Kitobni o'qish: «Голоса из войны»

Рассказы, эссе, интервью

© С. А. Мачинский, 2025

* * *

Рассказы

Время

Как он сюда попал? Наверное, как и тысячи других солдат, месивших жирную грязь на всем фронте от Запорожья до Курска, смотрел по телевизору и телеграмм-каналам видео с новостями далекой и такой не страшной с экрана войны, слушал редкие и какие-то сухие, короткие рассказы немногих знакомых, отпускников и выздоравливающих. Думал, размышлял, почему же не сходятся рассказы и транслируемое, что там такого на этой войне, что глаза молодых парней превращаются в глаза стариков. Задавался вопросом: а смогу ли я? Затем – военкомат, короткая учебка по программе «восстановления боевых навыков» и короткая дорога на фронт.

– Мутный, ты собрал БК и продукты? – впустив клубами пара холодный воздух в блиндаж, ввалился Кузов.

Позывным «Мутный» окрестил тот же Кузов. За то, что, погрузившись в свои мысли, о чем-то своем, он часто упускал мысль общего разговора. Когда имелся интернет и все «залипали» в смартфонах, гоняя ленту и ролики, он читал книги. Выпадал он из общей солдатской массы и своим возрастом за пятьдесят, вот и выдал Кузов свое сакраментальное:

– Мутный ты какой-то, – так и прилипло оно, а он не особо и сопротивлялся.

Кузов, в свою очередь, стал Кузовом по причине своей гражданской специальности: водитель огромного самосвала «Тонар». Вот и толкались они вдвоем в этом блиндаже, собираясь на очередное задание, Кузов и Мутный. Мутный нес службу словно какое-то послушание, или, как в народе говорят: «нес свой крест». Молча исполнял все приказы, тихо, философски сносил незлобные шутки молодых сослуживцев. На злобные шутки никто не решался, было что-то в этом мужике, что самых отъявленных «приколистов» вроде Кузова сдерживало, не выглядел он безобидным «лохом». Если кто-то подходил к определенной грани, где шутка переходит в оскорбление, Мутный откладывал в сторону смартфон, рассеянный взгляд фокусировался на говорящем, и голубые глаза наливались сталью, взгляд упирался в говорившего, будто спрашивая: «Ты точно готов переступить грань?». Шутник сбивался, замолкал или съезжал с темы, а Мутный опять брал в руки планшет или книжку и погружался в свой книжный мир, как будто не замечая ничего вокруг.

Сейчас они с Кузовом собирали по рюкзакам все, что нужно занести парням из их взвода на опорник. Им сегодня работать «ходоками» – тащить на себе все, что так необходимо для войны. Кузов ходил договариваться с попуткой, а Мутный, как более опытный и надежный, собирал и раскладывал по рюкзакам необходимое.

– Попутка через час. Подкинут до вилки «по-серому». Дальше пойдем пехом. Сколько ж это по весу получилось? – дергая один из рюкзаков за ручку, спросил Кузов.

– Сколько ни есть, все наше: по норме и по силам. Больше возьмем – реже ходить, – ответил Мутный, засовывая ногу в полиэтиленовый пакет, перед тем как вставить ее в ботинок. Идти им не очень далеко по местным меркам: от вилки – разветвления дорог до опорника в лесополке километра четыре. Но топать придется по талому снегу лесополосы, и пакет хоть как-то сбережет ноги от воды и, таким образом, возможно, спасет потом от обморожения. Кто знает, когда получится вернуться.

Сборы на передок – это всегда процесс. Процесс не столько технический, сколько психологический. Перекладывая все свои мелочи, вещи, оружие, ты больше готовишься морально, заводишь в себе боевую пружину, ну или переходишь в новый боевой режим. Оставляешь вместе с тем, что тебе не пригодится в бою, и более-менее спокойную жизнь во втором эшелоне. А может, и умираешь заранее. Так проще. Кто-то из старых фронтовиков сказал: «В бой надо идти мертвым! Тогда не страшно умереть, остается одна цель – убить врага!». Так, наверное, и есть. Мутный никогда не перебирал вещи. Многие во взводе, включая Кузова, вообще не понимали, когда он собирается. Он просто откладывал книжку или убирал в пакет свой смартфон, надевал броник с БК, шлем, брал автомат – и вот он готов. Все нужное ему было распихано по карманам и подсумкам.

Остальное он мгновенно находил в посадках, разбитых блиндажах, брошенных домах или еще где-то под ногами. Мутный чувствовал войну или жил ею.

Вот и сейчас, услышав взрыкивание дизеля и лязг гусеничных траков наверху, он молча встал с нар, убрал под подушку очередную книжку с затертой обложкой и начал собираться.

Взвалив на плечи по огромному рюкзаку, они вышли, будто нырнули в темный морозный воздух улицы. Мутный, как всегда, был одет как для фото образцового солдата: ремешки шлема затянуты под подбородком, замки броника застегнуты, перчатки на руках, балаклава на лице, и все остальное на своих местах. Копошившийся до последней минуты в своем бауле Кузов вид имел непрезентабельный. Шлем с болтающимися ремешками сполз на левое ухо, броник накинут на одно плечо, шнурки левого ботинка длинной макарониной волочились сзади по грязи.

Хрустя подминаемыми кустами и чадя соляровым выхлопом, невдалеке от выхода из блиндажа ворочалась старая «мотолыга», увешанная решетками и железом противодронной защиты. Местный вариант «царь-мангал», или единственный оставшийся в живых транспортер переднего края, созданный для того, чтоб хоть немного облегчить солдатский труд. Еле различимо моргая единственным уцелевшим, заклеенным зеленым скотчем габаритом, «мотолыга» сдала к ним задом, плюхая раскрытым люком десантного отсека. Замученный, вечно не выспавшийся мехвод единственным знаком внимания для них избрал двойное нажатие на кнопку чудом живого сигнала. Несопоставимо огромными размерами машины, тонко и глухо дважды пропищал сигнал, приглашая их в пропахшее солярой, маслом, порохом, кровью и еще чем-то очень военным темное нутро этого стального монстра. Вещи вместе с людьми скрылись в темной дыре люка, хлопнула заслонка и, рыча простуженным дизелем, «мотолыга» тронулась к нулю.

Ехать под броней совсем небезопасно, но все же покойней, чем в простой машине. «Покойно» – интересное слово. Мутный прикрыл глаза и улыбнулся. Вот тебе и каламбур: покойно – спокойно, успокоился – покойник. Броня лишь создает иллюзию безопасности. Темное, теплое, пропахшее солярой чрево «мотолыги» дарит обманчивое ощущение стабильности укрытия. Наверное, дело в темноте – едешь и кажется, что ты перемещаешься в бункере.

Каждый солдат этой войны помнит тревожное чувство опасности и какой-то беспомощности, когда ты несешься по очередной «дороге смерти», виляя между сожженными перед тобой остовами других машин. До боли в глазах вглядываешься в грязное стекло окна в надежде рассмотреть приближающийся дрон. Смотришь и понимаешь или осознаешь всю бессмысленность этого мероприятия. Понимаешь, что возможно именно сейчас на мониторе оператора, находящегося за десятки километров от тебя, несется, пыля, ваша хрупкая машинка. И в мозгу оператора импульсами нейронов строится логическая цепочка мыслей: ударить или поискать цель пожирнее. Долями секунд, как в отлично сработанном процессоре, оценивается заряд аккумулятора: хватит ли поискать новый объект, размер и важность цели, класс закрепленного на дроне боеприпаса, да и просто хочет ли оператор сидеть в кустах в надоевших потных очках или достаточно спикировать на эту «халабуду» и сжечь вас в консервной банке. А ты все это осознаешь и тупо смотришь в проползающие мимо так медленно, как тебе кажется, постапокалиптические пейзажи, в которых не редкой деталью мелькают распятые, скрюченные, растерзанные смертью человеческие тела.

«Покойно – спокойно, успокоился – покойник», – крутилось бегущей строкой в голове. А мозг уже давно, еще на погрузке, глубже в салон закинул рюкзак, чтоб не мешался на выходе. Глубже, но не в самую тьму десантного отсека, а ровно на длину вытянутой руки, чтобы при штатной высадке не ковыряться в салоне, а резко выдернуть рюкзак и дать уйти машине без лишних задержек. Взгляд автоматически отметил, как закрывается отсек, что ручка люка обмотана светоотражающей пленкой и мерцает в темноте. Слух даже в рыке дизеля отмечал, что рычит он ровно, без дерготни, тело вслушивалось в то, что машина даже при рваном ритме двигается ровно, не виляет, значит детектор в кабине мехвода молчит и опасности рядом нет. Успокоился – покойник.

«Мотолыга», как пришпоренная, присела на корму и резко ускорилась. Мутный открыл глаза. Вышли на финишную прямую. Он нащупал в темноте ручку рюкзака, другой рукой взялся за ручку люка. Нащупал и пнул ботинком в ногу Кузова, тот заворочался, видимо взяв свой рюкзак. Машина начала закладывать крен, входя в разворот, выполнив полную петлю, резко затормозила, качнувшись с носа на корму. Распахнув одной рукой люк, одновременно второй дернув тяжелый рюкзак, он вывалился на улицу. Следом выскочил Кузов. Машина в тот же миг, махая распахнутым люком и выпустив клуб черного даже в темноте дыма, рванула обратно. Успокоился – покойник. Каждый выход из машины, как прыжок с парашютом: что ждет там тебя?!

Мгновенно осмотревшись и определив ориентиры на входе на тропу – два воткнутых саперных щупа, они рванули в лесопосадку под кроны побитых осколками чахлых южных деревьев.

Поворот налево, прыжок в полузасыпанный окоп бывшего опорника, и… Успокоился – покойник. Он ведущий пары. «Здесь не хитрая хитрость», – опять поймал себя на каламбуре Мутный. Что-то сегодня игривое настроение. Успокоился – покойник… Хитрость была в том, что перекрытый ход раздваивался, и каждая группа каждый раз хаотично двигалась по разным направлениям. Куда повернуть, определял ведущий. Это была такая рулетка – повезет, не повезет. И оценка его личного везения. Право – лево. Право – лево. Доля секунды, он повернул налево. Почему? До ужаса захотелось курить. В левом ходу есть перекрытая бревнами и обломками шифера с разбитого хутора воронка. Там можно пересидеть и покурить, не боясь, ну или почти не боясь. Успокоился – покойник. Покойно – спокойно.

Сзади пыхтел и гремел снаряжением Кузов. Мутного раздражало его показное разгильдяйство: вечно неопрятно, небрежно наброшенная форма и снаряжение – эдакий дембельский пофигизм. Еще раз налево, и они ввалились в воронку разбитого снарядом блиндажа, скинули рюкзаки и уселись на бревна. Запах смолы от расщепленных сосновых бревен забивал тянущийся из глубины воронки сладкий запах тления. Где-то внизу лежали тлеющие трупы украинских солдат. А может, и не украинских, хотя опорник был их, но кто мог находиться в блиндаже, когда туда ударил тяжелый снаряд, кто знает. У разрушенного входа валялся тактический ботинок Lowa в пустынном камуфляже «койот». «Успокоился – покойник, покойно – спокойно… покойник – спокойно, успокоился – спокойно», – что за чушь вьется в голове? Он тряхнул шлемом, будто сбрасывая просыпавшийся песок, и закурил. Курили молча, с кулака выпуская дым в ноги впереди хода. Серело небо, проясняя и вырисовывая прямоугольник выхода. Этот перекур тоже часть смертельной рулетки. Если над выходом смерть, если их высадку засек вражеский оператор, если выбрал то направление, по которому они двинулись, может, устанет ждать, может, высадит аккум и ударит во вход, не дождавшись цели, может, полетит искать другую жертву. Сколько курить? Хотелось бы вечно или хотя бы до Победы.

– Кузов?

– А?

– Борода. Подгонись, а то опять будешь греметь на всю лесополку.

Кузов, дерзкий и чрезмерно энергичный в располагах, на выходах стихал, признавая лидерство тихого и спокойного, но в обиходе – Мутного. У них не принято было расспрашивать о прошлом – жили настоящим, а будущее у всех туманно. Прошлого Мутного никто не знал, но все чувствовали, что человек он непростой. И нередкие приезды к нему старших офицеров бригады и не только: какие-то серьезные спецы посещали его на ротациях в ПВД. Была видна четкая военная жилка в обдуманных, четких действиях на выходах, в форме и снаряжении, которые смотрелись на нем странно: не прилизанно по-парадному, как у многих штабных, где-то даже мешковато, но очень функционально и как-то по-боевому – видно, что носить это ему приходилось много и часто. А вместе с тем жил он в простой солдатской землянке, нес службу, наряды и бытовых вопросов не чурался. Странный он, вот и Мутный.

– Готов?

После того как Кузов перетянул и подтянул великое множество ремешков и затяжек, защелкнул все необходимые защелки и подтянул ремень автомата.

– К чему готов? Помереть? Нет? – попытался схохмить Кузов, но осекся, поймав холодный, будто отрешенный взгляд Мутного. Им всем, кто ходил с Мутным на выходы, был не приятен его взгляд. Он смотрел на людей, как на россыпь патронов на столе. Щелк – еще один выпал из магазина. Щелк – встал на место.

– Помрешь, когда время придет, готовность сверху обозначат, – закидывая рюкзак за спину, прошелестел Мутный.

«И голос этот – не шепот, не приглушенный, а какой-то шелест», – думал Кузов, шагая в сторону сообщения.

Магазин, лента патронов, патроны. «Всю философию «война и люди» можно поместить в логистику боеприпасов на фронт», – думал или размышлял Мутный, выдвигаясь в направлении выхода.

Вот цинки с патронами в ящиках, также люди в казармах: вот они грузятся в машины – люди и патроны. Новенькие, чистые, зеленого цвета – и люди, и патроны. Вот выгрузились в блиндажи и землянки, вскрылись цинки, часть патронов попадала в грязь и, затоптанные солдатскими ботинками, скрылись. Раздался разрыв на выгрузке, и часть людей разорванными клочьями упала в грязь. Вот оставшиеся в живых набивают ленты и магазины патронами, готовясь к бою. Патроны иногда падают, по одному закатываясь между дисками столов, нар и полом землянок. Так и люди по одному-два гибнут при несении службы, в рейдах и разведвыходах, на минных полях и под обстрелами. Патроны – в магазинах, лентах, люди – в планах штабов, в подразделениях. Человек – патрон. Удар бойка, команда командира – и полетели патроны – солдаты во врага. И летят в сторону гильзы, падают погибшие в грязь. Солдаты – патроны войны, люди – патроны. «Победит тот, у кого боезапас больше», – опять тряхнул головой Мутный.

– Что лезет-то опять?

Он лукавил сам перед собой. Мысли о войне и людях на войне были его обыденностью, или его работой. Еще до начала этой войны у него была служба, были другие войны, были погибшие в давней войне. Было долгое осознание философии войны и места человека на войне. Осознание так и не пришло – есть куча общих мыслей, которые нужно как-то собрать в кучу.

– Кузов, берем левее, там кроны целее. Под ноги смотри, вчера в этом квадрате кассетами крыли. Они начали растягиваться в походный ордер, как корабли, увеличивая между собой расстояние. Идти долго, опасно и тяжело. Под ногами хрустели сбитые ветки, каждый шаг нужно выверять. А как тут? Единым покровом под ногами хаос войны: стреляные гильзы, обрывки каких-то тряпок, исковерканные, рваные осколки корпусов ракет, полиэтилен упаковок, мятые банки из-под энергетиков, стальные пулеметные ленты, кучки прелых листьев, истлевшие до костей трупы и бугорки трупов посвежей. Бывшие люди, люди – не патроны, а уже стреляные гильзы. Черные черепа, серая кожа, обтягивающая их, черные пятна глазных провалов. Они натянули на лица балаклавы: запах смерти выбивал из себя, сбивал с ритма, не давал сконцентрировать внимание на опасности, спрятанной на земле. Гильзы, гильзы, гильзы.

Детектор периодически начинал свою нудную трель. Мутный и Кузов сходили с тропы и прижимались к стволам более-менее целых деревьев, имеющих остатки кроны. В очередной раз, услышав писк, Мутный скользнул к сосне и, прижавшись рюкзаком на спине к стволу, сполз к корням, присев. Только опустившись на корточки, он увидел сбоку от ствола тело. Детектор продолжал сигнализировать, поэтому менять место было опасно, пришлось делить укрытие с погибшим. Тело было мумифицировано, скорее всего, солдат лежал тут еще с летних боев. Принадлежность к воюющей стороне сходу не определить. «Мультикам», который носят и наши, и не наши, почернел. Шлем сполз с головы и лежал рядом. Рейдовый рюкзак был распорот ножом, кто-то рылся в его содержимом, какие-то уже неопределяемые вещи валялись вокруг кучей мусора. Солдат «вытек» после ранения в ноги – видимо, была перебита бедренная артерия. В руке зажат расправленный турникет, ноги подтянуты к животу, остатки брюк распороты ближе к паху. Кожа, обтянув кости черепа, приобрела черный цвет.

Кто ты, человек? Нет, Мутный, в отличие от многих, не задавал себе этот вопрос. Понятно кто. Солдат, человек – патрон. Он выстрелил в этой войне и больше уже никому не нужен. Детектор замолчал. Дрон либо не заметил их, либо оператор решил, что двое «несунов» – не очень жирная для него цель.

Где-то далеко бахнуло. Выход чего-то тяжелого. Несколько секунд – разрыв. Где-то в районе нашего опорника. Там, куда несут свои рюкзаки Мутный и Кузов. Выходы вместе с разрывами захлопали сумасшедшим оркестром – быстро и массово. Шелестом ожила рация. Исковерканный фоном, помехами и расстоянием голос командира взвода из опорника, Сухаря, прохрипел:

– Мутный, Сухарю. Прием.

– В канале, – ответил в рацию Мутный.

– Нас кроют, возможен накат, нужны БК и вода.

– Сколько?

– Рванем, если не встрянем, 7–10 малых.

– Ждем!

Недалеко эхом шипела и говорила рация Кузова. Выйдя на тропу, они сошлись и ускорились, идя парой. Впереди хлопало все активней, к тяжелым разрывам присоединилось что-то поменьше, типа танковой пушки или 120-го миномета. Мутный понял, это неспроста, явный накат и серьезный.

Сначала быстро шли, потом перебежками. Когда разрывы стали вставать в видимости, а по стволам деревьев захлопали осколки, поползли. Уши сразу забило ватой и звоном. То, что Кузов жив и ползет, он чувствовал пятками ног, куда тыкался шлем Кузова, ползущего сзади. Пересидев пик обстрела в еще дымящейся воронке и дождавшись паузы, они одним рывком ссыпались в траншею опорника. Земля воняла сгоревшим толом, смолой и свежей кровью. В проходе лежал двухсотый – оторванная рука сочилась кровью, ног не видно. Это было полтела. Дернув тело за лямку броника, он отпихнул его в траншейный отнорок. Рванул по ходу ближе к дзотам, туда, где должны были быть люди. Фоном звенела тишина. Или он оглох от разрывов? Нет, слышны бряцание автоматного ремня и шелест штанин – значит, это не глухота, это тишина. Они прекратили стрельбу, скорее всего, рядом штурмуют. Впереди опорника рыкнул «Утес», левее заработал ПК.

Ввалившись в наполненный пороховой гарью дзот, Мутный вспорол ножом дно рюкзака и вывалил на грязные доски пола его содержимое. Оскалившись у приклада «Утеса», стоял Сухарь. «Утес» рычал короткими очередями. Рации матерились и хрипели позывными, командами и координатами. Толкнув Сухаря, Мутный махнул ему головой, собрав в этом жесте и приветствие, и понимание происходящего, и направление на принесенное лежащее горой на входе. Рядом потрошил свой рюкзак Кузов. Сухарь, оглянувшись, понимающе кивнул в ответ и что-то прорычал в рацию. Насыщенность симфонии боя ширилась, уже вступили автоматы, причем и с нашей стороны опорник наполнился треском АК, и приглушенно трещали очереди на встречных курсах с вражеской стороны. Мутный рванул по ходу к свободной амбразуре. А дальше? Дальше – бой. Описать бой, наверное, невозможно. Во всяком случае, по памяти. Бой – адреналиновый коктейль, приправленный грохотом, воем, гранатными разрывами, перебегающими силуэтами в камуфляже, фоном на мушке и целике, запахами пороха, свежей земли, сырости, крови и горечью во рту. Окончание боя обрушилось тишиной и шипением капель воды, испаряющейся на горячем автоматном стволе. Взгляд уперся в землю: в развороченном черноземе ворочался разбуженный черный жук. Промокшая от пота куртка парила рукавами. Где-то глухо стонал раненый. Успокоился – покойник. Кинув автомат за спину, он вышел в траншею.

После перевязок раненых их осталось целыми трое, еще трое раненых.

Мутный, Кузов и Сухарь сидели на полу дзота и курили. Артиллерия грохотала где-то справа и слева.

– Связь глушат. Последнее, что сказали с ППУ, что накат идет по всему участку бригады, поэтому подмогу можно не ждать, – глядя в пол, сказал Сухарь.

Всем и так все было понятно, но каждый сейчас принимал свое решение. В голове Мутного рисовалась схема опорника. Укрепления шли буквой «Г», длинным фронтом по краю лесополки к полю. Поле минировано и нашими, и противником, пройти там без трала – не вариант, да и с тралом вряд ли: мины ставились пакетами, местами по пять штук бутербродом. Короткий участок перерывал саму лесополку от поля до поля, именно здесь были их дзот и пулеметы.

– Пулеметы надо поставить на фланги лесного участка. Кузов пусть начинает вытаскивать раненых по траншее и вглубь посадки, сколько сможет. Возьми отсюда воду и сними с двухсотых и их, и наших аптечки. Скучкуешь всех на выходе и по одному таскай на выход. Дальше спрячетесь и жди своих. Связь забивать рано или поздно перестанут – выйдешь, обозначишься. Сейчас говорилку выключай, аккум побереги, часа через три включай, сканируй.

– А чего я? – вяло возразил Кузов.

Мутный устало посмотрел на Кузова и усмехнулся.

– Сухарь, переносим «Утеса» на правый фланг, это твой сектор. Я с ПК здесь. Отстреляешь ленту, рви пулемет и уходи к Кузову.

Сухарь, не поднимая головы, кивнул.

Все понимали, Мутный решил остаться их прикрывать. И останется он тут, вероятно, навсегда. Это принятое им решение давало ему право отдавать приказы и планировать этот, скорее всего, очень короткий бой.

Они докурили. Разбуженный войной черный жук выполз на край амбразуры, расправил крылья и, затрещав крыльями, в гробовой тишине полетел в холодное серое небо. Все вздрогнули, будто очнувшись.

– Все Кузов, давай тебе больше всех работы, – сказал самоназначенный командир. Кузов, не поднимая глаз от пола, прошел на выход и исчез в траншее.

Сухарь и Мутный сняли тело «Утеса» со станка и потащили его на правый фланг.

«Ну вот и все», – думал Мутный.

Кто бы мог подумать, что и у него будет свой последний и решительный. Страшно? Да, сейчас страшно. Страшно, что вот-вот выключится свет и не будет неба, этого поганого дзота, запаха, холода. Ничего. Зачем он выбрал этот путь? Кто знает. Может, устал. А может, это путь его выбрал. Артиллерия больше не работала. Скорее всего, все, что было спланировано по их опорнику, было выполнено. Лимит снарядов, выделенный на них, израсходован. Где-то недалеко впереди рыкнул дизель, и звук стал приближаться. «Ну вот, наверное, и все», – подумал он, сдувая с ленты налетевший песок и всматриваясь в дымку впереди.

Первым отработал Сухарь. «Утес», выбивая искры, ударил в борт «копейки». Удачно так зашел по каткам ниже самодельных экранов. БМП крутанулась на месте, теряя гусеницу, и замерла, елозя башней вправо-влево. В сторону позиции Сухаря заработал ПК с брони. Резким хлопком бахнуло орудие. «Утес» дал ответ. Броня заискрила, отправляя тяжелые пули в рикошет. Вдалеке хлопнули на выход минометы, и позиция Сухаря расцвела кустами разрывов. Фигуры пригнувшихся солдат сыпанули от начавшей дымить БМП.

Мутный прицелился и выпустил первую короткую очередь.

Его подловили на перебежке. Муха или что-то подобное из «западных» запасов ударила в стенку окопа сзади. Тело подбросило, вышвырнуло наверх. В голове и ушах загудело. По ногам ударило сильно и хлестко. Брюки ниже колен превратились в кровавые лохмотья. Пулемет вырвало из рук и куда-то отбросило.

Автомат лежал на животе. Гранатометчик опустил пустую трубу и заглядывал вниз в траншею. Очереди сверху он не ожидал. Потому, получив в бок несколько пуль, мешком свалился в траншею.

Мутный перетянулся, вбил в бедро обезбол и сполз в свежую утреннюю воронку от тяжелого снаряда.

Он откинулся спиной на стену воняющей взрывчаткой ямы и развернулся лицом в сторону опорника, туда, откуда придут они, когда начнут зачищать опорник.

Потянув автомат, он за что-то зацепился. Поддернул посильнее – из стенки воронки выпала ржавая винтовка с примкнутым штыком. Это была старая магазинная винтовка Мосина – ветеран Первой мировой и Великой Отечественной.

С удивлением повертев винтовку в руках, Мутный на спине переполз чуть ближе к месту, откуда выпала находка. Рукой сгребая чернозем, он уперся в ржавую каску СШ-40. Перевалился на бок и начал рыть – из-под ржавого козырька каски смотрели пустые глазницы черепа. Когда-то молодые и крепкие зубы черепа «улыбались» из черной земли. Ниже – частокол ребер грудной клетки. Сгребая землю с грудной клетки, под пальцами он почувствовал что-то металлическое, поднес к глазам и рассмотрел латунную позеленевшую от окислов пуговку со звездой, серпом и молотом. Пошарив в районе сгнившего давно кармана, он нащупал ту самую бакелитовую капсулу солдатского медальона.

Бланк был сухой, заполнен простым карандашом.

– Николаенков Иван Федорович. Город Сталино.

– Ну, привет, земляк, – усмехнулся Мутный. – Давай-ка я тебя отряхну.

Иван лежал на спине навзничь: в правой руке – откинутая в сторону винтовка, ноги раскинуты циркулем, левая рука где-то за головой, ремень с подсумками, на ногах солдатские ботинки, новые, почти не оббитые.

Насколько это было возможно, Мутный аккуратно сложил записку из медальона пополам, достал свой военный билет и убрал ее под прозрачную сторону обложки, закрыв свою фотографию. Военный билет убрал в карман на бедре, и откинулся на землю.

Они лежали голова к голове. Дед и внук. Не кровные, но такие родные. Два стреляных патрона разных войн на одной земле. Смотрели в серое небо: один – пустыми черными глазницами, другой – тускнеющими голубыми глазами. Сверху на них стеклянным глазом мощной камеры смотрел дрон, а в нескольких километрах оператор, видящий эту картину, хотел протереть свои электронные очки. В воронке лежал русский солдат с окровавленными ногами, перетянутыми жгутами у паха. На черном лице видны были только глаза и улыбка. Рядом, как будто обнимая его, лежал скелет в старой советской каске и тоже улыбался.

За отвалом воронки раздался шорох шагов. Мутный выпустил очередь. Автомат захлебнулся.

– Ну все, Ваня, пора и мне к Вам, – Мутный полез в подсумок и лихорадочно стал рыться в нем.

– Да где она? – гранаты в подсумке не было. Пока он кувыркался, последняя граната, оставленная для себя, куда-то выпала, в руке лежал только снаряженный запалом УЗРГМ. Ужас плена, ужас того, что будет дальше, охватил солдата. Мутный заерзал на спине. Череп сдвинулся, и из левой руки Ивана выкатилась ржавая «фенька», та самая лимонка с бакелитовой пробкой вместо запала.

– Вот спасибо тебе, Ванек, вот удружил, – забормотал, зашамкал, засуетился Мутный. Скрепя зубами по земле, сглатывая кислый чернозем, он зубами вывернул пробку и трясущимися руками вкрутил на ее место запал. Быстро срывая в кровь губы, разжал усики чеки, вставил в нее палец, рванул, сжал скобу и опустил руку в землю, будто обняв солдата.

Их нашел под утро пулеметчик с польским флагом на шевроне. Выбравшись «по-серому», по нужде, он увидел в воронке зрелище, от которого, чуть не заорав, отпрянул от края большой воронки. На скате воронки мертвый русский обнимал скелет второго мертвого рус ского в ржавой каске с допотопной ржавой винтовкой в руке. Ругнувшись на смеси польского и английского, он позвал своих камрадов.

Стояли над ними «солдаты удачи», «дикие гуси» с флагами различных государств на плечах и разными оттенками кожи и разрезом глаз. Их объединяли лишь английский язык и деньги, за которые они воюют. Они стояли и молчали, думая об этой странной и страшной стране. Один из них, по виду латинос, спрыгнул в яму и выдернул из земли старую винтовку с примкнутым штыком. Плечевая кость скелета сдвинулась, щелкнул рычаг, и к ногам выкатилась ржавая граната с новым блестящим запалом. Прогремел взрыв.

Кузов все же утащил раненых и спрятал их в кустах, прикрыв яму старыми трупами, просидев там два дня, они дождались подмоги и остались живы. Сухаря контузило и завалило в блиндаже. Его нашли без сознания наемники и хотели добить, но привернутый на суворовский значок на внутреннем кармане алый суворовский погон увидел командир отряда наемников грузин, закончивший в Советском Союзе такое же суворовское училище, и сказал, что это офицер, и его взяли в плен. Через полгода Сухаря обменяли на двух сержантов из полка «Азов». Больше на войну он не вернулся. Про Мутного рассказал Кузов, он слышал одиночный взрыв гранаты на рассвете, посмертно Мутного наградили медалью «За отвагу», такой же, как была у Ивана Николаенкова. А тела так и не нашли, наверное, все же не пришло время.

Один день

Три года война была по телевизору, и какая-то не страшная. Война больше напоминала победные реляции и пересчет потерь врага в людях, самолетах, танках и всякой мелочи вроде бронированных машин и пикапов – сначала в десятках, потом в сотнях, тысячах и десятках тысяч. Он смотрел практически все выпуски, смотрел и впитывал в себя мужественность и героизм войны. С самого начала СВО он порывался пойти в военкомат. Ну как порывался? Рвался в душе, а потом находил важное дело и не шел. Потом на каком-то этапе он сам себя убедил, что у каждого на войне свое место. Конечно, его место было здесь – дома, в тылу. Важное место, которое, кроме него, никто не мог занять и исполнять его такие важные в военное время задачи.

Нет, нельзя сказать, что он уж совсем ничего не делал для войны. Он организовывал волонтеров, давал патриотический посыл молодежи. Со временем молодежь и волонтеры научились самоорганизовываться, а его патриотические посылы и речи примелькались и надоели. Плюс ему стало неуютно, потому что среди масс на всевозможных мероприятиях стали все чаще появляться мрачные мужики в форме. Мужики часто на костылях, с протезами, с настоящими, не общественными, орденами и медалями на груди. Мужики больше молчали в момент его красноречия, молчали, но очень обидно ухмылялись, когда он переходил к своим самым любимым и самым, как ему казалось, патриотичным темам, а общественные награды на его вздымающейся в патриотическом порыве груди начинали тонко по-соловьиному позвякивать. И в этот, можно сказать, оргазмический момент, он ловил такую снисходительную ухмылку от бородача в погонах. Его это раздражало и напрягало, но сказать что-либо он не мог, ведь они пришли с войны, хотя надо бы еще посмотреть, что они там на войне делали, думал он в свое оправдание.

На четвертый год в воздухе вдруг резко запахло миром. Нет, не на фронте, а здесь в тылу. Все вдруг заговорили о возможных переговорах и мирном окончании СВО. В СМИ все чаще стала проскакивать информация, что, вроде как, и цели, и задачи СВО почти выполнены, и скоро все закончится миром. Все громче трубили о наших победах, а по телевизору показывали президента и губернаторов в окружении вернувшихся с фронтов Героев. Где-то в этом строю, в золотых погонах и золоте наград, со скромным, но уверенным взглядом, видел он и себя.

Вопрос похода в военкомат и последующей отправки на фронт встал перед ним с новой силой. Теперь ему надо было успеть на фронт. Успеть, чтобы занять свое заслуженное место среди победителей. Нужно было отметиться на фронте до Победы, нужно было успеть, чтобы пользоваться такой важной для него все понимающей ухмылкой фронтовика, настоящего мужика, который все понимает и о войне, и о Родине, и о заплаченной им лично за это цене.

Занимаясь в том или ином виде повесткой СВО, он имел входы в высокие кабинеты тыловых многозвездных генералов и около военных чиновников. Пробежавшись по этим кабинетам, Паша в итоге получил вожделенную бумагу, предписывающую ему прибыть на очень серьезную, такую важную должность в одном из штабов воюющего соединения. Сборы были недолгими, как и сам поход в военкомат и отправка в действующую армию. Вот только по прибытии в часть произошел определенный сбой программы.

Усталый, с красными от недосыпа глазами, капитан с тремя нашивками за ранение на выцветшей до однотонности старой пиксельной куртке, взяв его документы, долго вертел их. Потом отложив в сторону отношение, мазнув по Павлу взглядом, вынес свой, совсем не профессиональный, как Павлу сразу стало понятно, вердикт.

– На восполнение потерь в роту закрепления N-ского батальона, – глядя прямо Павлу в глаза, отчеканил капитан.

– Ну как же? Какой батальон, там же отношение, подписанное генералом. Там же должность чертежника, я же карты отлично умею рисовать тушью. Я же срочную планшетистом служил, – робко промямлил новоиспеченный стрелок.

– Карты умеете рисовать – это отличный навык, но чтобы их лучше рисовать, нужно лично изучить театр военных действий. Желательно на животе. Я изучил Ваши документы. Вижу, что Вы очень замотивированный товарищ, не то, что эти все. Вот Вам и поручается восполнить некомплект и поднять моральный дух в роте, понесшей в последнее время серьезные потери, – без улыбки произнес капитан.

Паша понимал, что что-то не так. Над ним издеваются. Или нет? Лицо капитана не выражало никаких эмоций, он не усмехался и не ерничал. Он просто принял решение, отложил документы Павла в общую пачку и занялся другими документами, всячески делая вид, что вопрос с Павлом закрыт и не обсуждается.

Выйдя в коридор, Павел плюхнулся на замызганную лавку и сразу начал тискать свой новый старый кнопочный телефон. Он лихорадочно искал в нем телефон знакомого генерала, подписавшего его отношение. Но с ужасом осознал, что все телефоны, кроме номера матери и тетушки, вся его жизнь осталась в дорогом смартфоне, который вместе с основным его баулом должен улететь военным бортом из штаба округа в тот штаб, в котором он должен был служить по выданному отношению.

Наверху, на выходе из блиндажа, где располагался штаб полка восполнения потерь, толпились солдаты. Среди топтавшихся и сидевших в курилке под навесом из маскировочных сетей можно было сразу опознать новобранцев в ярком от краски, нестираном камуфляже и бывалых солдат, возвращавшихся из госпиталей. Форма выздоравливающих вроде тоже новая, но сидела на военных совсем по-другому. И взгляды были другие. Узнав вердикт ПНШ, то есть место куда их направляют, они уже осознавали, что их ждет. А большинство новобранцев это лишь предполагали. В курилке кто-то из бывалых травил военные байки, пользуясь вниманием новобранцев, играл в опцию «свободные уши».

Павел сел на лавку и закурил.

– Что же делать дальше? – носились в голове сумбурные мысли. А дальше был полигон. Две недели как один день: ранние подъемы, стрельба, передвижение на поле боя, гранатометание – все это в дождь и снег, с утра до отбоя. Эти две недели запомнились только вечной усталостью и сыростью промокших ботинок. Попыток связаться с кем-то солдаты не предпринимали – связи в районе полигона не было. Обучение было по программе «Восстановление навыков». Этих навыков у Павла как раз и не было, а все происходящее он воспринимал, как не удачный сон. Но все, как и сны, когда-то заканчивается. Закончилось и восстановление навыков.

На полигоне особо никто не сошелся друг с другом. Каких-то прямо открытых трешовых конфликтов не было. Так, искрили мужики между собой периодически, как бывает во всех мужских коллективах, – несколько самых молодых солдат сразу после срочки пытались бороться за место в «стае», потом поняли, что как таковой «стаи» нет, есть временный коллектив людей. На вечернем построении зачитали список из нескольких фамилий, где была и фамилия Павла. За время учебы он обзавелся позывным, поэтому то, что называют его, осознал не сразу. После списка офицер озвучил, что названные люди утром убывают в свои подразделения, за ними придет транспорт.

Утром те, кого назвали вечером, с вещами толкались под навесом курилки. Часов в 10 утра к ним, чавкая грязью, летящей с почти лысых шин, урча расхристанным дизелем, словно хрипатый туберкулезник, подъехал старый «Урал», обваренный по-фронтовому – рамами с решетками. Криво загнутый на одну сторону тяжелым ударом бампер, такая же неровная, от руки, без всякой эстетики, баллончиком намалеванная V на жеваной, как использованная фольга, двери. Из машины, даже не дав ей до конца остановиться, чертиком выскочил военный. Камуфлированная шапочка на лысой макушке, короткая, заляпанная со спины грязными каплями куртка и огромные, как валенки, резиновые сапоги из ПВХ с криво обрезанными ниже колен голенищами.

– Рота закрепления? – спросил мужик у курилки.

Все промолчали, обреченно или неоднозначно пожали плечами. Павел вспомнил слова капитана на распределении.

– Да, – громко ответил он за всех.

– Грузите вещи и сами грузитесь в машину. Документы заберу, и двинем войну воевать, – бросил мужик и поскользил по грязи вниз, в сторону штаба.

«Урал», гудя всеми своими редукторами и подшипниками, словно реактивный самолет, сначала пер по трассе пару часов, потом еще час, переваливаясь и скрипя рамой и раздолбанным кузовом, ревел по грунтовке вдоль поля, и, нырнув в лесопосадку, пшикнув тормозами, заглох. В обрушившейся на солдат тишине хлопнули двери.

– К машине! – раздался крик.

– Вылезаем, воины, с вещами.

Пассажиры похватали свои баулы и, придерживая их на борту, поплюхались в черную грязь.

– Ну что, пошли, распихаетесь, и с темнотой на позицию, – произнес на английский манер доставивший их мужик, в последствии оказавшийся начальником штаба батальона.

Прямо за щелкающей, остывающей мордой «Урала» начинались блиндажи полевого лагеря: огромные скворечники входов, торчащие из земли, и ступеньки, затоптанные грязью, ведущие под землю.

– Второй с краю ваш, – выдавил из себя мужик и похлюпал вглубь лагеря.

Взяв свои вещи, они потянулись ко входу в блиндаж.

– Вещи, что там есть, сложите у входа. Вряд ли кто-то уже вернется, – обернувшись, бросил мужик.

Они спустились в блиндаж. Под потолком горели лампы дневного света. Через открытую дверь доносился стук генератора, питавшего лагерь. Двухъярусные, сколоченные из досок нары, нетопленная буржуйка в углу. На нарах кое-где лежали нераспакованные баулы и рюкзаки.

– Давай еще раз знакомиться, – закинув свой рюкзак на нары, пробасил похожий на сказочного гнома коренастый солдат.

– Гном, – он усмехнулся, и все остальные заулыбались и начали называть свои позывные.

Здесь были Дуст, Муха, Шустрый, Паха, Матрос и он – Патриот. Командиром отделения у них оказался Гном.

Гном сразу взял на себя руководство. Двое метнулись за дровами, и скоро гудела трубой и розовела боками буржуйка. На ней урчал закипающий мятый чайник. Народ разбирал свои вещи, переодевался, тряс в проходах и на улице спальные мешки.

Патриот, сидя на нарах, смотрел на тоскливо стоящие у выхода чужие рюкзаки. В его голове билось повторами эхо: «Вряд ли, вряд ли, вряд ли. Кто-то еще вернется, кто-то еще вернется, вернется ли кто еще»?

Мужики занимались своими бытовыми делами, а он смотрел на рюкзаки, как на ушедший навсегда строй. Вещи теней. Вещи тех, кто не вернется. Он смотрел и понимал, что и его рюкзак запросто может встать в этот скорбный ряд зеленых, полупустых, грязных и никому не нужных рюкзаков.

Сборы были смазанными и бестолковыми. Вечером в блиндаж зашел их сопровождающий, коротко проинструктировал, что брать, а что не брать с собой. Бросил на нары несколько скомканных маскхалатов серого от грязи цвета и обозначил время выхода. Все бестолково закопошились, сотый раз перебирая и укладывая вещи и БК в рейдовые рюкзаки. В три часа пришел проводник, построил всех на улице, бегло пробежался по экипировке, поматерился, проинструктировал о порядке движения, и отделение выдвинулось. Так начался его день на войне.

Движение до позиций напоминало аттракцион «темная комната»: дистанция между бойцами – около 20 метров, угольно-черная южная ночь, влажный туман, серое пятно маскхалата впереди идущего бойца и причудливые тени избитых осколками деревьев, к которым прижималась группа. Периодически выплывали разорванные остовы сгоревшей техники, которые определялись сначала по запаху горелого металла и топлива со сладкой примесью горелого человеческого мяса. Редкое бряцание оружия и приглушенный матерок споткнувшихся или оступившихся. Шепот рации, отрывистые приглушенные команды.

– Стоп!

– Прижаться!

– Замерли!

– Продолжить движение!

Скоро рюкзак начал давить на плечи, а под бронежилетом определилась сауна. Шлем периодически сползал на глаза, на лбу выступил пот.

В одном проводнику известном месте они свернули в лесопосадку, пыхтя и отдуваясь, пересекли поле. Чвакая грязью и еле переставляя обляпанные землей ботинки, ввалились в очередную лесопосадку и потянулись меж деревьев и кустов. Спина впереди идущего исчезла, будто провалилась под землю. Пройдя еще несколько метров, он увидел спуск в траншею. Дошли.

В опорнике их ждали. Черные от копоти и грязи, провонявшие потом и дымом обросшие мужики, блестя в темноте белыми зубами, похлопывали прибывших по плечам, не изысканно шутили, стреляли сигареты и тут же исчезали под навесами, жадно затягиваясь горьким дымом.

– Кто старший? – громким шепотом обратился к прибывшим здоровый мужик с автоматом на груди.

– Я, Гном, – обозначил себя поднятой рукой.

– Возьми с собой пулеметчиков и пошли принимать оборону. Нам до света еще надо назад вернуться, – сказал командир сменяемых.

Проводник, привалившись к стене и сомкнув глаза, согласно кивнул.

– Да, давайте ускоренно. Спать хочу, – бросил в темноту проводник.

– Дуст, Матрос, оставьте здесь рюкзаки и со мной, – скомандовал Гном.

– Пусть все с собой берут. Сразу и заступят, – как знающий поправил местный командир.

Погремев снарягой, группа исчезла в темноте траншеи.

Оставшиеся молча сидели под навесом, куря в кулаки и пуская дым в пол.

– Как тут? – спросил, обращаясь к солдату из местных, Шустрый.

Боец поворочался и как бы нехотя бросил:

– Да по-разному: бывает, головы не высунуть, а бывает, как забудут, – тишина. Штурма впереди, чуть левее, они посадку держат и поле секут. На них часто выкатываются. И танк там ползает. Если их сшибут, то и здесь заварится. А по нам то арта отработает, то миномет, ну и дроны, куда без них. Потому по траншее не шляйтесь.

Патриот сидел, привалившись остывающей, потной спиной к стенке окопа, и слушал. Все это время фронт не молчал, он ворочался, подобно старику, мучающемуся от бессонницы. Кашлял редкими заполошными очередями крупняков, вдыхал далекими артиллерийскими выходами и вздыхал более близкими разрывами, плевал и присвистывал минометами. Фронт не грохотал, он беспокойно спал.

В черноте траншеи послышались приближающиеся бряцание и шаги – из темноты вынырнул местный командир, за ним – Гном.

– Ну все. Собираемся и потянули домой, – пробасил местный старший. Он аккуратно пихнул ногой задремавшего проводника. Тот дернулся на секунду, не понимающе моргал. Молча встал и двинулся на выход из опорника. Сменяемые бойцы потянулись за ним.

– Давайте, пацаны, удачи, – солдаты опять хлопали их по плечам и отводили взгляды. Они возвращаются в более-менее безопасное место, а им сидеть тут, возможно, воевать и погибать в этом забытом богом опорнике.

Последним двинулся командир.

– БК и продукты оставляем с запасом, натащили, еще когда хохла отсюда выбили. Смотри, главное правый фланг контролируй.

Слева штурма, тихо пройти им не дадут. Клювами не щелкайте, и все будет маракуйя, – инструктировал местный Гнома.

Он двигался напряженно, наверное, излишне медленно, хотя по нему было видно, что он держит марку бывалого солдата, командира. А по-настоящему ему очень хочется поскорее расстаться с опостылевшим, таким опасным местом, где свистят пули и осколки.

– Все, бывайте, пацаны. Удачи! – он пожал Гному руку, махнул приветственно рукой в темноту под навес, где кучковались пришедшие бойцы, и пропал в темноте.

Гном обернулся к ним.

– До утра в секретах у пулеметов дежурят Дуст и Матрос. Сейчас остальные распихиваются в блиндажах. Их тут два. Здесь остается дежурить Патриот, с рассветом смена, – выдал указания Гном, а остальные, заворочавшись, стали собирать брошенные вещи и выдвигаться по укрытиям.

Оставшись на посту, в сереющей темноте Патриот обнаружил оборудованное гнездо часового – небольшую норку, прикрытую сверху масксетями, замызганным защитным одеялом и ветками. В нише гнезда были аккуратно сложены гранаты с ввернутыми запалами, вскрытый цинк автоматных патронов и снаряженные магазины. Земляная ступенька прикрыта грязным, но сухим «поджопником». Пересев на ступеньку, Патриот слушал. Чем светлее становилось вокруг, тем сильнее оживал фронт. Он уже не дремал, он активно ворочался, просыпаясь и расправляя стальные плечи подразделений, готовящихся отдать сегодня новую дань смерти.

Бой левее загорелся неожиданно. На фоне просыпающегося фронта это сначала осталось для него незамеченным. В утреннем сером воздухе ухнула танковая пушка, треск разрыва, еще выстрел и следом вой тяжелой мины. Рев маневрирующего недалеко танка и еще выстрел орудия. Патриот встрепенулся, встал и вытянул шею в направлении перестрелки. Тяжелый гул, разрыв и тугая волна горячего воздуха рванула по траншее. Он упал на грязные доски пола, а сверху по навесу забарабанила вырванная разрывом земля. Из блиндажа под навес выскочили остальные.

– К бою! – крикнул метнувшийся в сторону секретов Гном.

– Паха, Шустрый со мной. Рации включить и слушать всем команды, – втроем они сквозанули по траншее.

Очередной разрыв бросил всех на землю, левее их позиции, там, где была позиция штурмовиков. Разгорался бой. Прошипев реактивной струей из деревьев вдоль посадки, рванула ракета ПТРК. Яркая точка трассера вспухла шаром разрыва где-то среди изломанных стволов деревьев. Позиции одна за одной порастали черными кустами разрывов.

Грязной перчаткой Патриот попытался продрать засыпанные землей глаза. Рация ожила, сквозь шорох помех голосом Гнома.

– Патриот, Муха, правый фланг ваш. Метнулись кабанчиком в правый навес с пулеметом. Смотреть за флагом, докладывать о любом изменении.

– Прием, как понял?

Патриот трясущимися пальцами дергал, срывая с крепления на бронике рацию. Сорвал, выжал тангету.

– Патриот – Гному, принял, понял, – каким-то писклявым от страха голосом прошелестел он в рацию.

Дернулся бежать, развернулся, схватил за лямку броника завалившегося в проход Муху и потащил его к указанному Гномом укреплению.

В разгорающемся бою левее уже слышались автоматные и пулеметные очереди. Вплетались дробный перестук автоматических пушек и рев дизелей БМП.

Вильнув по ходу сообщения, они ввалились в заглубленное ниже уровня траншеи пулеметное гнездо. Бросив обвисшего мешком, бестолково перебирающего ногами Муху на входе, Патриот рванул к узкой амбразуре под козырьком из скошенных бревен. Впереди в поле вздымались редкие и небольшие кусты разрывов, приближаясь к границе лесопосадки.

– Гном – Патриоту.

– Ответил.

– В точке. Обстрел. Вижу разрывы прямо 100.

– Патриот – Гному, принял, наблюдать.

Как только рация замолчала, он посмотрел на Муху, который закончил возиться, подобрал автомат и, усевшись на ящик, стирал с оружия грязь.

Пи-и-и, пи-и-и-и, пи-и-и-и-и: в укрытии объявился новый электронный звук. Патриот удивленно посмотрел на мигающую индикатором рацию. Перевел взгляд на Муху, тот удивленно смотрел на мигающий и пищащий на бронике дрон-детектор.

Время дернулось и замедлилось, растягивая секунды в тягучий кисель. Патриот, как в замедленной съемке, повернул голову в направлении амбразуры, где в поле продолжали вставать кусты минометных разрывов. Муха, бросив автомат, на четвереньках, трусливо озираясь на Патриота, пополз к выходу. Подобно сложенным крыльям жука сзади у Мухи трепыхался длинный, крутой «поджопник».

Воздух подернулся, зрение пошло пикселями сломанной матрицы, в мозгу родился и ширился, поглощая сознание, тонкий писк ультразвука. Вспышка, горячий удар и темнота.

Сознание возвращалось медленно, выдергивая человека из беспамятства сквозь боль. Прострелило болью левую руку. Оборвавшийся взрывом визг в голове перешел в нудящий звон. Уши будто ватой забиты. Открыв глаза и проморгавшись, он попытался сбросить с себя расщепленное сосновое бревно, липкое, истекающее смолой. Правая рука слушалась, не отзываясь болью, левая стреляла болью в плечо, сбитые в кровь пальцы со стесанной кожей сгибались до половины. Бревно нехотя сползло на пол. Проморгавшись, давя в себе тошноту и пытаясь силой остановить вращение мира, он осмотрелся. Дрон ударил не в амбразуру, прикрытую противодронным козырьком и затянутую сеткой, он ударил во вход. Там, среди щепок и бревен, лежал Муха. Нижняя часть лица, воротник куртки и бронежилета спереди были залиты, будто покрашены, как боевая маска индейца, черным. Или нет? Нет, не черным, красным. Красным… Руки раскинуты. Ноги? Ниже пояса Мухи не было. Глаза стеклянным взглядом, полным застывшего удивления, смотрели в обугленный потолок.

Патриота вырвало. Нет, не вырвало, а вывернуло, будто выжав кишки всем, что в нем было, прямо на бронежилет.

Звон в ушах отдалялся куда-то вглубь головы, и сквозь вату стали пробиваться звуки ревущего боя.

В мозгу, захлестывая волной, рождалась и накатывала, словно цунами, паника.

В амбразуру точно не вылезти – узкая. Вход завален. Встав на карачки, отодвинув половину Мухи, он начал рыть. Боль била поврежденную руку, пальцы не хотели сгибаться. Со стороны он походил на большую обиженную хозяином собаку. Скуля от боли и страха, мотая головой, чтобы скинуть набегающий со лба пот, он рыл. Пальцы ухватили что-то твердое, рванув, он выдернул ботинок с торчащей черной от крови и земли штаниной. Из черного обрубка торчала белая, обвитая размочаленными мышцами кость. Отрешенно глядя на ногу, он опять согнулся в приступах рвоты. Дернулся, отшвырнул ногу туда, где лежали останки Мухи, размазав по лицу тягучую слюну и желчь, продолжил копать. Он медленно подымался по насыпанной земле, расширяя нору и отбрасывая в сторону землю и предметы, какие-то вещи, ошметки разорванного Мухи, куски бревен, покореженный автомат, спальник. Что-то заскрипело, вся конструкция подалась вперед и рухнула. Человек, похожий на ком грязи, вывалился наружу вместе с землей и сломанными досками.

Свернувшись комком в позе эмбриона, прижав к животу колени в разорванных штанах, дыша на сбитые в кровь, скрюченные, замерзшие пальцы, солдат-человек лежал в грязи и смотрел в небо.

Ход сообщения был разбит и частично засыпан прямым попаданием, а в районе секретов ревели дизелями бронемашины. Окончательно проснувшись, отряхнувшись и настроившись на рабочий лад, ревел фронт.

Патриот безумным взглядом окинул пространство вокруг. Плохо соображая и абсолютно не вникая в происходящее, он схватил лежащий рядом мешок и пополз вперед, дальше от стрельбы и разрывов.

Он бежал, падал, полз, как насекомое, перебирая разбитыми руками. Нырял в грязь с головой, проваливался в ямы и воронки.

Он очнулся и стал более-менее соображать после падения, когда споткнулся о бревно. Скатился в канаву и замер, тяжело дыша. Подтянул к себе машинально схваченную в опорнике вещь. Тупо глядя на заляпанный грязью мешок, Патриот осознал, что все это время тащил за собой спальник. Дернув рукой, он отбросил мешок в сторону. Сил не хватило, и мешок лишь лениво откатился.

Сознание трясущимся от страха зверьком забилось куда-то в угол гудящей головы. Солнце, пробиваясь сквозь дымку облаков, монетным пятачком сидело чуть ниже середины неба. Тело, отряхнувшись от сковавшего его ужаса, откликалось болью и холодом промокшего насквозь обмундирования. Дыхание паром вырывалось из натруженных легких. Мысли несуразно метались под черепной коробкой. Вдруг в шум фронтовых звуков вплелся новый звук – звук работающих моторов дрона. Взгляд заметался по небу в поисках опасности и спасения. Червяком Паша пополз по дну канавы и залез под поваленное поперек ямы дерево. Уползая, он опять машинально вцепился в спальник, обнял его и, прижав к груди, забился под ствол. Затих, почти перестал дышать. Нудное жужжание дрона слышалось все сильнее. Из-за поворота канавы вылетела черная стрекоза. Зеленая морковка гранатометного выстрела грубо примотана скотчем, блестящие медью усы взрывателя, будто живые, шевелились. Единственный глаз камеры уперся в скрючившегося под бревном человека.

Они смотрели друг на друга – человек и его смерть, поблескивая стеклянным глазом камеры. А где-то далеко, глядя на все это через очки добавленной реальности, злобно ухмылялся солдат-оператор. Он дернул дрон вперед, солдат под бревном закрыл глаза и сжался. Дрон остановился, не долетая до цели. Поднялся и облетел бревно с другой стороны. Опять дернулся вперед. Человек под бревном опять закрыл глаза и сжался. Пар стал подниматься из штанов человека – он обмочился. Оператор далеко в блиндаже смеялся. Человек под бревном открыл глаза, по грязным щекам текли слезы. Дрон опять поднялся и перелетел на другую сторону бревна, опять дернулся, имитируя атаку. Человек смотрел в камеру отстраненным взглядом и улыбался.

– Все, крыша поехала, – подумал на русском языке оператор. Они все думали на русском, а говорили на другом, придуманном ими языке, говорили и сами не понимали себя, потому что думали они все на русском.

Оператор криво ухмыльнулся и двинул ручку пульта управления вперед, дрон двинулся к цели. В последнюю секунду человек под бревном дернулся и выбросил вперед руки. В камеру вылетел какой-то скомканный грязный мешок, серая пелена, связь прервалась, дрон сработал. Оператор снял очки будучи уверенным в поражении цели.

Когда дрон наклонил нос, Патриот почувствовал, что это уже не игра. В последний момент он швырнул в дрон зажатый в руках спальник и, оттолкнувшись от бревна, отпрыгнул в сторону. БЧ сработала в двух метрах от него. Взрыв, вспышка, и боль снова лишила его сознания. В себя он пришел опять от боли. Болело все, перед глазами плавали радужные круги, и темнота опускалась на землю, как туман. Поворочавшись в канаве и наугад определив направление, он пополз. Кисти не слушались, ладоней он не чувствовал. Полз на локтях и коленях. Он полз и слышал, как засыпал, ворочаясь, фронт. Сознание в его теле плескалось, как вода в почти пустой бутылке, билось о стенки черепа и иногда пропадало. Очнувшись, он снова полз в ту сторону, где была тишина, туда, в темноту, где тихо и тепло, туда, где дом.

