросившаяся на улицу толпа образумилась⁴⁸⁴.

Народ и власть: внутренние противники русского монархизма

Челядь Боголюбского отплатила своему господину лихом за добро. Городские «буржуа» восприняли убийство князя со смирением.

Но как повел себя в дни политического кризиса простой народ? Как отреагировали на смерть «монарха» сельские и ремесленные массы ростово-суздальской земли? Ответ на эти вопросы важен для понимания того отношения, с каким складывающаяся нация великороссов взирала на монархический эксперимент Андрея Боголюбского.

Когда весть о смерти великого князя разнеслась по округе, толпы деревенских смердов бросились вслед за холопами и вместе с ними стали грабить дворец, растаскивать дома княжеских тиунов и посадников. На городских окраинах вышел из повиновения промышленный люд⁴⁸⁵.

Как сказано в летописи: «И великъ мятеж бысть в земли тои, и велика беда, и много паде головъ, яко и числа нету»⁴⁸⁶. «Неустройство, смятение господствовали в областях Суздальских». Народ, по меткому выражению Н.М. Карамзина, был как бы обрадован «убиением государя» и влился в густую толпу грабителей и убийц, предаваясь «всякого рода неистовству…»⁴⁸⁷.

В.Н. Татищев, указывая на причины народного бунта, писал, что великий князь Андрей «возгордел», «в правлении не довольно был прилежен и неосторожен, и в военных походах на Болгар и Новгород доброго распорядка не доставало, более же о ловлях и увеселениях прилежал, для того, может, по смерти как духовные, таки мирские о нем мало сожалели»⁴⁸⁸.

Казалось бы, Андрей Боголюбский был идеалом для своих подданных – он и набожен, и благотворитель, щедрый для бедных, вдов и сирот; его слуги постоянно развозят по улицам и темницам (!) «мед и брашна» с княжеского стола⁴⁸⁹. Ну, чем не икона для всеобщего поклонения?

И все же чего-то не хватало простому человеку в этом царстве показного благолепия.

Переселившись в Суздальский край больше по необходимости, чем по доброй воле, бывшие киевские, черниговские, переяславские и смоленские люди нашли здесь совсем не то, что искали.

Переселенцы несли вместе с собой традицию вольной городской жизни и самоуправления, развившуюся к XII в. в Южной Руси. Но оказалось, что правители Севера, заманивая их льготами и фальшивой добротой, не жалуют местное земство; что на восточной окраине русского мира общество в основном делится на господ и рабов; что местные князья уверовали в свою особую политическую миссию и почитали всех вокруг себя низкородными «холопами».

Заговор против Андрея Боголюбского совершили люди из его ближнего круга – высшие аристократы и крупные чиновники, на которых он опирался в своей политике и которым в целом доверял.

Удивительно, но действия знати были поддержаны масштабным бунтом рабов, населявших княжеские вотчины.

Выходит, что антимонархический бунт, вылившийся в массовые убийства и грабежи, созрел и свершился на территории несвободы – в княжеских покоях и холопских деревнях.

Не показатель ли это того, что аристократы и холопы оказались одинаково бесправными перед растущим самодержавием Андрея? Из села Боголюбова и его окрестностей, где царило беззаконие и пренебрежение правами личности, и вырос этот неожиданно мощный социальный протест. Свободное население края не было его инициатором, но поддержало восстание, внутренне ощущая для себя опасность русского монархизма.

Князь-вотчинник с авторитетом верховного властителя

После смерти Андрея Боголюбского его держава просуществовала недолго и вскоре распалась.

Заговорщики разбежались кто куда, спасаясь от наказания и унося награбленное.

Владимир – город, созданный и возвышенный Андреем, – быстро подхватил вирус безволия: «…без князя, в неизвестности о будущей судьбе, не привыкшие действовать самостоятельно», его горожане «не могли ничего предпринять решительного»⁴⁹⁰. Суздаль затаился, а ростовцы тут же двинули войско на свой бывший пригород, то есть Владимир, и семь недель держали его в осаде, пока городу не удалось найти себе князя-защитника⁴⁹¹.

Андрей умер, но идея монархического правления уже не покидала пределов Северо-Восточной Руси.

Шагая по стопам своего отца, Андрей Боголюбский блестяще справился с колонизацией Ростово-Суздальского края. Но вот незадача: окопавшись в верхневолжских лесах и опольях, плотно забив их земледельческим населением, он даже теоретически перестал быть прежним князем – перекати-поле.

Потомок легких на подъем русов, он оказался вдруг собственником колоссальной недвижимости, земельных и человеческих ресурсов, которые привязывали его к месту прочнее железных цепей. Андрей Боголюбский, по определению В.О. Ключевского, превратился в «князя-вотчинника», наследственного оседлого землевладельца⁴⁹².