Иногда ему казалось, что кто-то проходит мимо, и чудились даже разговоры проходящих. Но отличить их без сознания от множества лежащих тут и там трупов было невозможно. Очнувшись в очередной раз, он понял, что давно не чувствует не только поврежденных и обмороженных рук, но и ступней ног в промерзших мокрых ботинках. Встав на четвереньки, он пополз, задвигав локтями.

На дорогу он выполз, когда опять посерело небо, выполз и отключился, проведя на фронте ровно один день. Ему повезло: возвращавшаяся группа эвакуации увидела, что тело на дороге парит. Придя в себя, он увидел раскачивающееся в такт шагам небо над головой и солдатскую спину в грязном бронежилете с шевроном ехидно улыбающегося смайлика под эвакуационной петлей. Он улыбался смайлику, а смайлик улыбался ему. Патриот думал о тишине, небе, смеющемся смайлике и совсем не думал о медалях и орденах, о теплом месте в правительстве. Он вообще ни о чем, кроме неба и тепла, не думал.

Кисти ему отняли в госпитале. Отбитые взрывом дрона пальцы и ладони обморозились, и началась гангрена. Пробыв ровно день на фронте, он был демобилизован и вернулся домой. Но на собрания ветеранов парка не ходит, осваивает протезы. Он часто вспоминает своих однополчан, но никогда не узнает, что Матроса разорвало в клочки прямым попаданием танкового снаряда в амбразуру пулеметного дзота. Гном и Дуст долго умирали, засыпанные в обвалившемся под гусеницами танка блиндаже, похоронившего их. Обнявшись, они долго лежали, согревая друг друга дыханием, и первым умер Дуст. Шустрый и Паха успели прибиться к отступающему с боем мимо их позиций штурмовому взводу и вместе с ними через несколько дней отбивали оставленное и пошли дальше. А никому уже не нужный опорник с погребенными под землей Матросом, Дустом, Гномом и Мухой остался в стороне большого наступления и ждет своего часа.

Их рюкзаки в блиндаже пункта временного размещения батальона также сначала поставили у выхода, где они грустным напоминанием провожали пополнение, потом они, как и все остальные, перекочевали в блиндаж к старшине, где все нужное из них достали и выдали нерадивым солдатам, которые что-то забыли или потеряли. Личные вещи: фотографии, письма, ежедневники – сгорели в буржуйке. Старшина, кадровый прапорщик, устал рвать себе сердце, изыскивая в этих вещах адреса и рассылая по домам, он тоже стал беречь свои нервы. Война пожирает не только мертвых, она еще чаще убивает души.

Плацдарм

Ночью вышли к реке. До этого весь день клеили притащенную группой эвакуации резиновую лодку. Мелкие дырки от осколков надо было найти на бортах среди черных на резине разводов крови, ила и грязи, смешанных в футуристические картины. Сейчас Ромб и Жулик, стараясь не шуметь, подключив насос к аккумуляторам, обмотав его для снижения звука тряпками, качали лодку в зарослях ивняка, не подходя к берегу.

Остальные – Ворон, Кеша и Грек, крадучись и прислушиваясь к небу, укрывшись теплоизолирующими накидками, спустились к реке. Место схода в воду выбирали с дрона. Место, где спускались раньше, примелькалось. Решили спуститься ниже, ближе к позициям «хохлов». Логика простая – может, враг подумает, что новая точка будет выше, и станет бить дроном дальше. Хотя в этой войне подобные хитрости редко прокатывали. Они же тоже русские, пусть и хотят русское в себе вытравить и забыть. Но думают, хитрят и пытаются вскрывать хитрости, пользуясь той же логикой, что и мы, непредсказуемой русской логикой.

Аккуратно перекусив заготовленным заранее секатором кусты, подрезали камыш, чтобы удобнее было спустить лодку, и покололи прибрежный лед, намерзающий за ночь на берега. Ворон, залезший в самую гущу камыша, вдруг дернулся и отпрянул, пошатнувшись.

– О, бля…

– Черт. Напугал.

– Что там? – звенящим, напряженным шепотом спросил Грек.

– Да, двухсотый тут, тело прибило, и в лед вмерзло. Свежий вроде, не воняет еще и не раздуло, – ответил Ворон.

– Наш или немец? – шипел Грек.

– А я знаю? Сам посмотри. Не в пикселе точно. А комок намок, не разобрать в темноте. Вмерз он в лед, с утра, наверное, лежит.

– Так, может, это с нашей лодки пассажир?

– Не наша, ниже по течению нарвалась, тех должно вниз снести.

Грек тихо прошелестел камышами и заглянул из-за плеча Ворона. Окруженная ледяным панцирем, покрытая блестящей ледяной коркой, в воде бугрилась человеческая спина. Белая полоса шеи на черном фоне воды давала возможность опознать очертания головы, покрытой сосульками обледеневших волос. Руки, вытянутые вперед с белеющими, вмерзшими в лед пальцами, будто солдат нырнул и плывет, направляя себя руками. Вот только плыть ему некуда было. Все – уперся в берег. И жизнь в берег местного Стикса уперлась.

– Надо бы сообщить координаты, может, наш, – Ворон подумал, что такая находка в начале задания – такой себе знак. Потом он отшвырнул эту мысль и вспомнил, мимо скольких трупов они прошли по земле, выдвигаясь к реке по суше.

– И кому сообщать? Место палить? Вернемся, доложим или с плацдарма маякнем, – ответил Грек.

– Самим бы через час другой также не дрейфовать тут же, вмерзшими во льдах, как Челюскин, – Грек типа пошутил и усмехнулся.

– Челюскин, это кто? Из какой роты? – Ворон не блистал интеллектом и знанием истории. Сирота, выросший в детском доме, он с трудом, неглубоко погружаясь, закончил 9 классов и «путягу», до СВО работал механиком в гараже какого-то мелкого предприятия в солнечном Забайкалье.

– Челюскин – это ледокол. Тьфу, это человек, в честь которого назвали ледокол, который вмерз на Севере в лес, – провел ликбез Грек.

Ворон поднял на него удивленный взгляд, явно переваривая обилие спутанной информации.

– Проехали. По двухсотому доложим с плацдарма, когда, если, тьфу-тьфу- тьфу, переправимся, – Грек оборвал явно планировавшийся ворох вопросов Ворона.

– Топчи проход. Ща лодку потянем. И аккуратно, водой не плюхай. Слышишь, как на плацдарме оживились. Бьют и вдоль реки, и поперек, тоже думают: подвоз и пополнение будут. Надо потиху проскочить. Еще парни с протоки пойдут. Кто-то да дойдет, – настроение как-то сразу и подсдулось.

Лодку вынесли, аккуратно опустили в черную ледяную воду. Начали грузить рюкзаки. Весла в уключины не вставляли. Ромб и Жулик держали их в руках, закинув автоматы за спину. Ворон и Кеша растянули над лодкой изолирующее покрывало и держали его. Грек взял на изготовку старое охотничье ружье – так себе защита, но хоть что-то. Вся эта земноводная черепаха, тихо плеская водой о борта и весла, медленно поползла из камыша и, прижимаясь к своему, пока еще, берегу, двинулась по течению к месту высадки.

Медленно и максимально тихо это касалось только резиновой лодки и ее пассажиров. Все остальное вокруг совсем не напоминало мифическую тихую реку Стикс, хотя смерть здесь была повсюду. Сама по себе смерть вовсе не была погружена в кладбищенскую тишину, впрочем, как и все вокруг. На том берегу лихо гремела война: ревели залпы чьих-то «Градов», окрашивая горизонт яркими огненными всполохами. Расцветали в темноте огненные тюльпаны на концах орудийных стволов, минометы плевали в небо минами – все это катилось и перемещалось по фронту, пряталось, меняло позиции и стреляло. А где-то все это начиненное смертью железо бухалось в землю, поднимая из нее черные цветы разрывов, вырывая, круша человеческую плоть и обагряя мерзлую землю горячей кровью. По реке тихо плыла большая резиновая лодка со свежими неровными заплатами, а в ней, как дети от страшного сна в темноте, укрывшиеся с головой одеялом, тихо сидели пятеро солдат.

Лодка кралась вдоль прибрежных кустов, изредка озаряемая отсветами вспышек. Вода не вскипала осколками и пулями, но иногда то тут, то там раздавались всплески, и солдаты зябко поводили плечами под бронежилетами. Темными, неровными пятнами над равниной глади реки мимо проплывали неопознаваемые предметы – может, тела погибших или их вещи, может, пробитые осколками и пулями остатки резиновых лодок, а может, просто какой-то мусор военной реки. Каждый всплеск долетевшего до реки шального осколка или пули вызывал у плывущих мысль о том, что этот осколок только по Божьему промыслу не выбрал путь в твое тело, не раскроил тебе череп, не рванул зазубренным краем сонную артерию, не перебил кость, заставляя захлебываться собственной кровью, орать от боли, глядя на белые обломки кости и быстро умирать в черной воде, вывалившись за борт.

Плацдарм впереди был хорошо подсвечен и обозначен звуками непрекращающегося даже в ночи боя.

Экипажу лодки нужно было, не доходя нескольких сот метров от основного плацдарма, пристать, выйти на берег, пересидеть в прибрежных кустах световой день и «по-серому» присоединиться к своим в наспех выгрызенных у врага укреплениях, усилить гарнизон плацдарма. А пока каждый в утлой лодчонке думал о своем, ценя предоставленные минуты относительного спокойствия.

Ориентир – скошенный снарядом по высоте метра четыре над землей ствол одинокой сосны на склоне обрывистого противоположного берега отчетливо белел в темноте расщепленной макушкой. Лодка, повинуясь движениям гребцов, развернулась поперек течения, замерла, будто перед прыжком. Каждый из бойцов понимал, что через несколько секунд их поглотит совсем другая реальность. В этой реальности не будет места для философии, рассуждений, медленных теплых мыслей о доме, да и вообще ни для чего, кроме войны, места не будет, а может, и для тебя не будет места на земле.

Весла вонзились в черную воду и, расписывая ее белыми водоворотами пены, лодка рванула к противоположному берегу под углом 90 градусов поперек течения. Инстинктивно весь экипаж пригнулся, скорчившись к бортам, будто эти резиновые, наполненные ночным воздухом, стенки могли защитить их от горящей стали. Видимо, увидев их рывок в сотне метров выше по течению, с опозданием в несколько секунд рванула еще одна такая же неказистая земноводная черепаха. Гонка со смертью? Нет, это побег от собственного страха, портал, переносящий тебя из зыбкого, но мирного состояния в состояние войны и смерти. Эти секунды, подключая нейроны мозга, разгоняя до адских скоростей атомы и молекулы человеческого тела, переводят человека из состояния человека в состояние солдата.

Лодка, набрав скорость, с грацией ломящегося через кусты медведя, поднятого из берлоги, вломилась в камыши. Ворон отбросил в сторону покрывало, остальные начали выкидывать из лодки рюкзаки и оружие. Возможно, начиненный взрывчаткой дрон висел над берегом в дежурном режиме. Может, он пролетал мимо и заинтересовался жирной целью в виде десантной лодки с экипажем, а может, шел за ними от самого места их старта и решил ударить на высадке. Кто теперь разберет и кому это важно? Но он ударил. Ударил в тот момент, когда Кеша, скомкав покрывало, мешающее сбору имущества, бросил его дальше в сторону реки. Может, то, что смерть ожила на мгновение раньше, отработав на одеяло, в которое впились усы детонатора, и дало шанс выжить? Смерть ожила? Парадокс? Философия. Философия всех созданных человеком машин для убийства себе подобных. Смерть спит в заточении патрона, снаряда, мины, и человек, нажимая на спуск, дергая шнур орудия, наступая на мину, будит ее и отпускает в ее страшный, разящий танец. Нажимая на спусковой крючок, человек делает это осознанно, выпуская и направляя смерть в другого, наступая на мину, человек будит смерть, становясь ее добычей и жертвой.

Смерть пробудилась яркой вспышкой, рыгнула, отряхиваясь раскаленными обрезками металла, вкрапленного во взрывчатое вещество, проревела грохотом взрыва и через мгновение, эхом хохоча в темноте, унеслась куда-то в вечность, прихватив с собой такие разные, но уже безликие человеческие души.

Грек вышел из лодки первым, принимал и оттаскивал на сухое груз, был дальше всех от точки подрыва дрона. Взрывной волной его подняло и швырнуло в воду, смятый плотный камыш смягчил удар, а крупный обломок корпуса дрона, ударивший в шлем, милостиво погасил сознание, укрыв от боли обожженного лица и посеченных мелкими осколками ладоней. Сознание к контуженным приходит не резко вдруг, не так как потерявшим сознание от боли. Сознание после контузии медленно подключается, как сгоревший телевизор, который ремонтирует ученик ПТУ во время практики. Включается сломанный звук, пронзая мозг или звоном, или свистом, или гудением рождающимся, как кажется, в самых недрах мозга. В глубокой темноте, со сбоями, туманом, серой пеленой подключается изображение, и самым последним, медленно и болезненно подключается процессор мозга. Мозг долго не желает принимать и осознавать окружающую действительность, борется с нехваткой информации, поступающей от глаз и органов слуха со сбоями.

Грек застонал, приоткрыв глаза, – тело, осознав, ударило холодом. Он лежал в воде прямо у намерзшей льдом береговой кромки. Холод дополнила тупая боль ушибленного тела, которая перемежалась с острой болью от обожженного лица и кровоточащих кистей и предплечий. Ползком, замешивая под себя ломающийся тонкий лед, грязь и воду, он выполз на берег и опустил голову в воняющую илом грязь. Перевернулся и увидел над собой начинающее сереть рассветом ночное небо с гаснущими утренними звездами. Повернув голову, в нескольких метрах опознал разметанную взрывом кучу рюкзаков, торчащий из воды ствол пулемета Ворона и спущенную лепешкой лодку, покрытую шагреневой кожей оплавленной резины. Из ила у берега, будто взывая о помощи, торчала покрытая копотью человеческая рука с закопченными черными пальцами. Он лежал не в силах пошевелиться, автомат за спиной давил на плиту бронежилета. С другой стороны спущенной лодки раздался шорох – кто-то завозился, и следом – хлопок разрыва. Осколки взвизгнули у Грека над головой, на лицо брызнуло холодной грязью. Второй хлопок – и опять визг осколков, и холод грязевых шлепков на лице. Четкое осознание в голове.

– Кого-то добили из раненых. Я следующий.

Щурясь, не открывая полностью глаз, он стал всматриваться в небо, желая увидеть там дрон, несущий смерть.

Измученный мозг, почуяв гибель, анализировал.

– Взрыва два. Со сброса. Вряд ли есть еще. Пока не перезарядился или не прилетел новый, надо укрыться. А вдруг новый здесь же, висит рядом и ждет. Меня не видел, потому что я дрейфовал в холодной воде. Нет, сейчас темно, два с теплаками в одном месте даже для хохлов сильно жирно.

Со стоном он поднялся, как ему показалось, рванул. Стонало все тело. Напрягая мышцы, побежал. В небе дрон повернулся. Далеко от берега в очках оператора белый подсвеченный тепловой сигнатурой силуэт, качаясь и спотыкаясь, брел к береговому обрыву. Сбросы дрона были пусты, и оператор, разочаровано хмыкнув, повел дрон на перезарядку.

Небо все быстрее серело, превращая ночь в утро. Ползком, выбравшись на высокий берег, Грек обернулся и посмотрел вниз. Опаленные вяло дымящиеся камыши. Черная неровная клякса протопленной лодки. Сломанной куклой человеческая фигура в ней. Две точки маленьких черных воронок на кромке берега и яркие пятна алой крови вокруг бесформенного комка кровавой грязи, бывшего несколько минут назад живым человеком.

Грек отвернулся и пошел вперед. Пригнувшись, он двигался среди кустов, переваливался через валяющиеся тут и там стволы деревьев. Когда силы иссякали, вставал на четвереньки и жадно ел грязный, ноздреватый снег. В это время рассвело. Пасмурное низкое небо серым потолком заводского цеха нависло над землей. Сменив в небе дорогие ночные машины, воздух принял в себя дневных глаз. Зум приблизил на экран монитора картинку, где среди разбросанных обломков деревьев и присыпанных снегом бугорков трупов копошилась живая человеческая фигура в грязном, мокром камуфляже с измызганным илом автоматом за спиной.

Несколько вопросов в рацию на корявом языке окраины. Ответ на этом же языке. Цифры координат полетели на дежурную батарею.

Первый разрыв он пропустил, наслаждаясь горьким, но прохладным снегом. Тело толкнуло взрывной волной, на спину осыпались мелкие комочки земли. Подняв взгляд, он увидел впереди слева оседающий дым разрыва.

– Минометы, польки, – прошипел Грек в слух.

Следующий разрыв встал левее ближе и сыпанул осколками по бревну, за которое он успел закатиться.

Рывок вперед, к старой канаве, высохшему руслу ручья – они видели его с дрона, изучая район вечером перед высадкой. Он знал, что предыдущие группы рыли в ней норы, готовясь к движению на украинский опорник. Разрывы сыпанули парами один за одним, пытаясь накрыть цель. А в экране монитора, далекого запрятанного в подвале, глубоко и достаточно далеко от фронта человек по-собачьи руками рыл землю, выкидывая комья грязной земли за себя. Рыл, тыкался головой в шлеме в нору и снова рыл, судорожно пытаясь укрыться от приближающейся к нему смерти. Замерзший, контуженный, трясущий по-собачьи головой человек не осознавал, что влезть в нору ему мешает упирающийся стволом в землю висящий за спиной автомат. У мониторов столпились люди в чистом иностранном камуфляже, с красивыми шевронами и разноцветными орденскими планками. В прямом эфире, давая веселые комментарии люди смотрели, как человек спасается от смерти, а смерть приближается к нему, ведомая передаваемыми ими цифрами.

Философия – надавить на спусковой крючок, вонзить нож, глядя врагу в глаза или же хотя бы в его лицо, понимая, что он может ответить тем же, стать ангелом смерти на поле боя. Прошли те времена или почти прошли. Теперь смерть, как ведомая на поводке собака, управляется из теплых бункеров, а там, на другом конце цифровых алгоритмов, совсем не страшный, а даже по-скоморошьи смешной, бьется в конвульсиях, спасая себя, человек.

Прокусив до боли губу, срывая в кровь ногти, судорожно дыша охрипшими легкими, рыл землю и не понимал, почему он не может ворваться в такую теплую, спасительную, влажную, затхлую темноту земляной норы. И только когда продавленный висящим за спиной автоматом, кусок земляного свода обвалился, он влетел в черную земляную дыру. Ввалился, червем ринулся вперед до упора. Забился, как мышь, в удушливую яму, затих, размазывая по лицу слезы то ли радости спасения, то ли злости. Осознав причину, он завыл.

По-звериному, тихо поскуливая, выл от боли, обиды и страха. Выл, и это было не стыдно.

А на командном пункте увидели, как человек исчез в скате ямы, обвалив за собой ход, и дали отбой на батарею, тут же прекратившую огонь и не расходуя дальше боеприпасы. Греку еще раз за этот день повезло. Дрон, следивший за его судьбой, улетел на перезарядку, и над землей плотной пеленой повис весенний дождь, стеной укрыв поле боя. Координаты его норы легли точкой на электронные карты с пометкой «укрытие, 1 чел.», а когда распогодилось, нашлись дела и цели пожирнее одиночного солдата, который, скорее всего, умер в своей норе от обморожения.

Но он не умер.

После того как он влез в нору, потревоженный склон сполз, присыпав выход – не наглухо запечатал, а присыпал, оставив щель. Полумесяц серого цвета позволял определять время суток и давал доступ прогорклому, пахнущему сгоревшей взрывчаткой и тленом воздуху попадать в сырую нору. Придя в себя, Грек понял, что из массы негативных чувств, передающихся от его тела, самым сильным стал холод. Его трясло от адреналинового отката и холода, зубы стучали друг о друга с такой силой, что ему казалось, от них отлетают куски и зубы трескаются. А на них просто скрипел песок набивший рот.

– Надо согреться или сдохну, – сам себе в голос сказал Грек.

Голос хриплый, какой-то каркающий, с физическим скрежетом вылетал из шершавого горла.

Сильно хотелось пить.

Он заворочался в норе. Отстегнул карабин и сбросил сковывающий движения автомат. Осмотрел нору. В темном тупике горкой высились какие-то вещи, оставленные предыдущим хозяином норы: вскрытая упаковка отсыревших галет, пустые пачки из-под каши и паштета, прикрытая вскрытой крышкой банка из-под тушенки, по весу имеющая в себе часть содержимого, и главная находка – горелка для подогрева пищи из сухпайка и три целые, запечатанные таблетки сухого спирта.

Установив жестяную горелку, трясущимися руками он зажег таблетку сухого спирта, вложил ее в держатель и замер, глядя на разгорающийся голубой огонь. Обнял ладонями горящий огонек. Онемевшие избитые руки, почувствовав тепло, отозвались тупой ноющей болью, на черном покрытом щетиной лице лихорадочно блестели глаза, отражая трепещущий огонек. Пар от дыхания распадался на молекулы, у огня – избитые ладони. Согреваясь, пар или он замер, загипнотизированный огнем и рухнувшей на него после всего пережитого безопасностью, просто и неумело молился.

– Отче наш, спасибо Тебе, Господи. Прости меня и сохрани и дальше от смерти и мук. – Сейчас, увидев пламя, он почувствовал адский голод. Снова подобрав чью-то недоеденную банку тушенки и сковырнув уже сгибающимися пальцами крышку, он поставил банку на держатель. Через несколько секунд в нагревшейся банке зашипело и заворчало, наполнив нору запахом дома, горячей еды и уютом. В кармане мокрой, парящей куртки он нашел нож-складишок с маленькой раскладной ложкой. Скрипя попавшей в банку землей, стал жадно хватать горячие куски мяса и черпать бульон. Вылизав банку до дна, Грек боком привалился к стенке и задремал. Один раз он очнулся, вывалившись из тревожной дремы, дождался, пока догорит синим цветом таблетка, установил прямо на нее новую и опять провалился в забытье.

Окончательно он проснулся от холода. Таблетка горючего давно прогорела и потухла. Тело онемело от неподвижности и холода. В полузасыпанном входе было видно, как темнеет небо. Дождь прекратился, и в нору затягивало клочья опускающегося тумана. Отбросив землю, Грек нащупал и подтянул к себе автомат. Онемевшее тело слушалось плохо. Распихав ногами землю, солдат вывалился на улицу. Туман плотно затянул берег и влажным облаком заполнил канаву. Лучшей погоды и времени для движения не найти. Сориентировавшись, он побрел по канаве в сторону опорника. Ориентироваться было несложно: в той стороне даже в тумане изредка были слышны разрывы снарядов – били по ранее выявленным целям. Канава виляла, но пока шла в нужном направлении. Военный мусор устилал дно: разорванные упаковки пайков, вскрытые патронные цинки с рассыпавшимися патронами, гранаты «лимонки» без запалов, а чуть дальше – пара штук и с запалами. Нагнувшись, он поднял и забросил за спину найденную у чьей-то норы снаряженную трубу РПО. Идти стало тяжелее, но Грек двигался на автомате.

К опорнику вышел уже почти в темноте. Метров 300 полз по полю, останавливаясь и жуя снег.

Обнаружил его наблюдатель у пулемета с тепловизором. Опознались по определенному еще при отправке паролю. Грек, теряя последние силы, ссыпался в нору наблюдателя. Пулеметчик, молодой парень, видимо из срочников, заключивших контракт, придурковато улыбался, блестя зубами на черном от грязи, как у шахтера в забое, лице.

– Здоров! Ты сегодняшний или вчерашний? – спросил парень.

– Наверное, вчерашний, – Грек говорил, прикрыв от усталости глаза.

– Ваших вчерашних уже двое приползло, оба 300-е. Сегодняшних уже 10, все заряженные. Ничего не потеряли. Ты вот тоже молодец, «Шмеля» не бросил и автомат, – не унимался говорливый паренек.

– Это не мой. Нашел в яме. Забрал. Дефицит.

– Тут все дефицит, кроме смерти, – философски рассудил часовой. – Ты иди, там под навесом вход в блиндаж, там какой-то отопитель на соляре стоит, его для ваших, кто искупался, держат. А под утро вас командир распределит. Может, еще кто приползет, – участливо объяснил часовой.

Грек оставил у парня РПО и поплелся, куда сказано. Ввалившись в блиндаж, почувствовав спертое запахами пота, крови, пороха тепло, он просто сполз в угол и, не отвечая на вопросы новых сослуживцев, заснул.

Какой-то боец помоложе попытался возмутиться, но из темного угла вышел мужик постарше, посмотрел на порванную во многих местах, кое-где со следами крови, форму, черные круги под глазами и опухшее, подмороженное лицо, на руки с сорванными ногтями, корками запекшейся вперемешку с землей крови, одернул молодого.

– Пусть спит. Они вчера высаживались – сутки на морозе мокрый где-то ныкался. Их всего-то лодки три до берега дошло, и, походу, всего трое выжили, а целый этот один остался. Не лезь, командир придет и разберется, – пробурчал старший.

Командира они не дождались. Часа через три начался минометный обстрел, а потом рванули заполошная стрельба и гранатные разрывы. Противник, прикрываясь ночью и туманом, подкрался на бросок гранаты и завязал бой. Грек подорвался, когда последний из выбегающих солдат пнул его ногой. Выскочил в серую муть, не зная, куда бежать, рванул в сторону одного известного ему поста.

Парень-пулеметчик садил в темноту длинными очередями, даже не глядя в тепловой прицел, установленный на пулемете. Грек подошел и аккуратно сжал плечо парня. Громко и уверенно сказал, наклонившись к уху:

– Стой! Все! Хватит!

Оторвал его от пулемета. Аккуратно усадил на ящик и сам, включив тепловизор, осмотрел окрестности. Живых солдат противника видно не было. Бой и стрельба укатились на правый фланг.

– Позывной твой как? – Спросил он возвращающегося в реальность парня.

– Спутник, – уже осознанно ответил парень, – я из поселка Спутник, срочную там служил, потом сюда.

Они так и работали в паре, отражая в течение нескольких дней яростные накаты пехоты и брони противника. Несколько дней над ними висел туман, и, пользуясь отсутствием корректируемого артогня и поддержки авиации, пехота и броня валила густо. Командира они мельком видели один раз, когда разбило крупнокалиберный «Утес», и он нарезал им новый сектор. Первым номером стал Грек, как более взрослый и опытный. Спутник отрабатывал вторым.

На второй день боя, куря в кулак и глядя пустыми глазами в стену окопа, Грек осознал, что предплечье криво перевязано грязным бинтом, и почувствовал боль. Это было первое серьезное ранение. После боя их насчитали четыре.

После боя наступило для них как-то сразу и неожиданно. Однажды утром вышло солнце, и наступила тишина. Где-то дальше и правее грохотали орудия, над опорником пролетали, возвращаясь от цели, штурмовики и вертолеты, а они сидели на дне окопа и молча курили. Пулемет давно выбросили: осколок попал в лентоприемник, разбив его и сделав стрельбу невозможной.

Найденный в яме РПО Грек выпустил по нагло выскочившей прямо к обрезу траншеи БМП. Она до сих пор светила разорванным бортом и воняла головешками обугленных тел экипажа, разбросанными вокруг. Когда эти тела еще были живыми и метались огненными факелами вокруг машины, орали они и не по-русски, и не по-украински.

Эвакуация тоже прошла буднично. Приказ – вечером выдвинуться к реке. Сменять их никто не пришел. Войска, прорвавшись в другом месте под прикрытием непогоды, ушли далеко вперед, и они оказались в глубоком тылу. Грек не знал, сколько их было всего в момент начала боя, но к реке их вышло 20 человек. Ему помогал идти Спутник, кто-то еще кого-то нес, кто-то ковылял сам. Целым из всех был только Спутник. Проходя мимо канавы, где он провел день, Грек увидел развороченную влетевшим дроном дыру в скате. Все-таки не пожалели они дрона. На берегу уже работала эвакуационная команда, собиравшая двухсотых. Когда их грузили в лодки, машинально взглядом Грек зацепился за поднятую в небо и застывшую в этом положении человеческую руку. Только в санитарной машине он вспомнил, что видел эту руку, торчащей из воды, у их потопленной лодки, это был кто-то из их экипажа. Сомкнув глаза и проваливаясь в сон, Грек прощался со всеми, с кем свела его здесь военная судьба. По совокупности полученных ранений решением ВВК Грек был признан не годным к военной службе, и на фронт его тело больше не вернулось, а душа так и не вернулась из черной земляной норы на берегу красивой русской реки.

Медаль

Колонна грузовиков апокалипсиса втягивалась в лес. Обваренные почти вкруг решетками, обвешанные цепями и сетями «Уралы», поднимая столбы пыли, один за одним исчезали под кронами деревьев. Ревя дизелями и посвистывая воздухом тормозов, грузовики остановились в лесу, прижавшись к стволам деревьев. Рота, отстрадав свое на ЛБС, прибыла в район восстановления боеспособности. Из кузовов без команд и криков прыгали на землю солдаты. К месту выгрузки начал стягиваться народ из лагеря. Новички, недавно прибывшие с обучения, насторожено смотрели на прибывших. И у каждого во взгляде был вопрос:

– Как они меня примут? Как получиться выстроить отношения со всеми этими людьми?

Возвратившиеся из госпиталей и после лечения ранее раненные солдаты вели себя более активно и смело. Искали среди прибывших своих земляков и товарищей. Найдя, обнимались, хлопали по плечам, выбивая из пропотевшей, прожженной формы облака серой пыли. Вернулись, к сожалению, далеко не все. Новички слушали перекличку разговоров, и взгляды их настораживали.

– О, Моряк, а где Пихта, Юрчик, Облом?

– Пихта – двести. А Юрчик – триста по тяжелой, ногу или оторвало, или кости переломало. В строй встанет не раньше, чем через полгода. Облом – по легкой, днями вернется.

– Петрович, а наш сарай еще наш? В него гнездиться?

Голоса наполняли лагерь, но они различались и по громкости, и по тональности. Встречающие говорили весело и звонко, стараясь обратить на себя внимание оппонента. Прибывшие же говорили полушипя, шепотом. Прибывшие двигались резко, инстинктивно пригибались, вжимали головы в плечи, жались к деревьям, пытались держаться подальше от людских групп, часто и опасливо смотрели на небо. В ходе разгрузки чаще остальных звучал позывной «Петрович».

– Петрович, ящики где скидываем?

– Петрович, а может чай оставшийся пацанам раздать?

– Петрович, где тут вода?

Петрович – немолодой, за 50, коренастый мужик с грубым, будто выветренным годами из камня диких северных скал, лицом в выцветшем на солнце почти до белизны камуфляже стоял у первой машины и руководил разгрузкой. Каска, бронежилет и все остальное снаряжение на нем смотрелось очень лаконично и правильно. В то же время было видно, что носит он это не для красоты и селфи, а живет во всем одетом, как в своей коже. При некоторых допущениях его можно было бы назвать брутальным, только вот это была не брутальность. Петрович выглядел и был мужественным. Мужественным не плакатно, кричаще, а выглядел он так, как должен выглядеть мужик на войне.

– Петрович, БК куда разгружать?

Каждый обращенный к нему вопрос несуетливо, без криков и матершины получал короткий продуманный ответ.

– БК – в машинах. Как люди выгрузятся, машины на склад РА В.

– От блиндажа два человека через 15 минут с тарой за водой.

– Чай и все остальное из пайки в контейнер через 30 минут сдать.

Как говорил один из персонажей знаменитой Федорчуковской картины «9 рота», «монументальный мужик». С одним отличием от персонажа кино – Петрович не был командиром и не был офицером. Старшина Борисов Алексей Петрович эту войну, как и прежние свои войны, воевал в должности старшины штурмовой роты.

В большом блиндаже, напоминающем барак под землей, уже суетились, наводя порядок, ветераны роты. Убывшая на ЛБС и сменившая их рота, уходя, оставила за собой ну не разруху, а следы панического бегства. Петрович, зайдя, по-хозяйски осмотрел рабочую суету, удовлетворенно хмыкнул и начал степенно разоблачаться. Петрович все делал степенно, все, кроме войны. Воевал Петрович оторвано и бесшабашно смело. Аккуратно сняв броник и снаряжение, занялся раскладкой. Ко всему военному имуществу он относился бережно и как бы с уважением. Долгие годы и дни войны научили его ценить военные вещи, каждая из которых могла спасти жизнь.

– Веником не маши ты, как пропеллером. Чего пыль в небо гоняешь? Намочи веник, побрызгай на пол холодной воды и мети, а не пыль поднимай, – поморщившись, отчитал старшина ретивого бойца, наводившего порядок.

Казарма постепенно наполнялась людьми. Оглядев прибывших (это была фишка Петровича), он очень редко проводил общие построения даже в спокойной обстановке тылового района, но всегда знал, когда можно делать общие объявления, потому что все собрались на месте.

– Так, бойцы, все помнят, что сегодня за день? – спросил, встав в центральном проходе, Петрович.

Вопрос создал определенное зависание и ступор. На передовой редко кто-то отслеживает числа и дни недели. Максимум считают дни до ротации или дни нахождения на ЛБС.

Кто-то тишком заглядывал в календарь смартфона, кто-то посмотрел на часы. Суета в бараке замерла и сменилась тишиной.

– 9 мая сегодня, – огласили дату из полумрака нар.

– Правильно, сегодня 9 мая, День Победы, самый главный праздник нашей страны, – объявил Старшина.

– Вечером в 19.00 праздничный ужин. Всем одеться в чистую форму и с наградами быть. Вы же солдаты русские, а не немцы под Сталинградом.

Тишина длилась недолго, кто-то подсуетился, и из переносной колонки зазвучала «Вставай, страна огромная». Суровые, выбитые будто из гранита, слова песни наполнили солдатский блиндаж и отозвались в душах, сделав взгляды суровыми и задумчивыми, а заигравший следом «День Победы» наполнил взгляды теплом.

Вечером в центральном проходе лицом друг к другу, из-за нехватки места, стояли все, кто вернулся, – 30 человек. Выглаженное чистое полевое обмундирование бывалых солдат. Выбритые лица, у некоторых аккуратно подстриженные бороды. У всех ордена, медали, нашивки за ранения, яркие, не кричаще бестолковые, а яркие шевроны на рукавах. Командир роты, молодой, но грамотный капитан, был ранен в руку осколком разорвавшейся минометной мины за два дня до ротации, подразделение не оставил, и они, выйдя ротой по дороге в ПВД, завезли его в медбат. Сейчас ротой командовал Петрович.

Петрович не любил говорить долго, поэтому его поздравление было по-солдатски коротким и по-мужски лаконичным. Потом он вручил несколько нашедших героев наград за прошлые бои. Все это время мужики недоуменно смотрели на единственную на груди медаль «За отвагу».

За столом официально прозвучали положенные в данный момент тосты: за Победу ту и за Победу нашу, уже в теперешней войне, за тех, кого с нами нет, или за тех, кто не вернулся. Знаменитый солдатский третий пили молча, стоя, только тонкий звон медалей, как поминальный салют.

Как только официальная часть завершилась, за столом потекли неторопливые солдатские разговоры.

– Петрович, а почему ты только одну медаль носишь? Тебя же при нас только три раза награждали. А сколько до этого у тебя их было, представить страшно.

– Эту медаль я заслужил и ей я горжусь. А остальными меня наградили они, чтобы внуки гордились.

Разговор прервался, а потом покатил в другую сторону. Петрович, дождавшись, когда внимание сидевших за столом однополчан переключилось на что-то другое, тихо встал из-за стола, ушел в темную глубь помещения, снял куртку, отстегнул с нее медаль, зажал ее в кулаке и замер, уставившись в темноту.

Первый год войны, только прошла частичная мобилизация. Наскоро сколоченный полк «мобиков» после двухнедельного боевого слаживания, получив номер и наименование «стрелковый», срочно отправлен на один из угрожаемых участков фронта. Выписавшись после очередного ранения, отгуляв реабилитационный отпуск, старшина Алексей Борисов с позывным «Петрович» был признан ограниченно годным к военной службе и направлен старшиной роты в стрелковый полк.

Роту он нашел в лесопосадке, в трех километрах от линии соприкосновения. Сутки, мотаясь по двигающемуся фронту, насыщенному новыми и старыми частями, он нашел штаб своего полка, набившегося, как непуганые гуси, с техникой и личным составом в какую-то из пяти домов деревеньку. Обалдев от беспечности руководителей, расставивших как попало в кучу машины и броню, он представился начальнику штаба полка, который приняв его документы, мимо уха выслушал опасения старшины по поводу необходимости рассредоточить технику по лесопосадкам, вывести туда же людей, выставить часовых в охранение. Услышал в ответ:

– Ерунда это все, старшина. Мы здесь ненадолго.

Майор до мобилизации был командиром батальона связи в каком-то авиационном полку, поэтому все пехотные штуки ему были чужды. Он и тут думал, что их кто-то охраняет и с неба, и с земли, и из-под земли, и боевых реалий современной войны не знал и знать особо не хотел. А Петрович понимал, что настаивать с такими персонажами бессмысленно. Для майора он был лишь солдатом, чье мнение маловажно, а может быть, даже опасно. Узнав у писаря, который в другой комнате рисовал красивую карту со схемой расположения подразделений полка, где хотя бы примерно находится его рота, подарил ему трофейный нож с символикой полка «Азов», притрофеенный Петровичем еще в Марике. Трофеи он таскал именно для таких случаев. Попросил писаря забрать у майора его, Борисова, предписание и проконтролировать, чтоб не забыли старшину внести в списки части и поставить на все положенные, в том числе и финансовые, нормы довольствия. Поболтав с писарем, он вышел из деревни и, топая в середине прокатанной танками колеи, двинулся к лесу в сторону, где, наверное, стояла его рота.

Лес тоже в хаотичном порядке был забит военной техникой. Вокруг с оружием и без бродили люди в форме, и разобрать, кто из них кто, было невозможно. Вчерашних гражданских военными может сделать либо длительная муштра по уставу, либо бой. Времени на муштру не было…

Помимо суеты движения, воздух был наполнен еще и суетой бестолковых звуков: хлопанье дверей и люков машин и бронетехники, крики и окрики солдат. Где-то и куда-то стреляли орудия, и даже отрабатывали «Грады». Ответного огня, к счастью, в эту сторону пока не велось. Среди всей этой какофонии периодически раздавались выстрелы из стрелкового оружия. Хоть и были они явно не боевого происхождения, а какие-то тоже бестолковые, будто кто-то стрелял по ошибке или, нарушив требования техники безопасности, или часовой со страху, хотя, может, так и было. Пройдя через гущу войск, одетый в редкий в ту пору «мультикам» Петрович не увидел ни одного часового, его ни разу никто не остановил и не проверил у него документы. И вот позиции, ну, если можно назвать позицией откопанную экскаватором канаву, наполовину наполненную водой, и рассевшихся у чахлых костерков людей в солдатской форме.

– Где командир? – озвучил Петрович свой вопрос военным. Представив, что в нескольких километрах от них противник, его передернуло от представленной картины, если вдруг сейчас нанести удар.

– Там, в землянке, – ответил кто-то у костра.

Наспех, непрофессионально вырытая земляная нора, вход закрыт плащ-палаткой. В норе на каких-то ящиках спал человек. Растолкав его, старшина представился, они вышли на улицу. Командиром оказался 45-летний старший лейтенант запаса, учитель по образованию, преподаватель физики в школе, очень мягкий и добрый человек, всех называвший на «Вы» с приставкой «уважаемый». Рота разлагалась, не осознавая ни степени опасности, ни степени своей ответственности. Оставив вещи в командирской землянке, Петрович двинулся к самой большой компании человек из 30, сидевшей вокруг костра.

– Здорова, мужики, я ваш старшина роты, позывной «Петрович», так и называть, – привлек старшина внимание.

– Отсюда до противника чуть больше трех км. Один бросок пехоты и два танка – и никого из вас не станет. Вы домой вернуться хотите? – ответом были тишина и внимательные взгляды.

– Кто не хочет сдохнуть, пошли оборудовать позиции, – он снял куртку и повесил на сломанный сучок соснового ствола.

Взял из кучи штыковую лопату и двинул на левый фланг ротных позиций. Тихо звякнули два раза сзади лопаты, извлекаемые из кучи. Он шел, не оборачиваясь. Когда дошел до выбранного места, обернулся и увидел двоих молодых мужиков, лет тридцати.

Понимая, что все ему не сделать, он выбрал для себя пулеметное гнездо на пригорке в конце фланга роты.

– Как зовут?

Мужики назвали имена.

– Позывные есть?

– Нет, – ответили солдаты.

– Чего у костра не остались?

– Мы деревенские, с одной деревни в Башкирии. Скучно там совсем. Руки по работе скучают, – сказал тот, что постарше.

Они обсудили первый фронт работ на троих и, закатав рукава, приступили. От костра за ними внимательно наблюдали. В течение дня к ним присоединилось еще десять человек, и до ночи они успели оборудовать несколько позиций. На ночь из прибившихся к нему людей Петрович организовал некое подобие охранения, а ночью… Ночью по их позиции неприцельно отработал «Град». После удара началась паника. Погиб командир роты, заваленный в землянке. Часть людей просто сбежала. Организовав оказание помощи, насколько это было возможно необученным личным составом, и надавав подзатыльников появившемуся через час после обстрела молодому прапору-фельдшеру, кое-как отправили раненых.

Рассвет застал команду Петровича на постах у пулеметов. Остальных они втроем с башкирами оттянули чуть глубже в лес и построили в две шеренги под соснами. Перед ними в один ряд лежали тела десяти погибших. Петрович вышел вперед.

– Смотрите и не отводите глаза. Я хочу, чтобы эти лица, эти мертвые глаза снились вам каждый божий день. Эти люди умерли из-за вас, потому что никто из вас не позаботился ни о собственной безопасности, ни о безопасности подразделения, ни о безопасности товарища. Потому что все вы решили, что вы не на войне, а на прогулке, где всем вам кто-то что-то должен, – он смотрел на строй, строй смотрел в землю, на которой лежали окровавленные тела погибших. Тела лежали так, что глаза было не отвести, взгляд упирался в кого-то из погибших. Он понимал, что основная вина в случившемся – это вина командира и частью его. Но командира уже нет, а он вряд ли смог сразу что-то сделать, но тоже винил себя.

– Кто хочет сдохнуть и не хочет воевать, выйти из строя? – голос его гремел безапелляционно и жестко.

– Еще раз. Война – это тяжелая, монотонная, грязная работа. Эта работа дает шанс выжить и возможность победить. Кто отказывается работать и хочет сдохнуть? – строй стоял молча.

– Замком взвода, выйти из строя, – вышло три человека.

– Командиры отделений, выйти из строя, – вышло еще с десяток человек.

– Списки взводов и отделений есть?

– Списки были у командира, нам довести не успели, – ответил здоровый, крепкий мужик в прожженной куртке, который вышел по команде замкомвзвода.

Весь день он разбивал роту на взводы и отделения. Вернувшаяся часть разбежавшихся, не присутствовавшая на построении, пыталась базарить и саботировать. Пару раз пришлось вступить в драку и кулаками заставить принять свое лидерство. На другое не было времени. Разбитая на взводы и отделения рота, в которой осталось 63 человека, принялась зарываться в землю и обустраивать оборону. Несколько раз приходили поддатые земляки и пытались устроить праздник. Ходоки были биты самими же солдатами и изгнаны с позиций роты. Закончив с распределением людей и постановкой задач, на ротном «Урале» Петрович рванул в штаб полка, где первым делом получил боевое распоряжение о назначении его, старшины Борисова, исполняющим обязанности командира роты. Это распоряжение начштаба полка подписал с явным удовольствием, не пришлось никого искать и заставлять. Дальше, найдя начинжа, раздобыл никому не нужные здесь мины ТМки и ПМНки. К ним сначала приблудился, а потом был откомандирован начинжем, как ненужный, прапор-сапер из инженерного взвода.

На складе РАВ, размещенном прямо в грузовиках, удалось надыбать два АГС, три «Утеса», кучу огнеметов «Шмель». Все это и многое другое, не востребованное другими командирами рот, начальники служб отдавали новоиспеченному комроты с превеликой радостью, ну, типа чтобы не таскать. За эту поездку они пополнились вооружением, инженерным и медицинским имуществом, прихватили два минометных расчета в качестве средств усиления. В первый же день Петрович попытался наладить взаимодействие с соседями справа и слева. Осознав безрадостность ситуации в соседних подразделениях, он приказал готовить позиции роты с возможностью вести круговую оборону с дополнительными ходами сообщения.

Им дали две недели. Две недели противник вел разведку, перегруппировывался и пополнялся. Две недели Петрович рвал жилы сам и не давал праздно шататься бойцам, обучая, тренируя, усиливая оборону. Он превратил пупок возвышенности, где окопалась рота, в серьезный узел обороны. Бойцы все чаще ныли и бухтели за спиной, наблюдая за другими подразделениями, несшими службу кое-как. Он знал это, и не зря был непреклонен в своих решениях.

На 10-й день вечером, после предупреждения из штаба полка, опознавшись по рации, на позиции прибыла группа разведки. Пришедшие явно были не полковые. Бойцы, судя по снаряжению, его подгонке, вооружению и выправке, были матерые. Подняв над позициями дрон, они долго гоняли его, сличая картинку с экрана с распечатанными схемами и снимками. А уходя, командир группы тихо сказал старшине один на один:

– Дня два осталось. Готовься. Они готовы. И тихо тут не просто так, держись, старшина, лихо тут будет.

Петрович видел перед собой не супервоина, а очень усталого человека и сразу поверил ему: предупреждая, он сказал и так больше, чем мог.

Начали они классически, как по учебнику, с артиллерийской подготовки. Ударили в момент утром. Не ранним утром, как немцы, а в 9:30, в самое время, когда все уже думают, что сегодня точно ничего не будет. «Грады» провыли и рванули чуть ли не целым пакетом дальше в глубину обороны полка. По передовым позициям ударили тяжелые минометы и арта. Петрович давно не держал людей в первой траншее, только наблюдателей на выносных, укрытых позициях. Грохот стоял знатный, но это, конечно, не было в объемах артиллерийской подготовки периода Великой Отечественной. Каждые две-три минуты, как он и обучал, на связь с докладами по очереди выходили все три группы передовых наблюдателей. Кто-то рванул в панике в тыл, сбрасывая на ходу каску и броник. Разрыв, и бегущая фигура куклой взлетает над землей. Петрович скрипит зубами.

– Первый – Петровичу, – первый секрет вышел на связь.

– В канале, Петрович.

– Пустили дымы, слышу моторы.

Начиналась атака. Прапор сапер по ночам ползал и минировал поле перед ротой. Днем, специально рискуя жизнью, бродил с телефоном по только ему известным маршрутам, делая вид дебильного колхозника с телефоном, который ловит связь. Хохлам откуда-то из тыла начала отвечать наша арта, но вяло и так просто куда-то туда.

– Первый – Петровичу, броня пошла.

Это было последнее, что осознанно помнил Петрович. Дальше был бой. Один, второй, третий. Секреты отработали на отлично. Когда первые две БМП встали на минах, их десант там же разлетелся по полю сломанными телами. Секреты оставались незамеченными. Следующая колонна из трех машин смело двинула за танком с тралом и шла уверенно до подорвавшихся машин. И в борта ударили «Корнеты» из первого и второго секрета. Танк и одна БМП ушли в минус. Дальше – минометы, арта опять разбирала наши позиции. Связь легла, но оставались линии со старыми добрыми ТАПиками.

Первый накат они отбили и даже выдержали фланги. Подвоз и эвакуация худо-бедно отработали ночью. Раненых было много, убитые были тоже. Петрович перераспределил оставшихся целыми по обороне, и утро началось с дымов. Выслушав доклад наблюдателя, краем глаза заметил движение дымов все ближе, у подбитых БМП. Вражеская пехота вышла на позиции раньше, и дымы просто отвлекали внимание. Захлопали минометы, ударил пулемет.

Через два часа старшина, морщась от боли, с перебинтованным плечом сидел перед доставленным разведчиком «Гранитом» и переваривал только что состоявшийся разговор с командиром полка. Суть разговора и полученного приказа, казалось бы, предельно проста: «Продержитесь до темноты. Смена и подкрепление будут!». Он только что обошел позиции. Местами обвалившиеся окопы, разбитые укрытия и блиндажи, а главное – люди, двадцать три человека от роты: грязные, с блестящими от недосыпа и голода глазами, местами перебинтованные серыми от грязи бинтами прямо поверх формы. Это были уже совсем не те «мобики», что он встретил, когда прибыл в роту. Это были Солдаты. В этот раз хохлы прорвались. Они ударили вечером на закате, как сейчас говорят, «по-серому». Тогда это понятие еще не было в ходу. Хлопнули влетевшие в траншеи гранаты – завязался траншейный бой.

Высунувшись из-за угла траншеи, Петрович, одной рукой держа автомат, полоснул от живота и увидел, как на лежащее на дне тело в российском пикселе заваливается солдат в «мультикаме». Словно в стоп-кадре он увидел удивленный взгляд, сведенные к переносице глаза и маленькую дырочку под обрезом шлема во лбу, тонкую струйку крови с капелькой на конце. Удар прикладом автомата пришелся старшине справа в шлем. Хорошо, что он с предубеждением относился к новомодным шлемам с открытыми ушами и таскал старый штатный 6Б47. Удар был сильный, и его повело. Успев схватить ремень автомата, он завалил на себя ударившего его солдата. Сознание помутилось, он упал раненым плечом о землю, и резкая боль привела его в сознание. Завалившийся на него боец ворочался, пытаясь встать и выдернуть автомат. Петрович дернул здоровой рукой штык из ножен на бедре. Солдат уже обрел опору и начал вставать на колени. Петрович ударил снизу под челюсть. На секунду, во всех подробностях, он увидел небритый подбородок, покрытый трехдневной щетиной, засаленный ремешок каски и почерневший от пота верх воротника куртки и ударил, вложив в удар все оставшиеся силы. Где-то вдали, словно под водой, звуками эха разносились крики, гранатные хлопки и короткие очереди.

Штык без труда, проткнув тонкую кожу подбородка, с упором пробил небо и ведомый слабеющей рукой с хрустом вошел в череп, разрывая мозг. Глаза солдата закатились, тело, как подключенное к высокому напряжению, ударила конвульсия. Нож чуть не вырвало у Петровича из рук. Он чувствовал на каком-то космическом уровне, как жизнь покидает тело, руку с ножом трясло. Кровь ручьем хлынула из раны по его ладони, изо рта и носа убитого горячим ручьем ливанула на лицо Петровичу, затекая в рот и нос. Он начал захлебываться в чужой крови и потерял сознание.

Рота выстояла, отбила атаку ценой еще 13 жизней, а комполка сдержал обещание. Петровича нашли утром, когда прибывшие на смену бойцы начали очищать ходы сообщения от вражеских трупов, просто выбрасывая их за бруствер. Сняв с него мертвого украинца, или кто там был в форме ВСУ, раскачали тело за ноги и за руки и вышвырнули труп за бруствер. Посмотрев вниз, один из бойцов отпрянул и, споткнувшись, сел на задницу. На черном, залитом кровью и блевотиной по уши лице того, кого они посчитали трупом, открылись, блеснув белками, глаза. В окровавленной руке намертво зажат штык с блестящим лезвием. Солдат понял, почему голова украинца не хотела подниматься, и что за скрип он слышал, задирая голову перед тем, как выкинуть труп. Это лезвие штыка выходило из черепа. Лежащий внизу под трупом наш солдат заколол украинца штыком, проткнув череп, и остался жив.

Петровича эвакуировали последним. Все оставшиеся в живых его подчиненные уже были вывезены с позиций, как и тела погибших, раньше, еще ночью. Он, как и положено командиру, уходил последним. В госпитале он молчал две недели. Две недели он каждый день просыпался от ужаса, захлебываясь в крови убитого им солдата. Его уже хотели отправить к психам – в отделение, где лежали контуженые по-тяжелому и со съехавшей крышей бойцы, но ранение в плечо оказалось тяжелее и требовало операции и специального ухода. А через две недели странный старшина, молча смотревший в потолок и стонавший на одной ноте по ночам, вдруг попросил на обходе зеркало.

Медсестра сняла небольшое зеркало с умывальника показала ему его лицо. На нем, как и на руках, не было больше крови. Кошмары его больше не мучали.

Медаль «За отвагу» на больничную пижаму ему прикрепил генерал прямо в госпитале. Потом было длительное лечение и реабилитация, а после оказалось, что полк, в котором он так недолго воевал, переформирован в бригаду, и ему, с учетом его возраста, наград и заслуг, предложили на выбор должность старшины в любой тыловой роте, но он выбрал штурмовую. Почему? Потому что за ним молчаливым строем стояли тени стрелковой роты «мобиков», большинство из которых он даже не запомнил в лицо и не узнал бы на улице.

Петрович, старшина штурмовой роты, 9 Мая, слыша за столом негромкие разговоры своих однополчан, сейчас вспоминал всех – всех тех, кого за эти годы он похоронил и с кем попрощался. Но на всю жизнь вместе с медалью «За отвагу» с ним останутся тени стрелковой роты русских мужиков, по приказу и совести ставших солдатами.

– Главное, чтобы не зря! – вслух сказал он и пошел к столу праздновать ИХ День Победы!

Двое

Утро обрушилось на сознание пением птиц и лучами солнца, пробивающимися через изумрудно-зеленую листву и играющими на земле. Лучики скользили по земле все быстрее и быстрее. Оркестр птичьих голосов креп, наполняясь новыми проснувшимися солистами. Яркий, особенно шустрый лучик скользнул по земле и застыл на подрагивающем веке человека, пытаясь заглянуть ему в глаза. Человек поморщился, застонал. Веки еще дрогнули, раскрылись, и тут же человек зажмурился и отвернулся. А лучик поскакал дальше. Человек уперся руками в землю и с глухим стоном приподнялся, прислонился к земляному склону оврага.

Группа вышла на задание с наступлением темноты. Пока линия фронта не стабилизировалась, обе стороны шустрили друг у друга в ближних тылах, беря пленных, нападая на небольшие колонны и одиночные заблудившиеся машины. Задача их группы была такая же. Втянувшись в лесной массив, они бодро отшагали несколько километров и начали закладывать крюк с целью выйти на рокадную дорогу. Тут-то их, видимо, и срисовали новомодные фотоловушки.

Новомодными они стали здесь, на войне, а в миру это обычные охотничьи или охранные системы – маленький аппарат с датчиком движения и простенькой камерой и сим-картой. При срабатывании датчика камера делает фото и отправляет сообщением на привязанный к ней номер телефона.

Первый ВОГ упал в середине ядра группы. Авангард и арьергард встретили засады очередями в упор. Скорая жесткая перестрелка, несколько гранатных разрывов и контрольные выстрелы. Прапор шел в ядре. По краю оврага в момент сброса он как раз взбирался на холмик, ниже которого упала граната. Осколки ударили его по голени слева, а взрывная волна, лягнув в грудь, опрокинула и бросила на дно оврага, чем, наверное, и спасла ему жизнь. Придя в себя, он успел услышать пару последних контрольных добивающих его товарищей. Подняться по крутому склону с перебитыми ногами он не смог бы ни при каких раскладах. Дождавшись, когда звуки движения и шепот на верху стихнут, он, стараясь соблюдать тишину, распорол штанины, ощупал ноги: левая голень явно перебита, правая набрала мелких осколков в мякоть, обе кровили, но не активно. Аптечка была на месте. Освободив зубами от колпачка шприц- пакет, вколол в бедро «Нефопам». Экономя бинты из индпакета, одним перевязал обе ноги и пополз. Сколько он прополз и когда, обессилев, отрубился, Прапор не помнил. Сейчас, глядя на черные от грязи бинты, он осознавал, что, если в ближайшие часы не попасть на операционный стол, гангрена – это его диагноз. А попасть на этот стол шансов у него практически нет.