Эта метаморфоза закрепилась в родовых генах всех Юрьевичей, которые уже вот-вот переберутся царствовать в Москву. «Этот новый владетельный тип (формулировку, пожалуй, стоит запомнить. – С.М.) и стал коренным и самым деятельным элементом в составе власти московского государя»⁴⁹³.

При Андрее Боголюбском «княжеское старшинство, оторвавшись от места, получило личное значение, и как будто мелькнула мысль придать ему авторитет верховной власти»⁴⁹⁴.

После Андрея прекратилась беготня князей по уделам. Волости стали терять родовое значение, переходя постепенно в личное достояние. В лице Боголюбского на историческую сцену впервые выступил со своей ролью князь-великоросс, хотя, как подметил В.О. Ключевский, его выступление нельзя было «признать удачным»⁴⁹⁵.

Была ли политика Андрея Боголюбского «обдуманным началом ответственного самодержавия» или «самодурством», в любом случае его мировоззрение могло сформироваться только в приграничной имперской колонии, где нормы и принципы, пригодные для метрополии, перестают действовать или принимают искаженную форму.

Политические понятия Андрея Боголюбского и его «правительственные привычки» сформировались под воздействием особой среды колониальных городов с «соотношениями и понятиями, которых не знали в старых областях Руси»⁴⁹⁶.

Почему «самодержавство» Боголюбского не могло укрепиться надолго

Русская правящая корпорация, олицетворявшая собой костяк «киевского государства», в отличие от династий западных империй, не знала централизованной власти. Раздробленность властных полномочий перекочевала из киевской старины в удельный период.

Поэтому в русских землях XII–XIII вв. не могло быть единого законного правителя «с притязаниями на монополию политической власти»⁴⁹⁷.

Для того чтобы право первородства пустило корни в средневековой Руси, должны были сложиться соответствующие условия. Однако ни знания римского права, ни постоянного дохода от промышленности⁴⁹⁸, чтобы почувствовать и закрепить свою силу, у русских князей не было. Привычка к семейственности въелась в княжеское сознание, стала традицией и нормой правящего рода.

Князья, как заботливые отцы и блюстители устаревших традиций, продолжали делить свое имущество между наследниками мужского пола⁴⁹⁹. Благодаря этому в каждой волости сидел родственник, с которым вести осмысленный диалог можно было только опираясь на семейные нормы и ценности.

Во Владимиро-Суздальской Руси княжеские уделы тоже имели характер наследственного держания и передавались от отца к детям в «бессрочное пользование»⁵⁰⁰. Для «самодержавства» Андрея Боголюбского не наступил еще подходящий срок. Проживи он дольше, Андрей все равно не смог бы переломить вековую традицию, в которой скрывался глубокий смысл семейного территориального управления.

Тем не менее у его дела нашлись способные и влиятельные продолжатели. Первый среди них – Всеволод III Большое Гнездо, заступивший на владимирское княжение в 1176 г., очень хотел канонизировать Андрея Боголюбского как небесного покровителя Залесской Руси. Не случайно в «Повести об убиении» этого князя из его противоречивой фигуры был создан образ идеального государя-мученика.

Глава XV
Православные одежды для правящей династии и ее подданных. Заметки о русском «государстве»

Позвольте начать издалека.

Когда вдовствующая княгиня Ольга просила Святослава принять христианство, он отказался от ее предложения, ссылаясь на внешние обстоятельства.

Из текста Начальной летописи следует, что лично Святославу было все равно, какому богу молиться. От христианства же он отказался, опасаясь поссориться с дружиной, в которой верховодили варяги-язычники. В Х в. далеко не все русы готовы были последовать примеру Аскольда и Дира и принять новый религиозный культ.

Владимир I стал свидетелем острой религиозной распри внутри своей дружины и был этим до крайности смущен. После удачной войны с ятвягами в 983 г. варяги решили отблагодарить своих истуканов самой страшной жертвой, на какую только способен отуманенный верой человеческий ум. Они бросили жребий на собственных детей (отроков и девиц), и приготовились зарезать тех, кому выпадет «почетная» доля жертвы.

Жребий пал на отрока Иоанна, но мальчик и его отец были крещеными христианами, принявшими веру в «Греческой земле». Не вдаваясь в подробности дальнейшего рассказа, красочно изложенного в «Повести временных лет»⁵⁰¹, скажу только, что отец и сын были убиты разъяренной дружиной за отказ подчиниться бесчеловечной религиозной норме.

Возможно, именно в этот момент Владимир I понял, что наступило время провести идеологическую переподготовку своих бойцов. Дело касалось не только ближней дружины князя.