Облизнув запекшиеся, шершавые, покрытые белым налетом губы, раненый приступил к ревизии оставшегося с ним снаряжения. Дернув петли быстрого сброса, стянул броник. Шлем он бросил еще ночью, вдавив телом в сырую, пахнущую прелыми листьями землю. Аккуратно отцепил аптечку: два индпакета, три шприц-тюбика «Нефопама», противошоковый набор, какой-то антибиотик с непроизносимым медицинским названием, турникет и жгут, фляга. Крутнув зубами пробку, бережно сделал два глубоких глотка и смочил сухие губы. А как хотелось выхлебать все, влив живительную влагу в измученное, избитое тело. Немного утолив жажду, выдавил в наполненную водой крышку ампулу глюкозы и мелкими глотками выпил, запив три капсулы антибиотика, и еще один крайний глоток из фляги. От этих нехитрых манипуляций на лбу выступила липкая испарина, а мир поплыл перед глазами. Вдох, медленный выдох, вдох, выдох. Автомат он оставил на месте ранения: осколок перебил ремень и ударил в ствольную коробку. На бедре осталась кобура с Ярыгиным, четыре магазина с патронами, две «лимонки» из подсумка перекочевали в карманы брюк. Расположение оврага он запомнил, изучая видео с коптера. Овраг тянулся вдоль леса, постепенно поднимаясь и выравниваясь, и упирался в дорогу. Там он сможет выползти на поверхность, но подползти к дороге надо в ночи, потом развернуться в лес и назад к своим или туда, где они были вчера. Пока действовал обезбол, он зафиксировал перебитую голень срубленными ножом ветками, примотав их перебитым автоматным ремнем, который застрял в креплениях броника и не поте рялся. Перевалился на живот и пополз.

Спешить ему было некуда, да и сил на спешку не осталось. Он полз аккуратно, старался не шуметь, обползал сухие ветки, держался ближе к склону, где было посуше. Так и получилось, что спереди он был мокрый от сырости земли, а спина быстро промокла от пота. Пот заливал глаза, разъедая веки солью, обжигая потрескавшиеся губы. Когда становилось невмоготу, он ронял голову лицом в сырую землю, в спасительную прохладу, и лежал так, вдыхая запах земли, леса и прошлогодней прели. Поднимался и опять огромным ящером скользил по земле.

Отдыхая в очередной раз, слушая привычные уже звуки леса, он услышал треск веток. По дну оврага ему на встречу шел человек, треск веток и шуршание травы говорили о том, что человек не особо скрывается, как не особо скрывался Прапор, ночью уходя с места боя. Следов за собой он оставил знатно, а вычислить его особого ума и сноровки не требовало.

– Ну, вот и все, – больно заныло сердце, как будто тяжелая рука обхватила этот живой мышечный насос и медленно начала сжиматься.

Перевалившись на спину, он извлек из кобуры пистолет. Вытащил из кармана и положил под правую руку обе «эфки» и, чутко отслеживая слухом приближение противника, устремил взгляд вверх, туда, где сосновые кроны, медленно покачиваясь от ветра, будто в такт неслышной музыке, помахивали ветвями. Жизнь, пролетевшая перед глазами? Да, нет. В эти секунды он краем сознания слушал, как приближается враг. А жизнь? Что в той жизни? Тридцать с небольшим, служба – из командировки в командировку. Женщины рядом с ним не задерживались – специфика такая. Любил и был любим, но не сложилось, и отболело. Не красавец и не урод. Переодевшись в гражданку, вполне себе среднестатистический. Маму жалко, но там сестра с внуками рядом – перегорюют. Треск кустов приближался – сознание отметило дикий непрофессионализм того, кто шел ему навстречу.

– Больше с собой заберу, раз такие лохи, – подумал он, переворачиваясь на живот, и направляя пистолет в сторону противника, подхватил под магазин левой рукой, создав упор на локти.

Прицелился в покачивающиеся кусты, палец начал выбирать свободный ход спусковой скобы. Среди листвы мелькнуло очертание человеческой фигуры, одетой в военную форму. Палец замер, прекратив свой смертельный путь. Форма? А форма на человеке была наша, старая, добрая «флора», которую носили все «мобики» ДНР и ЛНР.

Нелепо отмахиваясь от висящей на кустах паутины, с автоматом, сползающим с по-мальчишески острого плеча, по оврагу ломился молодой парень, да что парень, пацан в форме. Круглая как шар лысая голова с оттопыренными ушами-локаторами на тонкой цыплячьей шее. Уши, смешно просвечиваясь на солнце, будто светились розовым цветом. Большие серые глаза щурились от попадавшей паутины, на щеке – размазанный пятерней потек сажи. На поясе – старый советский ремень со сползшей на бок бляхой и сбившимся на задницу подсумком с автоматными магазинами.

– Стоять. Не дергаться, – тихо, но твердо скомандовал Прапор.

Паренек замер, всматриваясь в кусты, но медленно стал тянуть на себя ремень автомата. «Молодец. Не совсем балбес и точно не трус», – отметил раненый для себя.

– Ремень оставь. Автомат не дергай, – продолжал он отдавать команды. Говорил он тихо и чуть в сторону, парень до сих пор его не обнаружил. Пацан замер, но ремень автомата не отпустил.

– Ну-ка, чей Крым? – уже улыбаясь сухими губами, спросил он парня.

Парень напрягся, но твердо ответил:

– И Крым, и Донбасс наши! Русские! – гордо вскинул он голову.

– Наши, наши, конечно. Автомат не дергай, я тоже наш. Подойди ближе. Вниз смотри, – выдавил Прапор, обезбол заканчивал свое действие, и боль с новой силой начала скручивать тело.

Леха, именно так звали мобилизованного Алексея Старостина, позывным обзавестись не успел. Он успел окончить школу, поступить в университет в Луганске и отучиться полгода, когда началась СВО. Родился он в маленьком городке на границе с Россией, где и прожил всю жизнь; там остались его родители и сестра. В армию он попал, как говорят, «на слабо»: пришел провожать старших товарищей по мобилизации в военкомат, выпили «смелой» воды, так и ушел с корешами, обозначив себя добровольцем. Кто-то в военкомате поставил галочку, отправив в армию такой «нежданчик» под видом мобилизованного. Так Леха надел на себя военный бушлат и чью-то судьбу. А этот кто-то остался дома, благодаря Лехиному порыву и непривычному к алкоголю организму. С корешами он расстался через двое суток – парней постарше спешно сформировали в стрелковые роты, переодели, выдали оружие и отправили куда-то под Мариуполь. Его, видимо, пожалели, и несколько месяцев он болтался в должности «принеси-подай» в пункте временного размещения мобилизованных и добровольцев. Потом – непыльная должность, видимо, кому-то понадобилась, и Леха с очередной партией пополнения утопал в стрелковую роту вновь сформированного стрелкового полка.

Здесь события для него развивались стремительно быстро и не очень счастливо. После нескольких суток на передовой он с возрастным молчаливым мужиком был отправлен на передовой НП. Утром китайская рация, которая обеспечивала им связь с КП, перестала отзываться человеческим голосом, выдавая из себя только треск и шипение. Мужик, его напарник, пользуясь правом старшего, обозначил себе задачу восстановить связь и разобраться, что в подразделении и когда будет смена, утопал в сторону наших позиций и пропал. А еще через два часа Леха с ужасом увидел двигающуюся со стороны наших позиций украинскую колонну. Самое страшное, чего боялся Леха, – это плен, который замаячил перед ним, дыша в лицо смрадом и ужасом. Слишком ярко представлял Леха запененные монтажной пеной отверстия в организме человека, да и сам кое-что успел повидать в отбитых у противника опорниках. В общем, ждать приказов и стоять насмерть с одним АКМом Леха не стал. Где-то внутри, презирая себя за трусость, но тут же оправдываясь одиночеством и бесперспективностью одиночного сопротивления, он ломанулся в кусты и уже три дня болтался по лесу, прячась от всех подряд и питаясь прихваченным сухим пайком, который скоропостижно скончался сегодня утром последней галетой и банкой паштета и был похоронен в Лехином желудке.

Сейчас Леха, остановленный тихой командой неизвестного, безусловно и по стыдно труханул. Но говорил человек, отдававший ему команды, на чистом русском языке, даже без того специфического южного налета, который свойственен всем жителям юга России, ну и соответственно ЛНР и ДНР. Человек говорил так, как говорят жители Центральной России. В кустах что-то прошелестело, озвучив падение, и Леха, приглядевшись, увидел на склоне оврага человека, одетого в почерневший от грязи «мультикам». Такую форму даже у хохлов носили только избранные. Незнакомец лежал, уткнувшись лицо в траву, из вытянутых вперед рук на траву выпал большой пистолет неизвестной Лехе марки. Ноги неизвестного до колен были обмотаны грязными, в потеках крови, бинтами. Штанины брюк со множеством карманов были распороты до колен. На левой ноге, фиксируя явно раздробленную кость, виднелась самодельная, довольно ловко сооруженная лангета. Леха подошел и перевернул мужика на спину, аккуратно переложив раненые ноги. Ни шевронов, ни документов при человеке не было. Из вещей – полупустая аптечка, фляга, нож, магазины для пистолета и две гранаты «лимонки». Лицо, будто маска, покрывал толстый слой грязи и копоти. Цвет волос не понять, стрижка короткая, затылок выбрит. Старый шрам прочерчивал шею, пересекал ухо без мочки и скрывался под слоем грязи на лице. Видимо, незнакомец не первый раз теряет сознание, падая лицом в землю или специально измазал, как в боевиках. Кто этих спецназовцев знает. Леха из-за этой грязи и не заметил его, больно сливался он с лесом в своей форме и с грязным лицом.

Прапор пришел в себя также резко, как и отрубился. Профессия и множественные ранения в прошлом приучили организм не тратить время на воспоминания. Он помнил, на чем оборвалось его сознание.

Сейчас он лежал на подстилке из лапника под огромной сосной. В корнях соседнего лесного исполина в грамотно выкопанной ямке почти бездымно горел костер. У костра возился его утренний знакомый. Уши пацана светились, пропуская через себя отсветы костра в сгущающейся темноте. Прапор улыбнулся.

– Где так костер разводить научился?

Парень заметно дернулся от неожиданности, но вида не подал.

– На пересылке сибиряк-охотник несколько дней ждал отправки в часть и учил всяким премудростям.

– Долго я в отключке был?

– Четыре часа. Час назад я обезбол вколол, вот, видимо, отпустило. – Парень встал и поставил около Прапора закопченную консервную банку с кипятком.

– Далеко от оврага ушли? – Прапору нужно было сориентироваться.

– Километра два вдоль оврага прошли на северо-восток, – ответил паренек, заваривая в банке листья черники.

– Все время тащил меня? – спросил раненый.

– Ну да, не бросать же. Ведь так и не познакомились, – парень по-детски улыбнулся.

– Меня Константин зовут, позывной «Прапор».

– А меня – Леха, и позывной, наверное, такой же «Леха», – смутившись, ответил паренек.

– Леха, а где ты воды набрал? Нам еще не хватало от холеры какой тут загнуться.

– Не, вода чистая. Ручей вон рядышком, в него ключ бьет, – опять по-детски покраснел Леха.

Прапор задумался. Посмотрел на свои грязные повязки на ногах. Отхлебнул кипятка из жестянки.

– Так, Леха, давай-ка мы с тобой до ручья доберемся. Надо раны осмотреть и промыть, уж чем есть. Снимай-ка ты свою куртку и выбрось ее, а то спалимся.

Леха сразу стал стягивать с себя ярко зеленую пиксельную куртку, а Прапор снял и протянул ему свой китель в расцветке «мультикам».

– Теперь штаны снимай и выворачивай. С той стороны они просто зеленые, однотонные – не так в глаза бросается. Пойдем днем. Сейчас не 41-й. Ночью в тепляк все видно, а если кто идет, то сто пудов внимание привлекает. А днем все шарахаются – «хохлы» тоже в «мультикаме» ходят, значит, сразу стрелять не станут, а там, может, сориентируемся.

Леха уже натягивал на себя вывернутые на изнанку штаны со смешно болтающимися наружу карманами.

Переодевшись и заправившись насколько это возможно, приведя себя в соответствие внешнему виду солдата, Леха взвалил Константина на себя и потащил к ручью.

Ручей журчал в небольшой ложбинке. Покрытые изумрудным мхом, припрошенным рыжей опавшей хвоей, берега скрывали его прозрачное течение от посторонних глаз. Сверху в ручей плотную тень роняли вековые сосны. Казалось, что здесь все замерло, кроме веселого течения воды.

– Давай прямо в воду затаскивай, – попросил раненый.

Леха выбрал небольшой заливчик, где на дне переливались разным цветом круглые камушки, и аккуратно опустил товарища в воду. Вода вокруг сразу помутнела от смываемой с тела грязи. Прапор достал мультитул и вспорол штаны вместе с бинтами. Бинты грязными змеями затрепыхали в воде, прилипнув к ранам.

– Леха, ты помоги. Давай отдирай бинты – надо промыть.

– Так Вы выдержите? Больно, наверное, сильно будет, – сморщился, представив чужую боль, солдат.

– Рви, только не тяни, – раненый закусил ворот рубахи.

Леха рванул, и мир взорвался миллионами огненных шаров и померк. На сей раз он очнулся быстро. Ноги белели в уже почти прозрачной воде. Правая кровила из множественных мелких ранок, а вот левая выглядела неважно – опухла, вокруг раны от большого осколка, перебившего кость, кожа покраснела, уже наливаясь синевой.

– Давай вытаскивай меня, под ноги подсунь пень вон, чтобы были выше и грязь не попала. Там, в аптечке, достань антибиотик, раскроши и присыпь дырки: на правую поменьше, а на большую рану сыпани больше и бинтуй. Если отключусь, на левую лангет заново пристрой. Сможешь из веток смастерить?

– Постараюсь, – тяжко, по-стариковски вздохнул Леха.

Операция заняла больше часа. Константин сознание больше не терял, делал замечания и руководил операцией, глухо стонал, вполголоса матерился, прогрыз до дыр воротник тактической рубахи, но не вырубался. Бинт они использовали весь. Подобие лангета и валенка смастерили из Лехиного «сидора», солдатского ремня и веток. Выглядело убого, но ногу держало неплохо.

– Так, Леха, – отдышавшись, в очередной раз начал инструктировать бойца Прапор, – подсумок свой выкинь, мага зины распихай по карманам, чтоб удобнее было доставать. Все наше барахло вешай на меня, включая автомат. Все равно, случись что, не успеешь с ним управиться. Кобура с пистолетом – на моем бедре, ты меня тащишь на спине, пистолет у тебя под рукой: если что, достанешь. Дорогу выбирай, чтобы идти под кронами деревьев. Жилы не рви, устал – отдыхай, чтоб не обессилеть. На привалах слушай лес и небо. Я, скорее всего, скоро опять вырублюсь. Обезбол не коли – сам очнусь.

– Понял, – послушно кивнул Леха, поднимаясь с земли и снимая с себя автомат.

Шли весь остаток дня. Леха оказался на редкость выносливым пареньком. Его сила и выносливость никак не соответствовали его субтильному, мальчишескому телосложению. Прапор несколько раз отрубался, но быстро приходил в себя и пытался помочь парню, отталкиваясь здоровой, более-менее, ногой.

Темнота, как и всегда на юге, обрушилась на землю. Уложив под дерево раненого, Леха свалился рядом, тяжело дыша.

– Ты водички попей и спать ложись, я подежурю, – голос Константина был глух и дрожал, на лице бисеринками дрожали капли пота.

Леха не стал сопротивляться – глотнул из фляги и тут же вырубился, распластавшись на ковре из сухой хвои.

Проснулся он также резко, как и заснул. Просто открыл глаза и уставился в темноте на усыпанное мириадами звезд небо, видимое через тень ветвей спящих сосен. Было прохладно. Ночная свежесть, поднимаясь из низин, уже начала формироваться в утренний туман, ватными клочьями стелясь по земле. Звезды холодно мерцали в иссиня-черном небе. Прогнав сон и осознав себя в этом мире, Леха встал и подошел к раненому. Константин был без сознания. Лицо мертвенно-бледным пятном выделялось в темноте, лоб покрыт каплями пота, веки дрожат, дыхание частое и прерывистое. Сейчас, глядя на Константина, Леха четко осознал, что без помощи они не дойдут. Он не сможет донести на себе этого здорового, накачанного мужика, ставшего сейчас совсем беспомощным. К голове побрели не очень хорошие мысли.

– Кто меня спросит или найдет, если я сейчас уйду? Один я точно дойду и выйду к своим. А с этим? Мы и 10 километров не проходим за день, а это еще на свежие силы. И за чем я его вообще потащил, он же вырубился, когда я его встретил. Я мог просто пойти дальше. А сейчас, что мне мешает уйти? Даже если он выползет, что он меня найдет? Но он же свой. Свой человек, русский. Если в плен попадет, его не просто убьют. Он из спецуры, немцы мучить будут, запытают. Так и тебя так же, если вместе с ним поймают. А одного, скорее всего, просто обменяют.

Леха тряхнул головой. Он знал, что никуда он без Прапора не уйдет, что, если случится, ляжет рядом с этим русским мужиком и умрет вместе с ним. Почему? Леха не знал ответа. Наверное, потому что он тоже русский. И он хочет и дальше жить и растить своих детей, не пряча от них глаз. Может, еще по чему-то, чего сейчас Леха объяснить не мог. Леха нагнулся над раненым, чтобы стереть пот со лба и глаз Константина. Резко дернувшись, тот одной рукой схватил, другой упер в живот Лехе пистолет. Веки открылись, взгляд был ясный, но в глубине черных, блестящих зрачков плескалась боль.

– Не ушел? – голос был хриплым, но твердым.

– Нет, конечно. Как же я уйду? – удивился Алексей.

– Ногами, как, наверное, многие бы поступили. Ну да ладно. Раз не ушел, надо думать, как нам вместе уйти. И главное, как до своих дойти, – Прапор аккуратно на руках подтянул тело и привалился к стволу дерева.

Лес молчал, молчала ночь, ничем не потревоженная. Они оба смотрели в небо, молчали, и каждый думал о своем.

– Страшно тебе, Леха?

– Нет, сейчас не страшно. Сейчас мы вдвоем, и не страшно. Один остался – страшно было. В плен страшно было попасть. Насмотрелся, что они с нашими делали. Лучше сразу умереть. А страшно было, смогу ли сам себя… Ну, убить. Много думал и боялся, что не смогу, и возьмут в плен, – поворочавшись на земле, ответил Леха.

– А мне страшно. Страшно сгинуть тут, и никто и не узнает. Ничего, кроме набора истлевших костей, от тебя не останется. Найдут, конечно, когда-нибудь и похоронят или закопают просто. И что был на свете Костя-Прапор, что не был – ни петлички, ни лычки. Вот и страшно.

– Костя, я знаю эти места, – начал говорить Леха, – ну как знаю, я был здесь летом 14-го года. – Он потупил глаза, совсем по-детски, как ученик у доски в начальных классах, ведь прошло 8 лет, и он тогда был совсем ребенок.

– Да, я ездил сюда с одноклассником. Здесь есть село, в нем живет дед моего одноклассника. Он офицер русский. Еще в советской армии служил. В Афганистане воевал, у него ордена Звезды, Красные, два. Одноклассник, друг мой, Артем, пропал в 2014-м. Вместе с родителями уехали в Россию, а дед точно здесь остался. Он еще тогда говорил, что никуда не поедет, что это его земля. Если не умер и не убили, то он нам поможет, – Леха говорил быстро, пытаясь убедить старшего принять нужное решение.

– Знаешь, сколько сейчас «афганцев» за «немцев» воюет? – задумчиво изрек Прапор.

– Нет, дед Николай за них точно воевать не пойдет. Я же говорю, он русский. Давайте я прямо сейчас к селу мотнусь. Тут часа два идти и все почти лесом. Дом почти с краю. Узнаю и назад.

Прапор задумался. Он тоже прекрасно понимал, что сами они не дойдут. Рана начинала дергать, что говорило о заражении и возможно начинающейся гангрене. А если пацан попадет в плен? Выдаст он его? Сам точно нет, парень правильный. Но он понимал, что если захотят реально что-то узнать, то боль любого заставит рассказать все, что нужно. Надо просто уметь спрашивать, он умел. Как и его коллеги на той стороне.

– Автомат оставь. Возьми пистолет и одну гранату. Вторую оставь мне. Если попадешься, героя из себя не корчи, веди сюда. Как дойдешь до крайних деревьев, постарайся шумнуть. Крикнуть, может, не дадут. На ветку посильнее наступи, дернись в сторону и падай, будто случайно. Если в сознанке буду, я их встречу, если нет – подорвусь. Если сам вернешься, а я в отключке, под перебитой ногой достань аккуратно гранату, она там будет. Скобу прижми и вытаскивай.

– Я понял все. Я приду обязательно, – Леха засуетился, собираясь в путь.

Когда он ушел, Прапор еще немного полежал, слушая лес и тишину, взял автомат и отполз под прикрытие поваленного дерева. Угнездился на новой позиции и приготовился ждать. Что-что, а ждать он умел.

Алексей немного слукавил, рассказывая о своем плане. Не соврал, нет – не до конца раскрыл всю свою мотивацию. А здесь была замешана любовь. Точнее, почти забытое, но такое тревожащее детское чувство, воспоминание о котором тревожило юношеский мозг, напрочь отбрасывая здравый смысл и даже войну. Дело в том, что когда они пацанами приехали к деду Артема, там жила девочка, их ровесница. С ее появлением была связана какая-то детективная история с исчезновением родителей или их убийством. Сначала она жила со своим дедом, однополчанином деда Николая, но когда он попал в больницу, девочку приютил дед Николай и оформлял над ней опеку. Два пацана соперничали за внимание девчонки и, как ему казалось, в этом соперничестве симпатии Алены (именно так звали маленькую принцессу) были на стороне Артема, как более бойкого и напористого. А Леха по вечерам, забившись на сеновал, писал стихи. Первые робкие и наивные стихи маленького влюбленного человека. И сейчас, отправляясь в село, он очень надеялся увидеть Алену.

Прапор больше не терял сознания. Он проваливался в тревожную дрему, но слух и инстинкты бодрствовали, отслеживая ситуацию вокруг. Во второй половине дня он услышал приближающийся звук автомобильного мотора. После глубокой лесной тишины, наполненной только пением птиц и шумом ветра в кронах деревьев, техногенные звуки просто гремели в мозгу. Машина остановилась метрах в двухстах от него. Двигатель заглох, хлопнули двери.

– Двое, – оценил звуки Прапор. – Пришли бы брать, точно было бы больше людей, – прикинул он расклады. Но тем не менее подобрался, придвинул автомат.

Леху в гражданской одежде он не сразу узнал. В футболке и тренировочных штанах парень выглядел совсем подростком. А вот шедший с Лехой крепкий еще, пожилой мужик заставил напрячься. Во-первых, двигался ветеран по лесу абсолютно бесшумно. Если передвижение Лехи было наполнено хрустом ломающихся под ногами сухих веток и покачиванием кустов подлеска, то его напарника Костя и заметил-то не сразу. Мужик старался все время держаться у Лехи за спиной и двигался тихо, смазанной тенью скользя за спиной. Во-вторых, он сразу определил позицию Прапора и шел так, что между ними всегда было какое-то препятствие: или Лехина спина, или древесный ствол. Лицо под простой кепкой-восьмиклинкой выглядело простоватым, но глаза цепко обшаривали пространство, будто сканируя лес. Простая деревенская одежда сидела на сбитом мускулистом теле как влитая. И даже кепка на мужике была словно фуражка – ровно два пальца от брови. Губы под роскошными усами сжаты в одну линию. Седые волосы коротко и аккуратно пострижены.

– Наверное, даже кантик на шее набрил, – усмехнувшись, подумал Прапор.

Когда парочка вышла на место, где он лежал ночью, Леха остановился у дерева и растеряно стал оглядываться. Его напарник сразу упер взгляд в Прапора и негромко представился:

– Майор Новиков Николай. 15-я бригада СпН. Обозначься, коллега, – четко и в то же время негромко представился мужчина.

Прапор щелкнул предохранителем автомата.

– Ну так полно я представиться не могу, по понятным причинам. Но мы явно коллеги, – усмехнулся он, вынимая из ямки под поврежденной ногой гранату и вставляя кольцо на его технологическое место. Леха, светящийся от радости, как лопоухое солнце, кинулся ему помогать. Николай подошел с другой стороны и скинул с плеча рюкзак.

– Вот что, надо тебя переодеть. С твоей раной, конечно, это мало поможет, но, во всяком случае, можно будет дуру погонять, типа местный подорвался и так далее. Сейчас в селе бандерлогов нет, но, думаю, это ненадолго – надо быстро будет вас отправить к нашим.

– А кто тут нынче наши? – усмехнулся напряженно Константин.

– Ты солдат меня на мякине не разводи, – посерьезнел еще больше Майор, – для меня всегда свои, кто под Красным знаменем воюет. Я присягу единожды давал и Великой стране, и народу присягал. Здесь из-за жены оказался и из-за нее же здесь остаюсь. На кладбище здесь могила ее. Не могу ее одну тут оставить. Она меня не оставила, когда по гарнизонам мотались. Не оставила, пока по госпиталям валялся. На ноги поставила и дочь подарила. Может, потому так рано и ушла. Так что наши для меня понятны.

Прапору стало неуютно под пристальным взглядом Майора и он отвел взгляд, пробурчав под нос, что-то типа: «Понятно».

Провозившись минут 20 с переодеванием, спрятали, прикопав под сгнившим пнем, грязную форму. После переодевания в вездесущие треники и бейсболку Константин стал похож на сломавшего ногу сельского мужика, про себя отметив пробивающийся даже через бинты сладкий запах гниения от раны. А по ощущениям безошибочно определил поднимающуюся температуру.

Выйдя на опушку леса, придерживаемый с двух сторон, он увидел грамотно запаркованную в кустах «Ладу» четвертой модели (универсал). Машина выглядела далеко не новой, но ухоженной. Автомат и аптечку спрятали в багажнике под пустыми мешками и сельхозинструментами, упаковав его вместе с граблями в специальный чехол. Пистолет и гранаты Прапор пристроил под спортивной курткой на коленке, изобразив из ремня и набедренной кобуры некое подобие оперативки. Раненого определили на заднее сиденье, рядом уселся Леха, стараясь максимально прикрыть перебитую ногу – на колени себе бросил куртку. Ехали они около часа. Дорога, разбитая, полевая, не способствовала выздоровлению, несмотря на то что Майор вел очень аккуратно, и средняя скорость не превышала 20 км / ч. Лицо Прапора побелело, на лбу выступила испарина, на бледных, прокусанных губах виднелась полоска крови. По пути они никого не встретили, двигались по лесопосадкам, изредка краями объезжая поля.

Дом, в котором жил Майор, реально стоял на краю поселка, обособленно спрятанный за высоким глухим забором. Когда-то, после службы, Майор работал в местном лесничестве егерем и получил свой участок именно как сотрудник лесничества на краю леса. Здесь и отстроился. Загнав машину во двор и закрыв на засов ворота, начали выгружаться из машины. Первым выскочил Леха. Из-под навеса, тихо рыча, медленно двинулся к машине здоровый пес непонятной породы. Собака не лаяла, а угрожающе рычала, приближаясь к машине. С водительского места вышел хозяин, не говоря ни слова, просто махнул псу рукой, будто приветствуя, и пес, сразу утратив интерес к происходящему, развернулся и потопал в тень навеса. Было что-то завораживающее в отношениях хозяина и собаки. Что-то по-военному четкое. Собака не виляла хвостом, не разрывалась от лая, не бросалась на хозяина, выражая свою любовь, – она выполняла свою обязанность по охране порученного участка. Хозяин не окрикивал ее, не трепал за холку, сюсюкая, он уважал пса как равного, как солдата, хорошо выполняющего свой долг. Это были не показные отношения, видно, что так было всегда.

Раненый сам выйти уже не мог. Его вытащили и занесли в наполненную прохладой и деревенскими запахами горницу. При виде обстановки большой светлой комнаты, куда его занесли, именно это слово всплыло в измученном болью разуме Константина.

Большая комната с шестью прикрытыми белым тюлем окнами. У одной стены, под окнами, – большой письменный стол, на столе – старомодная настольная лампа с розовым абажуром, открытая тетрадь и много книг. В середине комнаты большой овальный обеденный стол, накрытый кружевной скатертью, на столе – фарфоровая сахарница и корзинка с фруктами – прямо натюрморт. В углу над лампадой висели образа, причем иконы были старые, с почерневшими от времени ликами. На входе за ширмами справа и слева стояли кровати с никелированными спинками и пирамидами подушек. На одну из кроватей его и уложили.

Колыхнулась шторка на входе, и в комнату как-то прямо невесомо, так что даже нельзя сказать «вошла», впорхнула девушка. Точеная фигурка не кричала болезненной худобой и не колыхалась искусственными прелестями. Все было по-женски округло и на месте. Правильные черты лица, большие серые глаза, ресницы черные и такие, что любой мастер по наращиванию ресниц удавился бы, осознав, что они натуральные. Длинная русая челка, на плече коса толщиной в Лехину руку. На девушке был простой белый с голубым рисунком сарафан, но в этой обстановке он смотрелся на красавице, как вечернее платье. Леха, кстати, при появлении девушки обильно покраснел, а пунцовые уши прямо запульсировали, как ищущие цель локаторы. Прапор через силу улыбнулся краешками губ, поняв причину стремления своего юного друга в этот дом.

– Алена, осмотри болезного, – попросил девушку Майор, – там заражение точно, и лихорадит его.

– Алена медучилище закончила, неплохая медсестра. Собиралась в мединститут поступать, а тут война, – пояснил он.

Девушка принялась ловко обихаживать раненого. Находясь в этом доме, в окружении этих людей, в голове Прапора всплывали какие-то старые слова и понятия. Было что-то вокруг исконно русское, до слез глубокое и забытое, даже там, далеко на Родине, но сохраненное здесь, где все русское выкорчевывалось и выжигалось. Может, поэтому и сохраненное этими людьми вопреки чужеродной культуре и воле.

Ловко, с помощью перекиси и фурацилина, отмочив бинты, осмотрев чем-то, обработав менее пострадавшую ногу и сменив повязку, Алена занялась основной раной. Как только бинты были сняты, комнату наполнил тяжелый запах. Константину даже стало неловко, что он стал причиной того, что свежий воздух светлой горницы наполнил этот запах войны, а эта прекрасная девушка должна вдыхать его. Алена осмотрела рану и очень аккуратно начала ее обрабатывать.

– Срочно нужна операция, я не смогу ничего сделать. Началось заражение – говорила она, констатируя факт.

– Завтра поедем рано утром, сегодня уже поздно. По ночам даже эти охламоны службу несут. Леха, пойдешь со мной. Погрузим на крышу, на багажник машины, ящики с рассадой. В багажник – мешки с семенной картошкой. Будем косить под сезонных рабочих. Алена, наколи чем-нибудь воина, чтоб он поспал. Хотя, подожди, надо перенести его в пристройку, там безопаснее, и найдут, если что, не сразу. Ты, Алексей, если что, Аленкин брат, приехал из Киева перед войной, там учишься. Мову их помойную не забыл еще? – начал давать указания Майор.

– Да я особо и не знал ее никогда, но что-то похожее изобразить смогу, – опять зардевшись, как барышня, выдавил Леха.

– Пристройка у меня хитрая, – начал пояснять хозяин. – Вот тут, за стеной, вдоль всей всего дома, как пенал, метра полтора шириной и метра три длинной вход с улицы через газовый шкаф. Все, что в доме происходит, видно и слышно. А тебя, вроде, как и нет.

– Я рану обработаю, как смогу. Потом мы Вас перенесем, и я сделаю Вам укол. Вы поспите, станет легче, – Алена перебирала на столе какие-то медицинские принадлежности.

Когда после всех медицинских процедур, проведенных прохладными руками Алены, Майор с Лехой его подняли и понесли, он почти засыпал. Мягкий такой домашний скрип кровати, запах теплой домашней пыли – последнее что он помнил, проваливаясь в глубокий сон.

Лехин поход в село был абсолютно спокойной ночной прогулкой. Напрочь утратив осторожность, думая только о предстоящей встрече с Аленой, он, можно сказать, просто бежал до села по тем дорожкам и тропкам, по которым они бегали в детстве. Только подходя к дому, он вдруг задумался, а что, если дед умер, уехал или еще что. Вдруг в доме живут чужие люди, и никто отродясь не видел и не слышал про Алену. Остановившись, будто напоровшись на невидимую преграду, он замер, глядя на резной наличник крыльца под голубым цвета неба козырьком. Скрипнула дверь, и на крыльцо вышла ОНА. Это была уже совсем не та девчонка с острыми ободранными, намазанными зеленкой коленками. Это была красавица. И Леха залился краской, представив себя, и так несуразного, в вывернутых наизнанку брюках и куртке с чужого плеча на несколько размеров больше.

Сейчас был вечер. Уложив Прапора, распихав по дому вещи, они с Аленой и дедом собирали вещи и грузили в старые жигули. Майор принял решение – уехать они должны вместе. Леха понимал: за себя он давно не боится, свой страх он убил еще в Афганских горах, а похоронил его вместе с женой на деревенском погосте, Майор боялся за девушку.

Леха так и не удосужился спросить, знает ли дед что-нибудь о своем внуке, Лехином однокласснике и друге Артеме. Что-то останавливало его. Он обратил внимание, как скривился дед Николай, когда увидел его в форме во дворе с Аленой. Но эти эмоции Леха отнес на свой неопрятный внешний вид, зная трепетное отношение деда к форме и порядку. Заметил, как помягчело лицо хозяина, когда он услышал, что Леха служит в народной милиции ЛНР и с ним раненый русский спецназовец. Как по-отцовски и с какой-то щемящей грустью погладил его по голове, когда Леха с жадностью рвал хлеб с домашней колбасой. Что-то в этом Леха уловил и боялся спросить про Артема. Может, он погиб? Ведь Артем наверняка не стал дожидаться мобилизации. Всегда он, по-дедовски горячий, первый бросался в драки, заступался за слабого, в том числе и за Леху. Наверное, он совершил какой-то геройский подвиг и погиб, спасая товарищей, или сгорел в танке, направив его на вражескую машину, или закрыл собой командира. Так думал Леха и понимал, что он-то сам вряд ли когда-то сможет совершить нечто подобное, ведь он совсем простой и не героический паренек.

Но сейчас Леха об этом не думал. Он вообще ни о чем сейчас не думал, находясь в состоянии какого-то щенячьего счастья, сидя на лавке у дома рядом с Аленой. Она тихо говорила, как закончила школу, поступила в медучилище. Она мило улыбалась каким-то своими приятными воспоминаниям. А он молчал, идиотски улыбаясь, млел, чувствуя ее горячее тепло рядом. Млел так, что даже не заметил, как она перестала говорить. Напряглась, вслушиваясь в ночную тишину, в которой явственно стал слышен звук работающего мотора. Он очнулся только, когда из-за поворота, мазнув по ним фарами, выскочил пикап и, скрипнув тормозами, остановился, заглушив двигатель. Алена напряглась, но сидела, только спина выпрямилась, как у школьницы начальных классов, когда учитель учит правильно держать осанку за партой. А Леха, растерявшись, просто обмяк. Но она, почувствовав это, взяла его за руку и крепко сжала ладонь, будто ободряя.

Скрипнув, открылись и хлопнули, закрывшись, двери машины. Ослепляя, зажглись огоньки диодных фонариков и поплыли к ним.

– Про хто це тут? – с усмешкой протянул ломающийся басок. К ним приближались три силуэта, явно упакованные в военное снаряжение.

Лехино сердце пропустило удар, а тело покрылось липким потом. И в друг в первой фигуре Леха узнал Артема. Крепкий, закованный в бронежилет, увешанный автоматными магазинами и различными подсумками, в навороченном кевларовом шлеме с закрепленной на нем экшен камере, раскинув руки для объятий, к нему шел его друг. Второй раз за секунды сердце сбилось с ритма, и из Лехиных легких вырвался такой вздох такого облегчения, а в голове прямо снялся предохранитель напряжения всех прошедших дней скитаний. Он бросился к Артему, обнял его, начал хлопать по спине, плечам, заглядывать в глаза. Краем сознания он отмечал, какое мужественное и красивое у него стало лицо, какие красивые стального цвета глаза. Сознание с непониманием отмечало, почему так холодно ведет себя Алена, продолжая сидеть на лавке, будто прикованная. Леха продолжал выбивать пыль с Артема, когда его взгляд уперся на размещенный на грудной панели бронежилета шеврон желтого цвета с синей ненавистной руной и надписью «Азов». Леха недоуменно отстранился, повернул голову, чтобы убедиться. Взглянул на плечо Артема, где был прикреплен шеврон с флагом Украины. Артем ударил слева, не отпуская правой рукой Лехиного рукопожатия и не стирая с губ улыбки. Был у него с юности такой прием, он еще тогда тренировал удар левой, чтобы заставать противника врасплох. Лехина голова дернулась, в глазах потемнело. Второй удар выключил сознание, ноги подкосились, а Артем, выпустив его руку, отбросил тело. Алена после первого удара дернулась, как будто ударили ее, замерла и осталась сидеть, побелев и еще больше выпрямив спину.

– Тягнiть цього в будинок, – бросил Артем назад в темноту.

– Я за тобою приiхав тут небезпечно залишатися россiияни скоро повернуться, – сказал он, обращаясь к Алене.

– Я не понимаю, что ты говоришь и на каком языке, – ледяным голосом ответила девушка, встав с лавки.

Артем криво усмехнулся.

Прапор проснулся, как и обычно резко. Только сейчас он кожей ощущал, что что-то изменилось в обстановке и шуметь не надо. В доме что-то происходило. Он аккуратно, стараясь не скрипеть, повернулся и припал глазом к сочащейся светом щели между досок. На полу в горнице у стены безвольно лежал Леха, из уголка рта на пол стекала струйка крови. Руки были стянуты на животе пластиковыми стяжками.

– Раз связали, значит жив, – отметил он для себя.

Посреди комнаты были разбросаны какие-то вещи. В глаза сразу бросился затоптанный парадный китель с майорскими погонами и двумя орденами Красной Звезды. Наступив на китель, стоял боец в «мультикаме» с украинскими флагами на плечах, в руке его был пистолет. Напротив него с белым как мел лицом, вперив отсутствующий взгляд в свои ордена, безвольно опустив плечи, сидел Майор.

Старясь не шуметь и не допускать лишних движений, Прапор засунул руку под подушку, нащупал рукоять пистолета, и медленно стал вынимать его в направлении стены.

– Ну что, дед, пришли твои русские? – глядя на Майора, спросил боец.

– Пришли на нашу землю и убивают нас. Этого ты ждал? Это ваш русский мир? Украина – свободная страна, и весь мир встанет на нашу защиту, и мы все будем гнать русских со своей земли, – как-то плакатно, наверное, любуясь собой, сказал он, обращаясь будто бы и не к Майору, а к тысячной аудитории.

Майор вздрогнул, как от удара. Взгляд стал более осознанным, он поднял глаза на солдата и ледяным, лишенным эмоций голосом спросил:

– А ты-то тут причем? Мой отец русский, я русский, твой отец русский, потому что у моей жены предки все забайкальские казаки. Причем тут ты и Украина с украинцами?

– Моя мать – украинка, и за это ты ее не любил, – картинно вскинув голову, продолжал стоявший.

– Мать твоя – чистокровная еврейка, и прадед твой сгинул где-то в печах Освенцима, куда отправили его такие, как ты. А выжила ее прабабка, которую беременную прятали у себя русские люди в деревне под Луганском. А не люблю я ее за то, что отреклась она от своего родства, когда стало удобно быть украинцем, а потом еще раз отреклась и сбежала в Россию. Так что украинства в тебе ни на мизинец.

Резко шагнув вперед, боец ударил майора наотмашь, но как-то по-детски, пощечиной, хотя видно было, что бить парень умел.

Голова Майора дернулась – на бледной щеке заалела пятерня. Где-то в невидимой Прапору части горницы раздалось шуршание, и к Майору подбежала Алена, встав между ним и солдатом.

– Я же сказал тебе, собирайся или поедешь в чем есть, – бросил парень девушке.

– Я уже говорила, что не поеду никуда.

Майор отодвинул ее себе за спину. Встал лицом к лицу с солдатом, от чего тот как-то сразу сжался, съежился как-то.

– Русские пришли спасти своих русских, которых твои фюреры уничтожали на протяжении нескольких лет. Русские, как и много лет назад, не раз пришли спасти Украину. Такие, как ты, предали в себе все русское. За что ты воюешь, за кружевные трусики и право обслуживать тех, кто сжег в печи твоего прадеда. Ты считаешь себя свободным, а воюешь американским оружием, ходишь в американской форме. Ты говоришь на одном языке, думаешь на другом, а команды тебе от дают на третьем. Так в чем ты свободен? В праве ударить своего деда? Вся Украина, говоришь, поднялась? Правильно говоришь, вон она лежит, Украина, – майор махнул головой в сторону Лехи. – Он-то как раз чистый украинец. Она вот тоже Украина, – майор кивнул на Алену. – Ее дед, мой друг, чистый украинец, спас меня, русского, в Афгане, за что я ему жизнью обязан. А ее родителей, украинцев, убили такие же, как ты. И не поедет она с тобой, потому что ты не украинец и не русский уже. Ты подстилка чья-то и сдашь и ее, если хозяева прикажут. Ты даже не солдат. Солдаты сейчас в окопах сидят, воюют солдаты, а ты весь такой красивый по тылам за девками катаешься и народ кошмаришь, – скрипя голосом, будто железом, забивал в воздух слова Майор, с каждым словом надвигаясь на Артема.

Видимая Прапору часть лица Артема от каждого слова дергалась, как от пощечины. Майор подошел к парню в упор, накрыл ладонью сверху руку с пистолетом. Артем побелел и нажал на спуск – выстрел прогремел в тишине, разом разгрузив сгустившийся до звона воздух. Алена закричала. Майор с холодной усмешкой на лице взялся ладонью за бок, и через пальцы потекла черная кровь. Прапор, уже готовый произвести выстрел, замер, потому что на крыльце раздался грохот шагов, и в дом ворвались еще два головореза, увешанные оружием с шевронами «Азова» на груди.

Алена дико завизжала:

– Тварь, – дикой кошкой бросилась на Артема и стала царапать его лицо. Брызнула кровь, пистолет выпал из его рук и гремя по полу отлетел. Парень инстинктивно закрылся, отбросил девушку, и ударил ее по лицу, уже не сдерживаясь. Алена, обмякнув, упала рядом с Майором.

Вытирая с лица кровь с какой-то брезгливостью, не оборачиваясь к своим побратимам, Артем бросил:

– Цього в машину. На мiсцi допитаемо I в витрата. А дiвка вам. Щоб росiиянам не дiсталася.

Солдаты плотоядно оскалились схватили вяло сопротивляющуюся Алену и потащили ее к кровати, хохоча и лапая девичьи прелести. Осознав происходящее, Алена безысходно закричала. Солдаты заржали, раскладывая ее на кровати. Артем сел на корточки над дедом.

– Что подыхаешь? А я стал украинцем, потому что правды кроме тебя сказать некому, а для всех я убил своего деда – украинского предателя. Еще убью свою невесту, тоже предательницу, и на кресте распну бывшего друга – предателя украинского народа, – он ехидно усмехался, глядя в меркнущие глаза деда.

– Ну что, где твой спецназ? Не пришли на помощь красные кавалеристы? Ты не вырубайся, ты посмотри, как мы твою любимицу разложим. Ты же ее больше меня любил и дом, и машину на нее переписал. Теперь сгорит она вместе с тобой и твоим домом. А этого я у себя в лагере на кресте повешу, будет висеть – про вас мне напоминать.

Пока события в доме неслись вскачь, за фальшь-стеной Прапор извлек из пистона в штанах последний тюбик «Промедола» с энергетическим коктейлем. Этот «тюбик последнего шанса» бодяжил у них в отряде Док. На действии этого препарата, как он говорил, можно было даже с головой под мышкой час бегать и прыгать. Вколов лекарство и почувствовав его действие, он аккуратно дослал патрон в патронник. Двое и Алена были вне пределов его видимости, поэтому он встал, отступил на шаг от стены и, раскачав тело, ударил плечом в доски.

Ввалившись в горницу, первой парой выстрелов он поразил в шею здорового бойца со спущенными штанами. Хлопец, забулькав, опал на кровать, из-под него виднелись белые раздвинутые девичьи ноги. Второй боец успел обернуться на выстрелы, но тут же поймал пулю в переносицу и сполз по стене, окрашивая ее в красное из выходного отверстия на затылке. Обостренными чувствами в момент выстрела, он почувствовал сзади возню и понимал, что развернуться и выстрелить он уже не успевает. В этот момент позади Прапора Артем выхватил нож из закрепленных на бедре ножен, пригнулся, приготовившись к броску. В это мгновение Леха распрямившись сжатой пружиной оттолкнувшись от стены кинулся ему в ноги. Артем упал, не успев сгруппироваться. А когда он сел, развернувшись лицом к месту, где лежал дед, увидел направленный на него ствол в окровавленных руках.

Артем замер. Посмотрел в глаза деда, ухмыльнулся криво и стал вставать, протягивая руки к пистолету в руках Майор. Рука с пистолетом задрожала, по лицу, оставляя блестящие дорожки, бежали две слезы, глаза закрылись. Палец на спусковой скобе начал движение. Прапор выстрелил сзади в затылок. Артем ткнулся головой в колени деда, а Прапор успел подхватить выпавший из ослабевших рук майора пистолет.

А дальше была гонка по ночным проселкам. Прапор с наспех перевязанным Майором валялись сзади, периодически выныривая из мути бессознанки и проваливаясь в нее вновь. Была горячая встреча с боевым охранением какой-то нашей мотострелковой части, которое чуть не разнесло из пулеметов их экипаж. Лишь белое платье Алены, сидящей на переднем сидении, и ящики с помидорной рассадой на крыше удержали пулеметчика от длинной очереди по фарам. Потом из тьмы сознания всплывал эвакуационный МТЛБ, где они лежали рядом с Майором, и он, придя в сознание, спросил:

– Он умер?

– Да! – ответил Прапор.

– Ты или я, – с болью простонал Майор.

– Я.

– Спасибо. И он, с облегчением выдохнув, опять потерял сознание. Дальше было длительное лечение. Ногу все-таки ампутировали.

Он долго вставал на протез. Встал и пошел. Вернулся на войну сначала инструктором, потом освоился с протезом и стал выходить на боевые. Леху демобилизовали, как и всех студентов. Он вернулся домой и в институт – теперь возит гуманитарку и помогает парням-инвалидам. Чаще всего свою скромную помощь он таскает в часть, где служит Прапор. Алена сразу после Лехиной демобилизации вышла за него замуж и сейчас работает в Луганске в Госпитале ветеранов медсестрой, готовится поступать в медицинский институт.

Майор, он же Николай Николаевич Новиков, долго был на грани жизни и смерти, но выкарабкался. Вернулся домой, и народ избрал его председателем, или чего у них там, короче, главой села. С Николаичем они часто переписываются, и старый спецназовец дает ему дельные советы. А после войны они обязательно встретятся у Майора дома. Жизнь продолжается.

Общежитие ДНР после удара американской ракетой. 2022 г.

Опорный пункт. Курская область. 2024 г.

Стрельбище роты подразделения Азов в районе г. Мариуполь

Оператор ПТРК в районе г. Волчанск

Носилки в госпитале. Курск

Дом, где жил С. А. Мачинский, в одном из населенных пунктов в ЛНР, после попадания НАТОвского снаряда

Награды деда участника СВО

Удар американским снарядом по зданию в ЛНР

БТР М113 США подбитый в Курской области. 2025 г.

Разрушенный мост в ЛНР

г. Мариуполь. 2025 г.

г. Мариуполь. 2025 г.

Мост г. Рубежное

Улица, г. Рубежное

Агитационная листовка ВСУ. Курская область

Рисунки украинских детей, найденные в блиндаже ВСУ, ими топили печи украинские солдаты

Надписи на столе, во дворе жилых домов г. Мариуполь

Надписи на стенах ПВД ВСУ

Наклейки в шкафах солдат ВСУ

Надпись сделанная солдатами ВСУ в жилом доме. Курская область. 2025 г.

Военнослужащая ВС РФ позывной «Матушка»

Опорный пункт ВС РФ. Харьковская область. 2023 г.

Строительство пункта приема раненых ВС РФ. Харьковская область. 2023 г.

Спасенный Кот в ПВР роты СПН. Волчанск. 2024 г.

Эвакуация кота бойцами роты Спн ВС РФ. Волчанск. 2024 г.

Улица

Мед. рота ДНР

Погибшая боевая машина

Шлем стальной СШ-40, найденный при оборудовании опорного пункта. Харьковская область. 2024 г.

Фронтовая дорога

Гражданский автомобиль уничтоженный ВСУ. Курская область

Мина-ловушка

Стабилизатор от авиабомбы на дороге. Курская область

Рюкзак автора. Харьковская область. 2023 г.

Надпись сделанная солдатами ВСУ в жилом доме. Курская область. 2025 г.

Предметы с символикой Украины оставленные солдатами ВСУ в Курской области при бегстве

Сгоревший десантный отсек боевой машины. Экипаж погиб

Обломки сбитого самолета ВС РФ. Район п. Попасная

Жилой дом, расстрелянный танками ВСУ. Курская область

Сатанинская пиктограмма, нарисованная солдатами ВСУ в жилом доме. Курская область

Надпись, сделанная солдатами ВСУ в жилом доме. Курская область. 2025 г.

Снайперские винтовки ВС РФ

Эссе

Один бой

Ревущая моторами, чадящая выхлопом, лязгающая траками, орущая матом, дымящая сотнями тысяч сигарет масса войск с наступлением темноты затихла. Замолкла, разбившись не на полки, батальоны и роты, а на конкретные солдатские организмы: руки, ноги и Души.

Каждая боевая единица этого огромного организма под названием «армия» с наступлением ночи, перед выполнением боевой задачи, ощущает себя не офицером и солдатом, а Душой, человеком. А каждая Душа думает и болит о себе. В эти часы одиночества, пусть мнимого, в набитых людьми палатках, КУНГах, боевых отделениях бронемашин, но одиночества. Каждая душа, услышав и получив боевую задачу, осознает ее по-своему, примеряя на себя тот или иной исход. Душа живая. Офицерской Душе остается на одиночество, терзание и осознание своего Человечьего пути времени меньше или не остается совсем, и чем выше занимаемая должность, тем меньше этого времени на осознание. После того как солдат уже остался наедине с самим собой, своими мыслями и терзаниями, офицер-командир еще должен сделать тысячу дел: проверить тысячу и еще пятьсот элементов, необходимых для выполнения той самой задачи, теми десятками, сотнями, тысячами и сотнями тысяч солдатских душ, и времени на свою душу часто не остается.

Он не был великим военачальником, его поредевшая уже рота не добирала сотни Душ. Распихав эти Души по полевым местам ночлега, проверив посты и секреты, выставленные с учетом завтрашней задачи по минимуму, разогнав наиболее ответственных чумазых мехводов, вечно копошащихся в железном нутре БМПэшек, он наконец и своей Душе позволил остаться одной.

Неживым, синеватым светом тускло светил плафон боевого отсека. Запах солярки, горелого ружейного масла, пороха, боевого металла и солдатского пота делал воздух внутри машины плотным и почти осязаемым. Сзади, в десантном отсеке, возилась во сне, посапывая, Душа кого-то из членов экипажа, но его это не смущало и не отвлекало – его командирская Душа уже была одна. Нырнув в глубину мирных фотографий, мелькавших на ярком, как та мирная жизнь, экране смартфона, разогнавшем по углам не только мутный свет плафона, но, казалось бы, и военный запах, она, Душа, улыбалась, подернув всегда сурово сжатые губы обветренного командирского лица. Он улыбался, и из смартфона несся детский и женский смех, свежий морской бриз, фоном орали чайки. Фотографии закончились, точнее, он остановил их. Лицо исказила болезненная гримаса, губы сжались, и экран, будто впитав в себя войну, засветился тусклой синевой плафона, отразив его лицо. Включив камеру, он заговорил. Он записывал видеообращение к брату. Говорил с ним или сам с собой, наговаривал для НЕЕ, самой главной после матери женщины.

Это не было криком Души, это не было завещанием, это было глубокое осознание своего места на этой войне. Это было объяснение им, где-то там далеко, своих поступков, своего долга. Была постановка задач им, живым, от него, командира, главы семьи: что делать, как жить без него, как расти и к чему стремиться потом, когда вдруг его не станет рядом.

Какой он? Я запомнил его высоким, худощавым, но в то же время жилистым, таким, как говорят в деревнях, мосластым. Тонкие губы стягивались в нитку, когда он нервничал или думал о чем-то тяжелом, делая лицо жестким и некрасивым, и прямо светилось, когда он расслаблялся и улыбался. В эти редкие мгновения глаза холодного серо-стального цвета становились серо-синими с купающимися в них смешинками. Челка русых волос вечно выбивалась из-под шлема. Наверное, именно об таких молодых комротов и комбатов стирался вермахт в 1941–1942 годах, и немногие уцелевшие из них стали к 43-му командирами полков и комдивами. Это не порождение войны – это кадровый офицер с одним из лучших в мире военным образованием. В отличие от многих более высоких командиров, он понимал, что их ждет не просто боевой выход, а бой.

Командир роты – это, наверное, самая ключевая для офицера должность, должность слома и перехода офицера в какую-то другую ипостась. И отсюда, с места командира роты, многие вещи видятся так, как ни с какого другого места.

Командир взвода – первая офицерская должность, на которую попадает из училища вчерашний курсант, получивший первые офицерские погоны. Командир взвода на войне – это один из солдат, большую часть времени, как и солдат, с автоматом в руках, добывающий победу. Наверное, поэтому после первого же боя и Душа взводного становится Душой солдата, и мыслит он как солдат, потому что спит он с ним в одном окопе, одном блиндаже, и кашу хлебает из одного котла, и отличить их в окопе внешне невозможно. Рота – это уже тактическая боевая единица. И хоть командир роты тоже часто матом и автоматом ведет свою роту в атаку, комроты уже мыслит как небольшой военачальник – вчерашний взводный, он не оторвался еще от солдатской пуповины, как командир батальона со штабом, и всеми положенными военачальнику тылами и службами. Он, командир роты, еще не забыл окопной правды солдата, но уже имеет в подчинении, кроме солдат и сержантов, еще и офицеров. Так вот, как не плохой командир роты, он понимал и осознавал, что ждет их завтра.

Наговорив, он отправил сообщение брату. Брат – мужчина, он поймет, когда и кому в случае гибели показать это видео. У каждого свое время увидеть и выслушать его последние слова: у матери – одно, у жены – другое, у детей – тоже, у каждого – свое. Он не хотел сейчас ни с кем объясняться, не хотел слышать звучавшие бы этой ночью слова ободрения и поддержки. Ему не нужна поддержка и ободрение, он делает свою работу, исполняет свое призвание – быть Офицером. А Душа? Время Души истекло, пришло время Командира.

В серой, промозглой утренней дымке сначала разрозненной дробью застучали открываемые замки люков «брони». Все больше наполняя гулом кисель тумана, с эхом громче и чаще зазвучали человеческие голоса, волной накатываясь в окрики и команды. Дрогнув всем своим аморфным телом, туман отшатнулся и съежился от рева первой запустившейся «бэхи». Туман, подобно попавшей в соляную кислоту медузе, корчился и дергался от новых и новых взрыкиваний запускающихся дизелей. Туман и сонное пасмурное утро вздрагивали и разбегались от мощных зеленых лбов выползающих на дорогу стальных лязгающих махин.

На броне мокрыми нахохлившимися гигантскими птицами сидели солдаты. Взревев дизелем и разбавив серый туман сизым облаком сгоревшей солярки, лихо задрав по-акульи скошенный нос машины, вперед ушел головной дозор. Наушники наполнили мозг первой порцией докладов. Рота, кроя матом само мироздание, гремя уральской и бряцая тульской и ижевской сталью, выходила на задачу – рота готовилась к бою.