Численность аппарата управления в киевских колониях постоянно росла, и для него нужно было создать какой-то единообразный кодекс поведения. Все слуги великого князя должны были иметь религиозный маркер, подтверждающий их единство с главой корпорации.

Славянские подданные варяго-русов тоже нуждались в общей идеологии: в конце концов, империя не может существовать без единого символа веры. Киевская Русь росла в основном за счет военных приобретений, и религиозное единство было хорошим способом сплотить вместе тот территориальный конгломерат, который создавали русы.

Скорее всего, именно так думал великий киевский князь Владимир Святославич, готовясь к религиозной реформе.

Первая попытка создать единый комплекс религиозно-моральных правил поведения была предпринята им в 980 году⁵⁰². Многие знают, что она быстро провалилась. Владимир ошибочно поставил на злодея Перуна и других языческих богов. Многим дружинникам это не понравилось. У них были свои божества, которым они поклонялись с детских лет.

Лично великому князю языческий пантеон абсолютно индифферентных к распутству и другим формам аморального поведения богов был крайне удобен. С их молчаливого согласия он мог и дальше предаваться неистовому разврату, ибо, как сказал о нем летописец, был он закоренелый блудник, растлитель жен и незамужних девиц⁵⁰³.

Но интересы сохранения единства дружинного сословия, без которого Владимир I не мог оставаться главой древнерусской империи, перевесили тяжесть его личных пороков. В 988 г. казавшийся неисправимым грешник «прозрел», чтобы заставить русь подчиняться не только праву сильнейшего, но и указанию небес.

К тому же, приняв христианство из рук константинопольского патриарха, Владимир I вошел в политическую элиту тогдашнего цивилизованного мира.

Вслед за этим новообращенные русы насильно крестили киевлян, новгородцев и жителей иных славянских городов.

Киевляне не сильно удивились, оказавшись поутру стоящими в днепровской воде под надзором варягов князя Владимира I. Население столицы было настроено прагматично и многие сочли выгодным быть на одной волне с русскими князьями. Но в других городах обращение неофитов пришлось проводить, применяя грубую силу. Реальный ход христианизации славянских народов растянулся на многие сотни лет.

Мог ли Владимир I не понимать, что дело, которое он затеял, не одномоментная акция, а длительный процесс, до конца которого лично он, скорее всего, не доживет? А может быть, он об этом не думал? А если и думал, то далеко не в первую очередь?

Становясь христианином, Владимир I прежде всего заботился об авторитете правящего рода, к которому принадлежал и от силы которого зависел. Для него было важно закрепить права Рюриковичей на господство в русской империи. «Язычество не подошло? Что ж, попробуем христианство» – мог рассуждать Владимир Святой. Все-таки, как-никак, мировая религия с центром в Царьграде! Не будем же мы всерьез думать, что русь клюнула на учение Иисуса из-за его терпимости к пьянству, как о том говорится в старых текстах⁵⁰⁴.

Мысль, вытекающая из сказанного, такова, что в конце X – первой половине XII вв. христианство в Киевской Руси было «в основном … верой аристократического общества»⁵⁰⁵.

С этим утверждением согласны и церковные писатели. Некоторые из них признают, что в те времена простой народ не участвовал в управлении церковью, епископат был деспотичен и претенциозен, среди архиереев и священников водилось много недостойных сана людей, а духовная жизнь монашества пребывала в упадке⁵⁰⁶.

Один из основателей Киево-Печерской лавры – монах Антоний, – придя в Киев из Афона, обошел все местные монастыри и, «не возлюбив» ни один из них, поселился в пещере святителя Илариона⁵⁰⁷.

Что же так не понравилось святому Антонию в киевских обителях?

Оказывается, что из шестидесяти восьми монастырей, возведенных в домонгольский период, около 2/3 были «ктиторскими», то есть построенными знатью для личных целей. Их основными владельцами являлись русские князья и крупные бояре. Третьей группой ктиторов в рейтинге показного благочестия числились богатейшие горожане⁵⁰⁸.

Большая часть церквей в ранней Руси также была построена частными лицами аристократического происхождения. Потому-то безродному Антонию и не нашлось места в кельях привилегированных обителей, куда попадали только по протекции их знатных собственников.

Владимиру I и его потомкам пришлось постараться, чтобы приучить окружение к новой вере.

Лишь во второй половине XI в. христианство по-настоящему начинает овладевать умами и сердцами древнерусских аристократов⁵⁰⁹. И только начиная с XII в. дом Рюриковичей и вся правящая корпорация полностью переходят на новый религиозный лексикон, научившись воспринимать себя христианами не только на словах, но и на деле.

Когда в 1071 г. в Новгороде вспыхнул «мятеж», организованный волхвами, обличавшими господскую сущность христианства, город целиком перешел на сторону возмутителей спокойствия («вси яшя ему [волхву] веру и хотяху погубити епископа»). Только киевский наместник князь Глеб и его русская дружина встали на защиту брошенного простолюдинами креста⁵¹⁰.

Быть христианином для рядового жителя древнерусской империи не имело ни выгоды, ни особого смысла. Другое дело, если кто-то собирался посвятить себя административной или военной службе.

В этом случае христианский крест на шее приобретал значение волшебного ключа. Принадлежность к вере становилась «входным билетом» в русскую корпорацию и открывала перспективы для карьеры.

Для остальных жителей русской империи христианство было безразлично. Не случайно среди «простых людей» даже в конце XI в. бытовало устойчивое мнение, что освящать брак (венчаться) в церкви не нужно, что это только боярская и княжеская забота («но бояром токмо [и] князьям венчатися»)⁵¹¹.

Иногда кажется, что в X–XII вв. русская знать, группировавшаяся вокруг великокняжеского рода, намеренно обособлялась от покоренной славяно-языческой массы.

Русы управляли славянскими народами, но не хотели становиться их частью. Они говорили на древнеславянском языке, но не спешили создавать со славянами одинаковую культуру. Они были знатью без клиентов, отцами без собственных детей. Их окружали славянские пасынки, с которыми русская аристократия не намеревалась родниться ни физически, ни духовно.

Создавая церковь для решения корпоративных задач, русы на всем протяжении домонгольского периода удерживали руководящие церковные посты в своих руках. Да и в более поздние времена, в конце XV в., Иосиф Волоцкий со свойственной ему страстностью подчеркивал, что именно голубой цвет крови русских иерархов спасает веру от гибели: «А коли не было честных старцев и благородных, ино вере было поколебление»⁵¹².

Привнесенная извне и насильно насаждаемая, христианская церковь являлась значимым элементом структуры русского колониального управления.

С ее помощью русы внедряли свою идеологию и могли «законно» эксплуатировать колонии. На жителей империи дополнительным бременем легла обязанность отдавать церковную десятину.

Простонародье воспринимало ее как обременительный платеж в пользу церковного клира. Славяне привыкли к тризнам, гуслям и скоморохам, а их заставляли молиться и бить поклоны в христианских «божницах».

Монастырское землевладение множилось с прямого попущения князей.

Часто к монастырям отходили лучшие земли той или иной округи. Достаточно сказать, что все архиерейские кафедры в древней и средневековой Руси представляли собой высокодоходные «кормления». Многие претенденты на церковные должности добивались высоких мест с помощью коррупции, пуская в ход взятки и «посулы» киевским князьям⁵¹³.

Епископство быстро окупалось, а если возникали проблемы, архиереи могли прибегнуть к шантажу, вымогательству и даже пыткам.

О ростовском епископе Леонтии, монахе Федоре и не только…

Здесь, пожалуй, уместно будет коснуться вопиющих дел, творившихся в ростовской церкви в годы княжения Андрея Боголюбского.

Главами епархии побывали в то время разные люди. Были среди них епископы Нестор и Леонтий (Леон) – фигуры с весьма сомнительной репутацией. Их корыстолюбие и ненасытное стяжательство стали притчей во языцех. Только под народным давлением Андрей Боголюбский согласился удалить от дел обоих епископов⁵¹⁴.

Архиерейство Леонтия, в частности, закончилось антицерковным бунтом 1159 года⁵¹⁵. Этот, с позволения сказать, «епископ» ввел в Ростовской земле церковную симонию. Северо-Восточная Русь стала при его епископстве чемпионом по количеству православных обителей на душу населения. Однако церкви возводились Леонтием с корыстным расчетом: он специально открывал новые приходы, чтобы продавать в них должности («попов умножал на мзду»). Можно ли было ждать иного от человека, который сам приобрел себе место за взятку?⁵¹⁶

Но в буквальном смысле чудовищный случай церковных преступлений связан с приходом на Ростово-Суздальское епископство некоего Феодора, будто бы рукоположенного в Константинополе в обход киевского митрополита.

Этот честолюбивый и злобный человек оказался настоящим уголовным преступником. Пользуясь церковной властью и расположением Андрея Боголюбского, он мучил людей в подвластных митрополии селах: палил людям головы и бороды, распинал, выжигал свечами глаза, резал языки, живых людей рассекал пополам и «жен богатых в котлах варил», чтобы присвоить их достояние⁵¹⁷.