Провожая взглядом уплывающую в туман корму машины головного дозора, отдавая по радио первые уже боевые приказы и распоряжения, он краем или комочком того места, где на войне разрешено находиться Душе командира, думал.

– Ведь вот она, граница войны и мира. Граница, которую вряд ли когда-либо ощутит гражданский человек. Граница, которую осознать может, наверное, только офицер, отдававший приказы, в подоплеке которых вопрос: кому жить, а кому нет? Или кому умереть первым? Вот он назначил дозор. Вот рота еще скребет, сидя на броне, ложками по дну консервных банок сухого пайка, дымит сигаретами, пряча огоньки в кулаки и длинные рукава бушлатов. Кто-то пишет женам, мамам, друзьям сообщения в мессенджерах и отправляет фотки с брони. А кто-то, повинуясь его приказу, только что нырнул в утренний туман, за пеленой которого в минутах от старта возможна смерть: очередь в упор, ПТУР в борт, мина под катком.

Вы скажете – ерунда, некогда командиру о такой ерунде думать. Скажут так и офицеры, настоящие боевые командиры скажут, усмехнувшись. Но задумайтесь и вспомните: может, лейтенантско-капитанское свое боевое прошлое (если, конечно, оно было именно боевое прошлое) до 30 лет и до двух просветов на погонах, вспомните, не думали ли вы о вечном за минуты, часы до боя? Думали! А если нет, то жаль. Думал ли по-настоящему об этом наш герой? Честно скажу, не знаю. Но очень хочу, чтобы думал.

Дозор, шебурша в наушнике эфиром, бормотал доклады обстановки. Рота голосами командиров прогавкала готовность к маршу.

Окончательно вытравив из воздуха свежесть сизыми облаками выхлопов, наполнив вакуум тишины мерным лязгом гусениц, рота пошла.

Прошлое и вечное осталось позади, отрубленное по живому Приказом. Мысли вернулись к единственному, что сейчас было важно, – выполнению поставленной задачи. В голове, как в навигаторе, – проведенный на командирской карте и вбитый сухими словами в нейроны мозга Приказ. Машины, хрустя вырванным гусеницами асфальтом, рвались к цели, ведомые его командирской волей. Наводчики, приникнув к наглазникам прицелов, обнимали и машинально поглаживали казенники орудий. Механики, ловя ноздрями и простуженными бронхами сырой холодный воздух, щурили слезящиеся глаза, грибами голов торча из люков, открытых по-походному.

– Размотанная нитка, прямо 500. Левая обочина, – доложил командир дозора. – Дозор, спешиться, осмотр! Колонна, стоп!

Рыкнув, качнувшись вперед-назад, машина встала, тихо урча сытым мотором на холостых оборотах. Башня, тонко жужжа приводом, повернулась налево. Остальные машины, повторив действия первой, вжикнули приводами башен, развернув башни елочкой, лево-право, лево-право. Невидимую пока мертвую колонну ВСУ впереди размотала два дня назад наша авиация. Осталась она в серой зоне, и что там, особо не знал никто. «Орлан» из-за стоявшего третий день тумана не мог ее рассмотреть. Взвод, проводивший инженерную разведку, доложил только по своей теме, отметив, что держаться надо правой обочины и с асфальта лучше не съезжать, и свинтил куда-то выполнять новую задачу.

– Чисто. Живых нет, – прошипела станция голосом командира головного дозора.

Вращая башнями в исходное положение, машины пошли вперед. Воздух становился плотнее, наполняясь запахом гари. Первыми из тумана выползли черные, покрытые жирной копотью ветви придорожного дерева. В запах горелого железа добавился густой дух горелого человеческого мяса. Обугленные, выгоревшие до красноты, под раскинувшимися обгорелыми ветвями деревьев словно костями скелетов, стояли покореженные остовы машин и танков. Они, понуро свесив к земле стволы орудий, осев на прогоревших подвесках, прижатые к земле, точно раздавленные жуки, потекшие блестящими ручьями расплавленного алюминия, разорванные, сбросившие башни от внутренних взрывов боекомплекта машины, казалось, стонали от боли. Иногда в жуткой, скрученной неимоверной силой массе покореженного металла черными пятнами с белыми оскалами зубов мелькали обгоревшие трупы. Свернувшись, вывесив обгоревшие руки из кабин сгоревших грузовиков, съежившись от адского огня до карликового размера, тела лежали под рыжими от окалины гусеницами и среди кузовов. Алые пятна мяса среди черной лопнувшей кожи, вырванная взрывом танковая башня, в ней – красно-сизым пятном половина тела кого-то из экипажа.

Вороны лениво и тяжело слетали с трупов или нехотя отходили чуть дальше от пути движения машин и зло смотрели иссиня- черными бусинами глаз на потревоживших их людей. А люди ежились под этими холодными, будто гастрономически оценивающими взглядами вечных падальщиков. Крупная ворона, сидя на черепе обгоревшего мехвода БМП, лежащего на ребристом листе у своего люка, по-человечески наклонила голову и искоса смотрела командиру в глаза, провожая взглядом. Он вздрогнул, отвел взгляд. Потом мотнул головой, прогоняя липкий, мистический, средневеково- суеверный страх, и поднял взгляд, выискивая глаза вороны, но сгоревший КУНГ уже заслонил картину вороньего пиршества. Колонна шла, обгоняя навечно застывшую под деревьями смерть.

– Рота, внимание! Дальше серая зона. Дистанция 50, – отдал он приказ в рацию.

Машины растянулись, заводив стволами, будто принюхиваясь к посвежевшем у воздуху.

На окраину села колонна вышла в установленное приказом время, не встретив сопротивления, да и вообще не встретив никого живых, кроме ворон. Генерал торопил роту, дергал, вваливаясь в эфир сам, подгонял через офицера – направленца ППУ, подталкивал через комбата. Генералам всегда все медленно. Такой их генеральский крест – жить в другом измерении, вечно несущемся по своему времени.

– Вышел к селу, – доложил командир.

– Вышел, так заходи, что ты мнешься, как девочка, дошел же. Как тебе и говорили тихо. Чего нюхаешь? Боишься? Не перестраховывайся! Вперед. Заходи. Бери село и дальше! Задача дня выполнена. Две задачи выполнишь – Орден, – через помехи эфира подзадоривал генерал.

Орден, конечно, не плохо бы, но очень часто ордена бывают посмертные.

Он остановил роту. Спешил. И развернул один взвод в лесопосадке на съезде с трассы. Сделал все, что мог сделать командир в этой обстановке, чтобы сберечь людей и выполнить приказ. Что было дальше, он запомнит на всю жизнь. Запомнил, хотя казалось, что все скомкалось в какой-то сюрреалистический шар вспышек сознания и боли.

Засада была устроена грамотно и с иезуитским коварством. Без каких-либо признаков морали и сострадания даже к своим согражданам, да просто к людям. Дозор встретили мирные. Поболтали и пошли вперед, основная колонна зашла и была тоже встречена гражданскими. Дозор пропустили до конца села и ударили на узких улицах, выжигая металл и людей. Взрывом его смахнуло с брони, зашвырнув в грязевую ванну придорожной канавы. Впереди с шипением и хлопками выходили выстрелы гранатометов и ПТУРов. Дымные следы прочерчивали туманные переулки и улицы и рассыпались искрами с хлопками попаданий. Эфир чудом уцелевшей рации взорвался матом, командами и криками о помощи. Заревели пулеметы и 30-тки БМП, глухо ухнула «сотка». Где-то в ревущем пламени горящей брони, заглушая грохот боя, на нечеловеческой ноте выл человек, через секунды крик оборвался.

Надсадно ревя дизелем, огрызаясь из орудий и пулеметов, виляя, будто пьяный извозчик, по улице неслась БМП. Они не узнали его. Просто тормознули и закинули на броню обгоревший, окровавленный, воющий что-то нечленораздельное человеческий комок. Машина, закидывая грязью болтающееся по броне тело, выскочила из ловушки и привезла его в лесопосадку к генеральскому КП. Там уже сворачивалось КП батальона, там был Генерал. Подтягивались взвода, роты, артиллерия. Лес наполнялся людьми, а поселок наполнялся боем. Черными столбами вставали дымы горящих машин, его машин.

Ошалевши сверкая глазами с расширенными зрачками, выживший экипаж ссыпался с брони и снял тело.

– Командир? – его опознали.

А он мычал, обгоревшими руками сдерживая рвущиеся из распоротого живота кишки. Оттащив его чуть в сторону, чтоб не раздавили машиной и не запинали, вкололи обезбол и пытались понять, где и что перевязывать. Боль отступала, а он смотрел через слезы на поднимающиеся над селом черные столбы. Слезы катились по закопченным щекам, оставляя две белые дорожки. Из уголков рта стекали капли крови.

Кто-то тормознул машину, попросил доставить в госпиталь тяжелого трехсотого, то есть его.

В окружении охраны и сопровождающих появился Генерал. Генерал был красивый: настоящий, фактурный. Не Генерал, а отец родной. Высокий, статный, в крутом безухом шлеме с наушниками, в нештатном бронике, с автоматом, обвешанным различными штуками. В принципе, и трусом-то Генерал не был.

– Спросите, до куда они дошли, – бросил Генерал свите.

Кто-то из окружения бросился к ротному. Через притупившуюся боль и дурман Командир услышал обращение и, собрав силы, в той же манере, обращаясь к третьему лицу, но чтобы слышал Генерал, повернул черное в крови и слезах лицо к Генералу.

– Передайте ему, дошли до туда, до куда он приказал.

На брутального, красивого и нетрусливого Генерала смотрели несколько пар совсем не брутальных, может быть, даже испуганных глаз, вышедших из ада.

Генерал молча пошел дальше отдавать команды и руководить войсками. Он еще долго будет руководить войсками, станет еще более заслуженным и брутальным. А у Командира впереди были месяцы, слившиеся в годы госпиталей и больниц. Вырезанные и сшитые кишки, заживающие ожоги и ранения, длительная реабилитация и очень смазанное, быстрое прощание с армией, в которой он навечно останется капитаном. Армия, особенно в военное время, не расположена к сантиментам. Зашили, можешь воевать – воюй! Не можешь? Давай, брат, бывай. И он убыл. Орденов за задачу, конечно же, не было. Да и с чего бы? Ты же не выполнил две задачи, а за одну никто и не обещал!

Зато была семья. Был новый дом, построенный своими руками. Был еще один родившийся сын. Было четкое и глубокое осознание того, что Бог уберег для жизни, для того чтобы любить и быть любимым. Была интересная работа, где он учил тех, кто, может, когда-нибудь, пройдя путь капитана, станет Генералом. Учил по-настоящему, честно, так, как он делал все в этой жизни.

Мы сидели с Ним на трибунах Красной Площади, а внизу ревел Парад, посвященный 80-летию Победы. В перерывах проходов он рассказывал мне свою историю. Худощавый, несколько болезненной худобой, молодой капитан со старыми глазами. И я видел, как загорались его глаза, когда внизу шли ровные парадные коробки, как он приподнимался, чтобы лучше увидеть, когда проходила новая техника. Диктор объявил номер очередной проходившей торжественным маршем бригады, он, чуть скособочившись, встал, выпрямился и стоял, отдавая воинское приветствие проходящей мимо коробке. Молодой капитан, который никогда не станет уже Генералом, но остался человеком.

Этот рассказ – не точный исторический факт. Это собирательный образ младших офицеров кадровой армии начального периода специальной военной операции. Я хочу посвятить этот рассказ в том числе капитану в отставке Алексею Истомину, настоящему офицеру, в жизни которого было многое из того, что здесь описано. А главное, в его жизни и жизнях многих его товарищей, погибших, покалеченных войной, но не сдавшихся, есть Родина и долг!

Тринадцать

От грохота одной войны – к тишине другой. Этот путь всего в несколько часов и пару тысяч километров. Граница понимания этого процесса, наверное, находится в глубоком философском поле, но сейчас не об этом.

Когда-то давно, много лет назад, я дал слово, что буду писать обо всех, кого найду на полях сражений той далекой Великой Отечественной войны. И сейчас эти строки даются мне очень нелегко, потому что уже идет новая война с тем же злом. Почему нелегко? Потому что я должен писать о тех, кто отдает жизнь в борьбе прямо сейчас, в эту самую минуту, и я понимаю, что на все мне не хватит ни времени, ни сил. Я понимаю, что обязан и тем, и другим.

На какое-то время, оказавшись в гуще реальной войны, ты забываешь о том, что было давно, и оно кажется не таким важным что ли. Осознавая все происходящее сейчас, начинаешь задумываться, так что же все, что было 80 лет назад, все потери, вся боль были напрасны, раз война началась вновь? Что же они не добили фашизм? Да нет. Они как раз сделали все, что могли, и даже больше. Просто их предали. Сначала бывшие союзники, спрятавшие у себя палачей и идеологов фашизма и используя их, потом их же руководители, позволившие возродиться «самостийности», а потом и некоторые среди нас, писавшие диссертации в защиту предателей и восхвалявшие «западные ценности». Предали все соглашатели и авторы крылатых «пили бы баварское».

Да, многие из нас, да и я в том числе, постояли смущенно, отводя глаза, рядом с предательством, испачкавшись в его липком мареве. И я благодарен своим друзьям, которые раз за разом в короткие перерывы между командировками вытаскивают меня из грохота идущей войны в тишину войны прошедшей. Или не прошедшей, а утихнувшей, или пока, слава Богу, не докатившейся сюда, в Новгородские леса. И те, кто говорит или успокаивает себя, что это другое, смертельно заблуждается.

Эта война развязана Западом, и опять цель этой войны – уничтожение нас. Они уничтожат всех, кто хочет сохранить в себе русское, всех, кто не готов принять их видение мира. Они купят и оставят только тех, кто готов подчиниться и смириться, став предателями. Некоторые скажут: «Что вы себе напридумывали? Примите мир таким, какой он есть, и живите, как все, и не будет войн!» Я тоже думал об этом. Но ведь принять их мир – значит отказаться от своего. Значит, не будет Чайковского, Пушкина, Ломоносова, Лермонтова и Достоевского – они же отменили их по всему миру. Не будет Сталинграда и освобождения Варшавы, Праги, Вены. Красное знамя над Рейхстагом со временем превратится в звездный матрас. А все, что сделано предками, будет очернено и забыто. А не все ли равно нам? Не должно быть все равно! Потому что делалось все это ради нас! И умирали они тогда ради будущих поколений – это была их цель, их самая главная мотивация.

Вездеход, весело тарахтя мотором, как ванька-встанька, ныряет в старые, заплывшие воронки, разбрызгивая черную жижу на яркую, зеленую листву, пятная ее черным. Хочется остановиться, выйти и протереть, убрать грязь с красоты, подаренной природой. Лениво, как-то по-деревенски стабильно и ровно, моросит дождь, бередя огромные, как озера, лужи кольцами кругов, расходящихся от капель. Вверх-вниз ныряет тупым носом в воронках вездеход, а в голове рождаются картины разрывов, грохот и шелест тяжело опадающей земли. Раньше я мог лишь представлять это, а теперь, даже не закрывая глаз, вижу, как это было, и радуюсь тому, что сейчас здесь тихо. Укрывшийся тентами, небольшой лагерь спрятался, будто присел, затаившись среди болот и старых дорог, превратившихся в реки. Запах дыма от костра и крепкий до одури чай из лесной, черной от торфа воды. Неспешный разговор, где уже тоже все разделено на «до» и «после» начала войны. Прямоугольные бассейны затопленных старых блиндажей, карманная радуга от летящих из ведер брызг. Липкая, черная шмякля прелой листвы вперемешку с грязью. В вышине шумят кронами сосны, еще выше – голубая, с белыми комками облаков, небесная синь.

И тишина: только плеск воды и шелест ветра. Ведро с характерным скрежетом цепляет кость.

А из глубины сознания, загнанный туда в тяжелейшей борьбе, выползает и опять мерещится везде трупный смрад поля боя. И ты понимаешь, убеждаешь себя: «Нет, не может быть. Это невозможно. Прошло больше 80 лет, запаха быть не может!» Но поздно, он уже снова в твоей голове, запах войны и потерь. Черные от болотной воды черепа скалятся желтыми, прокуренными зубами. Точно такие же, только обугленные, со струпьями горелого мяса, смотрели на меня пустыми глазницами совсем недавно из выгоревшего десантного отсека БМП.

В старом, заплывшем землей блиндаже их было тринадцать. Сколотые металлом, пробитые черепа, перебитые осколками кости и вывернутые грудины с вдавленными в ребра значками ГТО. На одном – немецкий теплый анорак, несколько человек раздеты до нижнего белья. Их хоронили не всех сразу. Видимо, выбрали место и хоронили всех, кого уносила война, рядами, слоями укладывая в землю и присыпая образовавшийся новый слой. Весь лес вокруг испятнан воронками, перерыт ячейками и блиндажами. Молодые и не очень, они остались здесь, как думалось, навсегда. Как они погибли? Не знаю. Могу лишь предполагать. Кто-то, те, что в белье, возможно, умерли уже здесь от ран, находясь в местном лазарете. Их хоронили неспешно, уложив первым рядом, по-православному сложив руки на груди. Того, в немецком анораке, со значком ГТО на разбитой пулями груди, принесли из разведки его товарищи, не бросив на поругание, положив новым слоем и даже отдав последние почести. Верхних хоронили уже в спешке, может, уже враги, просто скинув сверху и обрушив вниз земляной бруствер, сползший грязным обвалом, чуть прикрыв тела. Неважно как! Важно – за ЧТО! За Родину!

Ветер шумел в высоких кронах, солнце искрилось мокрой после дождя листвой, а я думал, что для них было Родиной? Не только для этих тринадцати, а для всех, кто в тысячелетней истории России отдавал за нее жизнь и для тех, кто отдает ее сейчас. Что для всех нас Родина? Вот без политики, без громких, красивых слов о березках и соловьиной трели. Что для солдата Родина? Ведь в каждый исторический период она была разная. Под хоругвями Александра Невского, романовским триколором, красным знаменем солдаты жертвовали собой одинаково. Я хлебал горячий черный чай из эмалированной кружки, смотрел в провалы черных, пустых глазниц и думал: наверное, за будущее? За будущее! За право детей и внуков самим решать, как жить. Я вспоминал, как больно было ветеранам смотреть, как рушилось все, за что они воевали. И они говорили: «Мы когда-то свое отстоять смогли. И вам дали право выбирать свое. Дай бог вам свое отстоять и дать новым поколениям право строить свое!»

Их было тринадцать, еще тринадцать человек в моей жизни, кому я смог поклониться после их смерти и поблагодарить за подаренное Родине будущее. И пока вы читали, кто-то опять отдал жизнь за будущее, будущее наших детей и внуков. Смерть солдата – это всегда спасенная жизнь, может быть, еще нерожденного ребенка и будущее, где есть право выбирать путь.

Оккупанты

Часто, даже на фронте, я слышу о противнике: «Они такие же, как мы!» Да, что греха таить, и сам какое-то время так считал. Фронтовики чаще имеют в виду стойкость и неприхотливость солдат ВСУ. Вот даже рука не поднялась написать «украинских солдат», потому что среди убитых и пленных больше половины с фамилиями русскими. Украинство они себе придумали, а вот поистине солдатские качества им передались от предков, русских воинов. Люди, далекие от фронта, равняя нас с ними, вспоминают об общих славянских корнях и длительном проживании в одной стране. Только вот привитое им украинство делает нас не просто разными, а критически далекими друг от друга. Отличие это определяется просто: одни, куда бы ни пришли, под какими угодно знаменами, – оккупанты, а другие – воины-освободители. Почему? Посетите Мариуполь, а потом Курскую область. Или посмотрите видео освобождения Мариуполя и видео, записанные солдатами ВСУ из оккупированной Суджи.

Курская область, 2025 год. Тревожная тишина, гул фронта впереди, и уставшие от солнца глаза, шарящие по голубому небу, тревожно пищащие дрон-детекторы и скрипящая на зубах пыль. Жара, выжигающая все живое и рождающая дрожащее марево горячего воздуха от накалившегося черного и рыжего металла сожженной техники. Запах гари и разложения.

На входе в населенный пункт давит тишина, которая ощущается еще сильнее из-за неживых звуков мертвых домов. Печально скрипит оторванная взрывом калитка, держащаяся на одной петле. Свистит ветер в рваных от осколков дырах забора. Свист становится завыванием, когда ветер врывается в дыру от снаряда в стене красивого, некогда жилого дома. Под ногами скребет битое стекло. Белеют свежими сколами срубленные снарядами яблони и вишни, которые уже никогда не зацветут. Шелест высохшей листвы, ржавый скрип, скрежет битого стекла, писк детектора и шипение эфира в рациях – вот звуки городов и сел, отбитых у врага.

У разбитого сарая – вздувшийся труп убитого теленка, задняя часть отрублена. Его убили, чтобы съесть, а что осталось, бросили. На цепи у ворот – иссохшаяся до состояния мумии, застреленная выстрелом в голову собака. Пес застрелен давно – в самом начале оккупации, погиб на посту, до конца защищая свой дом и хозяина. В доме следы разграбления. Возле печи неаккуратной стопкой сложены книги с вырванными листами (ими и топили печь): Толстой «Война и мир», Васильев «А зори здесь тихие», Гайдар «Тимур и его команда», Гашек «Похождения бравого солдата Швейка». Разные эпохи, разные страны – огонь один на всех.

На заднем дворе самодельный турник превращен в виселицу, опознать повешенного уже невозможно. По волосам и одежде видно, что это пожилой человек, петля из автомобильного троса врезалась во вздувшуюся почерневшую шею, тело и одежда изорваны пулями – видимо, убитого использовали как мишень для стрельбы. Вокруг выхода – пустые бутылки от виски и водки. За турником, под небольшим козырьком, – вход в погреб. В свете фонаря, разгоняющего затхлый сырой воздух подвала, видны раскладушка и разбросанные вещи – вероятно, здесь и жил хозяин, спасаясь от обстрелов. Чем он не угодил оккупантам? Наверное, просто самим своим существованием и желанием убийц упиваться силой вооруженного человека, властью над безоружным.

Краем сада, прикрываясь редкими кронами кустов и фруктовых деревьев, переходим на соседний двор. Дома не осталось совсем, лишь угол стены и завалившаяся внутрь крыша. На уцелевшей калитке пошлая надпись по-украински. У крыльца под перевернутым ведром – голова. Да, человеческая голова, точнее, уже почти истлевший до состояния кости череп с фрагментами мышечных тканей. Судя по небольшим размерам, череп женщины или ребенка. Так просто прикрыт ведром, чтоб не мешал ходить, чтоб не отвлекал.

Вы помните вопросы начала СВО? Зачем воевать? Это братоубийственная война! Бессмысленная война! Затем, чтоб головой твоего ребенка не играли в футбол выродки и палачи. Затем, чтобы в доме твоем не выл и не стонал ветер в выбитых окнах! Чтобы книги, которые учили жить тебя и твоих детей, не горели в печи под пьяный хохот озверевшей солдатни.

Нацисты – это преступники, и мы долгое время, оставаясь политкорректными, лишали палачей и убийц-нацистов национальности, хотя у них она есть: немецкие, финские, румынские, испанские, итальянские, норвежские, эстонские и латвийские нацисты также жгли, насиловали и убивали в нашей стране 80 лет назад. Им также помогали, а где-то и перещеголяли в зверствах своих хозяев, украинские нацисты из УПА, УНА УНСО и дивизии «Галичина». Теперь роли поменялись: основными палачами стали те, кто назвал себя украинцами, по сути, выруси – предатели, а направляют и финансируют их те же немцы, французы, англичане, испанцы, итальянцы, румыны, финны, норвежцы, поляки, и без чухонцев из прибалтийских хуторов не обошлось это изуверство.

Окруженная тенистым парком церковь. Стройная некогда белая башня колокольни и тонкий звон колокола, играющего с ним ветром. Тонкий, печальный, заброшенный звон. Фасад церкви иссечен отметинами от пуль и снарядов. Стреляли просто, явно развлекаясь, по крестам на дверях, по стенам. Внутри гуляет ветер, шелестя разбросанными, растоптанными молитвенниками и церковными книгами. Разграбленная церковная лавка, расшвырянные по углам иконы и свечи. В центре зала на составленных столах следы ночлега: грязные спальники, обертки от ВСУшных пайков, кострища, на некогда белых стенах дымные разводы. А ведь они утверждают, что тоже верят в Бога. Они даже придумали свою церковь. Так что же получается, у нас и Бог с ними разный? Выходит, так. Их Бог позволяет грабить и убивать невинных и безоружных, гадить и разрушать храмы, сжигать мирных людей в машинах, подрывать пассажирские поезда с женщинами и детьми. Так кто же их Бог? Их божество, божество всех нацистов, невзирая на национальности, – Сатана! Антихрист их Бог, то черное зло, которое толкает их на подобное. А они – бесноватые. Они оставляют за собой лишь мертвые города и разоренные храмы!

За церковью на тенистой, прохладной аллее – тропа. Здесь, наверное, прогуливался местный батюшка, молясь о мире, благоденствии и прощении для своей паствы. Аллея изрыта окопами и блиндажами, а кругом оружие и боеприпасы, и опять надписи на немецком, английском, французском. Здесь творили свой шабаш бесы, для которых нет ни границ человечности, ни веры. Бесы, презревшие все человеческое и душу. Бесы в человеческом обличье, осквернившие и продавшие и язык русский, и веру православную. Бесы, усеявшие землю притаившейся смертью.

Руины. Пустыми глазницами таращатся выбитые окна. Вздыбленные обгорелые балки крыши. Часть домов не разрушена обстрелами – они взорваны и сожжены при бегстве. Помните тактику выжженной земли? Gott mit uns. Ветер гоняет по дороге обрывки инструкций к оружию – надписи на английском, немецком, французском. Смерть и разрушение из раза в раз несет на нашу землю западная цивилизация, и это они несут по всему миру.

Всех осужденных за измену Родине, всех, кто сейчас еще продолжает плевать в спины нашим солдатам на передовой и гадить исподтишка, всех, кто до сих пор носится с мнимыми западными ценностями, я бы отправил на восстановление Курской области, на вынос тел погибших, а потом на фронт – искупать вину за предательство кровью.

Курская область, лето 2025 года. Мы все отстроим и не забудем. Нельзя забыть и нельзя простить.

Глаза

Жара. Адова жара накрыла фронты. Передовая ревет разрывами и пламенем лесных и полевых пожаров от поджогов стрельбой и сбросами дронов. Дым перемешивается со столбами мелкой пыли. Черные выгоревшие проплешины покрываются седой пылью. Седые леса и поля. Седая от боли земля. Седые от войны люди. Седые Души солдат.

Пикап крадется по лесной дороге, прижимаясь к нависающим над дорогой кустам, стараясь не поднимать пыльный шлейф. Машина крадется, в кабине попискивает дрон-детектор, и все внимание пассажиров – на дрожащую кривую графика. Страшно? Страшно осознавать, что ты все время под прицелом и не можешь повлиять на несущуюся с неба механическую смерть. Машина проскакивает выгоревшее пятно, огромной серой крысой ныряет в вырытое укрытие и тут же настороженно затихает. В тишине потрескивает остывающий мотор, тихо попискивает и рисует свои сумасшедшие графики электронная штуковина. Надоевшим фоном звучит канонада. Человеческий мозг так устроен: он вздрагивает от резкого безобидного хлопка лопнувшего детского воздушного шарика и отсекает в ненужный фон грохот мощных орудий и чужие разрывы, когда это становится постоянной музыкой войны. Идем под сенью еще целых деревьев и навесов из масксетей, прикрывающих тропу на пункт управления.

Вглядываюсь в лица. Самое говорящее в лицах – глаза. Глаза всегда лучше всего передают эмоции и состояние человека. Это придумано не мной, это аксиома. Под навесом в кустах снимают и сваливают на землю пропотевшее насквозь снаряжение вышедшие только что из боя штурмовики с бордовыми, будто обожженными лицами и влажными дорожками пота, стекающего сквозь пыль, сажу и пороховую копоть. Промокшие насквозь футболки и рубахи. Движения дерганые и нелогичные. Кажется, невзирая на жару, вокруг ты видишь пар, исходящий от их тел, оружия, сваленных под деревья бронежилетов.

Зрачки расширены, будто черные воронки притягивают и засасывают тебя в омут не до конца пережитых человеком эмоций. Красные от полопавшихся сосудов белки глаз и черные воронки смертельной бездны. А там? Там – грохот разрывов, короткие перебежки, султаны поднятой взрывами земли, треск автоматных и пулеметных очередей в упор, брызжущая фонтанами кровь, крики раненых, скрипящие от крови жгуты и горячая кровь на руках, хлопки гранат, шелест дронов и огненные шары термобаров, пронзительный свист не твоих пуль и осколков, стекленеющие глаза убитых товарищей и врагов.

Скинув снаряжение, штурмовик падает под дерево, льет на голову воду из бутылки. Прозрачная вода, блестя и переливаясь на солнце бриллиантовой россыпью, падает на лицо, остужая эмоции и глаза. Бутылка пустеет, выплевывая последние капли, черная от копоти рука сжимает ее до хруста и падает на рыжее покрывало опавшей хвои. Взгляд невидяще упирается в глубокое голубое небо.

Чуть в стороне пожилой солдат, блестя загорелой до черноты спиной, роет укрытие. Взгляд всепонимающих мужицких глаз останавливается на штурмовике. Взгляды встречаются. Точнее, это глаза пожилого солдата будто впитывают глубокий мрак почерневших глаз штурмовика, невидяще погруженного в небеса. Он далеко, он еще там, среди грохота и разрывов нуля, а грохот орудий второго эшелона для него, побывавшего там, – глубокая тишина. Лицо пожилого на мгновение дергает судорога боли. Обстоятельно, по-хозяйски воткнув лопату в песчаный бруствер, оббив ладони друг о друга от песка, он выпрыгивает из неглубо кого укрытия. Берет в тени одну из двух полагающихся ему по норме бутылок воды и идет к штурмовику. Идет будто по нити, проложенной пустым взглядом. Подходит и молча протягивает бутылку с водой. Взгляд штурмовика вздрагивает и приобретает осмысленное выражение. Мгновение они смотрят друг на друга: один с болью и пониманием, второй будто с вопросом: «Жив? Жив ли я? А они – мои товарищи? Понимаешь ли ты меня, солдат?» И ответ, тихий ответ одними глазами: «Понимаю!» Два солдата, отец и сын. Короткий кивок благодарности. Пожилой так же коротко кивает в ответ. Штурмовик откручивает пробку и бережно пьет прохладную воду короткими глотками. А его глаза медленно наполняются голубой глубиной тихого неба.

В моем мозгу, в Душе, в сердце, да, наверное, уже в печени и кишках за эти два года сотни этих взглядов и глаз. Они буровят душу до самых пяток и корней волос. Они будят по ночам и не дают заснуть. Дергают, смотрят, вопрошают и спрашивают. Я не знаю, что им ответить. Самое глубокое на земле – это глаза видевшего смерть солдата и матери, потерявшей сына.

Два фото

У меня дома хранится старое фото. На этом фото моя бабушка – старший лейтенант медицинской службы Мачинская Ирина Александровна и дед – капитан Мачинский Петр Иванович после своей свадьбы в 1945 году, после Победы. Они молоды, любят друг друга, они счастливы, и они – Победители. Прошли всю войну с 1941 по 1945 год, вынесли и пережили многое. Он спас ее из тифозного барака под Сталинградом: вынес на руках и выходил. Она ухаживала за ним до последней своей минуты, когда он оглох и почти ослеп в старости от полученной в годы войны контузии. Они были настоящими, и любовь их была настоящей, на всю жизнь.

Теперь у меня есть еще одна фотография. На ней такие же молодые Тигра и Пират. Она – медсестра медроты, он – снайпер. Они встретились здесь, на войне, они молоды и любят. Они уже Победители.

Прифронтовой полигон гремит очередями и разрывами. Шипение раций инструкторов, рев дизелей танков и БМП. Всепроникающая пыль смешивается с черным дизельным выхлопом и стоит облаками над директрисами. Форма, пропитанная потом и въевшейся пылью, стоит колом и хрустит под пальцами. Еще неделю назад изумрудно-зеленая листва на деревьях пожухла и пыльными комками уныло висит на деревьях. Солнце палит полигон, выжигая из человека пот и кипятя мозг под касками. И именно об этом: «Пот экономит кровь!»

Маленькая, хрупкая медсестра в затянутой масксетями палатке. Стертые в кровь берцами ноги, порезы и ссадины – пустяки после Рубежного и Кременной, после сотен раненых, бессонных ночей у операционного стола, воплей, криков, тазов с осколками костей и железа, ампутированных конечностей и кровавых бинтов. У этой кнопки позывной «Тигра». Заигрывания ошалевших от стрельбы и разрывов мужиков разбиваются об острый юмор, да такой, что товарищи потом неделю подкалывают неудачливого жениха. В палатке минимум возможного на фронте уюта, но это домашний уют, созданный женщиной: небольшой букет полевых цветов в снарядной гильзе, большой осколок зеркала над самодельным умывальником, легкий запах женской парфюмерии, который вырывает на секунду из военного в мирное и будит тоску и трепет домашних воспоминаний.

Он – инструктор, снайпер морской пехоты, участвовавший в штурме Мариуполя. Тот, кто, наверное, больше всех здесь знает о войне, ее отвратительном смрадном дыхании. Полюбили ли они друг друга с первого взгляда? Да, конечно же, нет. Наверное, была какая-то взаимная симпатия. Были и детские попытки демонстративно игнорировать друг друга – бравада перед подругами и товарищами, ответы на подколки из разряда: «Смеетесь? Зачем мне (он, она). Бестолковый (я). Одни понты». Им было чуть за 20 лет. А потом были бои.

Был бой, в котором он, выдвигаясь на рубеж в очередной раз, «словил» горсть осколков от сброшенного с дрона ВОГа. Была медрота, где она опять увидела его в крови. Был госпиталь, потеря одного глаза – и это в 25 лет. И опять медрота и она. Были цветы, белый плюшевый медведь, кольцо и старшина роты вместо родителей, у которого просили ее руки. И она согласилась. И у меня есть эта их фотография.

Я спросил: «Почему?»

Она ответила: «А как я смогу потом жить с тем, кто здесь не был? Как я смогу думать, что он мой мужчина, о том, кто не видел и не пережил то, что пережили здесь мы?»

Был праздничный стол с тортом. А потом был крик, крик боли соседки по комнате, чей муж, замполит роты, за которым она пошла на фронт, чтобы быть рядом с любимым, ее любимый муж погиб при штурме очередной высоты. Было ее белое, потерянное лицо. И они успокаивали ее, как могли, кололи «Феназепам». И потом провожали домой их двоих: его в цинке и ее, черную от боли, молодую вдову.

Но они живы! Они любят, они станут семьей, и, если меня пригласят, я почту за честь быть на их свадьбе, потому что они настоящие, и любовь их настоящая!

Кроты

Кто был под обстрелом, знает, как хочется в эти минуты стать муравьем или самой мелкой песчинкой, раствориться в земле, чтобы никто и никогда не смог различить тебя на ее фоне. Как хочется стать меньше, обнять землю, срастись с ней, вжаться и раствориться, чтобы не слышать грохот разрывов, свист и жужжание осколков. Те, кто это пережил, знают, как тело самопроизвольно сжимается в позу эмбриона, в ту его первородную сущность, в которой оно провело самое безопасное время на планете – в утробе матери.

Почему так? Потому что вой раскаленного до тысяч градусов металла, с шипением разрывающего хрупкие человеческие тела, – это противоестественно для человека, и тело по инерции пытается спастись, занять меньшую площадь на земле, изрытой снарядами и минами, в пространстве, пронизанном смертоносным, воющим и визжащим металлом.

Самое страшное на войне – это первый обстрел. Я видел, как брутальные с виду и крепкие мужики, первый раз оказавшись под обстрелом, по-щенячьи визжа, ломая ногти, рвали сухую траву и копали руками землю, лишь бы укрыться и не слышать страшного воя мин. Смотрели перед собой стеклянными глазами размером с чайные блюдца и рыли по-собачьи землю. И это не в укор им – мы все такие. Мы все хотим жить, все одинаково ведем себя, первый раз оказавшись на грани жизни и смерти, мы все люди до определенного момента. Дальше мы становимся солдатами.

Уже сейчас начинают ломаться копья в спорах, кто больший на войне герой, чей род войск, военная профессия и специальность связаны с большим риском и наиболее почетны. Не хочу принимать участие в этом извечном солдатском споре. Хочу рассказывать о всех тех, кто не стоял в очередях на границе в попытках сбежать из страны, которая нуждалась в нем, а обо всех тех, кто встал и ушел на войну исполнять свой долг, исполнять там, куда призвала его страна, честно и в меру своих сил, а то и за гранью этих самых сил.

Я часто задумываюсь о пределе солдатских сил, пределе психики, пределе физических возможностей человеческого тела. Находясь в мирной обстановке, в комфортных квартирах, домах с горячей водой, кондиционерами и увлажнителями воздуха, передвигаясь в комфортных автомобилях, не менее комфортных автобусах, вагонах метро и поездов, мы разучились оценивать свои возможности. Мы не знаем своих возможностей как человека и своего тела. А оказавшись на грани жизни и смерти, тело выдает все свои ресурсы, желая одного – спасти себя. Кто спасает на войне человеческие тела? Правильно, медики. Но медики спасают тех, кого уже клюнула война, укусила своей зловонной пастью. А есть те, кто закрывает многих своими телами. Именно так, закрывает, расходуя ресурс своего тела, вытягивая жилы тяжелой, нечеловеческой работой, делает так, чтобы мы стали той невидимой песчинкой на огромном поле земли. Эти бойцы – военные инженеры – Кроты.

Лесопосадка. Поле с давно засохшей нескошенной пшеницей рябит черными подпалинами пожаров. Лес визуально пуст. Но под деревьями укрытые масксетями спят вповалку бойцы. Кучками свалены под кустами лопаты с отполированными до блеска солдатскими руками черенками. Жаркое солнце, пробиваясь через листву и маскировку, падает на черные от загара и пыли лица, лезет под опущенные веки. Но накопленная усталость не позволяет прерваться сну. Ближе к вечеру в сереющем небе лес оживает. Гремят миски, стучат ложки, звенят тонкие струйки воды – та малость комфорта, которую могут себе здесь позволить. А с заходом солнца лопаты вновь вгрызаются в засохшую до каменной прочности землю. Мелькают лоснящиеся от пота солдатские спины. Вверх-вниз, вверх-вниз, как чудовищные механизмы из мышц и сухожилий. Плечи обдирает кора бревен накатов, стук падающих бревен, визг бензопил и удары молотков. Кубометры земляных отвалов, которые надо к утру замаскировать. Экскаваторы? А как притащить огромную строительную махину, чтобы его не засек всевидящий дрон? Нет, экскаватор тут – руки и спина сотен человек, которые изо дня в день по ночам, словно кроты, грызущие неподатливую землю.

Лишняя вспышка света, неприкрытый вовремя луч фонаря, и с шелестом лопастей огненной вспышкой врезается дрон. И дальше с хрустом и Христом сгибаются и разгибаются спины.

Через три недели, бродя по коридорам командного пункта, оббитым гидроизоляцией с белыми стенами, туалетами, столовыми, кубриками и кабинетами офицеров управления, я не мог поверить, что все это сделано голыми солдатскими руками. Что вышедшие в район с передовой солдаты могут принять душ под землей, что на сколоченных деревянных нарах белое постельное белье, что на головы офицеров управления не сыплется земля от разрывов упавших рядом снарядов. Это сделали люди, солдаты, закрывшие своими наружными телами, других людей, своих товарищей.

Да, большинство солдат-пехотинцев редко видят их работу. Пехота сама себе и инженер, и сапер, и повар. Но тысячи, миллионы кубометров земли, пунктов управления, складов, арсеналов, закрытых позиций, тыловых районов, пунктов восстановления боеспособности и других, не менее важных армейских объектов, спасено их руками и их телами.

Когда-то давно, в прошлой жизни, под Ржевом мы нашли погибшего солдата. Его тело было нашпиговано мелкими осколками мины. Он лежал на дне недостроенного блиндажа, а в руках у него было его оружие – большая саперная лопата и лом. Что, он меньший герой, чем те, кто лежал с винтовками в руках в нескольких километрах вперед на линии передовой? Для меня – нет!

Мирняк

В Луганске, Донецке и в других городах Донбасса с 2015 года я не слышал сирен воздушной тревоги. Наверное, потому что туда била в том числе артиллерия, а снаряд не отследить – слишком быстро он находит свою цель.

Белгород, 2024 год. Цветущий, озаренный ярким солнцем город и изумрудная листва. Город купается в солнечном свете. Надрывный, пробирающий до кишок вой сирен. Вой ржавым штопором вкручивается в мозг через барабанные перепонки, давит и выворачивает нервы и душу. Голубое, секунду назад мирное небо расчерчивается дымными и инверсионными хвостами ракет и противоракет. Хлопки разрывов: отдаленные, ближе, ближе. Белые кляк сы разрывов в глубоком голубом небе. И вой, вой, забравшийся через мозг в спинной мозг и токами ужаса бьющий в тело.

Мы сидели в полупустом кафе. Официантка, молодая, симпатичная девчонка, с первыми нотами воя начала собирать редких посетителей в подвальное укрытие. Мы бездумно, пустыми глазами смотрели через огромные витринные стекла на залитую солнцем пустынную улицу. Девчонка подошла к нам, бросила мельком взгляд в отсутствующие глаза и сказала: «Понятно. Вам уже все равно!» Нет, мне не все равно. Мне больно, что воют сирены в мирных городах. Мне больно, и вроде бы наслушавшись стрельбы, я каждый раз вздрагиваю от погребальных салютов. Каждый слышал: «Война – дело мужчин!» Вот только каждый раз первыми и больше всех страдают мирные люди. Страдают женщины, дети, старики – те, кто не может и не должен брать в руки оружие.

Сосновый бор темно-зеленым пятном раскинулся на золотых песчаных холмах. Вырубленной снарядами опушкой он упирается в пригород небольшого городка. Лес пострадал не сильно: фашисты не успели закрепиться в пригороде, и в лесу боев не было. Но пригород, частный сектор из небольших, когда-то лубочно-симпатичных домиков, превратился в руины. У поваленного забора – старый «Москвич». На заборе краской коряво: «Живут люди». В проемах окон – пленка. Крыша, сдвинутая разрывом, как кепка блатаря сползла назад. Двор напоминает перемешанный непоседливым ребенком конструктор «Лего». Среди сдвинутых шлакоблоков – яркие бордовые шторы, детские игрушки, упаковки с водой, продукты. Пожилой хозяин заколачивает куском пленки очередное окно. Хозяйка с пустым взглядом сидит на стуле, вместо ножки которого приспособлен снарядный ящик.

Годы жизни… Твой дом, твое родовое гнездо, в котором ты знал и чувствовал каждый гвоздь, куда из роддома привозил своих детей, наполняя его прохладную тишину сначала пронзительным криком младенца, затем веселым детским смехом и шлепками босых детских ног по свежевымытому полу, – это все война, походя, смела, перемешав со стеклянными гильзами, обрывками окровавленных бинтов, пустыми ящиками от мин и снарядов.

Некогда белый фасад многоэтажки испещрен темными кляксами от попаданий фугасов. Некогда ровные ряды окон и балконов, словно гнилой беззубый рот, щерятся выгоревшими квартирами. Тишина. Ветер гоняет обгорелые обрывки обоев. На входе в подъезд, придавленный вырванной взрывом стальной дверью, детская игрушка – розовый медведь. Где его хозяйка? Выжил ли этот маленький человечек, мило прижимавший к себе плюшевого друга и тихо шептавший ему: «Не бойся, Миша, это не в нас стреляют, это в плохих»? Жив? Или ее могила здесь, в заваленном сгоревшими остовами легковушек дворе, среди самодельных, связанных скотчем из сбитых ветвей и ножек стульев крестов дворового кладбища?

Сырой зев подвала, затхлый воздух непроветриваемого помещения. Запах сырости, экскрементов и тухлой воды. Дрожащий свет свечей и острые лучи налобных фонарей. Глаза, глаза, глаза. Взгляды, как вой сирен, через зрачки вкручиваются в мозг. Я много, где видел эти глаза. И что же надо было творить с людьми, если здесь, среди руин, оставшись на пепелище, они говорили: «Лишь бы не под этими! Отстроимся! Главное – жить!»

Каждая западная мразь в дорогом костюме, залитая брендовым парфюмом, должна знать: когда-нибудь мы дойдем до их домов! Не взирая ни на что, мы придем опять. Мы перевешаем предателей у себя и придем, пусть не завтра.

Но опять будут дымиться руины Берлина, Парижа, Вены и Варшавы! И опять мы вытрем с лица пороховую копоть и пойдем восстанавливать свои дома. И это не пропаганда, не ура-патриотизм – это цикличность истории. Русский, увидевший руины своего дома, обязательно увидит руины дома своего врага! Это вековой опыт!

Подвиг!

Иногда на фронте люди совершают поступки, уровень которых осознается лишь по прошествии времени. Это и героические, и мерзкие поступки – действия, показывающие суть человеческую. Иногда вся историческая глубина подвига или предательства становится понятна лишь по прошествии десятилетий, а иногда и столетий. То же самое касается предательства. Самое главное – сохранить для истории и потомков описания, имена и обстоятельства человеческих свершений.

Линия фронта – условная граница жизни, граница, за которую противник тебя пытается не пустить, применяя все возможные средства. Задача противника – остановить тебя, оставить лежать на этой границе с простреленной головой, размотанными осколками кишками, разорванного в клочья прямым попаданием мины. За линию фронта ходят только наиболее подготовленные. Это прерогатива всего, что носит приставку «спец».

Но бывают в военной судьбе моменты, когда и простой солдат, офицер может сам себе добавить приставку «спец», даже не осознавая совершенного в полной мере.

Вторая линия нацистской обороны. В недоступной для понимания простому солдату глубине, в нескольких километрах от передовых вражеских траншей, стоит танк. Кто был на передней линии, понимает, что иногда добраться до своей траншеи, своего передового укрытия, становится лихим квестом, наградой, в которой – жизнь. Танк стоял далеко за этой границей. Танк был наш. Обычная штатная «семьдесят двойка», оставленная по какой-то причине во время отхода нашими войсками. Что послужило причиной? Кто знает. Нерадивость экипажа и командира, выход из строя матчасти – сейчас это уже и неважно. Танк был в плену. Нацисты развернули танк в нашу сторону, наспех обваловали и приготовились использовать в качестве долговременной огневой точки. Русский танк должен стрелять по русским, управляемый фашистами. Бывало уже такое и раньше, но от этого факт не становится менее обидным.

Командир танковой роты, лейтенант Лотокузов Даниил Олегович войну начал солдатом-контрактником. Солдатская воля и решимость, военное мастерство за два года войны сделали из солдата толкового офицера и командира.

Я не хочу лезть в солдатскую душу и решать за него, что толкнуло его на поступок. Я знаю, что мне было бы обидно за русский танк. За стального солдата, по чьей-то воле и не зависящим от него обстоятельствам вынужденного стрелять по своим.

Командир роты Даниил Олегович Лотокузов и командир взвода Терещенко Богдан Александрович пересекли границу жизни и смерти.

Душная южная ночь. Небо светится тысячами звезд. Фронт, как цепной пес, спит сторожко, словно волкодав, поставленный на стражу имущества хозяина, ворочается в будке, гремит цепью, изредка взбрыкивает на любой шорох, открывая мутный со сна карий глаз и скаля клыки. Рванула темноту заполошная очередь ПКМ, расчертив темноту пунктирами трассеров. Дудукнул басовито «Утес». Под масксетью медведем шатуном заворочалась САУшка. Уснула в небо яркой вспышкой и, ревя мотором, поползла прятаться на запасную позицию. Ночная жизнь в небе также напоминает законы природы. На смену дневным дронам пришли ночные. С одной и с другой стороны, гудя винтами, поползли «бабы-яги», стартанули всяческие «Мавики» и FPV, как смертельные комары. На серых экранах операторов светлыми живыми пятнами – люди и цели. Смертельное пике, и светлое пятно человеческой фигуры вспыхивает белым фейерверком и опадает быстро темнеющими брызгами – это видит оператор. А в реале в обглоданном осколками лесу человек превращается в парящую кучу обугленного мяса, колотых костей и сизых кишок, орошая кровью землю.

Две тени осторожно двигаются в сторону границы к передовой. В небе, сопровождая людей, висит бесчувственный электронный глаз. Оператор, подняв аппарат, следит за двумя белыми пятнами, стараясь не допустить их встречи с такими же белыми теплыми пятнами жизни. Перебежка, присели, осмотрелись – небо сереет.

Дальше. Смотреть под ноги, чтобы в массе веток, листьев, травы – и свежей, и прошлогодней – углядеть притаившуюся смерть – вот их цель. Черная, холодная громада танка. Ком роты ныряет в машину через люк. Топливо есть, но мотор не готов запускаться – поломка.

Ротный остается в холодной железной домовине. Целый день один в нерабочем танке, в окружении врагов, которые в любой момент могут прийти, он чинит машину. Я не могу представить, что ощущал этот парень. А может, и ничего? Почему он должен был ломать себе голову над чем-то, кроме выполнения той задачи, которую сам себе и поставил? Сам, без приказов и окриков! Просто взял, поставил и выполнил. Сидел, ковырялся в умерших стальных кишках, крутил, обрывая руки, закисшие гайки, соединял сифонящие солярой трубопроводы, сращивал провода. Люди в спокойной обстановке склонны к философствованию. Когда смерть бродит рядом, выискивая свою жертву, раздвигает кусты окровавленной косой и жадно втягивает воздух костяными ноздрями черепа, думая, кого бы скосить, тут не до философий.

Взводный вернулся к своим. Не просто вернулся, а прошел, отбив коридор для танка. Прошел тот маршрут, который должен проехать возвращенный к жизни танк, потому что ему садиться за рычаги танка. Отбил, урочной линией прочертив у себя маршрут. Предупредил стрелков в окопах, чтобы не сожгли своих. И вернулся. Три раза туда и обратно. Три раза через границу жизни и смерти! Понять ли это, сидя на мягком теплом диване? Нет, невозможно!

Экипаж в сборе! Никаких пробных запусков, проверок и тестов. Старт двигателя один, после которого стрелки начинают отсчет удачи. Мотор взревел, выбросив в небо клубы черного солярочного выхлопа. Фигура в черном балахоне с косой, шарящая в кустах опорников, дернулась, обернулась, заводила ноздрями и уставилась пустыми глазницами на танк. Машина скрежетнула прикипевшими траками, тронулась, и началась игра со смертью. Лениво ломая нетолстые стволы деревьев, подминая под себя кусты, ворочаясь на рытвинах и воронках, танк полз к передовой. Черный ангел смерти парил вокруг, щеря оскаленные белые зубы. Нацисты в опорных пунктах провожали растерянными взглядами ползущий, весь в намалеванных белых крестах танк. «Куда им вздумалось ползти к передку? Сожгут же». Или наступление, и сейчас и нас повыдергивают из таких, каза лось бы, безопасных земляных крысиных нор и погонят за этим воняющим солярой железным монстром штурмовать позиции русских. Но танк, покачиваясь на неровностях, дымя мотором, уползал дальше, а команды не было. Нацисты крестились (кто-то явно, кто-то в душе) и сплевывали трижды: «Пронесло». Подползая к передней линии траншеи, танк качнулся, откинулся командирский люк. Светящиеся счастьем и азартом мальчишеские глаза на черном от грязи лице в ребристом танкошлеме. И над башней птицей взмывает триколор!

Потом, стоя перед суровым генералом, паренек смущался и не мог объяснить, как и что они совершали. А на вопрос, что он хотел бы за свой поступок, ответил: «Стать комбатом!». Вы слышите, ни в отпуск, ни домой или в учебный центр переводом, а высшую должность боевого офицера!

Что совершили эти двое? Сухим военным языком: «Взяли трофей в количестве одной единицы тяжелой бронетехники в виде танка Т-72». В осознании многих на диванах: «Ну, сползали, ну, угнали. Зачем? И что в этом такого?» В понимании сослуживцев и командиров: «Огонь, парни безбашенные!» В моменте сегодняшнем – подняли боевой дух уставшей передовой, заставив многих мужиков, даже там, в окопах, задуматься: «А я бы смог? А что я смогу?» В моменте истории эти двое доказали, что есть он, Русский дух – смелость, гордость, дух борьбы за справедливость, бесшабашный, необъяснимый, геройский, непонятный всему миру Русский дух.

Представьте американца, немца, англичанина, любого из наших врагов, совершившего нечто подобное. Что? Да хрен! Слабо им! Необъяснимо страшно и слабо! Спасибо, Мужики, за Русский дух и Веру!

Поле

О войне написано много и разного. Пишут и сейчас. Зачем мы пишем о войне? Для меня это отдушина, своего рода психологическая процедура облегчения сознания. О войне писали и пишут по-разному: с кишками и кровью, с чернухой, предательством и трусостью, с рассказами о любви и дружбе, с героизмом и подвигом – каждый пытается передать свою эмоцию, самое яркое и то, что болит. Есть ли смысл передавать боль? Не знаю. Психологию человека на войне и после для меня ярче всего передал Ремарк в своем романе «На Западном фронте без перемен». Прочтите – там правда. Правда и то, что будет с теми, кто вернется. Так почти не было после Великой Отечественной. Была другая идеология и совсем другая страна. Но сейчас, думаю, будет именно так, как у Ремарка. Писать о войне, которую видел и видишь сам, больно, а не писать еще больнее. Бессмысленно, наверное, человеку, который сидит по ту сторону экрана или книги, пытаться передать всю ту бурю эмоций, чувств или тупое отсутствие этих чувств, которые испытывает человек здесь. Передать через что? Ответа не знаю. Самое, наверное, простое и понятное – передать через образы, простые и понятные каждому. Ну, или попробовать передать. Меня часто спрашивают, почему так мало фотографий? Я не знаю, зачем мне хранить эти фотографии разрушенных домов, погибших людей, сгоревших машин и деревень. У меня в голове это выбито так, что иногда, проезжая мимо, я закрываю глаза, потому что один вид порождает тысячи воспоминаний.

Самое яркое и страшное для меня – это поле боя. Я видел сотни таких полей после войны с тишиной и вновь выросшим лесом. С глубокой тишиной сосновых боров, березовых рощ и неторопливых лесных речушек. Видел вековые изумрудные болота и скалы – и везде царила тишина. Я будто своим воображением представлял войну: разрывы снарядов и бушующие раскаленной сталью вихри смерти. И вот теперь я вижу это вживую. Вижу, как в кривом зеркале – наоборот.

Раньше здесь был тихий сосновый бор. А теперь?

Недалеко постоянно и нудно долбит артиллерия. Выходы, выходы, прилет. Россыпью фейерверков, треском рвущегося полотна кассеты, воем и шелестом выходят пакеты «Градов» и «Ураганов». Осевшую после боев пыль периодически поднимает наиболее мощный разрыв. Кругом развороченная, вывернутая наизнанку земля. Редкие пятна травы засыпаны землей и песком. Все до горизонта почти одного выжженого песчаного цвета. Обрубленные на разную высоту голые стволы деревьев, запах свежей смолы смешивается с мерзким запахом гниющих человеческих тел, горелого металла, резины и пластика. Кривые, местами полузасыпанные траншеи. Воронки оскалены белеющими, вырванными бревнами накатов блиндажей. Берег ручья, изгрызенный ячейками, норами, выбит и частично осыпался от снарядов танков, выпущенных прямой наводкой. Осыпи сползли в русло, местами его перекрыв, и вода, огибая новые преграды, нашла себе дорогу в обход, затопив часть низины. Вода тоже здесь бурого, будто выгоревшего цвета, наполнена грязью и песком. Течение прибило к берегу чей-то шлем. Качаясь на воде, он боком трется о пустую трубу гранатомета и булькает, издавая самый громкий здесь, кроме канонады, звук.

Буль, буль, буль, буль….