От злодеяний Федора доставалось даже знатным боярам и князьям. Так, по его приказу был распят постельничий князя Андрея, у которого Федор пожелал «восхитить» его богатство⁵¹⁸. Лишь в тот момент, когда Федор возвысил голос на самого князя, обратившись к нему с поруганьями и укоризнами, Андрей Боголюбский велел арестовать смутьяна и отправить в Киев на митрополичий суд⁵¹⁹.

В Киеве Федор был казнен. Как злодею и еретику, ему отрезали язык, выкололи глаза, отрубили правую руку и с камнем на шее бросили в море⁵²⁰.

Любопытно, что суд митрополита в первую очередь казнил Федора за отступничество от веры и лишь потом за его чудовищные преступления. Еретик для церкви был страшнее уголовника!

Кто-то скажет, что по крайностям нельзя судить о целом. И это действительно так.

Мне не приходит в голову утверждать, что все священники были извергами или что все они торговали должностями. Бывали среди них и настоящие подвижники. Я также готов согласиться, что христианство год от года становилось все более привычным явлением в Ростово-Суздальском крае.

Но все же деяния ростовских епископов лишний раз доказывают, что церковь долгое время казалась великороссам чужеродной новинкой, насаждаемой русской администрацией.

Более привычные на востоке Русской равнины языческие колдуны или волхвы никогда не поступали так со своими единоверцами. Они не могли совершать преступления внутри своей религиозной группы, поскольку сами являлись ее неотъемлемой частью. Иное дело – христианские епископы, люди в основном пришлые, посвященные в сан каким-то мифическим, никем и никогда не виданным патриархом.

Высшие церковные клирики были инородными фигурами в северорусских селах и городах. Сдается мне, что и многие священники, купившие приходы за деньги, казались пастве проходимцами, а не истинными адептами веры.

С другой стороны, приведенные примеры показывают, что церковь и княжеская власть выступали заедино.

Конечно, епископ Федор казнил княжеских слуг и дерзил великому князю, но это все же редчайший случай, который можно считать исключением. Обычно между светской и церковной властью царила полнейшая гармония, чего не скажешь об отношениях князей и церкви с народом.

Ростово-Суздальский край пережил несколько бунтов, направленных против светского и церковного домината. Последний из них имело место 29 июня 1174 г. в селе Боголюбове.

Церковь служила князьям и состояла в антагонизме к народу. Верхи и низы слишком по-разному смотрели на мир и предъявляемые им блага.

Христианство подходило князьям. Низам же было ближе родоплеменное язычество. Церковь платила власти услугой за услугу, поддерживая и оберегая ее авторитет, прославляя князя в своих молитвах, доказывая пастве, что ее сюзерен – помазанник божий и, следовательно, фигура неприкосновенная.

У Андрея Боголюбского не было прочной опоры в народе. Лишь церковь могла помочь ему в идеологической работе с населением. Однако разгул народного недовольства после его гибели показал ошибочность ставки на ускоренное насаждение культа.

Откровенно клерикальная политика Андрея Боголюбского, который закрывал глаза на «шалости» священников, не принесла желаемого результата.

Тайна русской церковной доктрины

Епископа Федора в Киеве подвергли страшной казни, в первую очередь, как закоренелого еретика. Поводом к жестокому наказанию послужили его спорные высказывания в адрес Иисуса Христа и Девы Марии. За это кощунство он был подвергнут пытке и казнен.

Подобные расправы над людьми, облеченными властью, считаются нехарактерными для домонгольской Руси. Жестокость совершенного деяния обычно объясняют греческим происхождением киевского митрополита Константина⁵²¹. Обличая ересь ростовского епископа, Константин опирался на аксиому: «От века так было, что не кающиеся богохульники бывают избиваемы. И в новом законе богохульники от святых апостолов и от святых отцов смерти предаются. Ибо говорил Господь, горе тому человеку, кто соблазнит единого от малых сих верующих в меня, да обяжется жернов на шее его и потоплен будет в море»⁵²².

В этих словах много неожиданного для нас, современников, смысла. Оказывается, что средневековая православная доктрина обладала выраженными чертами религиозной нетерпимости. Летописные и другие источники не донесли до нас сведений о том, как церковь поступала с язычниками на Руси. Но сверхжесткий настрой митрополита Константина наводит на грустные мысли.

Почему же так произошло, что религия смирения и всеобщего прощения стала инструментом насильного обращения к вере Иисуса Христа? Давайте вместе поищем ответ на этот вопрос.

«Закон» и «благодать» – Ирландия или Византия?

Владимир I крестился в Корсуни и формально связал русскую церковь с константинопольской патриархией. Однако стоит иметь в виду, что наряду с Царьградом и Римом в тогдашнем христианском мире имелись и другие религиозные центры.