У опор взорванного моста, торчащих из мутной воды, как ребра погибшего исполина, лежит рыжий от огня корпус сгоревшей БМП, завалившийся на бок. Внутри – воронки бурых водоворотов и чернота. Шелестом металлических листьев шумят под ногами гильзы и осколки. Идти можно только по помеченным тропам. Природы нет: обгрызенные деревья, мутная мертвая вода, развороченные адской силой огня земля и железо.

Природа справится, я знаю. Не за год, не за пять, не за десять, но справится. И опять здесь будет шуметь сосновый бор, и тихо шелестеть прозрачной водой ручей. А люди? Справятся ли они? Смогут ли вернуться, забыв грохот и смерть?

Ради каких амбиций, каких западных ценностей они готовы свою землю превратить в иллюстрацию книги об апокалипсисе?

Не думают ли иностранные соседи превратить всю планету в мертвую землю – поле боя? Почему наша земля каждое столетие впитывает в себя тонны французского, немецкого, английского и американского металла? Думают ли они о том, что мертвая земля будет и у них дома, в их городах, полях и лесах? Если не остановить игру в политику, доминирование и высшие расы, это поле будет везде. Здесь страшно, страшнее, чем там, где идет бой, потому что там нет мертвой тишины и некогда думать об отвлеченном. Но здесь понимаешь и другое – нельзя дать слабину, чтобы не стать рабом, чтобы твою землю не превратили в мертвое поле боя, которое не смогут оживить и сделать прекрасным лесом твои потомки.

Укрытие

Земля тонкими струйками бежит по стенам, сочится через бревна наката, сыплется на запыленные каски, выцветшие бронежилеты. Земля дрожит от близких разрывов. В углу, в тумане пылевой взвеси, мерцает тусклый огонек тоненькой церковной свечи, установленной в обрезанную снарядную гильзу. За желтым дрожащим нимбом огонька – образа: простые иллюстрации древних икон, привезенные волонтерами. С образов грустными, серьезными глазами смотрят святые. Несколько пар живых глаз с темных от пыли солдатских лиц смотрят на святых. Взгляды блестят в темноте, отражая огонь свечи. В Душах – молитва.

Размотанный при штурме фашистский блиндаж: на стенах – переписанные на русский (не на украинский, а именно на русский язык) перепечатки нацистских плакатов, на бревнах – нецензурная брань, тоже, кстати, написанная по-русски и в отношении русских, пустые шприцы со следами крови, у печки – книги. Книги на русском, и жгли их русские, вытравившие из себя все русское. И вздувшиеся трупы тех, кто пошел против Веры и Господа.

Так с кем Бог?

Зарисовки

Всегда старался писать какие-то заметки со смыслом, но иногда хочется просто написать, чтобы запомнить. Запомнить какие-то непонятные нездешнему человеку мгновения, запечатлеть, как фотографию, и сохранить в словах навсегда, положить эту фотографию на дальнюю полку в потертом старом фронтовом альбоме и смотреть иногда, сдувая с нее пыль. А иногда видишь какую-то картинку или стоишь где-нибудь, либо смотришь из окна мчащегося автомобиля и ловишь себя на мысли, что где-то видел уже тоже самое. Нет, не дежавю, нет. В черно-белой хронике, в фильмах о Великой Отечественной, которые пересмотрел не по одному разу. Ловишь эти мгновения и ужасаешься, что теперь это с тобой на самом деле.

Иногда это страшные картины с ржавым железом сгоревшей техники, со вздувшимися на жаре, обезображенными трупами, иногда с кровью и криками раненых, а иногда, казалось бы, мирные картины, но с глубокой подоплекой страшной войны, перемалывающей судьбы и калечащей души. Какие это картины? Что я хочу сохранить для себя и, если получится, для будущего? Может, когда-нибудь позже вы увидите эти картины в будущих фильмах об этой войне. Нет, не по мотивам моих сумбурных записей, а просто какой-нибудь новый великий писатель-фронтовик напишет прекрасный, честный сценарий, ведь картинки, которые мы видим здесь, такие одинаково трепетные и одинаково страшные.

Осень. Она здесь другая, наверное, как и в любом краю нашей необъятной Родины, – своя. Такая, как бывает только здесь. Глубокое голубое небо без единого облачка подсвечивается изнутри будто золотом солнца, и его нежный свет словно блестящими нитями тонких лучей опускается на землю. С сиянием и мерцанием лучи паутиной скользят по желтым и красным листьям деревьев, обволакивая туманом людей и предметы. Воздух, густой и терпкий от запахов степных трав, скрывает в себе перчинку угольной пыли шахт и терриконов, горчит дымом горящих домов и выбивает мысли пороховой гарью.

Нещадно пылящая под колесами, виляющая пьяным кренделем между полуразрушенных мазанок и домиков дорога, нырнув в желтый, зеленый и красный шатер деревьев, упирается в обшарпанное послевоенной постройки двухэтажное здание бывшей сельской школы. Самодельный шлагбаум из длинного бревна с неровно нанесенными попеременно бело-красными полосами перегораживает избитое рытвинами дорожное полотно. Под кустарным навесом – легкораненый с перебинтованной ногой, уложенной на стоящий отдельно стул, выслушав пароль, поднимает за веревку, намотанную у него на стул, шлагбаум. Машина ныряет в тень и затихает, потрескивая раскаленным мотором, среди запыленных санитарных «буханок», «линз» и АСок.

Плотный, не по-осеннему теплый воздух периодически дергает, и как-то по-мирному здесь бахают выстрелы недалеких и тяжелых орудий. Воздух прессованным долотом не сильно бьет в упруго натянутую в выбитых проемах окон пленку. Обшарпанные, побитые осколками и пулями некогда розовые стены. Висящий на одном креплении некогда красивый кованый козырек над крыльцом отодвинут в сторону, чтобы не мешать проходу. Внизу, на разбитом старом асфальте, – древние вынесенные из клуба ряды сидений. На них как-то мирно, дымя в небо сигаретами, сидят выздоравливающие раненые, по-старому «ранбольные». Их взгляды уже не наполнены болью, они отходят от боли и переживаний последних дней, купаются в тихом, голубом, позолоченном небе. К крыльцу, скрипя тормозами, поднимая за собой пыльные шлейфы, периодически подлетают «санитарки». Оттуда, опираясь на плечи санитаров, выползают люди. Люди оттуда с черными от боли глазами и перекошенными страданиями лицами. Эти окруженные болью пары и тройки быстро ныряют в темный, хранящий прохладу вход и исчезают в нем. А двор живет своей золотой, красной, зеленой, голубой с розовыми обшарпанными стенами жизнью. Стены и грохот артиллерийской канонады сдерживают и не пускают наружу стоны из операционных и палат. Выгрузив раненых, мы стояли в тени под деревьями, купались в солнечных лучах и говорили. Маленькая девчонка со взрослыми глазами.

Ангелы со стальными крыльями. Переосмысленное

Когда-то давно, кажется, вечность назад, до войны, я написал о далекой войне эссе «Ангелы со стальными крыльями». Это эссе родилось на месте гибели летчика советского самолета, погибшего в годы Великой Отечественной. Все смыслы и аллегории тогда родились на основании эмоций, которые я вызвал в себе, искусственно, что ли. Ведь не меня прикрывал погибший летчик, не на меня с воем пикировали Юнкерсы и Хейнкели, не меня смешивали с землей бомбы и не моих товарищей рвали в клочья трассера пушечных очередей, летящих с неба. Но оказалось, и смысл аллегории «Ангелы», и эмоции, родившиеся тогда, были верны. Только, как всегда, оказывается, все гораздо глубже, когда переживаешь это сам. Почему Ангелы? Почему со стальными крыльями? Наверное, не так. Наверное, просто Ангелы.

Только в кино на картах и схемах бой – это скопление людей, техники, огневых средств, подчиненных железной воле полководца, действующих, как отлаженный механизм. Точнее, да, это так, но только для стороннего наблюдателя и для полководца: массы людей и техники выполняют его замысел. Солдат на поле боя один, и жизнь твоя зависит от твоих личных навыков и умений. А если что-то пошло не так, не так, как планировал полководец?

Когда ты скорчился на дне осыпающегося окопа, когда оглох от разрывов и ощущаешь себя скукоженной гусеницей на огромном поле огромной земли, когда хочешь раствориться в земле, стать мизерной песчинкой в ручейке песка, бегущего меж корявых, обожженных корней, когда твоя вселенная сузилась до размеров этой воняющей, сгоревшей взрывчаткой земляной норы, когда тебе кажется, что все это железо, которое мечется перед тобой по полю боя, визжит и стонет, ухает грохотом разрывов, сверкает химическим огнем трассеров, – вся эта смерть летит в тебя. И даже когда, запихав страх на дно своей души, разогнав пелену ужаса, уняв дрожь в руках и в теле, ты осознаешь себя Человеком, крепче сжимаешь цевье автомата, оскалившись, сплюнув в песок тягучий, красный от крови комок слюны, прижимаешь к щеке горячий приклад и готовишься продать подороже свою жизнь. Когда осознаешь, что тебе лично, вот сюда, в эту земляную нору, никто не пришлет никакой подмоги, это твой последний в масштабах вселенной рубеж, когда из головы вылетели все мечты и чаяния, когда твоя единственная цель в глобальном масштабе – находиться на слиянии мушки и целика, куда сосредоточена вся оставшаяся энергия жизни, с которой ты уже распрощался, отбросив, вышвырнув из себя все мечты и чаяния, и нет больше никакого потом, – ты молишься. Не бьешь поклоны, не осеняешь себя широким крестным знамением. Нет. Бормочешь где-то глубоко в своем мозгу какие-то обрывки слышанных где-то раньше молитв, перескакиваешь с пятого на десятое, но просишь. Просишь прислать тебе подмогу, спасти, спасти свое избитое, измученное, такое хрупкое и никчемное тело. Спасти хоть что-то. Душу? Пусть душу, пусть хоть маленькую молекулу тебя, спасти, не дать растоптать здесь, в этой дыре.

А может, и не так. Может, по-другому. Но ты просишь Бога.

И в реве боя ты жадно ловишь новый звук. Эти звуки разные, как, наверное, разными бывают голоса Ангелов. Шелестящий, нарастающий свист «грачей». Рубящий воздух кувалдой, загоняющий его под лопасти стук «аллигаторов». Сытый, басовитый рокот «мишек». И там, где только что была твоя смерть, встает пелена огня. Они пришли. Господь прислал тебе Ангелов. Свои – для тебя Ангелы жизни, чужие – Ангелы смерти. Ты всматриваешься в дымную пелену. Слезящимися от пороха глазами пытаешься выхватить в мечущихся тенях над полем боя силуэты, бортовые номера, чтобы поблагодарить потом когда-нибудь при случае. Даже, кажется, видишь и запоминаешь, но тут же забываешь. И, глядя потом в лица молодых парней с пропеллером и крыльями на погонах, видишь перед собой лишь Ангелов. Ангелов, которых присылает Господь спасать жизни.

Кот

Его вынесли из Волчанска. Группа возвращалась с задачи и среди руин увидела его, Кота. Он не пищал, не мяукал, не ластился и не просил ничего. Он, наверное, считал, что он уже давно умер и попал в кошачий Ад. В Ад, где нет теплого дома, миски и лотка, любимого хозяина или хозяйки, к которой можно прижаться теплым боком и помурчать, проваливаясь в мягкие кошачьи сны. Нет еды и воды. Есть только пропитанный гарью и бетонной пылью горячий воздух. Есть пыльные столбы разрывов, вспухающие в гулящей тишине. Кот давно оглох и научился чувствовать, куда ударит снаряд. Чувствовал он это не интуицией, а опытом избитого за месяцы, проведенные под обстрелами в разрушенном городе, тела. Облезший хвост, голые без шерсти бока с рядом проступающих через кожу ребер. Сломанное ухо и взгляд – взгляд видевшего ВСЕ. Такие же глаза бывают у солдат, вернувшихся с передовой. Именно вернувшихся. Тех, кто прошел все, осознал и вернулся. Не лихорадочный, ошалевший взгляд горящих глаз вышедшего из боя, а солдата, который уже переварил в себе весь адреналин, похоронил и отпустил погибших, обматерил всех от Бога до комвзвода и вернулся. Кот смотрел на людей, как на равных. Такой себе на уме, бывалый Кот – Кот-солдат. Его прихватили и вынесли в ПВД. Мы пили чай, сидя на снарядных ящиках, когда в землянку вошел Кот. Осмотрел всех, по-хозяйски запрыгнул на ящик, сел и стал слушать. Заметьте, не попрошайничать, не ластиться с мурчанием, не лизаться, а сел и стал слушать, подергивая своим перебитым ухом. Слышал ли он что-то? Не знаю. Но он сидел равный среди равных. Сидел и слушал или смотрел на шевелящиеся губы людей. Он не вздрагивал также, как и люди, от близких выстрелов орудий. Просто сидел и возвращался из Ада в Рай. Простой кошачий и солдатский Рай. Туда, где тепло, говорят и нет разрывов.

Поле боя. Город

Философия войны – смерть и уничтожение. Что нужно сделать, чтобы войны прекратились? Это целый философский пласт, над которым не один век бьются человеческие умы лучших мудрецов. Бьются умы тех, кто прошел войну, тех, кто слышал рассказы о ней, тех, кто потерял близких. Не участвуют в этом извечное бое только те, кто войны разжигает. Участвовал в этой битве за философию прекращения войн и я. Думал, писал, говорил, делал разное, чтобы рассказать, какая страшная война. Но война не отступила и пришла вновь.

Мне кажется сейчас, что нужно оставить разбитый войной город таким, каким он стал, когда через него прошла война, и водить по этому городу людей. Только вот город этот должен быть в каждой стране свой, потому что только своя рана болит. И, как это ни прискорбно, болит она только у того поколения, которое само теряло близких, само поднималось в атаки и на штурмы, само орало от боли в лазаретах и госпиталях.

Самое яркое, что я видел на войне, это не трупы и разбитые траншеи, это не забрызганные кровью операционные медрот и санбатов, самое страшное – это убитый войной город, город, где еще несколько дней назад жили, любили, растили детей люди, город, ставший полем боя.

В небе висит водяная взвесь, покрывая снаряжение и форму слоем воды, словно из аэрозольного баллона. Туман, смешиваясь с дымом пожаров, висит липким маревом, мешая дышать полной грудью. Разбитый асфальт хлюпает грязью, налетевшей толстым слоем с траков гусениц и рубленых протекторов армейских грузовиков и БТРов. Уже на подходе запах гари смешивается с ядовитой сладостью трупной вони, и приходится натягивать на лицо маску, чтобы хоть попытаться отгородиться от висящего в тумане смрада.

У сгоревшей, побитой пулями бензоколонки, с черными надгробиями обугленных колонок, – расплющенный колесами и гусеницами до полной неузнаваемости труп. Чей это труп, сейчас уже не понять. Это просто аморфное нечто, некогда бывшее человеком. Дальше по дороге трупы попадаются чаще. Их стаскивали к дороге для эвакуации. По причудливым позам лежащих тел можно предположить, кого сюда выносили еще трехсотыми, а кто умер уже здесь – вытек. На прихваченном ржавчиной, облепленном грязью оружии – черные от грязи бинты, и нереально яркие на этом фоне оранжевые или розовые жгуты на конечностях. Лица? Здесь нет лиц, есть лишь оскалы смерти. Серое небо, серая туманно-дымная взвесь. Серые дома с черными пятнами подпалин и ржавыми прутьями арматуры на месте пробоин от снаря дов. С белыми на сером оспинами попаданий пуль и малокали бер ных снарядов. Город встречает тишиной. Даже артиллерийская канонада не нарушает гробовой тишины мертвого города. Я видел этот город раньше. Видел его на мониторе командного пункта с высоты птичьего полета. Оттуда, с высоты, он выглядел огромным серым пятном на зелено-рыжем полотне земли. Пятном грязного цвета, а среди этого пятна черно-серыми куста ми в тишине вставали разрывы снарядов. И вот он, мертвый город.

Измочаленный обстрелами частный сектор: пробитые крыши, пустые с выбитыми вме сте со стеклами рамами окна, выгоревший изнутри дом и чудом уцелевшее с яркими резными наличниками крыльцо и закрытая дверь, в которой торчит ключ с ярким брелоком-сердечком; меховым комком на ржавой цепи убитый кем-то или чем-то пес у входа в свою будку.

Через дорогу молчаливыми тенями метнулась собачья стая. Среди дворовых псов, еще более жуткие, грязные, со свалявшейся шерстью, свисающей сосульками с провалившихся животов, бывшие домашние любимцы. Глаза горят голодом и злобой, и только наличие оружия в руках и то, что я не один, не позволяет стае также молча кинуться в драку и рвать, рвать желтыми клыками податливую, теплую человеческую плоть. Скорее всего, когда войдут войска, начнут возвращаться жители, стаю перестреляют. Это уже не милые друзья человека, это убийцы, попробовавшие на вкус человеческой крови, такими их сделали люди и война. Стая тенями скользит над кучами битого кирпича, ныряет под поваленные столбы и скрывается в тумане проулка.

За частными домами – обгоревший скелет новомодного торгового центра. Чудовищной паутиной причудливо переплетен пламенем и взрывами железный каркас. Кучи битого, оплавленного в комки стекла. На парковке никелем блестит магазинная тележка для покупок, ветер бряцает цепочкой замка. Ветру здесь есть где разгуляться. Любое, даже самое слабое дуновение, способное лишь слегка колыхнуть туман, будит здесь музыку запустения. Брякает цепочка по выбитому стеклу. Шелестят трущиеся друг о друга листы кровельной жести. Скрипит висящая на одной петле дверь. Змеями шипят и шевелятся оборванные провода. Обрушившийся стояк многоэтажки бесформенной грудой высится в центре. На уцелевшей стене второго этажа потусторонним предметом висит ковер, ковер на голой, обласканной осколками стене. На ступеньках подъезда втоптанная в грязь солдатским ботинком детская игрушка – рыжий, с огненной гривой лев. Где тот ребенок, который нес, обняв в страхе эвакуации, своего игрушечного зверя? Нес, что-то по-детски непосредственно шепча ему в игрушечное ухо, шептал и успокаивал себя и придуманного друга. Жив? Или там, среди разбитых дворов, в ряду кривых самодельных крестов и его могила?

Противно скрипит под ногами битое стекло вперемешку со стреляными автоматными и пулеметными гильзами. Выбитая внутрь квартиры дверь крышкой гроба лежит в коридоре. Гроб чьей-то жизни, чьих-то надежд и стремлений, гроб чьего-то любимого дома. Грязная цепочка следов по дорогому белому линолеуму. Отпечаток грязного тела на белом диване. Женские безделушки на комоде и грязный цинк из-под патронов. В центре кухни сложенный из кирпичей очаг и закопченный солдатский котелок на огне от сгорающих сломанных табуретов. Дым вытягивается в выбитое окно. Мирные, домашние кружки обнимают грязные, перевязанные солдатские руки. Голые ветки дерева скребут по подоконнику. С завалившегося на бок холодильника с улыбками смотрят на нас лица людей. Яркими надписями играют магнитики из путешествий. На одной из фотографий мужчина в чужой военной форме, обнимает молодую женщину. Живы ли они? Оживет ли мертвый город? А если оживет, через сколько лет новые люди в военной форме пойдут убивать чужие города? Города оживут, а вот люди – нет. И не многие из них вернутся в свои дома. А те, кто вернется, это будут уже другие дома и другие люди. Мы воюем за наши дома. А что здесь опять делают поляки, немцы, французы, американцы? Только их разоренные и сожженные дома держат их память на протяжении десятилетий. Только их втоптанные в грязь русским солдатским сапогом поколения одергивают молодых и рьяных. Только их убитые города могут остановить войны.

Политика и окопы

Блиндажи и укрытия тыловых районов отличаются от нор переднего края, которые тоже считаются блиндажами и укрытиями, так же, как коттеджи Рублевки отличаются от хибар захолустных деревень. Также примерно отличаются мысли, мечты и потребности их обитателей. В принципе, ты сам можешь на себе ощутить всю глубину философии человеческого сознания, меняющуюся в зависимости от твоего местонахождения на фронте. Барахтаясь в грязи и кровавой слизи передовой, окопная свеча, ходящий ходуном от близких разрывов хлипкий накат в одно-два бревна и кружка талой воды с дешевым пакетиком чая – для тебя предел мечтаний, высшая степень комфорта и временной безопасности. И мечтаешь ты только о том, чтобы вылезти отсюда на ротацию с тем, с чем тебя сюда занесло. Желательно с двумя ногами, руками, головой и без лишнего железа в кишках.

Оказавшись в «фешенебельных» укрытиях тылового района, отогревшийся, расплывшийся, как медуза по черепной коробке, мозг начинает лениво думать, что неплохо бы интернет пошустрее, генератор помощнее, машинку стиральную с сушкой, самовар и т. д. Почему мозг сравним с медузой? Потому что мозг – это сознание, а когда кругом смерть, иногда кажется, что это сознание (мозг) сжимается до размера мячика для пинг-понга и забивается в самый темный уголок черепной коробки, трясется там от страха и напряжения, думая только о том, как выжить и выполнить задачу. А как только ты попадаешь в более-менее безопасную обстановку, сознание (мозг) расслабляется и, лениво растекшись по своему вместилищу, начинает требовать к себе любимому внимания, заботы и комфорта.

Мы болтались где-то посередине, в так называемой желтой зоне. Здесь нет грязного ужаса передовой, но и до тихой помпезности тыловых районов тоже далеко. По гражданским меркам – средний СНТ, где-нибудь в ста километрах от мегаполиса. Нормальный такой крепкий середнячок. Работа своей дальнобойной арты воспринимается, как серый шум фона, иногда мозг отмечает ответные прилеты, но в подкорке есть осознание, что это контрбатарейка, и тебе прилететь может только случайно, ты – не цель. А уж если и прилетит, то это просто твоя военная судьба, от которой не спасут никакие навыки, умения и трудозатраты. Понятно, что и три наката хорошего бревна над головой дают тебе подсознательное ощущение восьми метров железобетона, особенно после хлипкого, болтающегося от близких разрывов навеса передка.

Оббитые листами ДСП стены, солидные лампочки над головой, шумящий на газовой плите чайник, стол и лавки из досок снарядных ящиков, печка. Печка здесь не только источник тепла и комфорта, здесь для многих и для меня – зона медитации. Сколько их всяких было изобретено за время этой войны? Сколько вариантов: блиндажных, окопных, стационарных и переносных печей пролетело перед моими и солдатскими глазами? Сколько вариантов питания: от саляры до брикетов? Не счесть. Мне лично все равно ближе и по душе обычная наша проверенная временем буржуйка, ну там, конечно, где есть такая возможность. Печка, дрова, огонь – это уголок дома, уюта, уголок улетевших куда-то за грань войны мыслей, уголок, где ты даже в окружении людей остаешься наедине со своими мыслями. И даже товарищи часто, видя, как кто-то, уединившись у приоткрытой топки, улетел далеко, видя, как всполохи пламени отражаются на глупой улыбке и играют огнем в невидящих глазах, замолкают и не тревожат тебя, давая возможность побыть не здесь или здесь, но одному.

На «землю» меня вернул осторожно поставленный в импровизированную пирамиду автомат. Ствол на глазах покрылся изморозью, а пришедший с фишки Крот извиняюще улыбнулся, увидев, что вернул меня из «полета» сознания. Крот – самый интересный персонаж в этом блиндаже, наверное, его судьба – это живая история и физическое олицетворение нашей действительности и нашей новейшей истории. Отучившись четыре года на философском факультете универа, в 95-м попал в армию срочником в самый жестокий замес городских боев первой чеченской. Вернулся, несколько лет «отработал» в бригаде братком. Видел и смерть, и красивую жизнь.

Ненадолго заехал к «хозяину» в места не столь отдаленные. Сам же считает, что эта посадка и спасла его от места в помпезном ряду могил его соратников. Работал на золотых приисках, водителем, имел свой бизнес. Поднял детей и помог поднять внуков. На фронте оказался сам и добровольно. В его поступке нет какого-то яркого патриотизма, он с присущей таким людям глубиной объяснил мне свой поступок честно и коротко:

– Мне 60. Сколько еще осталось мужицкой крепкой жизни? Умереть в бою – это, наверное, по-настоящему по-мужски. Может, мое место здесь не достанется какому-то 18-летнему сопляку. Я могу научить многому, я могу многое сделать руками и головой, могу передать опыт и смогу уберечь.

Вынырнув из сонной дремы своего полета у открытой галактики под названием «Буржуйка», мозг начал воспринимать происходящее вокруг. За столом с парящими кружками чая шел извечный разговор «кухонной» или окопной политики. Барс и Тевтон обсуждали происходящее в мире мировой политики: старый и новый президенты США, Африка и Сирия, санкции и контрсанкции, прогнозы и перспективы развития мировых политических направлений. Так как основные знания ситуации черпались обоими «политиканами» из одних и тех же телеграм-каналов, исходники в их беседе были одинаковые, а вот видение ситуации – разнилось. Цензурными в диалоге были лишь названия стран и фамилии. Глубину политических взаимодействий и процессов оба выражали лишь нецензурно, но оба друг друга понимали.

Крот заварил себе настоящий листовой чай. Он вообще с презрением относился к лени молодых и отсутствию у них «культуры» чаепития. Отрицал всевозможные виды одноразовых чайных пакетиков и всегда таскал с собой небольшой металлический заварник, даже отправляясь в норы переднего края. Чайник – это его окно в нирвану. Я видел часто, как он «улетает», колдуя над своей заваркой. Обняв ладонями свой «чифирбак», Крот стал прислушиваться к политинформации. А я приготовился слушать его мнение.

– Политика в мире сейчас похожа на восточный базар, – философски выдал Крот. Все остальные затихли и приготовились слушать.

– То, что сейчас называется политика, – это рынок, где каждый вопрос есть предмет торга, а все, что происходит вокруг этого вопроса, – это работа продавцов, пытающихся получить большую цену! – Крот прихлебнул чай.

– С момента создания мира в человеческой психологии ничего не поменялось. И все, кого мы называем политиками, это простые люди из плоти и крови. Посади их сюда с нами в окоп и через несколько часов под обстрелом ты не отличишь их от нас. А через несколько месяцев те, кто выживут, станут обычными солдатами, – продолжал Крот рассуждать.

– Все, что мы читаем и видим в новостях, – внешнее, напускное, то, что необходимо для успешного торга. Настоящая независимая политика закончилась с уходом из жизни Рузвельта, Черчилля и Сталина. Политика, основанная на интересах не руководителей, а стран.

Что у человека в голове? Страх, осознание ответственности за совершенное или чувство безнаказанности. Четкое понимание границ дозволенного или надежда, что проступок останется безнаказанным, – Крот закурил.

– Если нет политического рынка, то каждое действие в отношении страны рождает противодействие. Это как наш президент говорил, сравнивая с уличной дракой: ты пришел в чужой район, и тебе дали в пятак, ты ушел и понял: сюда ходить нельзя. Или собрал корешей и опять пошел, и вам всем дали по соплям. Вы поняли, что это больно, корешей больше нет, и отстали, сидите у себя на районе. А если вам по соплям не дали, то вы на чужом районе начали качать свои права, и чем дальше, тем больше. Но по итогу всегда собираются местные и дают вам по соплям, – продолжал Крот.

– Политика – это лишь прикрытие для того, чтобы красиво дать по соплям. Человечество веками обрастает налетом так называемой культуры, но суть человека остается прежней. Человек пробует отхватить больше ровно до той поры, пока не получает по соплям. Лично или в масштабах стран, государств. Все всегда заканчивается избиением наглеца. По-другому люди, к сожалению, не понимают.

И нам бы тоже скинуть этот культурный налет, раз уж считают нас азиатами и дикарями, так надо четко обозначить границы того, где мы будем давать по соплям и кому, – Крот затушил окурок в пепельнице из обрезанной снарядной гильзы.

– И мы сейчас здесь – участники уличной драки мирового масштаба, даем по соплям шестерке, которую науськали взрослые дядьки. Следом, возможно, и они сами подтянутся, а кореша у нас только ты да я. И бить надо наповал. Мы бьем, а продавцы торгуют – вот и вся политика, – Крот встал, забрал спальник с обогревателя и ушел спать.

Политинформация сама собой сошла на нет. Я развернулся к печке, подкинул в затухающие угли свежих поленьев и улетел в мысли. В этих мыслях было непонимание, почему людям не живется спокойно без драк и зачем нужна торговля под названием «политика».

Заградотряды. Последний шанс режима

Передо мной сидел обычный мужик, мой ровесник. Русское, круглое лицо, нос картошкой, голубые, немного блеклые, будто выцветшие от времени глаза. Крепкие рабочие руки мужик комкает перед собой, не зная, куда деть. Взгляд все время отводит или пытается смотреть в пол. На столе лежит затертый военный билет с гербом давно ушедшей страны и надписью «СССР». Такие же военные билеты у многих, кто стоит здесь с оружием в руках. У мужика оружия нет, да и форма у мужика чужая, вражеская у него форма. Говорит он на том же языке, что и мы, чуть-чуть прослеживается южно-русский говор, да тут в Курской области многие так говорят.

– Ты же реально водитель. Вот и в военном билете записано. И воинская должность – «водитель». Как в окопе-то оказался?

Мужик поерзал на стуле.

– 9 Мая отметил, – все также отводя взгляд, выдавил пленный.

– Это как?

– Был водителем в бригаде. Отмечали 9 Мая. Пришел офицер, спросил, что отмечаем. Говорю: День Победы. У меня дед воевал. Аааа, так ну вот и ты иди воюй. Так и оказался в пехоте.

– А на фронт сам пошел? Зачем?

– Пришли, сказали: мы знаем, где в Польше твой сын, или ты идешь, или вывезем его, и он пойдет на фронт. Вот и пришлось идти.

Вот так работает карательная машина страны 404. И это не самый страшный их метод.

Освобожденные от врага территории завалены трупами врага, и достаточно часто по характеру нанесенных погибшим повреждений можно определить, что погибли они от дружественного огня. Убиты солдаты своими же – расстреляны в спину! В интернете полно роликов, как украинцы добивают своих раненых, расстреливают пытающихся сдаться нашим войскам, подгоняют очередями в спину. Кто это делает? Свои? А свои ли они? Кто эти заградотряды сошедшего с ума режима?

Для начала давайте вспомним, что страшилка про «кровавую гэбню» и байки про заградотряды Сталина периода Великой Отечественной войны – это легенда, придуманная нашими западными соседями с одной только целью – опорочить Победу советского народа в годы Великой Отечественной. Байка о заградотрядах с кровавыми палачами в васильковых фуражках, гонящих толпы наших дедов на немецкие пулеметы, была подхвачена нашими либеральными, антигосударственными силами и перенесена с улюлюканьем на страницы псевдонаучных книг и экраны кинотеатров. На самом деле, заградительные отряды, даже как термин, – это страшилка. В годы войны действительно существовали заградительные комендатуры, которые комплектовались солдатами НКВД. Вот только в первую очередь это были солдаты погранвойск НКВД, большинство из которых прошли в составе своих застав первые, самые страшные часы и дни войны. Те, кто первыми встретил врага, кто сражался зачастую в полном окружении и задержал в сотни раз превосходящего по силам врага. Задача заградительных комендатур, которые входили в войска, – не расстрел своих, а охрана тыла действующей армии. Так вот, задача этих подразделений – в первую очередь борьба с вражескими диверсантами, шпионами, дезертирами, отлов пособников врага, массово остававшихся на освобожденной территории. И борьба эта была сложной и опасной, и что самое немаловажное – были они серьезными профессионалами, способными буквально по запаху выискивать врага. Так что сравнивать их с палачами Зеленского, по меньшей мере, неправильно, а в целом – преступно. Так кто же убивает украинских солдат в спину за нежелание помирать в угоду Зеленскому и его клике?

Режим, пришедший к власти на Украине в результате незаконного переворота в 2014 году, с самого начала своей преступной деятельности опирался на штыки ультраправых отмороженных нацистов. Именно эти маргиналы привели к власти хунту. Сейчас уже многие не помнят всего этого адского разнообразия всяких нац- и добробатов, укомплектованных откровенными палачами. Сейчас у нас на слуху только «Азов» и «Айдар», но эти, как ни странно, самые «приличные» из всего зверинца: смогли худо-бедно трансформироваться в более-менее понятные воинские подразделения. А в 2014-м был просто парад зверинцев из этих «Торнадо» под номерами «Закарпатье», «Сечь», «УПА», «Правый сектор», ну и т. д.

Приведя к власти кого надо, отморозки стали не нужны, и почти всех их перемололи добровольцы ДНР и ЛНР в так называемый у хохлов АТО. Кто погиб, кто остался никому ненужным инвалидом, кто сел за бесчинства. С началом СВО об этих «верных» «гитлеровцах» снова вспомнили и вытряхнули их из тюрем и лагерей, подсобрали по притонам и нарколечебницам и вновь отправили помирать за так любимого ими Бандеру и его современную реинкарнацию – Володю Зеленского. Как показало время, против регулярной армии России боевая ценность этой партпехоты оказалась низкой или попросту никакой. Вешать и жечь мирных жителей – совсем другое, чем воевать с десантниками, морскими пехотинцами и мотострелками, что в принципе и показала массовая сдача в плен в Мариуполе «азовцев». Нельзя сказать, что они прямо какие-то необученные или трусы, все у них хорошо и с подготовкой, и с мотивацией, только вот не хотят они помирать за свой народ. Тут с ними сыграла плохую шутку как раз их нацистская идеология и сущность поганая. Дело в том, что они считают себя высшими среди высших. Они носители «великой украинскости», а остальные – это так, блажь и пехота.

С момента начала полной мобилизации на Украине ценность нацистских отморозков для власти опять возросла. Отправлять на бойню народ, в котором ты считаешь себя высшим существом и наиболее достойным, – это как раз то, что надо. Вот и упихали всеми этими «политбойцами» кадры ТЦК. Мы видим, как они относятся к тем, кого мобилизуют: избиения на улицах, похищения людей, пытки и казни нежелающих отправляться в окопы – это ли не работа для «сверххохлов»?

Но отправить на фронт мало, надо еще как-то заставить на фронте не отсиживаться, а воевать, и опять есть специалисты. Так и оказались у нас на земле в Курской области эти специалисты. Зеленскому и его клике, которая держится у власти только благодаря силовой диктатуре, еще нужны свои проверенные кровью палачи – утилизировать их рано. Вот и появляются во вторых, третьих эшелонах красиво упакованные в дорогую снарягу все эти «Айдары», «Азовы», «Кракены», толпы иностранных наемников. Их задача – заставить воевать и помирать, нет, не за Украину, а за их идеи, всех этих украинских мужиков, наловленных в глубинке. Они не считают солдат своим народом, они считают их быдлом, для которого должно быть за честь сдохнуть в бессмысленной атаке. И тут сама по себе напрашивается параллель с так любимым украинцами Третьим рейхом, точнее с его последними днями. С теми днями, когда в окруженном Берлине фанатики из войск СС сотнями вешали и расстреливали таких же немцев из подразделений вермахта, которые, по их мнению, не очень хорошо умирали за мертвого на тот момент фюрера. При этом ничего не мешало этим якобы истинным арийцам сдаваться в плен нашим войскам тогда, когда вставал вопрос о личной жизни. Здесь ситуация точно такая же. И конец будет тоже таким же. Мы еще не раз услышим на допросах этих поборников «чистой украинской идеи» о том, что они лишь исполняли приказы, а виной всему их фюрер Зеленский.

Сейчас

Залитый весенним солнцем город, свежая, еще не запыленная листва деревьев. Город весело шумит моторами, сигналами машин, звонками трамваев. Солнечные лучи, отражаясь от огромных стекол витрин, вспышками веселых зайчиков мечутся по улицам и площадям. Люди, спрятав в шкафы теплые куртки и шубы, вместе с теплыми вещами запрятали в чуланы и кладовки зимнюю хандру и тоску по краскам. Голоса стали громче и веселее. Взгляды увереннее и приветливее. Даже гранит старой набережной, отмытый коммунальщиками от накопившейся за зиму пыли, блестит каменными плитами по-весеннему бодро. По набережной, заливисто смеясь, бежит девушка. Белое, как лебединое крыло, легкое платье развивается на ветру парусом, очерчивая точеную девичью фигурку. Девушка, смеясь, падает в распахнутые объятия крепкого парня, их взгляды встречаются, наполняя все вокруг любовью. Спешащие по своим делам прохожие на мгновение притормаживают свой бег и улыбаются. Ласковое солнце, тихий шелест волн могучей реки о каменные плиты, глубокое голубое небо над городом, крики чаек и бездонные голубые глаза влюбленной молодости.

Солнце огненным шаром, кажется, неподвижно висит над выкошенным адской косой войны лесом. Будто пропущенные через гигантскую мясорубку измочаленные стволы деревьев, лесных исполинов. Серая, пожухлая листва редких уцелевших кустов мертвыми тряпками висит на ветвях. Вспухшие, парящие ядовитыми миазмами, потерявшие форму трупы в непознаваемой по цвету одежде скалят желтыми зубами обтянутые серой пергаментной кожей лица с вытекшими, выклеванными птицами глазами. Воздух, как полиэтиленовый пакет, наполненный вонью, осязаемым киселем дрожа, висит над землей. В этом ослепительном от солнца киселе черными крестами висят и снуют туда-сюда, сверкая стеклянными равнодушными глазами камер, дроны. Малейшее шевеление среди полузасыпанных землей траншей – и черный крест, срываясь с неба, падает на землю, зачастую ставя крест на чьей-то человеческой жизни. Надсадный кашель глухо, будто из подземелья, – в темной сырой глубине земляной норы человек: пропотевшая грязная до хруста форма, впалые щеки на черном от грязи щетины лице, лихорадочно блестящие болезненным блеском красные от лопнувших капилляров глаза, белые, покрытые шелушащейся коркой обветренные губы. Загребая скрюченными руками землю, он ползет к круглому светлому пятну входа. Ноги, обмотанные черно-желтыми от крови и гноя бинтами, безвольно волокутся, оставляя две борозды. Тяжелый запах отмирающего мяса наполняет спертый воздух норы. Увидеть небо и умереть! Он вываливается наружу по пояс. Со стоном переворачивается на спину, и глаза наполняются золотым светом солнечного дня. Глубоко в золотом небе черный крест, кивая камерой, дернувшись, начинает падение вниз. За секунду до темноты человек чувствует на лице свежее дуновение легкого, наполненного северной прохладой ветра, и тонет в глубоких голубых глазах.

Сняв огромные очки виртуальной реальности, человек в форме другого цвета бормочет: «Слава Украине!». Его напарник, убирая оборудование в огромный рейдовый рюкзак, уверенно вторит: «Alless für Deutschland». Давящий свист снаряда, наполняя воздух, заставляет обоих вскинуть к золотому солнцу испуганные, наполненные животным ужасом глаза. Столб разрыва – и шелест земли, осыпающейся на сломанные тела внизу.

Парень кружит на руках хрупкую девушку в белом платье. Город купается в золоте весны. Одно время – две реальности. Мир и война. Жизнь и смерть. Жизнь всегда побеждает смерть, особенно если за ней стоят Правда и Справедливость.

Эвакуация

Пикап, скрипнув тормозами, скользнул в тень деревьев. Шлейф пыли туманным облаком накрыл машину и выходящих людей. Раздвигая медленно оседающее облако, три белых туристических автобуса, разительно выделяющихся среди зеленых, обшарпанных УАЗов, «пазиков», словно выходцы из другого мира, подплыли к выходу. С шипением открылись двери: раздались команды, зазвучали фамилии, звания. Из приемного покоя волной потекла боль. Волнорезами распределяя волны боли, у входов в автобусы со списками стояли медсестры и военные врачи. И необитаемыми островами, с которых цунами страдания сдули, смыли все, обветренными безжизненными рифами торчали в море боли мы, целые. Первыми катились инвалидные каталки, в которых раненые, сверкая спицами вживленной в человеческие тела медицинской машинерии, с потеками крови и сукровицы, нелепо распахивали, как для объятий, удерживаемые фиксаторами покалеченные руки. Следом, гремя костылями, страшным десантом за колесницами, раненные в ноги, еще пока неуклюже приноравливаясь, выбрасывали вперед культи и страшные куколки гипсовых конечностей. Замыкали шествие раненые, баюкая и бережно придерживая перебитые, загипсованные руки. Серые болезненные лица. Синие, искусанные губы, вскрики боли от случайных касаний. Белые от страданий глаза нескончаемым потоком плыли мимо, где-то отрешенно, где-то со злостью и завистью глядя на нас, целых. Воздух сгустился и наэлектризованным киселем плыл мимо, накрыв всех.

Двери в очередной раз пшикнули воздухом, закрываясь. Белые автобусы, сверкая лаковыми, не запыленными бортами, плавно, будто боясь растрясти и причинить еще боль, тронулись, шелестя шинами. «Лебеди», – пронеслось в голове. Мимо проплывали бледные пятна лиц за окнами. Лица робко оживали, озаряясь, будто солнцем, улыбками. Белые лебеди уносили их вперед к спасению и надежде, к дому, близким и такому хрупкому миру.

1000

По методичке, чтобы тебя сейчас читали, надо писать короче. Есть данные, что человек сейчас читает и воспринимает не более 1000 знаков. Пиши короче и ярче! То есть большинству людей, часами бездумно гоняющим ленту интернета, лень думать, анализировать, сопоставлять факты, разделять чужую боль, любоваться чувствами и познавать мир. Ну, если так, человек будет умирать. Да, умирать, управляемый теми, кто умеет читать более 1000 знаков, теми, кто готов думать, анализировать, внушать свою волю ленивым. Умирать за чужую волю и навязанные идеалы. Убивать других людей и умирать самим. Жить в стране, где власть устанавливают те, кто читает больше, гораздо больше, чем 1000 знаков, и потом с криком «Хайль» умирать! 1000 знаков? Я дам их вам! 1000…

Утро. Солнце, крадучись, робкими лучами заглядывает в большую светлую комнату на широкой кровати, разметав золотые на солнце волосы, спит она. Луч, играя в волосах, скользит по любимому лицу, девушка жмурится и нежно улыбается во сне. У кровати с ее стороны детская люлька, в ней мило, положив пухлые ладошки под щеку, спит твоя дочь. Хмурится по-детски во сне, и маленькая одинокая слезинка бриллиантом скатывается на шелковую подушку. За окном, залитый океаном золотого солнечного света, просыпается огромный город.

В голубом бескрайнем небе появляется маленькая, почти незаметная черная точка. Точка приближается и растет, становится слышен рокот мотора, он нарастает. Девушка просыпается, недоуменно хлопает глазами, ищет взглядом люльку с дочерью. Малышка, проснувшись, недовольно хнычет. Звук мотора нарастает, приближаясь. Она берет ребенка на руки, тревожно прижимает девочку к себе. Комната наполнена ароматами женского тела, молока и ребенка.

Удар. Волна стекла, рассекая легкие шторы, влетает в комнату, вонзается в беззащитные тела. Из огненного облака взрыва с адским визгом разлетаются нагретые до состояния лавы мелкие стальные шарики. Они рвут тело женщины и ребенка, перемалывая их в кровавую кашу. Кровавое облако наполняет комнату, белые стены усеивают кровавые кляксы. В недрах взрыва рождается огненный шар и заполняет комнату, в которой висит истошный крик сгорающих людей. Иссеченные стеклом и железом тела краснеют, покрываются огромными волдырями, кожа бугрится и чернеет, сворачиваясь. Крик достигает ультразвука и обрывается хрипом, из разорванного сталью горла бьет фонтан крови. Глаза белые от боли и ужаса закипают и лопаются, стекая кровавыми слезами по обугленным уже не ее щекам. Ребенок в это время уже мертв, она прижимает его к груди, пытаясь защитить от боли. Из разбитого пролета дома поднимается столб черного дыма. Кто-то в тысячах километрах отсюда листает ленту, в ней фото горящего дома, в стеклянных глазах на секунду отражается черный столб дыма на фото и сменяется картинкой котика. Извините, что чуть больше 1000 знаков – комментарий автора. Больше 1000? Палец листнул дальше, а на горизонте голубого неба показалась черная точка.

Долг

Он родился в небольшом южном городке сразу после развала Великой страны. Рядом с их городом нарисовалась какая-то граница. Взрослые сначала плевались и пеняли на власть, разделившую страну на кусочки. Потом плюнули и осознав, что граница может кормить, стали пользоваться этим. Автобиография его могла бы занять половину стандартного листа А4. Родился, учился в школе, в армии не служил, самая долгая отлучка из дома – учеба в институте в городе побольше, где была вожделенная военная кафедра, позволявшая не тратить время на ненужную ему службу. Жил, стараясь заработать побольше. Друзья? Ну, были те, с кем можно поболтать, сгонять в клуб, на шашлыки, скататься в отпуск на Турецкие или еще какие средненькие курорты. Был свой небольшой бизнесок, который позволял выглядеть солидно для небольшого городка. Были и женщины. А чего им не быть у молодого и успешного, как он считал, парня. Автомобиль, свой достойный дом, спортзал, боулинг, заграничные отпуска. Когда перерывы между развлечениями и работой оказалось нечем заполнить, одна из тех женщин, что были рядом, стала его женой. Дети? Ну, как модно сейчас говорить, наверное, пока рано. В общем, нормальная такая солидная жизнь, где ты занят собой и своим благосостоянием, где все, как тебе кажется, вращается вокруг тебя, и ты – ось мира и самая важная точка планеты. А потом что-то пошло не так.

Сначала в соседней стране начались митинги и какие-то беспорядки. Одна власть сменила другую. А они с товарищами по выходным, сидя в пивном баре за очередным бокалом немецкого светлого и темного перед ведром с раками, восхищались смелостью и свободолюбием соседей, которые смогли снести «совков» и встали на путь в такую «просветленную Европу». Смотрели записи на Ютубе с горящими факелами, людьми в форме и восхищались «безоружными» демонстрантами, вставшими на защиту своих «прав и свобод». Потом со стороны соседей граница начала обретать облик крепости, бизнес начал давать сбои, но благодаря предприимчивости удалось перенастроиться и не упасть в яму, как некоторые. После определенной лихорадки жизнь опять вошла в сытое, приятное русло. Иногда краем уха слышались новости из телевизора, который, не выключаясь, в квартире родителей вещал о каких-то обстрелах таких недалеких отсюда Луганска и Донецка. Но это не особо укладывалось в «достойную» сытую схему, да и не очень интересовало, как и Ливия, Сирия, Израиль и Иран. Это же вообще очень далеко, и бизнес-интересов его личных там нет. Жизнь окончательно вошла в плоскость «достойной» и «тихой», когда началась СВО.

Забрызганные по крышу грязью, чадящие черными тучами выхлопов, лязгающие гусеницами военные колонны вошли в город и, почти не останавливаясь, ушли в сторону границы. Они с перерывами шли несколько дней, и город замер в предчувствии перемен. В барах опять поднялась тема «совков», пытающихся «задушить» свободолюбивых соседей. Длинные змеи колонн, обвешанных ящиками и людьми в бронежилетах и касках с такими серьезными не по возрасту лицами, прошли. Только небольшие по несколько машин группки проскакивали быстро через город, да обратно летели машины с замазанными зеленым красными крестами на бортах и растрепанными бронежилетами, свисающими с окон.

Побурлив немного, город успокоился, лишь больше стало людей в форме у придорожных магазинов. Бизнес, наоборот, пошел в гору, появилась возможность войти в дело по продаже военной формы и снаряжения из Китая, запчастей для дронов и вообще всякой мелкой околовоенной электроники. Удалось сменить машину, правда, вместо «баварца» пришлось взять нового, но очень упакованного «китайца». Сменился и дом, а за одно и жена. Немного раздражало, что пропадали, уходя в военкомат, одноклассники и знакомые, но они были из тех, кого часто в компаниях и за глаза презрительно называли «ватными патриотами». Да, немного напрягали люди в магазинах в военной форме. Напрягали их глаза, какие-то презрительные и со стальным усталым блеском. Бесили их грубые, в порезах и с въевшейся грязью руки. Запах пропотевших тел, смешанный с каким-то незнакомым ему запахом химической гари или пороха.

И он не понимал, как эти невзрачные с виду, какие-то нескладные в форме мужики презрительно смотрят на его атлетическую фигуру, затянутую в модный сейчас тактический костюм ведущего бренда, не чета их потрепанной, уставной «цифре». Но мужики не конфликтовали, да и он старался не задерживаться рядом, проходил мимо. Шли месяцы, потом прошел год и еще один. И военные примелькались, и все вошло в свое русло. Где-то кто-то болтал о долге перед Родиной, что-то прилетало в Москву и Питер, но его это не касалось. И вот однажды утром с непередаваемым грохотом ударило тугим ударом взрывной волны. Блестящими брызгами на одеяло вылетел дорогой стеклопакет. В соседней спальне дико закричала жена. Дом содрогался, а на улице грохотали разрывы. Он судорожно заметался по комнате, ища модные и дорогие штаны. Выскочил на крыльцо, на окраине совсем не мирными салютами летали трассера и гремели очереди автоматов и пулеметов. За ним следом выскочила всклокоченная жена с ошалевшими от ужаса глазами. По улице с потушенными фарами пролетели несколько гражданских и военных санитарных машин. В глазах жены отражалось пламя пожара горевшего соседского дома. Там по двору призраками метались тени. Он схватил за руку жену, затащил ее в дом, и они нырнули в кладовку – полуподвал под красивой резной лестницей.

Несколько часов тихо просидели в кромешной темноте, прислушиваясь к звукам наверху. Утром, скрипнув дверью и шикнув на причитающую жену, он вышел во двор. Кругом была гробовая тишина, лишь шипели угли на руинах соседского дома.

Мысли в голове текли какой-то заторможенной, тягучей патокой: «Что произошло? Где все? Что делать?» Пока марево мыслей ползло по нейронам мозга, в конце улицы, озираясь и водя по сторонам тонкими стволами чужих автоматов, появились солдаты с желтыми и синими лентами на касках и форме.

– Чужие! – мысль прорвалась через тягучее месиво в голове.

– Ну и что? – пропищал какой-то голосок в голове.

– Ты же не военный, ты мирный, плюс они уже почти «европейцы». Да и не сделал ты им ничего плохого, – уже увереннее сказал голос.

Взгляды его и одного из солдат встретились. Он видел лишь блестящие противоосколочные очки, точно такие же, как лежали у него на тумбочке. Он их носил, чтобы подражать современной моде. Солдат вскинул автомат, направив на него ствол. Руки сами поползли вверх и идиотски вытянулись на всю длину к небу, будто он толкнул хороший вес штанги в фитнес-зале.

Солдат подал знак своим, и три пары скрытых черным крепким стеклом глаз уперлись в него, уродливо задравшего к небу руки.

– Как киборги неживыми глазами смотрят, – подумал он.

– Ну и чего боишься? «Европейцы» же, – твердо сказал голос.

Сдвинув его в сторону, на крыльцо робко высунулась жена, одетая в мятый халат. Солдаты настороженно дернулись, один присел на колено, направив автомат на крыльцо. Потом они как-то странно заулыбались, переглянулись черными стеклянными глазами и, оглядываясь и водя стволами автоматов, двинулись к калитке.

Жена, ойкнув, скрылась за дверью. Солдаты вошли во двор и, опустив стволы автоматов, двинулись по тропинке к дому. А он продолжал стоять истуканом и лишь краем сознания отмечал шевроны с флагами на груди и плечах солдат. Великобритания, США, что-то прибалтийское – мозг отказывался точно вспоминать. Двое прошли мимо него, как мимо памятника в парке. А третий, с так и не вспомненным цветом флага, походя, двинул его в живот прикладом. Боль вспыхнула адовым огнем и перехватила дыхание. Солдат грубо взял его за шкирку, повернул в сторону входной двери и обидным пинком под зад втолкнул в квартиру. Упав от боли на пол в коридоре, снизу он увидел дорогие американские ботинки солдата, сидящего по-хозяйски в его кресле-качалке, с американским флагом на передней пластине бронежилета. Второго солдата не было видно, лишь раздавались невнятный шепот и шорох в соседней комнате. Боль стала отпускать. И он попытался встать. Но солдатский ботинок прижал его голову к полу. В комнате завозились, и раздался истошный крик жены, треск разрываемой ткани и хохот. Он рванулся из-под ботинка, схватив его двумя руками.

Солдат вывернул ногу, и тяжелый удар кованого приклада обрушился на голову. Последнее, что он слышал, – женский крик, переходящий в нечеловеческий визг, и грубый хохот трех солдатских глоток. В сознание он пришел от кашля: дым, заполнивший дом, забился в нос и легкие. Ничего не соображая, он пополз в ту сторону, откуда еще тянуло свежим воздухом. Выпал на крыльцо. Фирменная дорогая майка расползалась от жара и жгла кожу. Боль была как будто из далека. Голова кружилась, а перед глазами летали огромные яркие шары, грозясь заполнить сознание. Его вырвало, он стоял на карачках и блевал, а из окна комнаты жены рвалось пламя. Ползком, напрягая сознание, выбравшись во двор за калитку, упал на холодную землю и, глядя снизу, увидел старенькую «Ниву» родителей, стоящую на подъезде к дому. «Мама», – по-детски прошептали губы здорового мужчины, лежащего на асфальте. Глаза расширились от ужаса и почернели от осознания, бледное окровавленное лицо заострилось и стало черным. «Нива» стояла, осев на пробитых колесах. Лобовое стекло, покрытое сеткой звездочек пулевых отверстий, не позволяло увидеть, что за ним: у открытых нараспашку дверей, в лужах черной крови лежали тела матери и отца. Сознание спасительно отключилось. Что было дальше, он помнил отрывками. Придя в себя, услышал опять грохот близких разрывов и заполошных очередей. Тупо, как робот, встал, пачкаясь в крови, затащил тела во двор. Помнил, как руками и чем-то подручным на дорогом канадском газоне рыл могилу, ломая ногти на пальцах и не чувствуя боли. Как лежал на могильном холмике, согревая своим телом могилу. Как ползал по обгоревшим руинам своего дома и выбирал из пепла то, что осталось от тела жены. Опять копал, теряя сознание или проваливаясь в какую-то дрему. Как говорил с теми, кого уже нет. Говорил с холмиками свежих могил.

Он не помнил, как его нашел невзрачный солдат в уставной «цифре». Такой неказистый, с раскосыми глазами, но настоящим, железным, пахнущим порохом, боевым автоматом и магазинами, набитыми патронами. Не помнил, как вцепился в автомат и пытался его вырвать. Но солдат грубо отбросил его от себя, жестко одернув: «Поздно. Раньше надо было». Плохо помнил, что потащился за солдатом, а тот его не прогнал. Потом они долго бродили по лесу, ночевали в канавах и под деревьями. Солдат собирал вокруг себя таких же гражданских с потерянными взглядами и молодых других солдат, и все солдаты, даже почти мальчишки, были с оружием. Солдат вывел их к своим на пятый день. Попрощался, запрыгнул в такой же неказистый уазовский пикап и умчал. А они остались стоять разноцветной цветастой кучкой. И он думал, а есть ли смысл теперь жить. А потом решил: есть. Жить, чтобы мстить. У него появился Долг! Было это? Не знаю, может. А может быть? Может! Может быть с каждым, кто считает, что его хата с краю! Она не с краю, она – следующая!

Долг. Золотой час

Помните определение врачей скорой помощи «золотой час»? Это то короткое время, за которое больного с критическим для организма повреждением необходимо доставить к врачу. Золотой час – это огромный шанс выжить и спасти жизнь. На войне все то же самое. Тут свой «золотой час». Чем быстрее раненый боец попадет в руки врача-специалиста, тем больше у него шансов выжить, вернуться в строй, сохранить ноги и руки. Есть здесь и своя скорая помощь. Она не сверкает проблесковыми маячками, не воет ревунами и крякалками, она, наоборот, старается стать невидимой. Подползти, подкрасться к истекающему кровью товарищу, оказать первую помощь, а потом, часто на себе, вытащить человека в безопасное место. Почти всегда под вражеским огнем, гудением боевых дронов, разрывами летящих с неба ВОГов и «эфок». Здешняя скорая помощь – это линейные санинструкторы подразделений и медрота. Многие за годы СВО побывали в госпиталях и медицинских батальонах. Многие волонтеры и руководители посещали там раненых, а вот медроты зачастую сложны для посещения гражданскими. Медрота – скорая помощь на войне, передовой рубеж спасения жизней. Их фронт там же, где ЛБС, на минимальном удалении от передовых подразделений. И многие медики там и стоят, на своих передовых рубежах.