Немалой популярностью среди них пользовалась ирландская церковь.

Именно ее учение признавалось в славянских странах Придунавья, в том числе в Моравии, откуда в Русскую землю пришли азбука и Псалтирь. Оттуда же вместе с грамотностью на Русь проникли свойственные ирландской церкви традиции.

Перенимая христианский опыт, Владимир I позаимствовал его начальные образцы не в Константинополе, а в просвещенных ирландских монастырях. В ирландской традиции принято было читать библейские тексты на языке оригинала (иврите, греческом или латыни). В то же время для обычных прихожан ирландские миссионеры делали переводы на их родные языки, чем способствовали широкому распространению священных книг. У ирландцев восточная мистика переплеталась с западным практицизмом, и «закон» стоял выше «благодати», что так оскорбляло в середине XI в. киевского митрополита Иллариона. В Ирландии аббат монастыря считался выше епископа. Этот же принцип использовался вначале на Руси.

Владимир I создавал в Киеве монастырскую церковь⁵²³, в которой было отведено место и высокой учености (знание языков), и автономии церковных единиц от пастырского единоначалия.

Христианским центром Киевской Руси при Владимире I стала Десятинная церковь святой Богородицы. Ей великий князь пожертвовал церковную десятину и другие привилегии⁵²⁴. С нее в эпоху Владимира I в русском христианстве берет начало «оптимистическая» кирилло-мефодиевская традиция вероучения. Она не требовала особых усилий от человека для спасения души, поскольку привилегия быть спасенным приобреталась верующим в момент крещения⁵²⁵. Ее сторонники не признавали внешней церковной зависимости и в целом были ориентированы на свободу самовыражения.

При Владимире I клир Десятинной церкви проповедовал культ римского папы Климента, убитого в Корсуни в начале II века. К созданию этого культа прямое отношение имел просветитель Кирилл (Константин Философ)⁵²⁶. Для ранней русской церкви почитание римского папы не казалось смертным грехом. Все христиане были подчинены князю, как креатуре бога на земле, признавали власть патриарха и митрополита и одновременно имели свободу действий в монастыре или в церковной округе.

Такая конструкция неплохо подходила для объединения русской правящей партии под дланью единого бога и великого князя.

Однако полвека спустя, благодаря инверсии (отрицанию) Ярослава Мудрого, древнерусская империя получила в пользование другую модель христианства, в которой церковные свободы попали под запрет. В противовес Десятинной церкви Ярослав возвел в Киеве храм святой Софии и на его основе в 1037 г. учредил митрополию во главе с греком-митрополитом, присланным из Константинополя. Десятинный храм через два года был переосвящен – этим актом официально перечеркивалась его предшествующая деятельность⁵²⁷.

При Ярославе Мудром в Киев в окружение великого князя, а оттуда по всем городам и весям древнерусской империи из Византии потянулись греческие миссионеры-фанатики – аскеты и пессимисты, отличавшиеся ограниченным кругозором, боявшиеся своих страстей и естественных потребностей⁵²⁸. Богословские споры, как продукт и процесс умственной деятельности, не были их стезей.

Объективности ради стоит сказать, что в киевскую глухомань нелегко было заманить образованных монахов из Царьграда⁵²⁹. Сюда ехали в основном исихасты, то есть люди, для которых гуманистическая культура Византии не имела ценности, зато крещение варваров казалось делом исключительно важным⁵³⁰.

Об их интеллектуальной подготовке можно судить по отзывам архиепископа Феофилакта Болгарского. По воле рока заброшенный в город Охриду, что в современной Македонии, он характеризовал своих «сослуживцев»-греков как самых невежественных людей, с которыми ему когда-либо приходилось встречаться⁵³¹.

Культурный кругозор греческих эмиссаров, прибывавших на Русь, принципиально ничем не отличался от того, что увидел Феофилакт Болгарский в Охриде. Чтение по складам, да заучивание молитв и Псалтири – этим, видимо, исчерпывалось содержание того формального образования, которое они насаждали в Киеве под видом «великой учености»⁵³².

Оказавшись на Руси, греческие миссионеры приступили к непримиримой борьбе с любыми проявлениями религиозного инакомыслия. На первом этапе их главной целью стала «латинская ересь» ирландских монастырей, хотя Владимир I вводил ее как истинно христианскую веру. При Ярославе Мудром русское «латинство» было отправлено на свалку истории вместе с язычеством⁵³³.

С этого времени в сознании русской элиты начинает активно формироваться религиозный антилатинизм. Катехизическое, по своей сути, христианство, получившее развитие со времен Ярослава Мудрого, поставило могильный крест на церковном гуманизме, до которого русская аристократия с их князьями-крестителями так и не смогла дорасти.

В этом одна из причин того, что первокрестителя Руси князя Владимира I канонизировали лишь во второй половине XIII в., когда прочно забылся его церковный «уклонизм» и политнекорректное преклонение перед Западом⁵³⁴.

Прощай, «Slavia Christiania»!

Церковная реформа Ярослава Мудрого и его греческих советников имела далеко идущие последствия. Из-за нее стала заметно ослабевать связь между Киевской Русью и христианскими государствами Средней Европы – Чехией, Польшей, Венгрией – и скандинавскими странами⁵³⁵.

По мнению В.М. Живова, до 1054 г. в Средней и Восточной Европе шло формирование самостоятельной славянской христианской культуры. Это был процесс, запущенный просветителями Кириллом и Мефодием⁵³⁶. Общеславянский мир, расположенный на периферии христианского влияния, не так остро ощущал грядущий раскол церкви, как западно- и южноевропейские страны.

Возможно, славяне имели исторический шанс выработать единую духовную практику, следование которой могло бы облагородить облик правящего Русского Дома.

Но после Великой схизмы 1054 г., когда восточная и римская церкви раскололись на два непримиримых лагеря, былая общность славян стала разрушаться, культурные связи ослабели, и не без прямого влияния греческого духовенства к началу XII в. Slavia Christiania (славянская христианская общность) распалась под влиянием конфессиональных противоречий.

В итоге, начиная с XII в. русская церковь обретает черты самостоятельной православной конфессии.

Охристианившиеся русы усваивают идею богоизбранной императорской власти и умственно переносят ее на своих великих князей.

В 1157–1174 гг. Андрей Боголюбский впервые попробовал примерить на себя самодержавие византийских басилеев. В церкви, обновленной и обласканной Ярославом Мудрым, подвижничество все больше заменяется рутинной службой.

Обросшие материальным и политическим жирком, бывшие исихасты начинают откровенно завидовать силе и богатству русского боярства. Им было на что позариться – в XII в. повсюду на Руси усиливалось боярское землевладение, росло боярское влияние и множились боярские привилегии⁵³⁷.

С простыми людьми у православной церкви отношения складывались непросто. Их приходилось вытаскивать из глубокой трясины языческих заблуждений. На этой почве между священниками и народом часто возникало острое непонимание.

С высшей знатью, как уже сказано, церковь тоже находилась в конфликте: бояре были ее главными конкурентами в борьбе за место в политической пирамиде.

И лишь князья являлись истинными союзниками православия, источником его политического могущества и материального благополучия. Вот почему реформированная Ярославом Мудрым церковь держалась за князей, как за спасительный якорь, и во всем стояла на их стороне. Догмат о божественном происхождении власти князей как нельзя лучше помогал христианской церкви отстаивать свои земные интересы, а заодно укреплять в правящей династии представление о ее важной роли в русском историческом процессе.

Несколько слов о русском «государстве»

До этого момента я старался как можно реже употреблять в тексте слово «государство».

Я пытался обойтись без него, описывая территориальные союзы, образованные славянами в Восточной Европе. С этим было справиться легко – мне помог термин «протогосударство», потому что у древних славян не было государства в прямом смысле этого слова. В дальнейшем я старался быть осторожным и останавливал себя, чтобы слово «государство» не часто звучало применительно к русской даннической империи IX–XII веков.

Теперь настало время объяснить, почему я упорно пренебрегал столь важным для русского менталитета термином.

Начну с того, что политический институт, который мы – русские – называем «государством», в других культурах имеет иное название, значение и историческое происхождение.

В англоязычных странах «государство» звучит как «штат» (state) и означает организованное политическое сообщество. У немцев используется слово «ланд» (land), что значит страна или самоуправляющаяся земля. В понимании древних греков государство – это «полис» (polis) или городская гражданская община.

Исчерпывающее разъяснение о том, как и почему возникает государство, дал древнегреческий философ Аристотель. В своей «Политике» он вывел формулу, согласно которой государство появляется в тот момент, когда у людей, живущих вблизи друг от друга, возникает потребность урегулировать общественные отношения.

Для формирования аристотелевского государства достаточно, чтобы рядом возникло несколько селений. Если их обитатели – свободные люди, они сами начнут вырабатывать правила совместной жизни, ибо «человек по природе своей есть существо политическое» и, следовательно, «…всякое государство» – «продукт естественного возникновения».

Основой государства, утверждал Аристотель, является семья. Но не одна-единственная, как в случае с Рюриковичами, а множество семей, созданных всеми свободными гражданами («…каждое государство слагается из отдельных семей»). Такие государства, по Аристотелю, являются «правильными», ибо «имеют в виду общую пользу».