Только что освобожденный населенный пункт: от домов остались лишь кучи строительного мусора. Некоторые дома еще дымятся серым дымом пожаров. Черными густыми тучами стоят столбы дыма от догорающих машин и бронетехники. Гул артиллерии монотонен и постоянен. Если в тыловых районах с непривычки непроизвольно вздрагиваешь от нечастых выстрелов тяжелых орудий, очень уж диссонансен грохот на фоне мирных звуков, то здесь иногда нет времени у мозга различать и отделять выходы от прилетов. Гул стоит все время. С неба из камеры квадрокоптера село выглядит серым мусорным пятном на фоне зеленых полей и темно-зеленых, ярких лесопосадок. Дома, цветущие сады во дворах со старыми развесистыми яблонями и вишнями война превратила в груды ненужного мусора – серое пятно оставленного человеком дерьма на зеленом покрывале Земли. Знаете, видя это, осознавая, что это опять на НАШЕЙ земле, я, забыв про человеколюбие и Бога, мечтал об одном: чтобы в такие пятна превращались города и деревни США, Великобритании, Франции, Германии. Всех тех, кто разжигал и финансировал все войны на планете. А тот, кто поспешит меня осудить и обвинить в человеконенавистничестве, должен сам своими глазами увидеть руины всех этих Ивановок, Семеновок, Петровских, а главное – осознать, что все они – наша земля, где жили наши люди, и раз в 100 лет этой горой зловонного мусора становятся наши дома, а приходит все это уже более 300 лет с Запада.

На сером пятне иногда перебежками проскакивают, изредка зыркая в синее небо, фигурки солдат. Перебежка – фигурка скрывается в куче руин, выжидает, еще перебежка, и так рывками до цели. В село ведет единственная дорога, как и многие здесь, названная дорогой смерти. Вдоль рыжего, пыльного полотна проселка – черные, присыпанные будто пудрой дорожной пылью, остовы разбитых, сожженных дронами и артиллерией машин. Большая часть этих машин – это не боевая техника. Броню уже давно не ведут по дорогам, ее сейчас вообще почти не используют – больно жирная и медлительная цель. Большая часть погибшей здесь техники – это «буханки», «Патриоты» и «Уралы», эвакуационные машины, на которых везли раненых. Да, для врага нет разницы, и красных крестов на машинах эвакуации здесь давно не рисуют – это для врага приоритетная цель. Важно – не ранить, важно – убить, добить раненого, убить врача. Врач для врага – это не человек, спасающий жизни, это ценный специалист, на подготовку которого затрачено много времени и большие средства. Это экономика войны.

Сереет небо. Закатное солнце уже опустилось за горизонт, и лишь узкая полоса еще багровеет в дали, наполняя все вокруг призрачным серым светом. Тишины нет и не будет, лишь немного спал накал грохота орудий. По заросшим кустами кюветам к селу приближаются люди, увешанные баулами, сумками и рюкзаками. Пот, пропитав футболки и кевлар бронежилетов, из-под шлемов по спине льется ручьем.

Кроме баулов и мешков, есть еще что-то непривычное в этих фигурах – оружие, которое они несут не как солдаты. Для солдата автомат – это жизнь. Автомат всегда рядом, всегда в готовности. Солдат всегда подсознательно касается автомата руками. Солдат проверяет, рядом ли он, успеет ли он его выхватить. Люди, идущие к деревне, автоматы держат непрофессионально. Оружие просто висит, как необходимый атрибут военного. Это не их инструмент. Идут медики. Группа ныряет в замаскированный в развалинах проем и скрывается в уцелевшем подвале. Зашли «по-серому», как тут говорят.

Приглушенное землей тарахтение генератора, тусклый свет нескольких ламп на свисающих под потолком проводах, запах сырости, лекарств, пота и крови. Этот непередаваемый запах полевого лазарета запоминают, наверное, все, кому довелось побывать в полевых СЭПах. Этот тугой, тягучий как кисель запах хуже трупных миазмов, потому что погибшим все равно, а здесь – граница жизни и смерти, и живые в сознании это понимают. Тарахтение генератора заглушают стоны, мат, бряцание хирургических инструментов.

Врач с позывным «Глобус» сутки, не смыкая глаз, работает с ранеными. Он здесь ловит тот самый «золотой час». Скольких он спас? Скольких спасли они, врачи, не побоявшиеся по дороге смерти прийти сюда и работать здесь под разрывами и вечным приглядом механических птиц, начиненных смертью? Десятки, сотни, а за войну – тысячи бойцов, поймавших свой «золотой час». Наголо бритая голова Глобуса склоняется над очередным раненым – здесь нельзя провести серьезную операцию. СЭП напоминает маленькую швейную или скорняжную мастерскую, которые во множестве наполняют подвалы жилых домов в городах. Что-то вяжут, что-то зашивают, что-то отрезают. Только это что-то – живые люди. Пока, слава Богу, живые. Глобус в жизни – веселый, всегда улыбающийся и позитивный молодой мужик, здесь – совсем другой, здесь он работает. Кандидат медицинских наук, занимавший высокую должность в медицине у себя на Родине, специалист высокого класса, здесь, на фронте, реально по зову сердца. Дома – семья и любимая работа. А здесь, в подвале, – призвание. Призвание – спасать! Их таких здесь много, простых и не очень, врачей, медсестер, фельдшеров, пришедших с благополучной гражданки. Пришедших, чтобы самим, рискуя жизнью, выполнять свое призвание, спасать жизнь другим. В моем понимании, в этом разбитом подвале, пропитанном болью, под грохотом постоянной канонады собралась настоящая элита медицины. Именно те, для кого призвание – спасать. А еще у военного врача две Присяги: Присяга солдата перед Родиной и клятва Гиппократа перед человечеством. И здесь знают – нарушить нельзя ни одну.

Кто они?

У многих из нас, граждан некогда большой страны СССР, до сих пор в голове и душе непонимание: как так, люди с русскими корнями, с русскими именами и фамилиями стреляют в нас, желают нам смерти и гибели, жестоко пытают и казнят наших солдат, попавших к ним в лапы? Кидают в застенки и мучают таких же русских на своей же территории за то, что они хотят говорить на русском, на своем родном языке. Как относиться к ним? Единый ли мы народ? Ну как не единый, если у большинства из нас в России есть хоть какие-то, но родственники на территории бывшей УССР. Если кто-то из наших прадедов отдал жизнь или прошел с боями, освобождая эту землю, почему она вдруг стала чужой? Если вернуться на 30 лет назад, когда мы были одной страной, то, по сути, казалось бы, мы ведем сейчас гражданскую войну. Так ли это? Нет, не так! Гражданская война, в моем понимании, это когда две части одного общего народа борются между собой за свой истинный, по их мнению, но самостоятельный и суверенный путь развития своей страны. Мы же воюем с предателями! Да, с предателями, с современными «власовцами». Именно «власовцами», я не оговорился, а не «бандеровцами». Бандера, Шухевич, УПА и прочая мразота при всей их изуверской и извращенной сути реально хотели направить окраину по-своему, пусть кривому, но суверенному пути. Теперешние кровососы не знают и не стремятся к суверенитету. Их путь указывают западные кураторы. Они не имеют ничего своего, суверенного. Мы воюем не с Украиной и украинцами, мы воюем с предателями Земли Русской. Эти предатели, как и 80 лет назад, – Власов и его шайка, которые купились на власть, деньги и посты в оккупационной администрации и предлагают своему народу не свои, а в очередной раз вытащенные из-под полы протухшие западные ценности: псевдодемократию, содомию с однополыми браками, церковь, утратившую не только веру, но и простые человеческие приличия, власть сильного, лжесвободу и т. д. Ведь все то же, что было 80 лет назад, что декларировалось «власовцами» в их воззваниях, декларируют предатели на Украине и сейчас.

«Место Русского народа – в семье европейских народов. Его место в Новой Европе будет зависеть от степени его участия в борьбе против большевизма, ибо уничтожение кровавой власти Сталина и его преступной клики – в первую очередь дело самого Русского народа», – смоленский манифест Власова, декабрь 1942 года.

Все то же самое. Место в семье Европейских народов надо заслужить. Заслужить предательством, отказом от своих корней и суверенитета, от своих традиций и укладов, от родного языка, убийством своих братьев, да и отцов с матерями, зачастую отказом от Родины. Так что не со своими мы воюем, а с предателями. Предавшими русское и готовыми хоть в прислуге, но с новым барином. Да, не все там такие. Есть те, кто, как партизаны в густом лесу, ждут освобождения. Но с каждым днем их все меньше и меньше. Репрессивный аппарат СБУ работает куда эффективней хваленого «гестапо», хорошие у них учителя, оттуда же, из-за океана. Только вот если военнопленные имеют право на снисхождение, то предатели такого права лишены!

Встреча

Машина с водителем ушла на большую землю своим ходом. А я решил еще раз сыграть в орлянку с военной доставкой: вертолеты, самолеты. Типа так быстрее и не надо сутки трястись. Эта игра с военными обычно может затянуться на несколько суток. Ты можешь вместо Москвы оказаться, например, в Севастополе или Питере, в зависимости от задачи, которую получит экипаж борта, на который ты должен сесть, но каждый раз надеюсь и почти все время в эту лотерею проигрываю. Так было и в этот раз. Самолет вместо Питера сел в Подмосковье, на перекладных в ночи я добрался до Москвы, а дальше – чемодан, «Сапсан», Питер.

Очень сложно объяснить чувства, когда несколько часов назад ты был на войне, и вдруг разом, как в сказке, оказываешься в мирном, залитом весенним солнцем огромном городе с миллионами куда-то спешащих людей. Мозг отказывается осознавать, и иногда мне кажется, что это сон, и я прямо убеждаю себя, что это реальность. Мы по-разному себя здесь ведем в первое время. Многие поначалу озлобляются, всячески подчеркивая свою причастность к войне и противопоставляя ее тыловой жизни обывателя. Те, кто давно на войне и не раз был в отпусках, привыкли и вообще не обращают внимания, поскорее стараясь сделать свои дела, не отвлекаясь на душевные терзания. А я люблю наблюдать. Наблюдать за реакциями, за людьми, их жизнью. Смотреть как бы со стороны, из триплекса сгоревшего танка, из амбразуры засыпанного разрывом дзота, из оплавленного иллюминатора рухнувшего в лесополку вертолета. Наблюдать, смотреть на людей глазами их погибших и оценивать, за кого они погибли и отдали жизнь. За чье счастье? Достойны ли живые?

В Москве в метро люди вообще никогда не идут спокойно: в метро все бегут, и зазевавшегося жителя глубинки тут просто снесут или течением вынесут туда, где он не собирался оказаться. Если таких жителей несколько, они островком разрезают плотный поток пассажиров под чертыханья и шипение «москвичей». Выйдя из поезда на станции «Комсомольская», я уже было нырнул в поток пассажиров, когда краем глаза увидел подобный островок из людей. Островок был зеленым, выпадавшим из общего пестрого потока людей в по-весеннему яркой одежде. Я притормозил, выпал из потока и стал пробираться к такому родному, зеленому островку. Причем только позже я понял, что порыв мой был абсолютно подсознательным. Ну что ты спросишь не с того ни с сего у незнакомых военных? Просто где-то в глубине дернуло: может, помощь нужна, совет или еще что-то. Настолько мне показался чужеродным в этом пестром потоке небольшой островок из четырех молодых солдат в тамошнем «мультикаме». Мой первый порыв подойти остыл. Я встал в сторонке от ребят и потока и стал наблюдать.

Молодые парни, наверное, заключили контракт после полугода срочки. Еще интересный момент: как много можно сказать о военном человеке по форме. Комки не новые, выгоревшие и потертые на коленях и локтях – значит, не тыловики. Форма не новая, но чистая и ухоженная – значит, и сами не чмошники, и командир на месте. Форма подогнана по фигуре, но не в облипку, лишних висюлек и прибамбасов нет, но все необходимое навешено. Короче, парни из нормального боевого подразделения.

Ребята стояли, озираясь также, как еще несколько часов назад стоял и тупил я, попав на станцию метро. Людской поток обтекал их, люди изредка поднимали глаза, отрывались от планшетов, смартфонов и книг. Молодые люди, столкнувшись взглядами с военными, тут же изменяли траекторию движения и снова опускали взгляд. Часть людей взирала равнодушно. Кто-то проходил, даже не замечая. Девушки большей частью смотрели с женской заинтересованностью. Люди пожилого возраста – с болью и как бы извиняясь за что-то. Может, за то, что по нашей вине, вине нашего поколения, парням выпала война. Знаете, это были не супермены, не блестящие качки из фитнес-центров, это были обычные парни из глубинки, но я любовался ими и жалел, что мне уже не 20. Столько простой мужской стати, гордости и самоуважения было в этих парнях. Столько независимости и уверенности в своих силах, в своих товарищах, в своей правоте. Их зеленый островок прямо светился среди людской реки.

Спустившись с эскалатора, молодая мама вела и постоянно дергала за руку пацаненка лет 5–6, который, как дорогой трофей, на вытянутой руку впереди себя нес палочку с еще не открытым мороженным типа «пломбир». А мама громко сетовала, что в метро он весь обляпается и испачкает одежду и себя, что нужно встать, постоять и скушать мороженое. Глаза пацаненка светились счастьем и бегали в поисках этого заветного места, где уже можно будет встать и скушать дорогое сердцу лакомство. Блуждая по залу глазенками, мальчонка в море пустых, занятых собой глаз столкнулся с единственным тут живым взглядом солдата. Я наблюдал это, как в кино, смотрел, прислонившись к колонне и почти слившись с ней, боясь своим заинтересованным взглядом спугнуть искренность глаз мальчика и солдата.

Вот по-детски восхищенный материнским подарком и предчувствием скорого лакомства взгляд ребенка останавливается и ныряет в снисходительно-суровые глаза молодого солдата. Вот холодный взгляд мужика становится по-детски задорным и бесшабашным, вспоминая свое не такое далекое детство. Солдат задорно подмигнул малышу. А взгляд мальчишки утрачивает детскую, такую милую восторженность, суровеет, становится по-мужски осознанным. Мальчик как-то даже вытягивается, приосанивается, гордо вскидывает голову. Выдергивает из ладони зазевавшейся, болтающей по телефону мамы свою ладошку и, рассекая людской поток, идет к солдату, неся в вытянутой руке свое мороженое. Я наблюдал, что шел мальчик по взгляду, их глаза соединились натянутой нитью. Малыш подошел и протянул мороженое солдату: «На!» – с детской непосредственностью произнес малыш. «Спасибо!» – ответил солдат, покопался в кармане и достал какую-то солдатскую мелочь и подал ее пареньку: «Это тебе!» «Спасибо!» – по-взрослому, сунув безделушку в карман, ответил малыш. Парень протянул руку, малыш – свою маленькую ладошку. Подоспевшая мама молча смотрела на этот мужской диалог, не вмешиваясь, видимо, по-женски, подсознательно, на основе каких-то исконных вещей, в наш феминистический век осознав, что сейчас не надо вмешиваться в диалог двух мужчин. Они пожали руки без сюсюканий, мусюканий и «ути-пути». Малыш повернулся к маме и по-мужски взросло сказал: «Пошли!» и подал матери руку. Мне показалось, уже не мама ведет малыша, а маленький мужичок ведет свою мать, готовый защитить ее во что бы то ни стало.

Я пошел вслед за ними и, проходя мимо бойцов, кивнул парню с мороженым. Парни, окинув взглядом мою пропыленную форму, шевроны и рюкзак, признав своего, тоже кивнули в ответ. Старший, с мороженым в руке, повернулся к своим и сказал с каким-то надрывом: «Было бы можно сохранить, сохранил бы на всю жизнь этот подарок!» А я шел на вокзал и думал, что сегодня маленький мальчик, наверное, совершил первый настоящий мужской поступок, а солдаты поняли или до конца осознали, за что мы воюем и за кого.

Кто убийцы?!

Фронтовой пункт управления живет своей жизнью. Здесь, глубоко под землей, в нескольких километрах от «передка» не слышны разрывы. Вернее, слышен иногда общий тревожный гул фронта, когда сверху открывается дверь, и очередной посыльный спускается вниз. Здесь мозг и мысли передовой. Нейронными импульсами к рукам и ногам, подразделениям летят распоряжения и команды. Шипят и хрипят радиостанции, заливаются трелью телефоны закрытых линий, мерцают мертвенно-бледным, неживым светом мониторы экранов.

Подчиняясь шипящим, матерящимся, орущим нейронным связям мозга, где-то далеко, харкая кровью, воя от боли, орут, стреляют, подрываются на минах, сгорают с воем в танках мускулы фронта – люди.

Несколько мониторов передают изображение фронта. В тишине неживой картинки пылевыми султанами вспухают беззвучные разрывы. Черным дымом с белым, бесцветным огнем горят танки и БМП. Где-то внизу беззвучно кричат и умирают люди. Несколько механических птиц мерно нарезают круги над полем боя, их стеклянные бездушные глаза с механическим шелестом крутятся, приближая и удаляя картинку трагедии, мужества, смерти. За экранами внимательно следят живые, усталые глаза офицеров. Команды, корректировки, мат, команды, цифры, квадраты, поправки – сумасшедший математический танец. Один из экранов фоном без звука транслирует круглосуточные новости. Иногда, чтобы отвлечь глаза, пробегаешь бегущую строку: акции, котировки, рынки, события в мире, встречи, переговоры, стихийные бедствия.

Неожиданно в привычный гул командного пункта врывается, нарастая увеличением звука в мониторе, голос столичного диктора: «Стрельба в Крокус Сити Холле. Есть убитые и раненые». В спертый воздух командного пункта, никогда не слышавшего автоматной стрельбы, из динамиков монитора врываются заполошные очереди. Мечутся фигуры и убийц, и жертв, крики женщин и детей, стоны раненых. Командный пункт замер. Там далеко и здесь близко, за холодным стеклом мониторов, умирали люди. Внизу, под взглядом стеклянных глаз дронов, оскалив зубы, в пыли и грязи с оружием в руках, кидая ствол влево и вправо, ведя огонь очередями, с матом и диким азартом солдаты уничтожают врага. И там, далеко, под очередями убийц, крича от боли, дети и женщины метались по задымленному, горящему зданию и гибли безоружные. Командный пункт молчал. В гробовой тишине раздавались далекие очереди в Москве, и эти очереди попадали здесь в нас и там, на передовой, в наших солдат. В этой тишине с хрустом разломался карандаш в кулаке командира.

«Всей артиллерии – огонь по выявленным целям», – с грохотом опустился на стол кулак. «Огонь из всего, что стреляет!» – медвежьим рыком проревела команда. И выдохнул: «За наших!»

Всю свою жизнь я связан с войной. Я хоронил солдат, женщин, стариков и детей, погибших более 80 лет назад, погибших в Чечне, Абхазии, Осетии и здесь, на территории моей страны, не придуманной врагами Украины, а на территории моей страны, где родился я и мой дед-украинец, на территории Советского Союза. Здесь я хоронил друзей, солдат, женщин, стариков и детей. И каждый раз у их могил я думал: почему люди, уничтожая друг друга, с ненавистью впиваясь в глотки, ни разу не подумали, кто их столкнул? Где эти обожравшиеся властью и деньгами кукловоды, которые в своих, ведущихся от скуки, играх используют жизни и судьбы? Почему их раз и навсегда не положить в эти ямы, заплывшие грязью и болотной жижей? Кто эти люди, спросите? Я знаю, потому что хорошо знаю историю. Корни вселенского зла столетие за столетием погружают мою страну (не важно, как она называется на данном историческом этапе: Российскую Империю, СССР, Россию) в пучину ада, ревущего огнем и металлом. Это зло там, на далеких Британских островах, в теплых кабинетах, там, за океаном, куда эти ублюдочные избранные семейства, обожравшиеся за столетия кровью упырей, перетащили часть своих капиталов и свое влияние. Веками эти снобы, рабовладельцы и убийцы пили кровь у моего народа, сталкивали лбами нас и французов, нас и немцев, нас и нас, и опять нас и немцев, и опять нас и нас.

Я надеюсь, что люди в мире когда-нибудь поймут: стоит лишь вздернуть на суку всех этих Ротшильдов, Рокфеллеров и иже с ними, всего несколько десятков упырей, брезгливо взирающих на мир из-за бронированных стекол, раздавить их, и на всей планете воцарится мир. Нет, еще надо напрячься и не допустить появления новых. Ведь именно эти вурдалаки в тишине своих роскошных кабинетов придумали и красиво изложили расизм, нацизм и прочие «измы», в своей основе противоречащие человеческой природе и всем известным на земле религиям. И когда наступит мир, когда перестанут убивать гениев еще в утробе матерей, человечество шагнет далеко в космос, избавится от смертельных болезней и будет жить. Но пока мы будем убивать исполнителей, мешать с землей тех, кто повелся на дармовой сыр в мышеловке, тех, кто хочет, ничего не делая, не учась, не работая, не творя, только по одному праву рождения считать себя способным отбирать жизни. Будем искоренять их с нашей земли, чтобы другим неповадно было. Чтобы жить, нужно созидать и творить, работать и учиться самому, своими руками и своей головой, а не приходить и отбирать все у слабого, потому что рано или поздно придет более сильный, вооруженный очередным «измом» из копилки вурдалака и отберет у тебя все, включая жизнь!

Вряд ли кто-то из старых упырей прочитает это эссе, но может когда-нибудь люди проснутся и поймут, что извечная идеология моей страны – это справедливость, и мы будем биться за справедливость, пока хоть в одном из нас живет Русский дух!

«По-серому»

С опорника выходить решили «по-серому», то есть пешочком до места, где пересесть в технику по ночи, чтобы двигаться на машине. «По-серому» – это значит на рассвете. Вот очень тонкое время, новое время суток, которое привнесла в нашу жизнь война. Это не совсем рассвет. Все же рассвет – это уже минимум красная полоса на горизонте разделяет небо на черную ночь и яркий день, когда алый шар солнца, невзирая на любую возню человеков на этой планете, появляется на небосклоне и дарит живительный свет миру. Рассвет ты как-то подсознательно чувствуешь, и вся природа вокруг, заклеванная грохотом войны, просыпается. Ну, как вся, не вся, а та, что осталась в живых. А «по-серому» еще надо поймать. Поймать выращенной на войне своей или товарищей чуйкой. «По-серому» наступает, когда скрытые во мраке ночи предметы не проступают в темноте, а только приобретают очертания. Когда темная, как чернила, южная ночь начинает становиться прозрачной, то есть сереет. Почему в это время? Тому разные причины. Первая – говорят, что приборы наблюдения дронов в это время наименее чувствительны. Вторая – это время собачьей вахты, когда человеку больше всего хочется спать, и его внимание наиболее притуплено. И третья – обычно в это время происходит смена ночного дежурства.

Петляя по убитому лесу следом за сапером, по кругу обходя пятна отработки «кассет», вышли к машине. Отдышались, быстро закидали в салон снаряжение, проверив, что лампочка питания на объекте РЭБ горит (все равно другого метода убедиться в работоспособности у нас не было), попрыгали в машину и полетели. На старте с нами связался сапер и предупредил, что участок дороги в таком-то квадрате ночью обработали кассетами, и надо свернуть, загнув не хилого кругаля. Водила принял – в пути! Из-под прикрытия леса на опасный участок вышли уже на рассвете. Прямая дорога по «открытке» километра два, и в нескольких сотнях метрах впереди, насилуя движок и мосты, воя на весь мир своими железными мышцами, пер «Урал». Выскочили, помчали за ним, тоже надрывая движок, чтобы догнать его пыльный шлейф и хоть немного прикрыться им. Шлейф догнали. Впереди хлопок, огненный шар, водила уходит на обочину и успевает укрыться за разгорающимся кузовом «Урала». Счастье. Водила чуток побитый мелкими осколками, напуган, но цел! Дрон ударил в кузов, видимо, оператор думал, что в кузове личный состав, или БК, надеялся на больший ущерб, наверное, поэтому же фактору выбрал «Урал», а не пикап. Водилу – в машину к себе, уже сверх нормы. На секунду все замирают. Выскочить из-за хоть условного, но укрытия напрямую, осознав, что теперь ты единственная цель, – та еще дилемма и испытание. На секунды все замирают, слышно только, как трещит, разгораясь, «Урал». Пламя начинает плеваться брызгами огня, что-то уже падает в опасной близости от машины. Стекла нагреваются от жара. Запах гари наполняет салон. Старт. Пикап выскакивает из-за подбитого «Урала», начинает разгоняться, надсадно завывая мотором, небо рождает алый шар солнца, заливая мир светом, рождается новый день. Надсадный вой мотора напрягает, пейзаж проплывает мимо окон просто убийственно медленно, мотор не тянет. Водила просто стонет: «Не тянет, на двух цилиндрах едем, только бы не умер».

Как передать, что чувствуешь, осознавая, что ты – цель? Просто тупая, безмозглая мишень на стрелковом полигоне, которая движется с понятной для хорошего стрелка скоростью, по понятной для него, стрелка, траектории? Да не передать этого. Шесть пар глаз впились в стекла в направлении противника, хотя прилета можно было ожидать с любого направления. Шесть пар глаз, цепляясь за предметы на улице, отталкивались от них, стараясь ускорить движение раненой машины. Шесть спин, лбов и промежностей вмиг вспотели в холодной машине, и из-под шлемов на глаза потек пот. Шесть дорожек от душ к небу понеслись к Святителю с молитвами, кривыми неписанными ни в одном молитвеннике молитвами с единственным обращением: «Спаси! Пожалуйста, прости и спаси!» Шесть пар рук побелели, вцепившись в автоматы, руль, подлокотники машины.

Шесть душ, утрамбованных в консервную банку автомобильной жести, как мотыльки бились в этой жестянке, прося, умоляя о спасении. Одна надежда светилась у всех в глазах, новый чудо-РЭБ и Бог. РЭБ сработает, если позволит Бог! Господь управляет всем в этом мире, включая РЭБ. Он опять услышал. Чихая и воя мотором, пикап вполз в лесной массив и повернул под 90 градусов от передка в тыл. Шесть пар легких одновременно хлопнули всеми своими бронхами и трахеями, выпуская скопившийся в них воздух, – выдох. Шесть сердец, до этого приостановив ритм, забившись, понеслись вскачь, разгоняя в крови тонны адреналина, бледные лица вспыхнули красными фонарями, новые волны пота потянулись по спине под бронежилетом. Протянув вглубь территории еще несколько километров, мы свернули под навес из масксети. Вывалившись из машины, осмотрели и подмотали, где надо, водилу «Урала». Руки и губы тряслись, не желая прикуривать. Закурили так, что первую затяжку шести пар легких, наверное, слышали в Киеве. От кузова, куда пошел зачем-то своим водила, раздался дикий истерический хохот. Нехотя подтянувшись к корме пикапа, все шестеро замерли, а потом разом заржали, вспугнув редких выживших птиц.

Лампочка питания станции РЭБ не горела.

Холод

Ветер порывами швыряет в лицо пригоршни жесткого мелкого снега. Пасмурное серое небо будто рухнуло на город, затопив улицы и переулки промозглостью и холодом. Люди, кутаясь в теплые курки и шубы, передвигаются словно пингвины, нахохлившись, подняв воротники и нахлобучив поглубже шапки. Тела в движении напряжены, наклонены вперед, борясь с ветром. Холод и сырость, как живые, просачиваются через рукава и воротники, заползают подмышки и холодят грудь. Снежные заряды бьют в лицо, пытаясь ослепить, сбивают дыхание и хлещут по щекам. А кто-то из горожан, уже добравшись до цели, скинув теплую одежду, укутался в уютное домашнее тепло, задумчиво глядя на метель за заледеневшим стеклом, обнимает ладонями горячую кружку с кофе и счастливо думает о мире. Холод, как нам кажется, мы испытывали адский холод на замороженных зимой улицах мирных городов и сел. Мы вспоминаем год за годом, какой же год был холоднее и морознее, как мы утеплялись и как боролись с морозами, обманывая природу. Но мы не понимаем и не ощущаем настоящий ХОЛОД. Мы не осознает, что есть место, где ХОЛОД ходит под руку со СМЕРТЬЮ, и здесь его не обмануть, здесь с ним можно только бороться, и либо победить, либо умереть. Где это место? Заполярье? Северный или Южный полюса с их ледяным безмолвием? Нет, это место – Война!

Надувная лодка, борта которой вместо воздуха набиты монтажной пеной, приняла на левый борт близкий разрыв, поднявший грязно-зеленый столб мутной воды. Приподнялась и, вышвырнув ненужный ей экипаж в ледяную декабрьскую воду, хлопнув плоским дном по неуспокоившейся еще поверхности, медленно, но сама по себе поплыла, влекомая течением. Один боец из экипажа, оставляя на мутной зеленой поверхности багрово-черное пятно крови, блеснув задней плитой бронежилета, словно черепашьим панцирем, медленно исчез в стылой воде. Второй отчаянно тряс головой в тяжелом шлеме, яростно отплевываясь, борясь с враз потяжелевшей от намокшей формы, таким непослушным теперь, скованным холодом телом, яростно махал руками, пытаясь грести. Судьба улыбнулась: под ногами, скользя, чавкая илом, прощупалось дно реки. Улыбнулась? Или вручила еще несколько минут или часов мук и испытаний, чтобы потом все равно погасить эту хрупкую жизнь?

Трясясь, как в лихорадке, от пережитого ужаса и дикого ледяного холода, расталкивая небольшие намерзшие у берега льдины, человек выполз на берег и упал. Тяжело дыша, выплевывая из хрипящих легких белесые облачка пара, он на четвереньках пополз, хрустя замерзшими, ломкими стеблями речной травы. Встал, пригнулся, побежал, словно беременная каракатица, отдышливо харкая мерзлым воздухом. Страх и холод гнали его дальше от берега, где грязными столбами разрывов вставала смерть.

Он бежал, брел, потеряв счет времени и метрам. Сквозь гул крови в ушах он услышал шелест винтов электронной смерти и нырнул в черный зев земляной дыры на месте разбитого в щебень строения, притулившегося на берегу хутора. Рухнул на острые камни и пополз огромным червем, разрывая тонкие тактические перчатки и срывая в кровь пальцы и колени. Он полз, страх гнал его вперед, в темноту и, казалось бы, такую спасительную тишину. Хлопок – яркий огненный шар сгорающей взрывчатки. Тугой удар взрывной волны пихнул резко вперед, жестко приложив о невидимые в темноте обломки. Секундный жар дохнул в затылок, будто демон лизнул огненным языком. Облако поднятой пыли наполнило, к счастью, оказавшийся длинным подвал. Ему опять повезло – дрон отработал о балку на входе, направив всю силу взрыва параллельно земле. А человек к этому времени уполз достаточно далеко от эпицентра. Он остался жив, но теперь в пыльной темноте его поджидал ХОЛОД!

Когда пыль осела, он понял, что вход частично завален рухнувшим перекрытием, только небольшое серое пятно размером с человеческую голову маячило вдали, делая темноту не черной, а серой. Пытаться выбраться сейчас означало привлечь внимание летающей смерти. Поерзав немного среди обломков на полу, он привалился к стене, поднес онемевшие руки к лицу, скинул уже ненужные разодранные перчатки и стал дышать в сложенные колодцем ладони.

Мокрая форма обжигала тело, которое то и дело пробивала дрожь озноба. Он продолжал тяжело дышать в ладони, а дрожь уже не накатывала, она лихорадила тело, обожженное холодом и отравленное адреналиновым откатом. Дрожа и стуча зубами, как древний телеграф, он скинул бронежилет, шлем, начал стаскивать тяжелую, липкую одежду. В серой мгле подвала синевой отливало трясущееся человеческое тело. Выдавив из одежды сколько смог ледяной, пахнущей тиной черной жижи, трясясь всем телом, человек начал натягивать на себя одежду. Одевшись, он опять привалился к холодной стене, обняв себя подмышками, и немигающим взглядом уставился в светлое пятно заваленного выхода. Где был ХОЛОД? Холод был везде. Холод ледяными объятиями окутал тело, мириадами холодных игл пронзал, сводя судорогой мышцы. Холод проник в костный мозг, обосновавшись там, с ледяным спокойствием скручивал хрящи суставов. Холод полз по телу вверх в мозг и, спасительно убаюкивая, начал погружать человека в избавляющий от мучений, смертельный сон. Мысли, будто в ледяном крошеве, плыли в голове и слабо мерцали в мозгу: «Не спать, не спать». А Холод и Смерть убаюкивали: «Спи, спи, зачем мучиться, засни и уйди». Веки, налившись тяжестью, подрагивая, опускались, закрыв глаза. Дрожь отступила, расслабляя сведенные судорогой мышцы. Мысли, затихая, плавно текли неосознаваемым уже ярким потоком: дом, яркое солнце заливает все вокруг, мазком оскаленная пасть покрытого струпьями черепа вспыхивает перед глазами и хохочет в лицо. Человек вздрагивает, глаза распахиваются, онемевшее тело не слушается, он ползет к светлому пятну на черной бездне потолка. Опять ползет, спасаясь от смерти. Ползет по завалу, негнущимися пальцами шкрябает обломки кирпичей и бетона. Неуверенными, смазанными движениями откидывает их себе под ноги. Разогреваемые движением каменные мышцы, кажется, скрипят, как ржавые металлические тяги, адская боль наполняет тело, разгоняя замерзшую, почти застывшую кровь, сердце рвется и долбит по ушам, проталкивая эту ртутную массу по сузившимся сосудам. Мозг ревет раненым зверем: «Жиииитььь!» Он рыл, падал, почти отключаясь, вставал, заново разгонял почти умершее, замерзшее тело, корчился от судорог, сводящих, скручивающих в узел мышцы, заново толкая по ним кровь. Ему казалось, он ревел от боли, а на самом деле бессильно хрипел, будто гигантский черный крот, пробираясь к серому, а ночами чернильно-черному пятну неба.

Его случайно нашли на третий день. Свежий снег, выпавший днем, укрыл руины и ласково сгладил углы техногенного хлама из кирпичей, обломков бетона и арматуры. Проводник, ведущий успешно переправившуюся через реку группу, в тепловизор осматривая открытый участок разрушенного хутора, увидел легкое оранжевое облачко пара, вырывающееся из завалов. Он почти выбрался и отключился прямо под лазом, свернувшись в позе эмбриона. Только дрожащие веки и слабое дыхание говорили о том, что он еще жив. Сменяемая группа на обратном пути подхватила его скрюченное тело и, не разгибая, переправила его на наш берег.

Только в госпитале, накачанный лекарствами, он отключился, забывшись медикаментозным сном, а тело облегченно расслабилось, приняв свойственную людям гибкость. Белые иссохшиеся губы тоже расслабились, обнажая зубы то ли в улыбке, то ли в оскале на замотанном бинтами обмороженном лице. Лежащие с ним в палате матерые бойцы морщились и отворачивались, видя эту зловещую улыбку-оскал. А Холод? Холод поселился в нем навсегда, обосновавшись где-то в замерзшем навечно уголке мозга, а может, души. Холод этот он не может вытравить до сих пор. Странный, седой солдат с прозрачными, будто припорошенными снегом глазами и шрамами от отмершей кожи на лице, кутающийся в флисовую куртку на 30-градусной жаре. Он знает, что такое настоящий Холод.

Доротти

Много мы говорим про историческую память. Но мне кажется, реально существует еще и генетическая память. Память воина, солдата, бойца. Характер воина проявляется не только на войне, иногда война с самим собой сложнее всего. Иногда вернуться в мирную жизнь сложнее, чем подниматься из окопа под выстрелы, особенно если ты вернулся другим.

У палачей, которым убийство как процесс наскучило, есть традиция поиздеваться над человеком перед тем, как его убить. Так, наверное, они удовлетворяют свои извращенные фантазии. Есть и у хохлов расчеты дронов, которые, видя беспомощность человека перед машиной, начинают с ними играть. Дрон сначала гонит человека, добиваясь его истощения, а когда у солдата не остается сил, начинает, как шакал, кружить вокруг, дергаться, имитируя удар, но не врезается, а человек за это время умирает несколько раз. Измотав бойца, перед тем как окончательно сядет аккумулятор дрона, оператор направляет свою смертоносную игрушку в цель – и все. Дрон загнал его, измученного, полуобмороженного, в канаву под бревно и стал кружить, подлетая то слева, то справа от бревна. БК к автомату закончился, да и не смог бы он прицелиться в мечущуюся жужжащую машинку. Момент, когда оператор, сидящий за много километров от измученного человека, направил дрон убивать, он угадал. Успел прикрыться единственным, что было в руках, – спальным мешком. Вспышка, взрыв и темно. Пришел в себя, осознал, что жив и лежит в той же яме, под тем же древесным стволом. Понял, что ранен, и неоднократно. Как смог, перетянулся, перевязался и пополз. Сколько полз? Долго. Так долго, что уже не понимал, где он и куда ползет. Так долго, что уже не понимал, жив он или мертв, и главное, что лучше? Болтаться в море холода, грязи и боли или заснуть и не проснуться. Полз, уже не чувствуя рук, полз, терял сознание, приходил в себя, отрывал лицо от мерзлой грязи, видел серый полумрак вокруг и снова полз. Очередной раз он очнулся, а над ним качалось небо.

– Что нового? – подумал он.

– Наверное, от кровопотери совсем дурно стало. – Но небо все еще качалось из стороны в сторону, а впереди парила потная зеленая солдатская спина.

– Спасибо, мужики, – прошептал или прокричал он и поник на носилках. Ему опять повезло. Эвакуационная группа нашла его и вынесла. Пальцы спасти не удалось, обморозил на обеих руках, пока полз. Потом были долгие месяцы лечения и адаптации. Операции, часть из которых была уникальна, пересадки кожи, переливания крови следовали одна за другой. Кисти спасти удалось, за что отдельное спасибо врачам. А дальше – длительная реабилитация, и здесь уже спасибо семье и друзьям.

Русский парень с необычным именем – Доротти. Да, именно так – Доротти Горелов. Он снова работает, как и до войны, у себя дома в родном поселке Синявино Кировского района Ленинградской области. Управляется с манипулятором и водит машину. Не просит ничего для себя, но всегда старается помочь односельчанам. Так при чем тут генетика и история? Один из прадедов Доротти, красноармеец Новиков Антон Тихонович, 1913 года рождения, проявив стойкость и мужество, верный военной присяге, умер от ран в плену 26 ноября 1941 года, похоронен в воеводстве Ополье в Польше. В плену стойкость и мужество? Да, именно так, и большими золотыми буквами необходимо это писать о тех, кто умер от ран в плену. В бою страшно, но рядом твои товарищи, за тобой – тыл и огромная страна. А в плену? Голод, холод и смерть. А выход рядом, вот он: предай – и живи, будешь накормлен, согрет, и смерть отступит. Раненый в плену – значит, попал в плен не по своей воле, а по своей железной воле солдата он предпочел смерть предательству.

Второй прадед, Горелов Донат Александрович, воевал в финскую, пройдя ледяной ад 1939–1940-х годов. Не подлежащий призыву, он всю войну работал токарем на артиллерийском ремонтном заводе и писал картины. Человек, переживший боль и ужас войны, не разучился видеть вокруг прекрасное, не просто видеть, но и суметь передать эту красоту людям. Разве не передалось ли это качество и Доротти? Ведь и он смог вернуться с войны, чтобы жить, работать, любить. Любить жизнь, семью, близких, соседей. Любить Родину.

А почему все же Доротти? В честь деда. А деда – в честь героя гражданской войны в Испании Хосе Буэнавентуры Дуррути Думанхе, сражавшегося с фашистами плечом к плечу с советскими добровольцами за свободу своего народа и погибшего в боях за Мадрид. Немного переиначив на русский манер, деда назвали Доротти. Вот и живет рядом с нами почти испанец Доротти Антонович Горелов, русский воин, боец.

Почувствовать смерть

Всем, слышите, всем не дай бог почувствовать смерть и увидеть Смерть. Нет, не свою. Своя смерть – это избавление и переход для кого куда: для верующих – или в ад, или в рай, для атеистов – в никуда, в темноту. Смерть чужую. Не ту карикатурную старуху с косой, не мирную, тихую, пропахшую формалином и восковыми лицами с заострившимися чертами знакомых и незнакомых лиц, и даже не синюшный холод моргов. Смерть самую страшную – смерть на войне. Смерть, оскалившуюся обломками вывернутых, раздробленных костей, обмотанных грязью и изодранным обмундированием. Смерть, воняющую требухой осклизлых синих кишок, вываливающихся из распоротых осколками животов. Смерть, зияющую пустотой проломленных крупнокалиберными пулями черепов.

Смерть, собирающую на поле боя свою жатву, хохочущую сломанными в рукопашных челюстями, выплевывающую окровавленные сгустки зубов. Смерть, смердящую горелым мясом вперемешку с вонью топлива, пластика и горелого железа, скрючившуюся черными корками запеченной плоти, хихикающую сгоревшими, обнажившимися губами с белеющими на черном зубами.

Борт транспорта с грохотом падает на уборы: из кузова тонкой струей – черная, перемешанная с грязью, кровь тягуче падает на горячий асфальт. Из кузова – вой и стоны. Вой на одной ноте обгоревшего до черноты мехвода. Лопнувшая черная, обнажившая красное мясо кожа. Вой стальной спицей проникает через уши в мозг. Четверо хватают носилки. С боков каракатицами, с перекошенными от боли бледными лицами, неловко ползут «легкие». Ноги, руки, головы – под грязными бинтами. Черные от муки глаза. Стоны. Вой удаляется и обрывается за захлопнувшейся дверью приемного покоя. Солнце игриво блестит лучами, через пышную свежую листву пытается заглянуть в черный зев тентованного «Урала». Разогнать черное облако боли и муки. Стон, тяжелый и длинный стон. Санитар один тянет носилки. С края грязного полотна носилок черной слизью стекает черная нить крови. Стон не прекращается. Носилки подхватывают двое «легких», с натугой ставят их на асфальт. Из носилок на асфальт падает рука, сжатая до впившихся в кожу ногтей в кулак. Черные от крови бинты на животе и груди блестят от пропитавшей их крови. Не красным блестят, а черным, как гудрон асфальта, пятном. А из кузова – холод смерти. Бледное лицо, с кровавыми потеками в уголках рта. Стеклянные, отражающие небо глаза. Алые пятна крови на белом лице горят. Синюшные губы сжаты в тонкую полоску. Стон затихает. Во взгляде появляется осознание. Серые глаза наполняются небесной синью. Взгляд осознанный, ищущий. Наши взгляды встречаются. Его губы на секунду розовеют, как и лицо. Чуть дернувшись, уголки рта ползут вверх, обнажая в улыбке, покрытые кровью белые зубы. Кто это улыбается? Солдат или смерть? Стон переходит в булькающий хрип, из уголка рта тянется ручеек крови. Тело, будто в него вбили лом, выпрямляется на носилках и расслабляется. Взгляд стекленеет и отражает небо. Рука, лежащая на асфальте, разжимается. Носилки подхватывают и уносят.

Из черного зева кузова мне мерещится чья-то злая ухмылка. Через пятнадцать минут тишина тенистого двора принимает под сенью деревьев тихо о чем-то беседующих выздоравливающих, неспешно курящих. Улыбаясь чему-то своему, они довольно хмурятся от солнца, подставляя ему осунувшиеся, бледные лица. Гремя железом по разбитому асфальту, на каталке хромой санитар из выздоравливающих везет черный мешок. Раненые не отворачиваются, они замолкают и провожают взглядами санитара с каталкой. У входа на земле – носилки, покрытые коричневыми, высохшими пятнами крови. Смерть одного – трагедия, смерть миллионов – статистика для того, кто не видел и не чувствовал ее, чужую смерть.

Интервью

Интервью с медсестрой медицинской роты мотострелкового полка, ефрейтором Мадиной Исеновой

Автор: Расскажи коротко о себе.

Мадина: Ну получится очень коротко. Ничем ярким моя жизнь не отмечена. Мне 24 года, родилась и прожила всю жизнь в Казанском районе Тюменской области. Закончила медицинское училище в г. Ишим, работала по специальности. Два года назад добровольцем ушла на СВО. Прям очень коротко получается.

Автор: Несколько лет до СВО мы встречались с тобой в экспедициях по поиску пропавших без вести в годы Великой Отечественной войны. Я помню, как в Новгородской области вы с ребятами работали на ямах в деревне Вдицко, где были сброшены тела мирных жителей, расстрелянных карателями в 42-м году. Дождь, холод, яма и останки в земле, а вы синими от холода руками поднимали их прах из холодной земли. На твое решение пойти воевать повлияла эта работа? Что вообще подвигло тебя оставить дом, родителей, хорошую работу и отправиться на войну?

Мадина: Я видела следы войны через 80 лет после ее окончания. Видела пробитые пулями черепа солдат, офицеров и женщин с детьми. Самое страшное – убитые дети! Не верилось, что подобное возможно сейчас, в XXI веке. Но это так! Наша рота за два года стояла здесь во многих городах ЛНР, ДНР, Запорожья, Херсонщины, и я своими глазами видела раненых фашистскими снарядами и ракетами женщин и детей. Я не хочу, чтобы это повторялось, чтобы это произошло у меня дома. Ждать, пока они придут в мой дом? Нет! Потому и пошла. Пошла, чтобы себе доказать, что я что-то стою в этой жизни. Много причин, почему я здесь. Просто для некоторых они прозвучат плакатно и пафосно. Но я здесь, и это теперь моя вой на со злом!

Автор: Я давно тебя знаю и, как никто другой, верю тебе и в тебя. На войне ты потеряла брата. Что в сердце: ненависть, желание отомстить?

Мадина: Мой брат, командир инженерно-дорожной роты Касенов Женат погиб в феврале 23-го года. Что в сердце? Боль. Боль от потери близкого человека.

Мы встречались уже здесь на СВО, он приезжал неоднократно ко мне. Поддерживал в самый трудный начальный период, когда я увидела и ощутила войну. И вот его не стало. Ненависть? Да! Ненависть к тем, кто убил, к тем, кто развязал эту войну на нашей земле. К тем, кто раз за разом развязывает войны на планете. Все зло в определенных людях. В их желаниях управлять миром и другими людьми. Зло – в глупости других людей, готовых убивать ради чьих-то интересов, прикрываясь непонятными идеалами и ценностями. Мстить? Я думаю, убийцам отомстят, может, уже отомстили. Мстить нужно тем, кто все это начал. В их дома должна прийти война. Тогда, наверное, прекратятся все войны.

Автор: Медицинская рота – это практически самая передовая фронта, и уж точно передовая в борьбе за жизни наших раненых. Каково твое место в окопе этой передовой? Чем ты непосредственно занимаешься?

Мадина: Раньше ассистировала врачам в операционные и при обработке ран. Сейчас работаю на эвакуации раненых.

Автор: Страшно?

Мадина: Страшно. Конечно, страшно. Страшно и больно, когда понимаешь, вот он лежит еще живой, но ему уже не помочь. Он смотрит на тебя, а ты как медик понимаешь, что это последние минуты его жизни. А он еще надеется, его глаза еще требуют жизни и вопят о помощи. Делаешь, что можешь на автомате и знаешь, что все. Страшно ощущать, как уходит жизнь. На войне всем страшно.

Автор: Здесь на войне ты встретила свою любовь, мужчину, с которым решила связать свою жизнь. Как это произошло? Кто он? Это любовь или судьба? Почему здесь?

Мадина: Пока, наверное, это любовь. Настоящая ли это любовь и судьба ли это, может показать время, и мы сами. Кто он? Солдат! Защитник нашей Родины. Мужчина.

Познакомились при совместном выполнении задач. Потом он был ранен, потерял зрение на один глаз. Общались здесь, в медроте. Почему здесь? Честно, я даже не знаю, смогла бы я познакомиться с мужчиной на гражданке. С тем, кто здесь не был. Смогла ли бы я считать его хотя бы равным. Не уверена. Мы здесь многое испытали и многое пережили, у нас своя правда и своя философия. Потому, наверное, и здесь!

Автор: Ты этническая казашка. Воюешь за Россию. Кем сама себя больше ощущаешь?

Мадина: Помните фильм «28 панфиловцев»? Там есть эпизод, когда казах и русский готовятся сражаться с немецкими танками, и русский солдат говорит, что немцы сейчас узнают, как воевать с русскими, а казах ему напоминает, что он казах. Русский спрашивает: «А казах что, не русский? Что ты мне голову морочишь?». Я – русская «казашка». Мой жених – русский татарин, есть здесь русские чеченцы, русские дагестанцы. Если наши враги пришли убить всех русских и забрать нашу землю, мы все станем русскими. Придут убить казахов здесь, в России, станем казахами. Друг без друга нам нельзя, раздавят по одному. Как украинцев раздавили и перепрошили.

Автор: Я знаю, что в вашей роте лежали раненые украинцы. Какие ощущения?

Мадина: Солдат в медроте уже ни стрелок, ни пулеметчик, ни танкист, он – раненый. И здесь уже для нас, медиков, включается не только военная присяга, а еще и клятва врача Гиппократа. Для меня раненый и есть раненый. Лечили, кормили, ставили на ноги, как своих. Они, конечно, были поражены нормальным к себе отношением. Вот тут и думаешь о людской глупости тех, кто позволил себя обмануть и погнать умирать за дядянек из-за границы.

Автор: О чем мечтаешь?

Мадина: Мечтаю о Победе. О том, как вернусь домой. О чем женщине мечтать? Уж точно не о том, чтобы всю жизнь воевать. О семье, детях, о доме. Только дом этот должен быть наш, свой, русско-казахско-татарский, а не их американский. За то и воюем. За мечты.

Интервью с начальником штаба инженерно-саперного батальона АНДРЕЕМ – позывной «азимут»

Война когда-то исторически являла собой состязание физической силы и военного мастерства воинов. В рукопашных схватках с холодным оружием, сходясь лицом к лицу, побеждали сильнейшие воины племен. Позже к силе, выносливости и смелости воинов добавились мастерство и ум полководцев, разрабатывавших замысел и механизм сражения, – в военном деле появились первые механизмы для убийства людей и разрушения укреплений. В мировые войны человечество ворвалось вместе с технологическим прогрессом и сразу же поставило прогресс на службу убийству себе подобных. Танки, артиллерия, авиация, ракеты и другое смертоносное железо не смотрит в глаза своему противнику – война машин, в стальной скорлупе которых помещаются хрупкие человеческие тела, и крошат, разрывая друг друга на куски. Одним из самых основных элементов ведения войны становится не мастерство и военный гений военачальника, а экономика. И вот тут человечество опять проявляет изощренную подлость и расчетливость. Мало и не нужно убить врага, необходимо его покалечить: сначала вывести из строя, дождаться, когда на его мольбы о помощи сбегутся его товарищи, покалечить их, а если всем им повезет и они выживут, нетрудоспособные инвалиды экономическим бременем лягут на обеспечение государства. Если государство будет не достойно справляться со своими военными инвалидами, в государстве будут расти протестные настроения, что может привести при должной подписке врагом к гражданской войне и в итоге к победе противной стороны. Все эти противопехотные мины, открывающие кисти и ступни, кассетные боеприпасы, чаще калечащие, а не убивающие солдат, – все это звенья этой грязной цепи. Сегодняшняя война все больше становится дистанционной, и уже мало что зависит от личной смелости, силы, выносливости бойца-воина. Или все-таки зависит?

Андрей – мой земляк, офицер. В свое время оставил военную службу и поселился в небольшом городке Ленинградской области. Работал в банковской сфере, не смог стоять в стороне и еще добровольцем ушел на фронт. За прошедшие два года прошел путь от командира роты до исполняющего обязанности командира батальона. Получил повышение в воинском звании, награжден двумя государственными наградами, был ранен, но снова вернулся в строй. У Андрея одна из самых сложных в настоящее время воинских специальностей – он сапер.

Почему одна из самых сложных?

Ну, наверное, потому что количество и качество убивающего людей дистанционного смертоносного железа в этой войне превышает все, с чем мы сталкивались до этого. Потому что номенклатура мин и других средств минирования только заводского производства представлена на фронте не только блоком НАТО и советскими экземплярами, но и огромным количеством «стран-помощников», не входящих в блок. К этому стоит добавить миллионы вариаций кустарно-самодельных взрывающихся механизмов. И еще перед любым движением на фронте вперед идут саперы.

– Андрей, почему сам пошел в военкомат? Все в жизни было устроено, работал совсем не по военной специальности, далеко от фронта, в чем порыв? Только без лозунгов и честно.

– Ну если без лозунгов, сапер – это как математик-наркоман, чтобы заставить мозг активно работать, необходим впрыск адреналина. Обмануть смерть – это же не просто красивая фраза. Выходя на разминирование, ты сталкиваешься не только с хитрой механической машиной, в которой заложена смерть, ты сталкиваешься с человеком, который эту машину установил. И здесь, как в шахматах, мастерство против мастерства, хитрость против хитрости и точность против точности, это поединок. Таких поединков на гражданке не бывает. А если серьезно, меня учили, учили хорошо. Меня готовили не просто как сапера, но и как офицера. А как может офицер остаться в стороне, когда его страна воюет почти со всем миром? Разве он после этого офицер этой страны? Вот это, если почти без лозунгов.

– Много нового, с чем пришлось столкнуться на этой войне по специальности?

– С новым сталкиваемся почти каждый день. Бывшая Украина – это огромный полигон сейчас, где все испытывают новейшие средства поражения, опробуют новые практики. Почти в каждом вражеском подразделении – свой цех и свои производители взрывающихся машинок. На каждую неделю меняются тактики применения. Хоть принципы одни и те же, но хитрости разные.

– В чем основная сложность сейчас для сапера?

– Если говорить глобально, то самым сложным являются методы дистанционного минирования. Когда сапер прошел по одной тропе и вроде как совершил прокладку маршрута, раньше считалось: он становится безопасным, но сейчас современные методы позволяют дистанционно заминировать через пять минут снова, и любая дорога сапера теперь все время опасна.

– Мина – подлое оружие?

– Мина – это обычное оружие, как и любое другое, оно управляется человеком. А вот здесь уже встает вопрос, каким человеком. Воевать с солдатами – это война, а минировать игрушки, гражданские машины в освобожденных городах, квартиры, подъезды, отправлять на мирные объекты дроны со взрывчаткой – вот это уже подлость. Эту подлость противник признал, как государственную свою доктрину. Минный терроризм – не новое в истории, но терроризм, ставший идеологией целого государства, – это подлость на государственном уровне.

– Как у нас с идеологией и доктринами? Мы не такие?

– Мы? Мои солдаты ночами не спят, кроме боевых задач, работают на разминировании мирных объектов, линий электропередачи, дороги городов и поселков. В этих городах уже давно нет наших военных, фронт ушел вперед. Там проживают гражданские люди, которые еще недавно были гражданами Украины, и именно они подрываются на НАТОвских минах, и мы их спасаем, и они нам говорят спасибо.

– Что сложнее, самому выходить на минное поле или отдавать приказы?

– Для любого офицера, наверное, сложно послать людей на смерть, а для меня, как сапера, сложно вдвойне, потому что я понимаю: мой уровень подготовки и опыта выше, чем у любого моего солдата, поэтому и пытаешься везде сам успеть. Здесь тоже важно понять, что ты, как командир, везде не успеешь, задача командира – обучить. Максимально подготовить солдата к работе по воинской специальности, проконтролировать и вбить в голову требования безопасности, которые кровью написаны, до минимума снизить потери от несчастных случаев и безалаберности – вот основное предназначение командира. А самому вперед на лихом коне, конечно, проще, но нельзя.

– Ты недавно был дома. Как большая Россия? Ждет героев с вой ны?

– Знаешь, что резануло? Как только переехал ленту – огромные рекламные баннеры с многонулевыми цифрами, призывающие подписать контракт. Неправильно это, по-моему: не за деньги воюем и не за медали. «За Родину» – надо писать! Как на плакатах Великой Отечественной. За деньги воевать можно, умирать за деньги нельзя и страшно. А в целом дома хорошо! Действительно статус человека в форме вырос в разы. Люди на гражданке понимают, в большинстве своем, что солдат им дает право жить мирной жизнью.