Если же государства пренебрегают общественными интересами и заботятся только о «благе правящих» – они, по мнению Аристотеля, «ошибочны и представляют собой отклонение от правильных»⁵³⁸, то есть от установленной древнегреческим философом нормы.

Получается, что «полис», «земля» или «штат» – это государства, построенные людьми в их собственных интересах. Как только государство возникает, оно неизбежно становится самостоятельным политическим институтом. Государство возвышается над обществом, но в то же время находится под его непосредственным контролем.

Восточные славяне до прихода русов шли по пути создания государства аристотелевского типа. Для этого у них были все необходимые предпосылки: единая племенная территория; многочисленные селения и домохозяйства; один язык; общая культура и выборные князья.

Мы видели, как в IX – начале X вв. возникали славянские протогосударства, основанные на территориальном самоуправлении. Но видели мы и то, как эти слабые политические общности подверглись нападениям русов, как погибала под пятой русского завоевания зарождающаяся славянская государственность, как с помощью череды превентивных и карательных войн колониальные власти из Киева проводили политику «стерилизации» славянского политического самосознания.

Негосударственное государство и территориальная экспансия

Русы разрушили основы, необходимые для создания в их стране правильного государства. Но что они создали взамен?

По замечанию И.Н. Данилевского, в домонгольскую эпоху Русь являлась «негосударственным государством»⁵³⁹. Что это значит? Как следует понимать такое странное определение? Чем на самом деле была Киевская Русь и наследовавшие ей удельные земли периода раздробленности?

Отличительными чертами Киевской Руси были даннические отношения власти с населением, отсутствие равенства перед законом, а с момента появления «Русской правды» при старших Ярославичах – еще и юридически оформленное превосходство высшего русского сословия над податным населением⁵⁴⁰.

В русском «государстве» князья опирались на вотчины – «рабовладельческие оазисы», основанные на невольничьем труде, параллельно эксплуатируя полусвободных смердов и изгоев⁵⁴¹.

Море крестьянских дворов, что разливалось по деревушкам вокруг княжеских и боярских владений, входило в состав этого специфического «государства», как колониальное владение. Деревенские смерды формально были свободны, но расплачивались за это состояние выплатой дани. Они также жили под постоянным страхом оказаться невинной жертвой княжеских междоусобных войн, ведение которых в государстве аристотелевского типа было невозможно.

Русы не создали государство-землю, то есть такой политический организм, в основании которого лежал бы контракт между властью и обществом. Я уже отмечал, что они даже не стремились к политическому синтезу или социальной дружбе с туземным населением. Вся их «внутренняя политика» противоречила теории правильного государства Аристотеля.

Русы (или «русины», как называет их «Правда Ярослава»)⁵⁴² вместо этого укрепили свою власть и построили данническую империю огромных размеров, чтобы вести себя в ней как потомки гордых завоевателей.

Из случая с древлянским князем Малом или вятичем Ходотой мы знаем, как русы поступали со славянской знатью, сопротивлявшейся их господству. Что же касается славянского, а позже великоросского простонародья, то они никогда не признавали его прав на политическое представительство в стиле древнегреческих полисов или ранней общины древнего Рима.

Все государство сводилось у русов к поиску волшебного эликсира, с помощью которого можно было бы примирить враждующие департаменты их семейной корпорации и удержать власти над покоренным народом.

Словом, до монгольского нашествия Русь пребывала в мучительном состоянии «негосударственности», заменив подлинную государственность семейной корпорацией под управлением Рюриковичей.

Русское негосударственное государство с его княжеским семейным подрядом было прямо-таки запрограммировано на территориальное расширение.

Вначале русы захватили огромную часть Восточно-Европейской равнины. Но этого оказалось мало.

Когда в конце XI – начале XII вв. их данническая империя стала разваливаться на части, они смогли создать на ее месте систему соподчиненных, относительно независимых княжеств с центрами в Киеве, Чернигове, Переяславле, Полоцке, Смоленске, Суздале, Рязани, Муроме, Галиче, Владимире Волынском, Овруче, Неринске, Берлади и так далее⁵⁴³.

Бывшие периферийные уделы со временем становились великими княжениями. И новые великие князья, следуя старой программе с ошибочным алгоритмом, резали для подросших сыновей на части свои великокняжеские уделы.

Растущему семейству географически не хватало земли, чтобы передавать ее в наследство. Князья, получавшие окраинные уделы, вынуждены были расширять их за счет соседних территорий. Захват Мономаховичами Ростово-Суздальского края – живое свидетельство развития русской территориальной экспансии.

Bepul matn qismi tugad.