– Я знаю, что не все твои сослуживцы по гражданке поняли твой порыв. Как думаешь, почему?

– Потому что вырастили таких: теплых и живущих в розовом мире. Потому что реально думают, что существуют какие-то западные ценности, потому что не понимают пока, что война идет не за метры земли, а за принципиальные различия в идеях мироздания. За такие понятия, как «мужчина» и «женщина», «семья», «вера», «совесть» и «честность». Потому что для многих личное благосостояние стало выше понятия «Родина». Проще? Люди забыли, что такое национальная Гордость. Лучше умереть, чем жить рабом, хоть и в золотой клетке. Это не лозунг, я так реально считаю.

Мы расстались. Он уехал в свой батальон и уже сегодня, наверное, невзирая на приказы, ведет группы по полю или лесопосадке, играя свою смертельную партию с притаившейся смертью. Офицер, который не смог удержать свое нутро в дорогом костюме с галстуком-удавкой и сменил теплый офис на не очень теплый блиндаж командного пункта, а дом – на огромное шахматное поле, где в квадратиках посадок таится смерть, а приз – Гордость и Совесть.

Интервью с героем России Антоном Старостиным

– Антон, ты на войне уже больше двух лет, с редкими перерывами на госпиталя и короткие отпуска. Звание Героя России получил в самом начале специальной военной операции, дважды ранен. Почему до сих пор здесь? Не устал?

– Что значит устал? Все устают, и я устаю, но я свой путь офицера выбрал давно и осознанно. Офицер не выбирает место, время своей службы. У нас, к сожалению, некоторые это забыли. Звания у офицера меняются, а профессия – она на всю жизнь. Где Родина тебя видит, там ты стоишь на своем посту. Мое место сейчас здесь.

– С начала СВО прошло больше двух лет: за это время армия изменилась?

– Знаешь, многое, конечно, изменилось, но нельзя сказать, что та армия, которая начинала специальную военную операцию, была хуже или менее умелая. Экипажи моей танковой роты начала СВО были укомплектованы контрактниками, специалистами высокого класса. Люди знали технику на отлично, были мотивированы на выполнение задач. То, чего мы добились и достигли в начале СВО, – это их заслуга. К сожалению, многих из них уже нет в живых. Им и я обязан своей жизнью. Другой вопрос, что многое из тех угроз, с которыми мы столкнулись, мы знали лишь в теории. Ну как можно отработать противодействие NLAW, «Джавелину» на бумаге и в теории? Или другому натовскому вооружению? Нам пришлось платить жизнями за эти навыки. Но такова любая война. Военная работа – это практика и опыт. Сейчас армия быстрее реагирует на вновь появляющиеся угрозы, а прогресс совсем не стоит на месте, и война его не двигает, а толкает вперед с бешеной скоростью. Так что армия другая, но не хуже или лучше, просто другая. Но это Русская армия!

Кто воюет против нас?

– А как, по – твоему, изменился противник? Вообще заметно, что он меняется?

– В начале СВО мы сталкивались большей частью с хорошо замотивированным противником из нацбатов. Хорошо подготовленным и обученным. За два года большую часть «упоротых нациков» мы перемололи. Те, что остались, используются точечно и в основном как карательные подразделения для мотивации мобилизованных. Стоят на втором, третьем рубежах и не дают им отступать. В окопах у противника сейчас большей частью мобилизованные, отловленные по домам ТЦКашниками. Но это совсем не говорит о том, что их можно брать голыми руками. Основная мотивация сегодняшнего украинского бойца – страх, страх за семью, страх быть убитым своими. Но это тоже мотивация, из-за которой они стоят на рубежах. Насыщение западным оружием и пропаганда, что вот-вот они станут частью «западного мира», тоже продлевают войну. Противник серьезный и воевать приходится во всю силу.

– Как думаешь, почему запад опять сделал ставку в этой войне на нацистов? Ведь одни уже умылись кровью в Берлине.

– Вся история запада – это угнетение. Сначала друг друга, потом колоний, потом попытки вырастить «сверхчеловека». Они же сами считают себя сверхлюдьми, остальных – рабами и пылью. Вот самым ленивым или глупым, самым внушаемым из своих холопов они дают возможность на короткое время почувствовать себя равными и постоять у трона в качестве палачей. Так уже было в ту войну. Зачем методы менять, если они работают? И в этот раз сработало.

Про здесь и там

– Общаясь с бойцами, часто слышу, как бы в укор: остальная огромная страна, особенно большие города – Москва, Питер, живут прежней мирной жизнью и для людей ничего не поменялось, они не чувствуют войны. Как ты к относишься к таким разговорам?

– Я повторю: я – офицер. Свой путь я выбрал осознанно. И считаю, что каждый, кто осознанно пошел в армию, а тут такие все, должен понять и сказать себе: я здесь для того, чтобы люди там не знали и не слышали войны. Я взял в руки оружие, чтобы моя жена, родители не слышали разрывов и не боялись смотреть в небо. Мы здесь защищаем мир там! Это все объясняет! Иначе в чем смысл наших жертв? Опять же, как это ничего не поменялось? А постоянные конвои помощи армии? Сборы средств, концерты, поддержка раненых? Что значит «для людей ничего не поменялось»? Что, все должны ходить в форме, а женщины во вдовьих платках? Да не дай бог! Война должна ощущаться в тылу врага, а не у нас, тогда это значит – все правильно идет!

– Как изменилась твоя жизнь после того, как было присвоено звание Героя России?

– Золотую звезду мне вручал генерал армии Сергей Кужугетович Шойгу в госпитале, я тогда вообще слабо понимал, что произошло. Потом было посещение различных мероприятий в Кремле, встречи с Президентом России Владимиром Владимировичем Путиным – конечно, это круто и интересно. Казалось бы, кто я? Простой старший лейтенант. И вот – Кремль. А дальше – служба, и тут много настоящих Героев. Моя звезда – это же подвиг многих людей: моего экипажа, моих подчиненных, верно и честно исполнявших приказы командиров, отдававших эти приказы. А дальше – война и боевая работа, которую я должен теперь выполнять еще лучше, потому что звание Героя – это не только за прошлые заслуги, это звание еще необходимо не уронить, оправдать доверие Родины и тех, благодаря кому я это звание получил, к тому же некоторых из них уже нет в живых. Я теперь в ответе и за Память о них. Герой – это ответственность. Почивать на лаврах можно, наверное, в мирное время, да и то вряд ли я смогу.

Командиры и политруки

– Ты сейчас заместитель командира подразделения по политической части, насколько это сложная работа? В чем для тебя ее важность?

– Помнишь знаменитую фотографию Великой Отечественной войны «Комбат»? На фото – командир с пистолетом ТТ в вытянутой руке поднимает в атаку роту. На ней – политрук Еременко Алексей Гордеевич, и через несколько минут после того, как было сделано фото, он погиб, заменив командира в атаке. Вот для меня это фото и есть сущность настоящего замполита. Замполит – это правая рука командира, офицер, который может заменить командира в бою. И если командир обязан добиться, чтобы личный состав выполнил поставленную задачу любой ценой, то замполит должен добиться, чтобы люди делали это осознано, то есть осознавая свою солдатскую ответственность перед Родиной и народом. В штурмовой группе задача командира – руководить боем и подразделением, место же замполита – среди личного состава, а главный метод воздействия – личный пример.

– Как ты относишься к украинцам, которые воюют с оружием в руках против нас? К тем, кто совершает теракты и диверсии на освобожденных территориях в основном против своего же мирного населения? К тем, кто обстреливает наши мирные города? Кто они для тебя? Заблудшие братья или враги?

– Сложный вопрос. Говорят и думают по-русски. Хотя очень стараются балакать на своей «мове», а как прижмет, матерятся и орут только по-русски. Наверное, в этом и есть весь смысл. Они – предатели, которые купились на посулы западных кукловодов. Что им пообещали? Красивую картинку западной жизни: австрийские Альпы, тихий уют швейцарских городков, Лазурный берег. И все это – даром! Только убейте в себе все русское, тех, кто не захочет, тоже убейте, и все – будет вам счастье. Откажитесь от своего прошлого, от нашего общего героического прошлого. Ведь у многих, кто сейчас кричит бандеровское: «Слава Украине», деды и прадеды жизнь отдали в борьбе с нацизмом. А они купились и предали. А предавший единожды, предаст дважды. Другой вопрос, что не все там такие. Многие действительно ждут Россию и освобождения.

– Мы победим?

– У нас нет вариантов! Или победим, или исчезнем: сначала как страна, потом как народ. Это их основная цель. Я иногда думаю: вот если не победим, вернусь я домой весь такой красивый и Герой, а бабушки, которые нам носки вязали и с пенсии последние на помощь фронту отправляли, спросят: «Что ж ты, сынок, не отстоял нас, не победил?» Страшно и стыдно становится. Потому нет у нас дороги другой – только вперед и к Победе. Потому – вместе победим.

Матушка. Интервью с военнослужащей батальона связи мотострелкового соединения, женой офицера, участника СВО, находящейся с ним в зоне боевых действий, Ириной – позывной «Спартанец»

Это было в далеком уже 2022 году, когда фронт трясло от всяческих «прорывов», «контрнаступов», «выравниваний линий», когда, выезжая на точку, все время думалось, кто тебя там встретит: свои или чужие, когда перемещение, даже в условно тыловые районы, могло закончиться перестрелкой и срочным драпом с потушенными фарами и щелчками пуль по кузову автомобиля, и это при хороших раскладах.

На базу приехали ночью. Промокший часовой, осветив машину и лица за лобовым стеклом, лениво махнул рукой, дав добро на въезд. Дом встретил спертым теплом и крепким мужским запахом. Свалив в угол промокшие бронежилеты и шлемы, мы прошли в комнату и завалились на матрасы, уложенные на полу. Засыпая в спертом воздухе казармы, мне показалось, что я уловил посторонний запах женского парфюма или косметики, но уже проваливаясь в желанную пучину сна, с негодованием отогнал от себя эту бестолковую мысль: «Откуда на фронтовой базе спецподразделения ты унюхал женщину? Домой пора!»

Утро было еще более загадочным. Пробуждение впустило в голову запах пекущихся блинов. Да, блинов! И среди мужиков, и даже на фронте бывают спецы по блинам и домашней кухне, но здесь из шедевров мог выскочить разве что навороченный омлет с помидорами или суп-рассольник. А тут блины? А еще тишина и пустая общая комната. Внизу, в подвале, где была оборудована кухня, собрались все наличные на базе «красноармейцы», а у плиты проворно орудовала женщина! Нет, ЖЕНЩИНА! Маленькая, хрупкая, особенно в сравнении с наблюдающими за ее стряпней амбалами и головорезами, с идеальным, несмотря на раннее утро, макияжем, яркая брюнетка. А как они смотрели на нее? Нет, даже не подумайте, они смотрели на нее вовсе не как на женщину. Точнее, они видели в ней сестру, они думали о чем-то другом: о доме, о любимых. И эта женщина, запах свежих блинов, аромат ее духов – это была теплота дома и мира.

Мы сидели за общим столом, лопали блины, смеялись и болтали о чем-то добром, а она стояла, прислонившись к плечу своего мужа, нашего командира, положив на плечо ему голову и счастливо улыбалась. Они оба смотрели на нас и улыбались своему счастью. А вечером был Новый год. Были тосты и салют из ПКМ трассерами, и весь праздник был посвящен ей, а в ее лице – всем своим любимым. А она? Она больше не уехала домой. Она год моталась с ним по фронту, выучилась водить автомобиль, освоила коптеры и связь, заслужила свой позывной «Спартанец», надела погоны, чтобы никто не смог разлучить их, ссылаясь на законы, которые, как некоторые считают, должны быть выше человеческих чувств.

Сейчас она – солдат, у которого свои обязанности, и они видятся, конечно, реже, но они – вместе. Для меня она, милая, добрая жена моего друга, стала Матушкой. Наверное, такие жены были раньше у священников. Матушка для своих детей, для мужиков, что вокруг. Красивая, с глубокими мудрыми глазами и нежной, милой улыбкой.

– Я знаю, что история вашей любви непроста. Вы учились вместе в школе, потом он поступил в военное училище, затем расстались из-за чьего-то злого языка. Он не захотел разбираться, и юношеская гордость сломала определенный момент жизни. Потом у каждого был свой брак, неудачный у обоих, а затем новая встреча. А теперь вы вместе и на войне?

– Ну да, теперь вместе. Я не могу оставить его ни на минуту. Страшно и физически больно без него. Время идет, и я понимаю, что мы столько времени потеряли, что не хочу потерять больше ни одного дня вместе. А война? Так и на войне люди живут.

– Вы оба Белгородские?

– Да. Он правда, как в училище поступил, дома бывал не очень часто, служил в разных местах. А я так и жила в Белгороде до войны и в начале войны. Потом уехала к нему.

– Не страшно было? Ты же уезжала к нему из прифронтового города, знала войну, слышала разрывы и ехала в самое пекло.

– Может, это и подтолкнуло. Подумала, а вдруг его не станет или меня? А мы только нашлись, только счастливы стали. Собралась и поехала. Он против был. Наверное, он за меня больше боялся. Но мы рядом, а все остальное – ерунда.

– Прежде чем подписать контракт, ты год провела на СВО рядом с ним просто как жена, скажем так, в качестве добровольца. Я знаю, что за это время ты освоила автомобиль, причем вождение проходила по прифронтовым дорогам, а учил – военный водитель. Получила права, закончила курсы операторов дронов, освоила системы связи. Зачем? Могла бы просто рядом быть как жена.

– За год я многое видела. Видела, как не хватает специалистов. Видела, что современный солдат – это уже совсем не просто человек с ружьем, а специалист во многих областях. И видела, что любая помощь на фронте нужна и важна. А главное – стала понимать, что бестолковый солдат на войне – обуза. Что, не имея навыков, есть больше шансов погибнуть самому и еще утащить на тот свет товарищей, которые рядом, а со мной рядом – мой муж.

– Страшно бывает?

– Любая война – это несвойственное для человека состояние. А женщина, она же вообще для другого: любить, рожать детей, воспитывать их, поднимать. Вот, блины печь, а не вот это все. Конечно, страшно бывает. Но страх в первую очередь за него, за любимого. Страх за то, что разрушен может быть мой дом. Страх, что если эти ублюдки придут к нам, то не станет вообще ничего и самой жизни. Бояться лучше с оружием в руках, чем быть не готовым и не в состоянии защитить себя и своих близких.

– Твой сын тоже офицер. Как он, где?

– Да, сын недавно закончил военное училище, начал офицерскую службу. Вот за него страшно. Он пока служит в центре России, но уже дважды направлялся на полигон, проходил усиленную подготовку по новым программам. За него переживаю очень. Иногда думаю: «Я – тут, муж – тут, хватит, мы за него насмотримся, навоюемся, пусть живет, жизнь строит. Недавно женился, но тут тоже дело такое. Путь в погонах он сам выбирал, и если поступит приказ, буду тогда переживать за двоих, за себя бояться некогда станет».

– Как мужчины к женщинам на войне относятся?

– Совсем по-разному. Как в мирное время, так и на войне мужчины разные: кто-то прям не приемлет, типа баба и война не совместимая штука. Ну такие, типа бруталы. А когда, не дай бог, ранят, в госпитале – сестричка, милая. Кто-то по-отечески, особенно пожилые солдаты и офицеры, смотрят и видят дочерей, а то и внучек вспоминают. Но большинство пытаются хоть как-то облегчить быт и жизнь фронтовую – помогают все.

– Новый год скоро. Вы здесь его отмечать будете: твой родной город – прифронтовой; кто-то остался без дома, который война уничтожила; большинство солдат и офицеров новый год будут встречать вдали от дома. Что-то хочешь пожелать им? Сказать?

– Пожелать? Пожелать тем, кто на фронте, в первую очередь Победы! Победы, после которой наступит долгожданный Мир! Пожелать, чтобы дома ждали и дождались! Чтоб не было больше никогда крови и боли! Женщинам пожелаю снять форму, а медали и ордена надевать только на вечерние платья и носить их заслуженно, с гордостью. Гражданским желаю тишины. Беженцам – вернуться в свои дома, отстроить их, чтобы были еще лучше и красивее. Детям – никогда не слышать выстрелов и взрывов. Всем Мира! Мира на земле, в семьях и Душах людей. И всем большой, настоящей и чистой Любви. И пусть Любовь правит миром, и тогда на земле воцарится Мир. А еще пусть президентом Земли станет Русская женщина – Женщина, Мать, Жена! Потому что Русская женщина никогда не начнет ни одной войны! С наступающим Новым годом, Россия!

Интервью с бойцом ремонтно-восстановительного батальона, сержантом Дементьевым Александром Евгеньевичем

– Расскажи о себе. Знаю, что на войне уже два года, и с самого начала формирования батальона служишь в его рядах. Как сюда попал? Что сподвигло оставить дом, пойти воевать за тысячи километров от дома?

– Жил и работал на Дальнем востоке, в Приморье. Водил КамАЗ, был свой автосервис. Сопки, тайга – наша суровая дальневосточная природа. Семья, работа – все, как у всех, наверное.

Что сподвигло? Ну если оставить лозунги, то просто решил проверить, насколько я мужик. У нас, на Дальнем Востоке, военных много. Стали парни возвращаться, те, кто начинал СВО, рассказывали о войне, о своих впечатлениях. Много говорили о противнике. Рассказывали, что творят с нашими пленными, с мирняком. Много думал: а я смогу? Решил: что думать? Собрался и пошел. Как-то так, если коротко.

– То есть у тебя не было семейных проблем, проблем с деньгами? Сейчас на гражданке говорят, что вы поехали денег заработать.

– В семье все хорошо, ждут с Победой. С деньгами? Ну какие проблемы у человека с руками из того места, который привык руками что-то делать? Я же говорю, свой автосервис был у меня, да и сейчас есть. Еще и на грузовике подрабатывал. Я технику с детства люблю, для меня это даже не работа, это радость – в железных кишках поколупаться. Это же, как работа врача: приносят полумертвого пациента, а ты ему сердце-мотор вынул, перебрал – заработало, кровеносную – топливную систему отрегулировал, легкие – фильтры поменял, наладил, послушал, как моторчик стучит, – раз и побежал пациент. И бегает. Это же интересно – мертвое оживлять и новую жизнь давать железу.

– Скажи, вот вроде же не очень героическая специальность – ремонтник? И батальон ремонтно-восстановительный тоже совсем не звучит, вроде? Ну не разведбат. Не спецназ. Как тут служится?

– Знаешь, оно, конечно, может, и так. Не хочу меряться ни с кем заслугами. На войне, те, кто не струсил и сюда пришел, уже люди уважаемые – от повара до штурмовика. Но я так скажу: с передовой отводят иногда на отдых, восполнение. А у нас нет выходных и отдыха. У нас 24 / 7, в холодных бетонных коробках разрушенных ангаров – ремонт. Нет ангаров – в лесопосадке под тентом ремонт. Снег, дождь, мороз, солнце, а техника с ремонта должна выйти в срок. А если не выйдет, то орудием на фронте меньше, танком на фронте меньше, танк не привезет трал, КамАЗ не подкинет лишний БК, «буханка» не вывезет вовремя раненых, «Урал» не подбросит подкрепление, а «мотолыга» не забросит его к нулю. А это все что? А это все значит, что много людей не дождутся помощи и погибнут. И знаешь, на морозе прилипать руками к броне или в жаре плавиться внутри танка, восстанавливая проводку, спать по 3–4 часа – тоже то еще удовольствие. И для врага мы же – цель приоритетная. Сколько раз под обстрел ракетами и дронами попадали – и не сосчитаешь так-то. А про спецназ? Так и у нас есть свой спецназ – отделение эвакуации.

– А поподробнее, почему спецназ и что за спецназ такой?

– Ну? технику, чтоб восстанавливать, ее же надо эвакуировать с места, где она была поражена противником или сломалась? Это хорошо, если просто на трассе «Урал», КамАЗ, танк встали из-за неисправности, тогда просто трал подогнал, на телегу затянули – и в ремонт. А на войне основное-то что? Правильно, поражение противником. Одно дело, если где-то вдалеке от ЛБС: накрыли дроном, по ночи или «по-серому» заскочили, быстренько выдернули и помчали к себе. А если танк или «бэха» подбиты на ЛБС? Вот тут дело серьезнее. Командир подразделения доложил, что у него боевая потеря и необходима эвакуация, координаты скинул. А вот дальше наш спецназ, эвакуационщики работают: надо добраться до ЛБС, встретиться с командиром, осмотреть местность, прикинуть план эвакуации до желтой, потом до зеленой зоны. А если она, подбитая машина, раскорячилась где-нибудь на болоте? А если подрыв на минном поле? А дроны вражеские в небе? А артиллерия? Ты же, когда потащишь неисправную машину, ни скорости, ни маневра у тебя не будет, и будешь ты на ладони, как бабочка в коллекции энтомолога, булавкой пришпилен. У нас и сапер свой есть, и группа разведки, и операторы дронов, и другие воинские специальности с приставкой «спец». И, к сожалению, и потери у нас есть. Противник все делает, чтоб сорвать эвакуацию раненых пацанов. А тут целый танк. Вот и разрабатываем эвакуацию как целую войсковую операцию с отвлекающими маневрами и прочей военной премудростью. А если удалось, так поспал чуток, броник на робу рабочую сменил и вперед – к гайкам и ключам, больного реанимировать, чтоб быстрее в строй встать. Рук-то везде не хватает.

– Какие сложности в службе?

– Не хватает специалистов, реальных мужиков с руками и пониманием рабочей специальности, прям очень не хватает. Молодежи очень мало. Все ж пошли в менеджеры, юристы и экономисты. Слесарей, токарей, сварщиков днем с огнем не сыщешь. Опыт здесь, на СВО, нарабатывается колоссальный. Одно дело ремонтировать машину в мирном автосервисе со всем положенным комфортом и инструментами – от компьютерных стендов до специальных ключей, да еще когда в соседней мастерской тебе аргоном подварят, в другой компрессором продуют, в соседнем магазине запчасть закажут. А тут – поле! В лучшем случае завод, разбитый артиллерией. Тут войсковой ремонт. Тут сам включай мозг и думай, какой тебе переходник смастерить, чтоб какую-то хитрую гайку отвернуть или как подлезть куда-нибудь в танке, чтоб пол танка не разбирать и починить. Тут мужики такие чудеса вытворяют, мне кажется, после этого починить какую-нибудь навороченную Тойоту с одним мультитулом смогут. Но молодежи мало, и это обидно. Потом, опыта набравшись, на гражданке могли бы как семь юристов и девять экономистов вместе зарабатывать.

– А не страшно за свою жизнь?

– Ну, как говорят: «Не боятся дураки». Как задумаешься: «А вот прилетело, а могло бы в нас – и в пыль» – так, конечно, страшно. А если все время думать и бояться, то работать когда? Мне вот сейчас надо думать, как вытащить из «красненькой» «бэху»-тройку подбитую. Когда мне о смерти думать и бояться? Вот и получается, что всегда некогда. Я так думаю: вся эта либеральная хрень у нас в России появилась от безделья. Когда людям делать нечего, они начинают пустые думы думать, себя жалеть, потом весь мир, а потом на него, на мир этот, и злиться. От безделья все беды-то.

– Домой хочется?

– Да, хочется, конечно. Только в отпуск приедешь, недельку, вторую побудешь и начинаешь думать: «А как мужики там? А что там?» И вроде как дома ритм другой, спокойный, размеренный, он расслабляет. А тут движуха вечно. И время летит, и живым что ли себя чувствуешь. Не знаю, как объяснить.

– Что пожелать хочешь читателям? Газета выходит только для фронта, товарищи почитают.

– А что пожелать? Победы всем пожелать. Домой живыми и целыми вернуться. Спасибо всем: и танкистам, и летчикам, и саперам, ПВОшникам, штурмам-пехотеям, всем. Нет на войне ненужных людей. Ненужные, они при войне. Удачи всем и Бога в душах.

Интервью с курсантом Краснодарского военного авиационного училища летчиков, добровольцем, бойцом гвардейской артиллерийской бригады большой мощности – позывной «Токио»

С молодым парнем с необычным позывным «Токио» я познакомился на КП одного из дивизионов гвардейской артиллерийской бригады большой мощности. Парень оказался моим земляком, ушел добровольцем из Ленинградской области. Среди шипения радиостанций, мерцающих мониторов, транслирующих картинки поля боя, среди звучащих десятков длиннющих цифр и артиллерийских терминов – парень с горящими глазами профессионала, удовлетворенного своей непростой работой, меня зацепил. А потом военная дорога кардинально изменилась. Мне довелось принять некоторое участие в судьбе бойца, и я узнал его интересную историю, которую хочу, чтобы он сам вам рассказал.

– Насколько я знаю, до СВО твоя семья была далека от военной службы и за плечами у тебя только служба по призыву. А теперь вся твоя семья полностью связана с СВО и армией. Расскажи, как так получилось?

– До службы я, наверное, не мог себя найти. После школы хотел поступить в ИТМО (Институт точной механики и оптики), но не добрал баллов и поступил в Лесотехнический университет, проучился полтора года и пошел в армию. Служил в РВСН. Служить нравилось. Нравится техника и осознание причастности к управлению таким могучим оружием. Предлагали остаться на контракт, но решил все же закончить образование. Вернулся в универ, учился, началась СВО, а потом мобилизация. Мама сразу сказала: «Вы – первые кандидаты на призыв, потому что только недавно отслужили». Призвали младшего брата. Я взял академотпуск и стал ждать повестку. Хотел уйти вместе с ним, но повестка не пришла, набор по мобилизации закончился. Младший на войне, а я что? Дома сидеть? Пошел добровольцем, попал в артбригаду, к сожалению, не с братом, но вроде фронт один и не так далеко. Мама занимается гуманитарной помощью. Не только нам с братом возит, всем, кому может помочь. Вот так и началась для нас СВО.

– Брат воюет?

– Да, брат прошел множество громких направлений в мотострелковых подразделениях: Купянское, Харьковское направления. Сейчас – Курское. Получил звание прапорщика, служит.

– Переживаешь за него?

– Сначала очень переживал. Я же видел его подготовку. Понимал, что сложно ему будет, а там такие напряженные бои в ту пору были. Сейчас он уже ветеран: два года на фронте, больше, чем я.

– Я видел, как ты служил на фронте. Видел, что пользуешься авторитетом и уважением не только у сослуживцев, но и у командиров разного звена. Знаю, что очень хорошо о тебе отзывался замполит, Герой России Антон Старостин. Как сам думаешь, чем заслужил такое уважение?

– В армии, и тем более на войне, все должно быть подчинено порядку и дисциплине. Любая армейская специальность – это цифры, точность выполнения команд и распоряжений. Это и есть залог победы. Мне повезло с командирами. Офицеры, прошедшие СВО с самого начала, не разменивались на второстепенные разборки и уговоры. Точно поставленные задачи требовали их точного исполнения. Я с гражданки привык к порядку – у нашей мамы особо не забалуешь. Так что для меня в этом плане ничего сложного не было. А так мне интересны были современные технологии, их применение в военном деле. Артиллерист – это, наверное, самый точный в армии специалист. А главное в артиллерии – результат виден сразу. Вот я стал погружаться в новые технологии, изучил программы, попробовал законнектить связь, координационные программы, ускорить время прохождения команд – от начала и до орудийного расчета. Советовался с командирами. Что-то по началу было смешно и криво, потом стало получаться. Вообще на войне, наверное, самое трудное – это быт. А если не киснуть, а что-то делать, то быт не заедает – и сам развиваешься, и задачи подразделения выполняются качественно. Ну и главное – когда весь личный состав заточен не на простое сидение, а на выполнение задачи, плюс грамотные командиры-наставники, вот вам формула Победы.

– Ты, познав армию на войне, в самые непростые дни СВО, выбрал путь офицера. Учитывая твой опыт и возраст, я понимаю, что шаг этот осознанный. Почему ты, гражданский человек, из обычной гражданской семьи, выбираешь этот непростой путь еще и в годы войны?

– Потому что я сам на своей шкуре ощутил, что такое офицер на войне. Потому что и из рассказов брата, и сам лично понял, что на войне от офицера, его личных качеств, зависят напрямую жизни солдат, ему подчиненных. Я хочу стать хорошим офицером! Хочу увидеть Победу, хочу помочь сохранить жизни своих товарищей.

– Тогда объясни, почему после артиллерии летчик и авиация?

– Ну, наверное, конечно, есть и доля романтики. Ну, ведь правда, небо, самолеты, мощь моторов, скорость. Не знаю, мне кажется, каждый нормальный пацан мечтал в каком-то возрасте стать летчиком и летать в синем небе. Мы же все в детстве летаем во сне и испытываем от этого полета счастье. А если серьезно, то СВО показала, что новая война – это война технологий. Война компьютерных программ и дисплеев, дронов и уже, пусть простецких, но роботов. Авиация – один из самых молодых и высокотехнологичных видов вооружения. Авиация имеет огромный резерв для модернизации. И знаете, я видел, как наши внизу ждут ударов авиации, как радуются точному попаданию ФАБов, КАБов, ОДАБов, неуправляемых ракет. Это же такая мощь! Если хорошо попали, штурмовики как по проспекту в точку выходят. Вот я хочу стать хорошим летчиком и офицером, помочь нашим там, внизу.

– Что-то хочешь пожелать нашим?

– А что желать? Вернуться живыми, здоровыми и, главное, с Победой!

Позывной «туман»

Для большинства жителей нашей страны, да и для многих находящихся сейчас на фронте солдат и офицеров, история боевых действий на Донбассе исчисляется с 24 февраля 2022 года, с момента начала специальной военной операции. Вместе с тем война на Донбассе идет уже больше десяти лет, и выросло целое поколение, молодость которого прошла в боях. Поколение, у которого вместо тусовок, клубов, поездок на курорты были окопы, госпитали и редкие ротации. Один из таких бойцов – мой товарищ, и я хочу рассказать вам об этом человеке. Когда в мою жизнь стучатся трудности, я вспоминаю Даню и понимаю, что мои трудности – ничто по сравнению с жизнью этого парня и его немногих, оставшихся в живых, товарищей.

Мы познакомились осенью 2022 года в районе города Сватово, когда это был один из самых напряженных участков фронта. На передовую прибыли первые подразделения мобилизованных из центральной России, фронт насыщался людьми и техникой, и мне нужно было найти одно из подразделений. Через знакомых я вышел на Тумана и его подразделение, как на наиболее осведомленное о состоянии дел на участке (тогда это был разведвзвод ОБТФ ЛНР). У импровизированного блокпоста, обозначенного ящиками из-под снарядов, грязными мешками с песком и парой замученного вида солдатиков из мобилизованных в штатном циферном камуфляже, меня ждала раздолбанная гражданская легковушка с пулевыми отметинами на лобовом стекле и кузове. Из машины вышел молодой парень с удивительно русским и открытым лицом, одетый в редкий тогда «мультикам», явно не китайского качества.

– Туман, зовут Даня, – с улыбкой представился парень. Еще тогда меня поразило внешнее сходство и имени, да и самой истории парня с героем культового фильма «Брат». И чем дальше я узнавал Тумана, тем больше отмечал это уже не внешнее, а духовное сходство двух героев разных эпох. Несколько месяцев, пока мы находились на этом участке фронта, мы жили в подразделении, которым командовал Туман. Дом, отбитый у сбежавшего офицера ВСУ, и молодые парни, для которых не было в жизни ничего, кроме войны. На входе в дом тебя встречал часовой, который всегда искренне радовался всем, кто приехал и вернулся живым. В коридоре – противотанковое ружье ПТРД выпуска 1944 года, переделанное руками умельцев в тяжелую снайперскую винтовку, куча ящиков с боеприпасами и разных приблуд для войны, и кухня с вкуснейшим с мороза чаем. Я тогда поражался этим парням, которые даже на отдыхе не могли больше трех дней провести без фронта. Они сами придумывали себе боевую работу и при первой возможности сбегали на передок, чтобы воевать. Зимой 2023 года в дом попал снаряд по наводке местных «ждунов», было много раненых, погиб Сахар. Потом, в результате реорганизации, подразделение, в котором парни служили, было расформировано, и Даня подписал контракт с МО РФ и вновь оказался на фронте.

– Помнишь, как все начиналось для тебя? Расскажи.

– Я занимался в спортивной секции. Занимались боксом и другими единоборствами. Как говорил тренер, подавал надежды как спортсмен. Потом – «майдан». Некоторые из секции уехали на Украину, и потом начались бои в Луганске. Я знал, что те, кто занимался со мной в секции, некоторые из них, стоят вокруг Луганска в составе нацбатов и стреляют по тем, с кем жили в одном городе. Мне только исполнилось 18 лет. В ополчение молодых особо не брали, пришел добровольческий «Славянский корпус» – пошел туда. Взяли. Учился на снайпера, стал сам стрелять. Вроде стало получаться. Потом перешел в МВД ЛНР в спецподразделение. Служил там до 2021 года. С началом СВО воевал в составе ОБТФ ЛНР, был командиром разведвзвода. Начинали с Харькова и дальше по фронту в ЛНР.

– Сколько у тебя подтвержденных целей, как у снайпера?

– 85.

– Страшно убивать?

– Об этом не думаешь. Думаешь о том, что нужно выполнить задачу.

– Ты носил офицерские погоны. Был офицером милиции ЛНР. Уволился по оргштатным мероприятиям, мог бы сидеть дома и строить свою жизнь в более-менее мирном ключе. Но ты опять подписываешь контракт и идешь рядовым на фронт. В чем смысл? Почему?

– Звания и погоны для меня, наверное, совсем не главное. Главное – воевать и делать это с наибольшей эффективностью, так, как меня учили всю мою службу. Я пошел в роту специального назначения, многих командиров и бойцов подразделения я знал по совместной работе. Почти все местные воюют давно – мы одинаковые. Что мне делать на гражданке? Большую часть жизни я воюю. Хотя, говоря о погонах, теперь я хотел бы стать офицером, чтобы принимать решения на более высоком уровне, – от этого напрямую зависит эффективность поставленных задач.

– Я знаю, что еще одна из причин, почему ты здесь, – твой родной брат. Вы вдвоем воюете?

– Да, это длинная история воссоединения. Мой младший брат был мобилизован в начале 2022 года, воевал в пехоте, в стрелковом батальоне. Попадал в окружение, отступал, наступал. Неоднократно пытался перевести его к себе, но разные ведомства, и тогда это технически было невозможно. Помогал, чем мог, ему и подразделению, где он служил. Потом получилось перевести в это подразделение, и сам пришел к нему. Когда его только мобилизовали, я понимал, что он не умеет ничего, плюс горячий сильно, шансов погибнуть просто немерено. Думал: буду рядом, прикрою, научу, приторможу. Сейчас уже ветеран, что-то знает и умеет лучше меня, вот и воюем вдвоем. И родителям спокойнее, что мы вместе, и у них по ротации бываем по очереди.

– Несколько лет твоя основная воинская специальность была «Снайпер». Мы говорили об этом с тобой, и ты, став командиром, прямо скучал по стрельбе. Почему переквалифицировался в операторы дронов?

– Вообще, по моему мнению, современный солдат – это даже не солдат начала СВО. Новинки на фронте появляются уже даже не каждый месяц, а каждый день. Чтобы качественно их использовать и качественно противостоять новинкам противника, солдат должен быть универсалом. Чтобы разбираться в тактике применения, нужно уметь применять те или иные виды вооружения. А офицер в современной войне должен вообще освоить все специальности, хотя бы на уровне уверенного пользователя, только тогда он сможет грамотно применять все, что у него есть в наличии. Иначе будем заколачивать гвозди микроскопом, а это только на руку противнику. У них за спиной все аналитики НАТО, а нам нужно только на свое умение рассчитывать.

– Недавно тебя наградили. Я знаю, это далеко не первая твоя награда, но медаль «За отвагу», наверное, самая почетная солдатская награда со времен Великой Отечественной войны. Рад?

– Конечно, приятно, когда твой труд оценивается. Но вот, не для красного словца, совсем не за медали мы уже 10 лет воюем.

– А за что?

– Чтобы мир был. Чтобы все вернулись домой и жили так, как мы хотим, а не кто-то за границей. Чтобы брат домой вернулся и родителям помогал, семью создал, детей родил.

– А ты?

– А что я? Мне иногда страшно, что война закончится. Вроде как, а что я делать буду? Хотя понимаю: еще долго стране нужны будут опытные солдаты. Может, стану офицером: опыта-то – на троих. Дай Бог, смогу передать тем, кто следом придет.

– Риторический вопрос: в чем сила, Брат?

– Сила точно в правде. Только правда, она одна. Не бывает твоей и моей правды. Правда – это истина в последней инстанции, и правдой нельзя манипулировать так, как тебе нравится. Русские правду чувствуют, их обмануть можно только в моменте. Вот за правду и воюем.

– Удачи тебе, Брат, и товарищам твоим удачи, и брату твоему удачи. Берегите себя, мы еще должны отметить вместе День Победы и попить вкусного чая по-лугански.

Тихоня

– Командир, с кем еще можно поговорить, пока я у вас?

Вокруг тяжело дышал фронт. Фронт, как огромный невидимый зверь, вдыхал громом прилетов, выдыхал выстрелами тяжелых орудий, кашлял очередями крупняков, плевался минометными выходами. Черной кровью по венам разбитых фронтовых дорог ползли в клубах солярного выхлопа танки, БТРы, КамАЗы и «Уралы». Нервами, клетками, молекулами, атомами по телу фронта метались, сгорали, рвались в атаки, упирались в обороне солдаты.

А над всем этим блестящими паутинками в солнечных лучах летело южное, мягкое, золотое бабье лето.

– Командир, пусть Тихоню дождутся, – в несколько голосов загомонили бойцы роты.

– Да, дождитесь Тихоню – это наш знаменитый оператор ПТРК. Он сам за себя точно никогда не скажет, а человек уникальный. Я сам люблю с ним просто поговорить. «Человек-валерьянка». Бывают такие люди, приятные. Вот сядешь говорить, а он сразу к себе располагает. Говоришь и не наговоришься. Не замечаешь, как время пролетает. А поговорил, вроде как успокоительное выпил. Он улыбается, и ты встаешь, идешь, и не замечаешь, как улыбаться начал.

Тихоня пришел из секрета после обеда. Молодой мужик из сердца России – города Вологды. Добрые глаза, тихий с характерным вологодским говорком голос и улыбка. Улыбка та, о которой говорил командир. Та, которая и тебя заставляет улыбнуться в ответ. Улыбка не идиота, а открытая улыбка русского мужика. Зашел под навес из масксети, скромно сел в уголок на ящик и улыбается, смотрит.

Я представился. Завязали разговор.

– Вопрос избитый: сколько у тебя пораженных целей?

– Из крупного – четыре танка, три БМП. Есть пикапы, грузовики, пулеметные гнезда, АГСы.

– Давно воюешь?

– До СВО был в ЧВК, но не птурщиком, а стрелком. На СВО с марта 2022-го. Сам пошел. Сперва – в пехоте, теперь вот в спецах.

– Как попал на ПТРК?

– Да, как и все, наверное, на войне – дело случая. Заняли высоту, окопались. Вроде как сидели – все тихо было. Потом – обстрел, и танчик хохлячий давай нам оборону разбирать. Народ заметался: кто в траншею, кто в лесопилку сзади попятился. А я смотрю: ПТРК стоит, а расчета нет. Так-то общее понимание было, как что делать, да и на полигоне показывали. Я – к нему, ну и выстрелил, и попал. Ну а дальше уже и пошло.

– Из трофеев стрелял?

– Стрелял из NLAW, но не по броне, по машине. Попал, – улыбается. – Штука хорошая, в плане схемы «выстрелил – забыл», но много слишком нюансов: батарея, электроника чувствительная, да и «хохлам» они новые не передают, большей частью «просрочка» со складов длительного хранения, не каждый далеко к стрельбе готов, и куда полетит, тоже еще подумай. Наше, безусловно, попроще, мастерства требует, но менее прихотливо. А если на край, то РПГ есть.

– Награжден?

Робко смотрит на командира, улыбается:

– Ну да, «Мужик», за ранение. Ранен был.

– Мне рассказывали, по «Леопарду» стрелял?

– Стрелял, но не сжег, – вздыхает, на несколько секунд задумывается и начинает рассказ.

Он говорит просто и обыденно, будто об очередной прогулке с любимым сыном по тихим вологодским улочкам. Он говорит, а я будто кино смотрю «Горячий снег», только не 42-й год, а 24-й – те же цифры, но через десятилетия.

Мешая жирный чернозем немецкими танками, вырывая из русской земли черные комья, по ложбине полз угловатый стальной монстр с белыми крестами на темно-зеленой броне. Черным шрамом, словно от разреза штыком, по земле змеился след гусениц. Пехота забилась в норы траншей. Тихоня лихорадочно осматривает лес, выбирая позицию. Мысли шумят и несутся в голове поездами метро.

– Лес выглядит надежнее, но танк начнет стрелять, снаряды будут детонировать о стволы, накроет осколками, если не успеешь заныкаться, а ныкаться нельзя – надо следить за танком.

– Стрелять надо с поля.

Вместе со вторым номером они рванули в голое поле прямо навстречу ревущему вдалеке танку. Сухая трава хлещет по телу, ноги путаются, пусковые тубусы с ракетами долбят по спине и каске.

– Бросай и уходи в лес! – кричит первый номер второму.

Второй замирает в нерешительности.

– Беги!

– Двое тут точно не нужны.

Солдат нехотя пятится, но, подгоняемый приближающимся ревом мощного дизеля, поворачивается и скрывается в траве, пригнувшись, уходит в сторону чернеющего за спиной леса.

Тихоня устанавливает контейнер на пусковую, приникает к прицелу, ждет. «Леопард» рыкает дизелем, ворочается в ложбине, будто поудобнее устраивается, как зверь в берлоге. Кажется, слышно, как стучат на пальцах траки, он будто крадется. Один человек против многотонной, напичканной электроникой, махины. Дуэль? Если и да, то очень неравноценная. Дуэль слона и Моськи. Гул дизеля меняет тональность и звучит глуше.

«Развернулся, пытается выбраться на ровное», – летит мысль.

Над срезом травы появляются орудийный ствол и рубленая башня. Ракета с шипением срывается с пусковой. Звездочка реактивного двигателя удаляется в сторону танка. Виляет и взрывается в поле – промах.

Ствол орудия ползет в сторону и выдыхает огненное облако выстрела. Снаряд с треском разрывается в кронах деревьев, сечет огненными осколками белую щепу из деревьев, вспахивает с шипением сырую землю.

Контейнер – на пусковую, сам – к прицелу.

Танк с откатом сползает в низину. Взрыкивает и затихает, ворочаясь.

Пот из-под каски натекает в глаза. Нателка уже прилипла к спине, броник давит на плечи. В визире прицела колышется трава, и вот опять медленно выползает черный зрачок орудийного ствола, дергается из стороны в сторону, будто принюхивается. Пуск – еще одна ракета срывается с направляющей и исчезает в поле, вспухая серым облаком разрыва.

Танк выстрелил в ответ. Черный куст разрыва встал на опушке. Осколки скосили траву.

Тихоня стрелял четырежды. Танк в ответ – трижды. Нервы экипажа не выдержали, и танк, прикрываясь складками местности, уполз в тыл к своим войскам. Почему ракеты не нашли цель? Причин может быть много. И они – не в Тихоне. Встать одному против танка? Стрелять раз за разом, видя в ответ черный зрачок ствола? Многие бы смогли? Я за себя точно не отвечу.

А напротив меня сидел и тихо улыбался, говорил, окая, простой солдат. Он говорил, а я примерял на себя его «шкуру» в том непростом бою.

– Что сейчас делаешь на позициях, ходишь туда почти каждый день?

– Хожу: цель для ПТРК ищу подходящую. Жаль ракету на ерунду тратить. Наблюдаю. Вроде как НП «фашистский» нащупал, вот как точно убежусь, так и воткну туда.

– Страшно?

– Страх – это нормальное состояние для человека в момент опасности. Если нет страха, значит, уже с головой что-то не то. Страх помогает собраться, мобилизоваться, спастись. Они с той стороны, чтоб страха не было, жрут наркоту всякую и прут под пули и гибнут. Страх надо преодолеть, чтобы задачу выполнить и не погибнуть, товарищей не подставить. Преодоление страха – это и есть солдатская работа.

– Что после Победы делать будешь?

– Отдохну немного и поеду опять воевать. Ведь все равно где-то еще война будет, где плохие хороших будут обижать. Хочется по-настоящему с натовцами силами померяться. Здесь есть они, но в основном командуют или на технике. Хочется прям по-взрослому схлестнуться, у кого нерв сильнее.

Мы долго говорили обо всем: о мире, о войне, о мироустройстве после войны. Тихоня все время тихо улыбался, даже когда говорил об очень серьезных вещах. Он улыбался, а у меня перед глазами стоял выползающий из травы огромный танк с белыми крестами и направленным на меня орудием.

Интервью с командиром расчета 2б11 (миномет 120 мм), младшим сержантом ВДВ Виталием – позывной «сват»

В окрестностях, по местным меркам крупного населенного пункта, целого города, бои идут в лесном массиве в нескольких километрах от крайних домов, а люди вынуждены жить – жить, привыкнув к обстрелам, потерям и смерти. Причем причинами этих потерь становятся именно те, кто на весь мир заявляет о том, что сражается именно за их свободу и независимость. Как это по-европейски, по-западному, демократично. Приходят, между делом, убивать бывших своих сограждан, которых ты бросил в военном водовороте, а, бросив, решил, что и жить они тогда не достойны. Помните знаменитое высказывание Адольфа Гитлера, приговорившего свой народ к смерти: «Если Германия проиграет войну, немецкий народ докажет свою неполноценность и потеряет право на существование». Так и Зеленский со своей кликой уже приговорил украинский народ, сжигая его в бессмысленных контрнаступах и уничтожая мирняк, расстреливая мирные города. Кто же защищает брошенных своим государством граждан? Так именно они и защищают – солдаты русской армии.

Первый разрыв тяжелого 152-мм снаряда вынес чудом сохранившиеся стекла из окон частных домишек, положил в пыль частокол заборов и раскидал белым горохом неубранные клубни картошки в огороде, оставив черную оспину парящей и воняющей сгоревшей взрывчаткой воронки. Когда пыль и дым от разрыва немного снесло ветерком, в доме послышались крики о помощи. Трое солдат минометной батареи подразделения ВДВ, бросив свои нехитрые дела по обустройству позиций тылового района в ближайшем леске, бросились к дому. Напуганные жители соседних домов по-граждански беспечно высыпали на улицу. Из горящего дома бойцы вывели хозяйку-старушку, вынесли в укрытие ее сына-инвалида. Успели вывести и укрыть пожилого соседа и разогнать по домам любопытных соседей. Второй снаряд опять ударил среди мирных домов. В этот раз подразделение пополнилось тремя ранеными десантниками, среди мирных жителей потерь от обстрела не было. Среди раненых бойцов первым, кто бросился в горящий дом, был Виталий «Сват» – мой хороший товарищ.

Частичная мобилизация выявила и показала всей стране такое негативное явление, которое все наблюдали по каналам центрального телевидения и множества телеграм-каналов, так называемый «исход» – бегство человеческих особей, обладающих первичными мужскими половыми признаками. Бегство от мужского предназначения по защите своей страны, бегство зачастую от своих семей, матерей, жен, от своих детей. Бегство от своей Родины и своего народа.

Было и другое явление, о котором говорят мало, так как для большинства это является чем-то само собой разумеющимся. Явление так называемой самомобилизации – это когда мужик, в первые дни не получивший повестку, шел в военкомат сам и отправлялся на фронт, не имея желания и возможности оставаться в стороне и ждать своего часа. Большинство моих товарищей как раз из таких. Сват на войну не рвался, но и не прятался от войны, пришел по повестке в военкомат на сверку документов, убыл к месту службы. Обычный, в принципе, мужик из русской глубинки, не хватавший звезд с неба. Жил, работал, любил жену, растил маленькую дочку. Собрался и ушел, и воюет третий год, не скуля, опять же хорошо и основательно делает свою военную работу. Сват из тех людей, которые смогут обустроить быт в любой обстановке. Человек, который даже на отдыхе не может сидеть на месте и придумывает себе дело, заражая всех своим оптимизмом и энергией.

– Виталий, ты срочную службу служил в Военно-воздушных силах, в дальней авиации, ну совсем не боевое подразделение. Почему и как в ВДВ?

– Ну, я же сам пришел в военкомат. А там как раз десантники комплектовались – была потребность. Так-то я здоровый, – улыбается, – да и, наверно, юношеская мечта сбылась о тельнике, берете.

Романтика. Теперь могу на законных основаниях второго августа купаться в фонтанах, – смеется.

– ВДВ – это романтика?

– ВДВ – романтика только до службы и после демобилизации. Во время службы – это тяжелая и опасная работа. На самых опасных направлениях кто первый? ВДВ, морпехи, спецназ, разведчики. И тут я ни в коем случае не хочу оттереть или обидеть парней из пехоты и других, просто, объективно, мы мобильнее и быстрее оказываемся там, где надо.

– Чем еще для тебя Воздушно-десантные войска особенные?

– Опять же, не принижая другие виды и рода войск, ВДВ – это реальное братство и товарищество. Мы себя от других не отделяем как-то специально, но десантник, еще с мирных времен, – товарищ и брат. А на войне уж сто процентов ВДВ своих не бросает.

– Я знаю, что ты сам этого правила бесспорно придерживаешься. При разгрузке КАМАЗа вас кассетами накрыло: двоих ранило, и ты им помощь оказал и вынес к точке эвакуации?

– Да, было такое. Но это вообще не пример. Банально. Но так бы поступил каждый. Ну реально, кто ж своих бросит? Своих бросать нельзя, а то свои кончатся, и одни чужие вокруг останутся, – смеется.

– Как рассматриваешь вооружение, которым командуешь? Миномет – очень старое, по современным меркам, вооружение. Не пора ли ему на отдых?

– Мой миномет – это самая главная мощь мобильного подразделения и до сих пор страшное и серьезное оружие. Другое дело, что и специфика применения этого вооружения меняется или усовершенствуется. Больше внимания надо уделять маскировке, подходить к этому процессу творчески, с огоньком и выдумкой, как я люблю. Появились новые современные средства разведки и корректировки огня, сделав миномет еще более точным. Стараемся сделать его еще и более мобильным, чтобы успевать менять позиции. Я думаю, минометы на поле боя еще долго будут играть свою весомую роль.

– Вот сейчас на квадрике гоняешь, чего?

– Да, мой взвод на отдыхе, а я со вторым взводом на подвоз напросился. Ты же знаешь, мне просто отдыхать скучно. А тут за одно квадрик осваиваю, кстати, хорошее средство для быстрого перемещения миномета. Если мощный квадрик и ружье охотничье, дроны сбивать тоже надо уметь. Короче, ничего личного, только бизнес, и всем хорошо: парням подмога, мне – навык.

– Первую награду, медаль Суворова, ты получил за выполнение задач по сдерживанию украинского наступления на Кременной. Вторую, медаль «За храбрость», получил за спасение мирных граждан. Как дело было?

– Да, было уж. Наш расчет как раз под раздачу попал. Погибли братишки Молодой и Сержант. Вьюн в госпиталь попал. По нам хохол отработал. Меня временно определили по связи. Вот, я дежурил по связи, услышал где-то прилет. Связь вырубило, свет погас. Перевел на резерв, броник, каску накинул и вылез посмотреть, что там творится. Гляжу: дом недалеко горит. А я ж когда-то на гражданке пожарным был, инстинкт сработал, полез в дом. Парни еще со мной побежали. Вынесли бабульку и сына ее, инвалида, соседа вывели, народ разогнали по укрытиям, и тут второй прилет, и уже у нас 300. Потом смеялись еще, что пробыл я связистом ровно 6 часов. А медаль уже в госпитале вручали.

– Чем еще награжден?

– Да мы как-то особо не считаем, есть у нас и более геройские хлопцы. А так «Суворова», «За храбрость», «Мужество» должны были в сентябре вручить, а я в госпитале был, вот пока он где-то ездит за мной, ищет, но мы с ним обязательно встретимся.

– Как думаешь, почему ВСУ своих не жалеют?

– А кого немцы, фашисты, жалели? Так и они же фашисты, только украинские. Кто у меня на Родине, на Новгородчине, деревни жег и людей стрелял? Латыши, эстонцы и украинцы из карательных батальонов и добровольческих корпусов СС. На Жестяной Горке в расстрельных командах кто? Украинцы. Так что ничего не изменилось. Они считают: раз вы не ушли из домов, значит, предатели, и убивают. А как людям с ними уйти, если они там им тоже не нужны? Многие же вернулись в освобожденные нами районы – через Европу, через три круга ада, но домой едут.

– Дома жена молодая, дочь маленькая. Скучаешь?

– Вопрос для газеты? Ну, конечно, скучаю. Я уходил, дочке два года было, совсем маленькая. Сейчас вот хочу попасть к ней на первый юбилей – будет целых пять. Конечно, тяжело и жене, и мне. Ребенок без меня растет. Все первые ее шаги я пропускаю, но ничего, мы с ней потом после Победы все наверстаем, и с женой, и с дочкой, и еще кто-то обязательно на свет появится.

– Спасибо тебе, Сват, и ребятам вашим из крылатой пехоты, спасибо.

В каждом окопе, в каждом блиндаже огромного по протяженности фронта мысли и мечты одинаковы. Везде, практически везде, похожие друг на друга мужики и похожие друг на друга судьбы. И мечты у всех примерно одинаковы: о Победе, о мире, о доме, о женах и детях. Но и осознание причин этой войны здесь сильнее. Осознание того, что нас, наших жен и детей они точно жалеть не будут, для них все люди – пыль, им крови надо. Западная цивилизация вновь жаждет русской крови и опять умоется своей.

Потомки

У нас часто и много говорят о преемственности поколений, чтут и много говорят о трудовых династиях. Есть в стране и офицерские династии, и их достаточно много, наверное, каждый второй действующий офицер силовых структур является офицером минимум во втором поколении. Воюющая армия и ее офицерский корпус растет и множится несколько по другим законам, по законам военного времени. Война сама готовит офицеров. Погоны со звездами ложатся на плечи вместе с опытом, ранениями и наградами. Мерилом для офицеров военного времени становится не военное училище или академия, а заслуги, опыт и авторитет, заслуженные кровью своей и отсутствием крови подчиненных. Офицерами на войне становятся вчерашние солдаты и сержанты, старшины, прапорщики и мичманы, заслужившие свои звания в боях. Настоящими боевыми офицерами становятся вчерашние «пиджаки», выпускники военных кафедр гражданских вузов, еще вчера работавшие в чистых и теплых офисах, а по приказу Родины сменившие их на фронтовые блиндажи и землянки. Кадровые офицеры, по воле войны, тоже меняются, и те, кто по своему уровню образования и военно-учетной специальности должны находиться в глубоком тылу, оказываются на острие наступающих клиньев, во главе боевых подразделений на командных должностях, где проявляют себя настоящими отцами-командирами, а зачастую складывают свои головы, поднимая в атаку штурмовые группы, лично проводя инженерную разведку, наводя переправу. Здесь уже стоит рассматривать новую военную династийную линию – боевые династии воинов.

Старший лейтенант Артур Саныч – позывной «Артем»

Мы сидим в аккуратной землянке тылового района одного из подразделений. Приглушенные метрами земли и дерева наверху слышны редкие выстрелы нашей артиллерии. Аккуратно вымытые фарфоровые чашки на столе иногда тихо дребезжат от вибрации. Пушистый рыжий кот, очень по-домашнему прижавшись к ноге, мурчит свою вечную кошачью песню. Кот тоже фронтовик, кстати, больше многих военных, любящих травить байки на сто пятой линии обороны. Кот несколько месяцев провел в городе, охваченном уличными боями, и был вынесен нашими бойцами, оклемался и стал нормальным таким блиндажным котом. Напротив меня – человек, если закрыть глаза, то можно представить, что ты где-то на лекции в питерском вузе. Четкая спокойная речь, грамотно составленные фразы, настоящий чистый русский язык без залихватского окопно-командного – передо мной настоящий русский офицер, офицер на войне, достигший своей мечты. А еще я знаю, что совсем недавно Артем во главе своего подразделения шел впереди всех, обеспечивая захват наиболее опасных высот и их удержание до подхода основных сил группировки. Артем – человек с уникальной судьбой, кавалер многих боевых наград, который стал офицером не так давно, но уже получил очередное офицерское звание досрочно. Коренной петербуржец – отсюда культура речи и четкость мысли. Учился в военном училище, но лихие 90-е и случай не позволили получить офицерское звание. Звания не было, а мечта осталась. Еще до СВО мечта занесла в ЧВК, где прошел путь от рядового до начальника штаба подразделения. СВО начал командиром отряда БАРС, по окончании контракта тут же подписал контракт с МО РФ и стал командиром уже воинского подразделения и получил первое офицерское звание «лейтенант». Очень непривычно еще многим видеть серьезного взрослого мужика с рядом боевых орденов и нашивок за ранение с маленькими лейтенантскими звездами на погонах. На этом и попадаются молодые ретивые штабники, не нюхавшие пороху, пытающиеся взять такого лейтенанта за горло и придавить авторитетом звезд и просветов на погонах. Тут другие критерии – эти лейтенанты сродни увешенным солдатскими Георгиями унтерам, прапорщикам и поручикам Первой мировой, ставшим впоследствии генералами и маршалами Победы.

– Артем, расскажи о своих фронтовиках, о тех, кто прошел войну.

– По линии матери у нас вообще интересная история, – усмехается. – Мой дед, Кириченко Петр Ефимович, 18.08.1921 г. р., летчик, награжден двумя орденами Красной Звезды, медалями «За боевые заслуги» и «За Победу над Германией», умер в 1988 году. В отставку ушел в 1958 году. После отставки работал начальником ДОСААФ на заводе «Красное знамя». А вот перед смертью моей бабушки оказалось, что мама – не его родная дочь. Родной отец матери тоже офицер, погиб в Финскую войну. Имела место какая-то очень романтическая история: яркая, огромная любовь вчерашней школьницы и молодого красного командира, быстрый брак, уход мужа на фронт, гибель в бою и рождение дочери, которую потом усыновил другой офицер, став ее отцом.

Я слушал Артема и тоже улыбался. У Артема дома все хорошо, большая семья, четверо детей: трое сыновей и дочь. Трое сыновей – носители духа воинов прошлого и настоящего.

Александр Николаевич – позывной «апостол»

Апостол – кадровый офицер, династийный. Родился в Польше, в школу пошел в Узбекистане, отец – военный. После школы – училище ВДВ в Рязани, служба, военная академия. Две командировки в Сирию. На фронте с самого начала СВО. Награжден двумя орденами Мужества, медалью «За храбрость». Когда спрашиваю про награды, шутит: «Не всегда я в штабу сидел».

Первые, самые непростые для армии месяцы, он был на самом острие, на самых горячих направлениях. То, что он знает и видел, наверное, еще долгие годы не станет достоянием общественности. Да и не ко времени это. Саша и сам не очень многословный человек, всегда по-командирски собранный, он говорит, будто взвешивает каждое слово. Выходя из расположения, даже на двести метров или десять минут, Александр надевает на себя все снаряжение и берет с собой оружие. И здесь это не повод для насмешек. Опыт и война научили: неизвестно, что случится в следующую секунду. Единственное место, где этот человек выглядит расслабленным, – это солдатские блиндажи и землянки, там, где его личный состав. И здесь его авторитет непререкаем. В то же время общение с подчиненными не сухое, уставное, а какое-то по-братски ровное, что ли. Но всем точно понятно, что Александр – старший брат. Война двинула его вперед по карьерной лестнице, и сейчас его основная работа проходит, скажем так, в сидячем положении. Мы шли по тихому сосновому бору. Если бы не следы активной солдатской работы в виде укрытий и укреплений, нарытых разными подразделениями и в разное время, можно подумать, что гуляешь по парку.

– Семья у отца, твоя семья, большая?

– Нас пятеро детей у отца: трое братьев и две сестры. Младший тоже военный, воюет – десантник. Встречались с ним тут накоротке. Прям фронтовая вышла встреча.

Теплая улыбка блуждает на губах у Сани, а сам он несколько секунд переживает эту встречу с братом.

– Сань, расскажи про своих дедов, кто воевал.

Идем молча. Я знаю, Саня думает, готовит ответ. Его ответы всегда по-военному четкие и точные – отпечаток профессии.

– Наверное, самую трагичную судьбу война уготовила моей бабушке, бабе Мане. Первый ее муж, Щербина Павел Никифорович, погиб в самом конце войны, в 1945 году. Из-за тяжелой послевоенной жизни и ради мужской помощи в нелегком хозяйстве бабушка второй раз вышла замуж. Второй муж, мой дед, был человек с тяжелым характером. Я его плохо помню – рано ушел. Но в семье почему-то сохранились теплые бабушкины воспоминания о первом муже и ее боль о его гибели в самом конце войны. У второй бабушки, Нины, было пятеро братьев. Все были на фронте, двое не вернулись. Трое: Иван, Павел и Александр были младшими, их призвали в конце войны, им посчастливилось вернуться. Старший брат, Кронид Муравьев, был призван в 19 лет еще до войны, в 1938 году. В 1941 году служил на границе, был мотоциклистом. Пропал без вести в первые дни войны, больше ничего о нем неизвестно. Про второго брата, Алексея Сергеевича Сергеева, известно больше. После призыва проходил обучение в течение трех месяцев, говорил, что разведчик. Скорее всего, был направлен в ОСНАЗ. Был заброшен во вражеский тыл, воевал в партизанском отряде. В редких письмах писал про тяжелые бои и понимал, что домой не вернется. Недавно нашли его место захоронения. Похоронен в деревне Иваново Великолукского района Псковской области.

Мы шли и молчали. История и боль огромной семьи уложилась в пять минут разговора. Так и история человечества умещается в не очень большую книгу. А за каждым предложением, написанным в этой книге, миллионы человеческих судеб. Может, если бы человечество больше ценило людские судьбы, не была бы история такой трагичной. Это, конечно, уже из разряда философии.

По лесу, пробиваясь через мохнатые ветви сосен, скакали солнечные зайчики. Где-то в небесной синеве, может, смотрели на нас и грешную землю пятеро братьев: Кронид, Алексей, Иван, Павел, Александр и первый любимый муж бабы Мани Павел.

Я уверен, им есть кем гордиться.

Люди? Цели?

На каждой войне гибнут люди. И каждая война рождает или хоронит новые виды, рода войск. Рождает и отправляет в небытие воинские специальности и военные профессии. Некоторые военные профессии переформатируются под современные реалии, некоторые получают новую жизнь и развиваются уже в других, неожиданных ранее направлениях.

Снайпер. Профессия, овеянная славой и ореолом таинственности. Наверное, одна из самых древних воинских специальностей, родившаяся сразу, как только появился термин «выстрел». Как только люди стали метать друг в друга камни, появились те, кто мог делать это точнее. Камни, дротики, стрелы, арбалетные болты, пули – это предметы убийства. И во все времена были люди, сделавшие стрельбу своей профессией.

Мирное время и киноиндустрия, а также определенная закрытость подарили специальности снайпера определенные клише, которыми пользуется гражданский обыватель. Да и реально снайперы различных спецслужб и спецподразделений – люди достаточно закрытые. Но я немного о другом сейчас, о снайперах армейского спецназа – глазах разведки и ангелах смерти на поле боя.

Четверо молодых парней сидели передо мной под навесом из маскировочной сети. На всех четверых – уничтоженная рота вражеских солдат и офицеров. Никаких суровых лиц, многозначительных взглядов и молчаливых переглядываний. Обычные парни. Простые солдаты.

Невысокого роста, с очень доброй улыбкой и по-мальчишески задорным, даже хитрющим взглядом, парень с позывным «Валерич» – человек-легенда, как принято говорить на этом участке фронта точно. Я искренне был удивлен, что этот молодой парень – пенсионер, ветеран ОМОНа, заслуженный еще до СВО человек. Доброволец! Родом из настоящей российской глубинки, он всем своим видом, своей энергетикой, речью, улыбкой олицетворяет русского мужика, солдата, русского человека.

– Валерич, стандартный вопрос: зачем здесь?

– Я профессионал. Во всяком случае, я себя таковым считаю. А если я профессионал именно в военном деле, то где мне быть, если идет война? Если отбросить идеологическую мотивацию, то у нас еще есть мотивация профессиональная. Стрелять по мишеням и тарелочкам для гражданского стрелка достаточно. Снайпер – это совокупность навыков: от точных наук до прикладных искусств, маскировки, скрытого передвижения, физической подготовки. Все это постичь и тренировать возможно только в боевой обстановке, ну и как пик навыка – сам выстрел и уничтожение цели.

– Но здесь же ты стреляешь по людям и убиваешь реального человека.

– По ту сторону фронта нет людей, есть противник и есть цели, которые необходимо поразить. Да, основная цель – это вражеский солдат. Но нет смысла заморачиваться с философией. Есть враг, и чем больше врагов будет уничтожено, тем быстрее наступят Победа и мир. Не приходят ко мне кровавые мальчики и не зовут никуда, – смеется.

– Валерич, как считаешь в эпоху роботов, войны дронов, когда расстояния поражения увеличиваются до десятков километров, есть место человеку с высокоточной винтовкой и дорогой оптикой?

– Безусловно, новые реалии диктуют новые условия, новые угрозы и новые возможности, в том числе для снайперов. Вспоминаем снайпера Великой Отечественной: винтовка чуть лучше обычной пехотной, простейшая оптика, карандаш и блокнот. Сейчас только номенклатуры винтовок не счесть, то же самое по применяемым боеприпасам. Метеостанции, дальномеры, оптика ночная, дневная, с тепловизорами и без. Всевозможные глушители, пламегасители. Интерактивные карты, приложения с расчетами для стрельбы. Не перечислить всего. Сейчас снайпер – это уже не просто подготовленный стрелок, это реально военный профессионал. Исходя из обстановки и реалий новой войны, открываются и новые грани этой специальности. Да, дрон-разведчик в прямом эфире транслирует на КП обстановку и дает возможность немедленно реагировать на обстановку, корректировать огонь и движение войск. Но дрон видит поле боя сверху, так сказать, в плоскости. Хороший снайпер на удачно выбранной позиции видит поле боя в горизонтали, а профессиональный навык наблюдения позволяет замечать и отмечать то, что противник хочет скрыть. Ведение разведки становится еще одним важнейшим ремеслом снайпера. Даже когда на поле боя появятся роботы, грамотный стрелок с хорошим оружием еще долгое время сможет держать робота на предельной дистанции, не допуская возможности открытия им огня. Поддержка штурмовых групп. Штурмовик, закованный в броню, вооруженный автоматом, быстро перемещающийся по полю боя на грани физических возможностей организма, видит только то, что попадает в его сектор движения, и это в лучшем случае. Снайпер, заняв выгодную позицию, при грамотной маскировке видит поле боя почти полностью и способен огнем поддерживать штурмовую группу. На мой взгляд, даже в современном бою возможности снайперов еще далеки от исчерпания. Потом, это же просто круто – стрелять метко, двигаться незаметно, видеть больше, чем остальные.

– Ладно, с профессиональными знаниями и навыками понятно. Есть определенные клише у обычного обывателя для многих военных специальностей, ну и снайперы тоже не прошли мимо них. Расскажи, какой он, снайпер? Какие сложности? Простые бытовые вопросы, ну типа как сходить в туалет и т. д.

– Ты еще про памперсы спроси. Правда ли, мы их надеваем. В первую очередь, снайпер – это солдат, который, как и все солдаты, исполняет приказ командира и приближает подразделение к выполнению поставленной задачи. А задача бывает разная. Например, до вашего приезда мы несколько дней ночью несли службу на передовой, потом отдыхали и полдня рыли блиндаж для размещения своего подразделения. И никаких там, как в кино, дрожащих рук, как отмазки в связи с невозможностью стрелять точно. Ничего, подрожали и перестали, когда надо выстрелить, выстрелишь. Зато, когда надо быстро окопаться, то тоже окопаешься. Тоже, я скажу тебе, очень полезный навык. Вот приготовить пищу на личный состав подразделения, тоже бывает такая задача, и что, мне отказаться?

Типа мы избранные и не для того нас мама родила? Здесь все равны, и у многих есть какие-то уникальные знания и навыки: кто-то гений управления дронами, кто-то снайпер, кто-то снайпер стрельбы из ПТУР, кто сапер от Бога. Командир вообще универсальный солдат. Так что снайпер – это просто солдат, нет, наверное, все же Солдат – с большой буквы)).

– Что будешь делать после Победы?

– Не знаю, может, напишу книгу. Не художественную, а книгу, где обобщу свой опыт и передам его людям, тем, кто интересуется стрельбой. Может, и художественную напишу, а может, пчел заведу. Не знаю, пока воевать надо. Думать надо о том, как приблизить Победу. Если начать сразу думать о «после Победы», это как в игре из уровня в уровень перескочить, а навыков не получить. Так не бывает, неправильно это. О Победе надо думать, победим – решим, чем заняться.

Он улыбался широкой открытой улыбкой счастливого человека, хорошо делающего свое дело. Потом мы рассматривали в блиндаже кучу винтовок и снайперских «приблуд», назначение большей части которых я понимал только после объяснений специалистов. Мужики незлобливо подхихикивали надо мной, с моей пехотейской неосведомленностью и простодырством. А потом я видел, как Валерич уходил на позицию. Как пишут в книгах: «Стальной, пронзительный взгляд». Я не утрирую, действительно, это были глаза другого человека, и можно привести множество эпитетов: от крепостных бойниц до холодного стального зрачка винтовочного ствола. Но в первую очередь, это были глаза ЧЕЛОВЕКА, а не машины для убийства и не убийцы. Глаза Солдата.

А зори здесь…

В районе урочища Новая Кересть мой товарищ, Александр Николаевич Орлов, в воронке от немецкой авиабомбы нашел санитарное захоронение: в одной большой яме лежали восемь девчонок. В приямке рядом – еще двое: сверху лежал мужик, старшина. Черные провалы пустых глазниц черепов из весенней грязи смотрели в чистое голубое небо, и косы у всех: черные, русые, рыжие косы, уложенные бубликом, в два кольца, свободно спускавшиеся на плечи. В не по размеру больших солдатских ботинках набиты газета и мох. Десять не случившихся матерей, десять девчонок. Тогда сразу эмоции кипели, и было не до сравнений: боль и ненависть – основные эмоции того дня. Их похоронили в общей могиле на воинском кладбище в Мясном Бору. Из донесений узнали: немцы разбомбили окруженный батальон связи 2-й Ударной армии. На реке Кересть в Новгородской области тихие зори. Меня тогда просто выбило из равновесия это сходство с повестью Бориса Васильева, и я думал, что, наверное, самым сложным героем повести «А зори здесь тихие…» был старшина Васков, которому досталось выжить и мучить себя всю жизнь тем, что не сберег. История циклична, как цикличны, наверное, и человеческие судьбы.

Акыл срочную служил в погранвойсках, потом был контракт, участие в контртеррористической операции. Граница в Чене, Дагестане. Когда началась СВО, он пришел в военкомат. Он понимал, его опыт нужен. И вдруг – назначение старшиной медицинской роты полка, в которой нет, и пока не планируется назначение командира, а рота комплектуется женщинами. Суровый воин-читатель улыбнулся?

– Вот повезло со службой.

Мы пили чай и говорили на теплой кухне в оставленном хозяевами административном здании. Здесь же лежали раненные в переоборудованных в палаты помещениях. Теплая вода из бойлера, где-то тихо стрекочет генератор. Девчонки усталые, но в чистых халатах. На столе свежие домашние лепешки, их делает местный повар Серега. Можно подумать, что находишься в сельской больнице, если бы не бас арты за окном и покалеченные люди в военной форме. Я с самого начала прошел путь с этой ротой, даже лечился в ней, когда довезти дальше было большим вопросом. В самом начале все было совсем не так, и передо мной сидел мой товарищ, человек, во многом благодаря которому все это выглядит так по-домашнему.

В первые недели ввода за ленту рота жила и ночевала в КУНГах, в лесопосадках под обстрелами и под воздействием ДРГ противника, а солдаты – женщины. Старшина с немногими мужиками из числа водителей максимально старался упростить жизнь женщин. И он делал из них солдат. Солдатом на войне надо стать просто для того, чтобы выжить: караулы, окапывание, передвижение на поле боя. А потом полк пошел в бой: 100 раненых в сутки, обстрелы, сон вполглаза и снова к операционному столу. А Старшина метался по развалинам городов и сел, чтобы найти воду, чтобы девчонки на ночь приняли душ, кровати, чтобы не спали на полу в спальниках, и еще тысячу сто всего.

– Акыл, помнишь самое начало, когда было тяжелее всего?

– Конечно, помню, в самом начале и было. Гражданские девчонки надели форму, и вот она, война, не в кино, а настоящая. Пыль, грязь, быта просто нет. Крови, понятно, они не боялись – все с опытом. Но вот сама война с ее бытом в слезы отправляла, как нокаутом. И все эти слезы текли мне в Душу. Потом, позже, когда стали жить в подвалах зданий, это уже казалось им счастьем. Жалко их было сильно, и крутился. А как заревет одна, и все как по команде в голос – тут хоть беги. Не раз и не два просился у командира в другое подразделение – не отпускали.

– Акыл, а самое сложное что?

– Вдовы. Многие из девчонок пошли за мужьями, а мужики гибнут. Одного и мы потеряли. Водитель на эвакуации сгорел с квадроциклом. Еще хохлы ролик крутили, как дрон ударил, и он едет и горит. Вот смотрит она, вдова, на тебя, и читаешь по глазам: «Почему ты живой?» Вот тогда вся жизнь перед глазами.

– Как командование полка к женщинам в части относится?

– Как нормальные мужики-офицеры к женщинам относятся, или должны относиться? Жалеют. Делают все, чтобы, не дай бог, не потерять, чтобы быт по-нормальному помочь наладить. Полк у нас боевой, и офицеры – мужики боевые и с пониманием, нет проблем.

– Ты награжден боевыми наградами, государственными наградами, я видел и знаю сам, ты ходишь на эвакуации. В Марьинку заводил людей, оборудовал и организовывал снабжение передового медицинского пункта. Разве это обязанности старшины роты?

– А ты с вдовой поговори, ей скажи, что ее муж погиб, и сам побежишь впереди штурмовиков. А если серьезно, кого посылать? Их?

– Ты по национальности казах, воюешь за Россию. Многие русские от мобилизации сбежали в Казахстан. Что скажешь? Как прокомментируешь?

– Я русский казах. Даже так: казах-сибиряк. Всю жизнь прожил в Омске. А вообще, за Россию, точнее, тогда за Советский Союз, воевали все мои деды, а я что хуже или не достоин, чтобы и меня мои внуки помнили и мною гордились?

– Я знаю, казахи очень чтут своих предков и особенно воинов, хранят в семьях истории о них. Ты знаешь о своих предках, кто воевал в Великую Отечественную? Расскажешь?

– Конечно, знаю. Один дед, Мукатов Габдул Уали Мухаммад Галым улы, родился в 1909 году в ауле Мукат Русско-Полянского района Омской области в семье уездного судьи. Рано потерял мать, воспитывала мачеха Злиха. В семье был младшим сыном. В 14 лет потерял отца. Воспитание подростка взял на себя старший брат Габдул Бари. Габдул Бари был организатором колхоза «Жанаталап», вскоре стал председателем колхоза. После брата колхоз возглавил Габдул Уали и стал председателем этого колхоза. С этого момента началась его деятельность как руководителя. В 1942 году добровольцем пошел на фронт, попал в 75-ю гвардейскую стрелковую добровольческую бри гаду на должность снайпера 4-го отдельного стрелкового батальона. Воевал на Калининском фронте. B 1943 году был тяжело ранен и демобилизован. Награжден медалью «За отвагу». В 1944 году пропал без вести второй брат деда, Габдул Баки, воевавший на Белорусском фронте. Дома остались вдова и сын. Через год умерла вдова брата. Дед забрал 5-летнего сына брата к себе и растил его как сына. В 1946 году работал в качестве председателя колхоза «Орнек». С 1948 по 1954 гг. работал председателем рабкома. В 1954–1962 гг. был болен – дали о себе знать фронтовые раны. Был какое-то время парализован. С 1962 года работал завхозом и кладовщиком. Потом до пенсии был плотником. А народ в селе избрал его имамом, он им был до самой своей смерти. Кроме сына брата воспитал и вырастил четверых своих детей. Всю свою жизнь мечтал о Хадже и о мечети в селении, где жил, но тогда это не разрешали. В 1993 году в селе открыли мечеть, деда уже не было с нами 7 лет, и старейшины решили назвать ее в его честь.

– Дед – кремень прям у тебя и уважаемый человек. Ну а мне теперь понятно, почему так жестко соблюдаешь мусульманский пост. Еще кто-то воевал тогда?

– Да, второй дед, Базаков Кусниден Байзак улы, родился в 1904 году, с сентября 1941 года служил простым солдатом в 452-м стрелковом полку 67-й стрелковой дивизии. Прошел всю войну, вернулся домой. Был очень скромным человеком, простой мужик-работяга, и солдатом был таким же. Любую работу делал неспеша, но хорошо. Очень мало рассказывал о войне, а вернее, почти ничего.

Я сидел, слушал про мужиков, солдат той далекой войны, смотрел на их внука, солдата уже новой, этой войны, и думал: кто же больше русский? Эти мужики с трудно произносимыми именами и фамилиями или все эти Артуры, Альберты, Марки, рванувшие за границу в тяжелое для страны время и назвавшие себя людьми мира, без Родины и флага? А, может, русские Никиты, Иваны, Михаилы из Русского добровольческого корпуса ВСУ, одевшие на себя, как и 80 лет назад предатели из РОА, чужую форму, взявшие в руки чужое оружие, пришедшие на русскую землю убивать и грабить, прикрываясь придуманной врагами якобы русской идеей? Ответ очевиден. И история циклична, как и людские судьбы.

И главным предметом, главной наукой человечества должна стать История, ибо история и ее знание может остановить все войны на планете. Спасибо вам, казахи-сибиряки. И тебе спасибо, Акыл, казахский старшина Васков, пусть у тебя и у всех нас скорее наступят тихие зори над Родиной и не будет у тебя бессонных ночей, и все девчонки вернутся домой. Пусть меньше будет вдов. И никогда не будет вдовцов.

Интервью с командиром хозяйственного отделения, кавалером медали Жукова, младшим сержантом Сергеем – позывной «пятак»

Солнце палило, выжигая землю, зелень и солдатские силы. Ноги свинцовыми тумбами долбили сухую пылящую землю. Пропотевшая рубаха прилипла к телу, лямки бронежилета врезались в плечи, спина ныла тупой, уже привычной болью. Соленая влага, оставляя на пыльном лице чистые дорожки, стекая из-под шлема, разъедала глаза и щипала веки. Ремень автомата резал, натирая шею.

Растянутая на многие сотни метров редкая цепочка людей в военной форме брела вдоль пустынной дороги, хаотично уставленной разбитой и сожженной техникой. Звенящая тишина над самой дорогой нарушалась лишь изредка проносящимися мотоциклами и квадроциклами. Лихо виляя тянущимися за ними густыми шлейфами рыжей пыли, водители даже не сбрасывали скорости, проносясь мимо идущих людей. Несколько дней назад здесь, на этой дороге, в огненном бензиновом облаке сгорел вместе с квадроциклом водитель хозотделения – теперь только пешком и только на себе.

Люди двигались, как в параллельной вселенной, не обращая внимания на водителей и не отворачиваясь от клубов пыли, оседающей на форме, оружии и лицах солдат, лишь на короткое время прикрывая усталые, покрасневшие глаза. Впереди, отрезая тишину над дорогой разрывами и стрекотней, глухо гудела передовая. Первый, четвертый и седьмой в колонне шли чуть уступом. Подслеповато щурились в бездонное небо, уперев в это небо вытертые до стального блеска стволы древних дробовиков. Прислушиваясь к писку детекторов, они будто щупали воздух, прикрывая колонну несунов. Остальные, лишь изредка взглядывая на небо, направив взгляды в пыль, тащили поклажу. Самодельные тачки с разномастными колесами, детские велосипеды, переделанные в волокуши, огромные рюкзаки на усталых ноющих спинах. Фронт должен стрелять, но чтобы стрелять, фронт должен есть и пить.

Прикрытая пыльным шлейфом от протарахтевшего очередного квадрика, колонна втянулась в недавно освобожденный населенный пункт и растворилась среди руин. Через десять минут забившаяся по подвалам и норам рота зубами жадно рвала еще теплые домашние лепешки. Раненные, ждущие транспорта и эвакуации, кто был в состоянии, разбрызгивая по подбородкам и щекам янтарные брызги, пили недавно приготовленный куриный бульон и засыпали. Автор всего этого кулинарного, такого домашнего счастья – Серега «Пятак», привалившись к обшарпанной прохладной бетонной стене подвала, устроив на коленях большие, узловатые, натруженные ладони, склонив на плечо голову в шлеме, спал и довольно улыбался во сне, будто слышал одобряющие, где-то по-солдатски грубоватые слова благодарности.

Если говорить о моем самом ярком кулинарном воспоминании на этой войне, то я смело, не задумываясь, назову Серегины домашние лепешки. Мы ели их под грохот близких прилетов и вопли раненых на окраине Рубежного в 22-м году. Жадно рвали в темноте чужого дома, по запаху нащупывая их на столе, на Кременском направлении в 23-м. Степенно ели, прихлебывая чай, в 24-м в Углегорске. И позже, на Марьинском направлении, мы ели, а Серега также тихо сидел, положив натруженные руки на колени, и улыбался. Какой он, Серега, для всех и для себя? Серега – простой русский мужик. Как говорят, «соль земли русской», ее плоть и кровь. Невысокого роста, коренастый, с простым, а иногда по-крестьянски хитроватым лицом. Как так: с простым и в тоже время хитроватым? Ну, наверное, такое лицо бывает только у русских солдат, когда он, солдат, «упорет косяк» и понимает, что косяк не заслуживает жестокого наказания, но внимания командирского он уже удостоился. Вот и имеет солдат вид «лихой и придурковатый». Серега может и «косяк упороть». Да, как любой человек и солдат. А вообще, Серега безотказный, пусть будет банальное сравнение, но он как автомат Калашникова. Надо готовить еду? Пожалуйста! Надо ее доставить на передок? Есть! Надо взять автомат и сесть в окоп? Ну, если надо, есть! Я ни разу не слышал от Сереги вопросов: а как сделать? А где мне взять? А почему я? Серега улыбался чему-то своему, шел собираться, выполнял задачу.

И невзирая на то, что здесь Серега самый старший по возрасту, он никогда не претендовал на позицию эдакого тактического альфача, являясь кладезем народных навыков, умений и какой-то житейской мудрости. А еще Серега от Бога повар. Повар без образования, с врожденной кулинарной чуйкой. На протяжении всей войны он встает раньше всех и ложится, когда все уже спят. Многие в подразделении привыкли и даже не задумываются, откуда берутся в их мисках и на столах такие простые и такие вкусные домашние разносолы. Зато сразу ощущают по изменившемуся столу, что Сереги нет, он в отпуске или на задаче.

– Серега, расскажи сам, кто, откуда?

– Родился я в поселке Рощинском Кормиловского района Омской области, лет мне 45 сейчас. По старому закону уже все – предельный возраст пребывания на военной службе. Но вот видишь, еще служу – война. И закон новый меня омолодил. Детство провел в деревне. Закончил 9 классов. Пошел в село, работал скотником, потом там же на тракторе ДТ-75. Отучился в ДОСААФ на водителя, получил права. Затем срочная служба. Служил водителем на КАМАЗе. После службы работал на разных стройках, большей частью тоже водителем, ну и кем нужно в моменте, тем и работал. Я всю жизнь руками трудился. Наверное, все могу.

– Семья? Жена? Дети?

– Да, конечно, у меня уже и внуки есть. Старший сын Сергей, внук Ярослав, внучка Сонечка, средний сын Егор, доченька Настенька.

Я уже не первый раз для себя отмечал, как тепло солдаты-фронтовики вспоминают о своих близких. Как нежно называют их: доченька, сыночек, Сонечка, Настенька. Здесь от солдата, особенно такого простого, из настоящей русской глубинки, никогда не услышишь коротких, казенных «мать», «отец», «дочь», «сын», «Анастасия», «Александра». Они, вспоминая и произнося, как будто делятся с тобой частью того тепла и настоящей осознанной здесь и выстраданной любви. И суровые лица этих, видевших многое, мужиков начинают лучиться теплотой. Разлука, смерть, война реально обостряют в человеческой душе своих антиподов: любовь, нежность, сострадание слабому – философский парадокс, такой простой и такой объяснимый, но такой недоступный для большинства в мирной жизни.

– Не тяжело тебе в твоем возрасте в армии? Все-таки гражданская жизнь с ее системой координат, пусть даже рабочая жизнь, – это несколько другое по системе подчинения и принятия солдатских обязанностей?

– А для меня армия в принципе как дом родной. Я служил по контракту до 2007 года в Забайкалье. После срочной помыкался на гражданке по стройкам и пошел на контракт. Был механиком-водителем. Там, в Забайкалье, кстати, и жену встретил. С ней домой и вернулся.

– Как на СВО попал? Что сподвигло?

– Когда началась СВО, мои ребята, с кем служил по контракту, те, что остались служить, сразу зашли еще в феврале 2022 года. И я не мог не пойти.

Еще одно наблюдение, размышление: они, те кто ушел почти с самого начала, все так говорят. Отвечают даже как-то удивленно, не наигранно, как само собой разумеющееся: «Я не мог не пойти». Говорят и смотрят с вопросом: «А как по-другому?» Они не ждали, не смотрели на льготы и суммы – в начале их не было. Они просто вставали и шли, потому что не могли не пойти.

– Сергей, а где ты так здорово готовить научился? У тебя же нет поварского образования, а готовишь очень вкусно.

– Спасибо. Да чего я там такого готовлю? Простая домашняя кухня. Главное, тут другого-то и не надо. Из чего тут всякие блюда вываривать? Военная кухня, она как деревенская, должна быть простой и калорийной, чтоб работать можно было. Так и учился я готовить дома, в деревне. Нас в семье пять детей было. Я – старший. Пока родителей дома не было, мне приходилось смотреть за хозяйством и кормить братишек и сестренок. Вот и научился, да и нравится мне готовить.

И опять отмечаю это «сестренки и братишки», и опять светлеет лицо. На секунду взгляд солдата теплеет, улетает куда-то туда, где маленькие еще эти братишки и сестренки, как скворчата ждут от старшего брата обеда или ужина.

– А медаль? Награда государственная, Сергей, за что?

– Медаль для меня самого неожиданная. Не знаю. Наверное, за работу. Я же не сказать, что прям воюю. Я делаю солдатскую работу. Там, где поставили.

Серега реально, не наигранно смущается, опуская глаза в пол, будто школьник. Да и не умеют такие мужики от сохи играть. Так и носят они свои не хитрые солдатские награды, полученные за разную и по-любому не простую солдатскую работу. Носят и смущаются, каждый раз думая про себя, что кто-то больше их заслужил эти медали. Ремонтники, связисты, повара, водители, саперы, инженеры, дорожники, крановщики, экскаваторщики, санитары и другие, казалось бы, не очень боевые военные специальности, без которых особо не повоюешь и много не навоюешь. Делают они свою работу, зачастую подвергаясь не меньшей опасности, чем самый крутой спецназовский спецназ. Делают и стесняются своих натруженных рабочих рук, некрасивых лиц, где-то костных, немногословных речей, простых слов. Делают, и воюет фронт. Воюет и побеждает.

Ген воина

Генетика – очень точная наука и не допускает философии и предположений, но, возможно, на сегодняшнем историческом этапе мы не знаем всех ее граней и возможностей. За жизнь через мои руки прошли тысячи судеб людей, погибших более 80 лет назад, и в этом калейдоскопе судеб случались часто ситуации, необъяснимые с точки зрения науки. Возможно, где-то за гранью нашего сознания в природе существует ген воина, ген солдата, ген победителя, и судьбы моих товарищей и их предков тому подтверждение. Я хочу рассказать о своих друзьях, о фронтовиках, воинах. Теперь их с уверенностью можно назвать последними солдатами Великой Отечественной, бойцами задержавшейся похоронной команды. Они поисковики, которые с началом СВО оставили свои похоронные команды и, взяв в руки оружие, отправились на передовую сражаться с тем же, что и 80 лет назад, врагом, вооруженным той же коричневой античеловеческой идеологией, пришедшей оттуда же, с Запада. Я сравниваю их судьбы и судьбы их предков и понимаю: не все мы знаем о генетике и не все понимаем о природе человеческой судьбы.

Евгений «Топаз». Женя – офицер не кадровый, и до войны вряд ли кто-то мог подумать, что этот внешне абсолютно мирный человек способен годами не вылазить из самой гущи боев и руководить одним из самых ответственных на войне направлений боевой работы. Женя организовал военно-исторический клуб. А созданный им и его товарищами музей до сих пор является одним из самых посещаемых в огромном городе. Основное, к чему он стремился всю свою поисковую карьеру, – это привлечение к истории Великой Отечественной. Как педагог, он старался сделать модным среди молодежи знание своей истории и своих корней. Глядя на Женьку сейчас, на фронте, я понимаю, что, наверное, именно так и должен выглядеть, думать и поступать настоящий русский офицер. Несмотря на глубокую внешнюю и внутреннюю интеллигентность, он может жестко потребовать, лично находится на самых горячих участках, призвать к порядку в случае необходимости, заставить выполнить поставленную задачу. В то же время это человек глубоко чувствующий и ранимый. Я вижу и знаю, как глубоко Женя переживает любые потери, и не только в своем подразделении. Как заносит в память и хранит координаты мест, где остаются лежать тела погибших из-за невозможности их эвакуировать без потерь. Такой он, наш Женька. А вот судьбы его предков – именно так, как он о них рассказывает.

– Когда деды были живы, я слабо интересовался их боевым прошлым. Илья Степанович и Яков Николаевич умерли, когда я был совсем мелким, а Анатолий Михайлович, инструктор-снайпер, про войну особо не рассказывал. Страстный охотник, еще в детстве выменявший мелкашку на что-то полезное из дома (и получивший за это по шее), он до глубокой старости прекрасно стрелял влет утку и зайца, чем вызывал зависть и уважение у сына и зятя (моего отца). В садоводстве у Анатолия Михайловича был друг, дядя Петя, фронтовой разведчик, дошедший до Берлина. На майские мы, конечно же, ехали на дачу: рассада, грядки, и 9 Мая встречали обычно там. Я помню чадящий самовар и как дед с товарищем поет: «Десантный наш десятый батальон…». Награжден «За победу над Германией» и Отечественной войной.

Якова Николаевича я почти не помню. Отец моего отца, такой же тучный и невероятно сильный, сажал меня на колени и раскачивал, а я заливисто смеялся. Яков Николаевич (Чнок Оттович) вместе с братом Францем, два брата в одном пулеметном расчете «Максима», попадут в плен в 41-м. Этнические немцы, оборонявшие Киев… Франц погибнет в плену, Яков будет освобожден в 45-м и, пройдя фильтрацию, осядет в Башкирии. В 84-м году, незадолго до смерти, он получит свою единственную награду – орден Отечественной войны 2-й степени. Двоюродный дед, Гуменный Илья Степанович, совершил 277 боевых вылетов, провел более 100 воздушных боев, лично сбил 10 вражеских самолетов и два в группе. Дважды был сбит: один раз на нейтралке, другой – на позициях противника. Человек везучий и веселый. Отвоевал с 43-го по 45-й год.

Наверное, самый титулованный из моих родственников – кавалер трех орденов Красного Знамени, ордена Отечественной войны I степени и ордена Красной Звезды.

Про него много написано статей, говорят, что представляли к Герою, но не срослось.

Летом 2024 года Женя награжден медалью Суворова. Видите сходство? Я вижу.

В одном соединении с Женей сражается его младший товарищ и ученик по военно-историческому клубу, Андрей «Ладога». Они вдвоем уходили в 2022-м и какое-то время держались вместе, пока фронтовая судьба и приказы не определили каждому место в строю. Андрей ушел на СВО сразу после срочной, и мне тогда он казался совсем пацаном. Но прошло два с половиной года: Андрей – старший лейтенант, заместитель начальника штаба батальона, а начинал рядовым связистом в поле, награжден медалью «За отвагу», был ранен и вернулся в строй. А вот тут интересные повороты судьбы, как я писал, необъяснимые никакими науками. Прадед Андрея, красноармеец Зотов Петр Михайлович, 1921 года рождения, на фронт уходил из того же военкомата, что и Андрей. Служил он так же, как и Андрей, связистом. Был ранен в Харьковской области, как и Андрей. Медаль «За отвагу» и дед, и Андрей получили за одну и ту же военную работу по обеспечению связи в боевых условиях и проявленные при этом мужество и героизм все в той же Харьковской области. Это больше, чем совпадение, это военная судьба и еще что-то необъяснимое. Андрей сейчас в отпуске, и, готовя этот материал, я смог его найти по телефону в заплывших окопах Синявинских высот под Питером.

Вот так из окопов современности в окопы истории, вернуть своих домой, без лозунгов и репортажей, потому что по-другому нельзя, не по-солдатски это, не по-русски.

Сергей «Сева». До СВО Сергей руководил семейным поисковым отрядом на Новгородчине. В семье их было 12 братьев и сестер. Вот и получился семейный поисковый отряд. И на войне сейчас в одной роте их трое братьев, еще один – на другом направлении. В роте у них один позывной на троих – Сергей «Сева», есть еще «Сева 2» и «Сева 3». Серега – мужик прям крепкий и обстоятельный, до войны работал в МЧС. Все, за что Серега брался в работе и в поиске, делалось по-крестьянски крепко и солидно, а главное, честно и от души. И воинская специальность у Севы солидная и по-мужицки обстоятельная, не терпящая суеты и спешки, – сапер. И выполняет свою военную работу Серега также обстоятельно и честно, награжден знаком Святого Георгия 4-й степени, медалью «За отвагу», дважды ранен, вернулся в строй. В последний день отпуска по ранению, как только позволила переменчивая весенняя погода, Сева отправился в поле деревни Мостки Новгородской области, где мужики подняли троих солдат той далекой для большинства войны. А на следующий день – поезд и фронт. Дед Севастьяновых, красноармеец Игнатьев Александр Игнатьевич, он сам был из таких, из пропавших без вести, и только внуки смогли хоть немного прояснить его судьбу и вернуть из беспамятства судьбы десятков солдат.

Сева про деда: «Сам прадед был детдомовским. В 41-м ушел добр овольцем на фронт. У прабабушки осталось двое детей. Сосед, с которым он уходил и который вернулся с фронта, сказал, что под Лугой они пошли в атаку, и тогда он видел его последний раз, после боя искал, но не нашел. Как я понял, там его ранили, подлечили и опять отправили, только в другое подразделение, где снова ранили, и он уже умер от ран в госпитале. Родные почему-то получили извещение, что пропал без вести. Прабабушка долго ждала его, надеялась, что, может, был в плену и вернется после войны, замуж больше не вышла, так и не узнала, где он похоронен. Бабушке и маме я уже сказал то, что нашел в ОБД, где он похоронен».

Война и фронт раскидали по разным направлениям и наших. И первый, кого я нашел на фронте осенью 2022 года, был Николай «Леший» из Казани, поискового объединения Татарстана «Отечество». Тяжело всем тогда было. Война оказалась настоящей, без романтики и салютов.

Нашел я Колю тогда еще без позывного прямо в окопе на передовой. Несмотря на объективные трудности становления подразделения, Николай смог сколотить достаточно крепкую группу в подразделении, организовал взаимодействие внутри подразделения и с соседями, что в последствии позволило минимизировать потери личного состава. В сущности, совсем молодой парень «Леший» от простого бойца-окопника дорос до высшей солдатской должности – старшины разведроты, ждет присвоения звания старшины. Должность, кто знает, для матерого вояки, у которого не забалуешь, и солдаты у тебя должны ни в чем не нуждаться, серьезная такая должность. И сидения в каптерке не подразумевает – в разведке все равны и на задания ходят все. Награжден медалями Суворова и «За боевые отличия». Прадед Николая, Львов Василий Семенович, 1906 года рождения, четыре года провел в немецком плену и не сломался, не предал и чести не уронил. Страшная это доля – немецкий плен, и не все с честью его прошли. А уж по возвращении разное было, и заговорили о переживших ужасы плена совсем недавно. Никто от него не слышал никаких рассказов о плене, а 9 Мая он просто пил и плакал. Наград у него не было. Награды правнук заслужил, стойкости и чести дедовской не уронив.

Вот такие они, мои товарищи, потомки победителей и носители, пусть не гена, а духа русского воина, хранители традиций и памяти воинства русского.

Интервью с заместителем командира роты специального назначения соединения вооруженных сил РФ, кавалером двух орденов мужества, капитаном Григорием – позывной «север»

В определенный исторический период в нашей стране стало модным в каждой силовой структуре создавать подразделения с приставкой «спец». Родоначальником современных спецподразделений, наверное, можно считать овеянный славой и спрятанный среди легенд знаменитый ОСНАЗ НКВД, занявший свое достойное место в истории подвигов Великой Отечественной войны. Поздний СССР отмечен созданием не менее легендарных спецназов «Альфа» и «Вымпел», других отрядов специального назначения. Сейчас спецназов много, и выполняют они различные функции: от подавления бунтов заключенных до спасения пострадавших в зонах чрезвычайных ситуаций. Специальные подразделения комплектуются реальными, заслужившими почет и уважение своими навыками бойцами различных специальностей, ставших лучшими в своем деле. Здесь, на войне, ни одна операция не обходится без задействования специалистов различных направлений: разведка, противодействие электронным средствам, инженеры, корректировщики, снайперы. Многие из них являются бойцами именно спецподразделений. Не приуменьшая их заслуг и умений, давайте честно скажем, что как и много лет назад, да и, наверное, как на протяжении всей истории войн, основная тяжелая рутинная работа войны падает на плечи простой пехоты, «махры», «царицы полей», мотострелковых подразделений. А эта самая пехота имеет свои, незаслуженно обойденные вниманием, не покрытые налетом романтизма, спецназы – роты армейского спецназа мотострелковых соединений.

Полевой пункт временной дислокации расположился менее чем в 10 километрах от передовой, укрытый и замаскированный в лесном массиве. Лишние движения и перемещения под строгим запретом. Все хозяйственные помещения, включая баню и небольшую столовую, укрыты глубоко под землей и с особым старанием замаскированы. Раз в несколько дней – облет своими дронами для проверки маскировки. Рота специального назначения редко собирается вся в полном составе, и сейчас здесь только часть подразделения, есть еще несколько таких же полевых ПВД на большом протяжении фронта. Оказываясь здесь, понимаешь, что попал в четко настроенный военный механизм, где нет места лишним, не нужным действиям. Все отлажено и работает, казалось бы, без вмешательства командира. Кто-то отдыхает, кто-то занят наладкой оборудования, кто-то чистит оружие, кто-то готовится к выходу на задание. На КП мерцают экраны, и как-то тихо, по-своему, по-спецназовски, без лишних звуков шипят рации, лишь иногда «стреляя» рублеными, короткими, кодовыми фразами, понятными лишь своим. За всем этим строгим порядком стоит ежедневная, ежечасная и ежеминутная работа командиров. А еще в армейском спецназе большинство командиров являются бойцами и специалистами какой-то важной специальности и имеют свое четкое место в боевом строю групп. Я никогда не слышал здесь окриков и пререканий. Команды отдаются на уровне просьб и выполняются немедленно и четко. Вообще, атмосфера в роте, как в хорошей рабочей мужской артели, где каждый знает свое место и свою задачу. Заместитель командира роты Север – явный представитель поколения офицеров, взрощенных войной. Человек, прошедший путь от солдата до капитана непростыми военными дорогами и тропами и, я надеюсь, закончит этот путь генералом. Мы сидим за чистым столом, от которого пахнет свежей смолой, пьем крепкий терпкий чай под аккомпанемент орудийной канонады, глухо стучащей вниз через накаты бревен. Невысокого роста, коренастый, по-спортивному сбитый молодой парень внимательно прислушивается к моим вопросам, чуть наклонив в мою сторону правое ухо. Сказываются последствия множества контузий.

– Григорий, расскажи о себе, своей семье.

– Родился я практически в центре Золотого кольца России, в небольшом городке. Семья моя: родители, мама и отец, были инженеры-химики, всю свою жизнь посвятили химической промышленности. Старший брат – кандидат физико-математических наук, покоритель горных вершин.

– А как так вышло, что ты не ученый и не инженер, а командир спецназа?

– В детстве основными моими увлечениями стали военно-прикладные виды спорта: единоборства, спортивное ориентирование, парашютный спорт. Особенно захватила меня пулевая стрельба, прямо до дрожи восхищался оружием, его совершенством и технологичностью. Срочную службу служил в подразделении подготовки снайперов. Служба нравилась. К концу службы по призыву стал понимать, что армия – это и есть все то, что мне нравится в работе. Остался, заключил контракт. Готовил стрелков и сам совершенствовал свои навыки. Достиг определенных результатов в стрельбе. Наверное, начал понимать саму философию стрельбы. Интересно было из простых пацанов готовить профессионалов, участвовал в создании различных программ и рекомендаций, методических материалов по подготовке снайперов. Командование заметило, и стал офицером.

– Я знаю, что оба ордена Мужества тобой получены именно как самостоятельным стрелком – снайпером по результатам боевой работы, и руководил ты именно одной из самых результативных на фронте снайперских групп. Как из снайпера переквалифицировался в командира?

– Ну, снайперской группой я так и руковожу. А в современной войне любая воинская специальность – это совокупность знаний и навыков. Умея лишь метко поражать цели, задачу не выполнить. На выстрел нужно подойти. Нужно разбираться в электронике, обеспечить разведку, организовать проходы в минных полях, скрытое передвижение, взаимодействие с передовыми частями пехоты, обеспечить прикрытие РЭБ, взаимодействие с артиллерией. То есть, даже выполняя специальные снайперские задачи, ты поневоле изучаешь специфику многих воинских специальностей, и все эти специальности представлены в нашем подразделении. А так как задачи я, вроде, выполнять научился, то командование решило, что смогу и правильно эти задачи ставить, а также смогу потребовать их верного исполнения. Вот, пока вроде, получается, – улыбается Север.

– Что такое современный армейский спецназ? Спецназ пехоты?

– Пока на отвоеванной земле не закрепился мотострелок, не оброс связью, инженерными сооружениями, не организовал взаимодействие с соседями, территорию нельзя считать своей, а задача армейского спецназа – обеспечить солдата-пехотинца возможностью выполнить эту задачу. В нашей роте лучшие из мотострелков: лучшие стрелки-снайперы, лучшие инженеры-саперы, лучшие операторы дронов и РЭБ, лучшие операторы ПТРК, лучшие разведчики и специалисты по маскировке и скрытному передвижению, лучшие штурмовики и даже лучшие водители. И это не банальное добавление характеристики «лучший», это бойцы, навоевавшие свой опыт в пехоте, дополнительно обученные и показавшие результат, имеющие склонность к анализу боевой работы. Люди, готовые и умеющие передать свой опыт. Армейский спецназ – это ключ, который достает командир, чтобы вскрыть самые сложные замки во вражеской обороне, или железный щит, который будет выставлен на самом угрожаемом участке прорыва противника. Задача армейского спецназа – малыми, но подготовленными и хорошо оснащенными силами добиться перевеса в нашу сторону на каком-либо важном участке и помочь закрепиться пехоте.

– А какие задачи вы выполняете, когда пехота закрепилась и работает без сбоев?

– Ну, ты же видел, что каждую ночь парни уходят на задачу? Разведка, уничтожение командных и наблюдательных пунктов противника, работа операторов FPV-дронов, обеспечение прикрытия от ударных дронов противника. Наверное, нет таких задач, которые на нас не возлагались бы.

– Я вижу, что в коллективе очень теплая, прямо семейная обстановка, без громких слов, прямо боевое братство. Это спецназовская традиция?

– Это неизбежность, реалии войны. Мы задачи выполняем смешанными группами, зачастую в отрыве, надеяться можно только на себя и своего товарища. А если ты в нем не уверен, если вчера сподличал или поругался, как ты можешь быть уверен в своем товарище? Это еще одна из задач командира: следить за внутренней атмосферой в коллективе и не допускать конфликтных ситуаций, а если они случились – разруливать без последствий. Прямо так, чтоб даже намеков на затаенную обиду не осталось.

– Военная семья – это здорово. А дома? Дома ждут?

– Дома дочь. Уже совсем взрослая стала, учится в одном из учебных заведений Министерства обороны. Скучаю. Но надеюсь, ей достанутся мирное небо и мирный труд.

– Что-то хочешь сказать читателям?

– Что сказать? Всем, кто здесь, на СВО, – скорейшей Победы и возвращения домой. Всем, кто еще дома, – приходите к нам. Здесь сейчас место для настоящих мужиков и профессионалов. Примем, научим, а если что – вынесем!

Сапер

Солнце! Солнце и мертвая тишина накрывают мертвую землю. Шелест сухой травы и скрипящая на зубах пыль. Как умерла земля? Земля умирает, когда уходят люди. И еще земля пропитана притаившейся смертью. Землю, которая рожала хлеб и кормила людей, нашпиговали железом. Смерть, притаившаяся в зеленых железных коробках с черными латинскими буквами, ждет своего часа, чтобы убить. Ветер гоняет мусор по некогда шумным улицам и переулкам, где совсем недавно звучали детский смех, женские голоса. Теперь – мертвая тишина, мертвая земля, шелест мусорного ветра и затхлый смрад гари и разложения. Солнце! Жара! Эту землю отметками на карте сделали опять своей пропотевшие, в выжженных до бела куртках, черные от солнца и копоти десантники, морпехи и пехотинцы. А возвращают ее к жизни саперы – шахматисты смерти, люди, играющие партию в шахматы с самой Костлявой. Люди, после которых приходит жизнь и оживает земля.

– Андрей, можно поговорить с кем-нибудь из лучших саперов? – прошу я командира саперов Андрея. И крайне приятно, когда лучшим оказывается твой земляк.

Ефрейтор Шалда Вячеслав Михайлович родом из Приозерского района Ленинградской области. На СВО попал по мобилизации. Как профессиональный водитель, был зачислен на воинскую должность по специальности, но военная судьба и солдатская воля сделали из него сапера, человека, идущего впереди. Вот как он сам об этом рассказал:

– До СВО работал водителем грузового автомобиля, сам я родом из Приозерского района Ленинградской области. За полгода до мобилизации я переехал в город Приозерск, где нашел свою вторую половину, будущую жену Александру. Поженились мы в первом моем отпуске, через 11 месяцев, в сентябре 2023 года. Мы любим друг друга, несмотря на то, что нас разделяет больше тысячи километров, и видимся мы раз в полгода. Родные ждут меня и надеются на мое возвращение.

СВО я застал в Санкт-Петербурге. За происходящим на Донбассе я следил и переживал за то, что там происходит. Но я не думал о фронте, пока не началась мобилизация. Многие мои знакомые получали повестки и отправлялись в путь.

Тут, естественно, я и начал задумываться о том, чтобы отправиться на фронт всем вместе. 1 октября я получил первую повестку, поэтому думать о том, чтобы идти добровольцем, не пришлось. Забрали не сразу, были переносы, и итоговую повестку я получил на 5 октября 2022 года. Настроение было бодрое, ничто не угнетало меня, наоборот, я был рад, что отправляюсь в зону Спецоперации. Служить меня направили в Отдельный противотанковый дивизион, где был назначен водителем КАМАЗа из-за опыта управления грузовиками на гражданке. Обучение проходило отлично, проходили пехотную подготовку, ведение боя и т. д. Ключевым моментом, почему я решил перевестись из подразделения, в котором был, в другое (я тогда хотел попасть в пехоту и быстрее оказаться на фронте), стало то, что мою мобилизацию поддержал мой старший (двоюродный) брат и отправился на фронт добровольцем. Туда он попал быстрее меня. Моя подготовка уже шла два месяца. Я посчитал это несправедливым со своей стороны.

В свой теперешний полк я попал не сразу, а зимой 2022–2023 годов. Меня назначили на воинскую должность водителя автомобиля, и 13 января мы поехали за ленту. Луганская Народная Республика поразила меня своими масштабами: бесконечные поля, лесопосадки. Разрушенные войной Лисичанск и Северодонецк, поселки поменьше вокруг. Запомнил, что везде было написано «мины». Затем нас отправили в Международный противоминный центр, где нас учили саперному делу. Несмотря на то что я был водителем, меня захватила инженерная специальность. Взрывчатка, мины, снаряды – все это было очень интересно.

Уже к лету 2023 года я полностью для себя решил, что хочу быть сапером и работать на передовой. Я подал рапорт, где отказался от должности водителя и просил назначить меня сапером. Мое желание удовлетворили. Теоретической, да уже и практической, подготовки мне хватало, чтобы вскоре встать на должность старшего сапера и заняться этим делом со всей серьезностью.

В 2023 и 2024 годах я в составе саперных групп работал на южном фланге Бахмута, в окрестностях поселка Клещеевка ДНР. Это было довольно тяжелое направление, но мы справлялись.

С каждым днем и с новой боевой задачей мы становились опытнее. А опыт на войне решает все. Сейчас я полностью осознаю, что нам не просто везет: знания, навыки и опыт позволяют нашим группам успешно выполнять боевые задачи, и чаще без потерь.

Самым сложным для меня было, наверное, именно переход на новое Торское направление, где мы начали работать не в составе своего подразделения, а группами в составе мотострелковых подразделений. Там мы часто меняли направления (у каждой мотострелковой бригады свое), тяжело адаптироваться к часто меняющейся местности, это только на первый взгляд там все одинаково. А сапер, он как следопыт, землю читает. А она, земля, везде разная. Задачи у нас там тоже были разные: и постановка минных заграждений, и их снятие или ликвидация.

Например, в январе этого года под Червоной Дибровой, в непосредственной близости от противника, выполняли задачи по минированию дорог, а точнее, тех путей, где может заскочить вражеский танк или БМП. Но при этом приходится двигаться по уже заминированной территории, поэтому необходимо следить, что под ногами, и, естественно, воздух. Если раньше, в 2023 году, дронов было относительно мало, то сейчас они всегда в воздухе. Серая зона между своими и чужими увеличилась из-за дронов.

Говорят, пехота много ходит. Сапер на задаче проходит расстояния практически невероятные: до 30 км в день и более. Сложно не только дойти до точки выполнения задачи, но также и вернуться. Помогает постоянное совершенствование своих знаний в области инженерных боеприпасов, а также тесный контакт с расчетами БПЛА, чтобы лучше понимать, как и куда передвигаться. Часто работаем по расчистке путей. На обратном пути после выполнения задачи по минированию в рюкзаке всегда есть взрывчатка для накладного заряда – уничтожаем мины и сбросы, не разорвавшиеся снаряды, которые противник скидывает с дронов (агродронов), тем самым обеспечивая свободный путь не только себе, но и пехоте. Работы много, но интерес к саперному делу у меня не угасает.

В начале этого лета прошел обучение по БПЛА и РТК (роботизированный комплекс), мы сейчас работаем над тем, чтобы минировать с помощью беспилотных машин, но в боевых условиях я еще этого сам не отработал, чуть позже должен буду. Быть сапером – значит защищать, оберегать и спасать военнослужащих других родов войск. Когда я на тропе уничтожаю мину, замаскированную, которую неподготовленный человек просто не увидит, у меня появляется чувство гордости за свою работу, свое подразделение, потому что я кого-то спас. Для меня это важно, и, наверное, мне это и придает сил, чтобы держаться и сражаться дальше – до конца, до Победы. Сейчас разминируем мирные поля, дороги, села и города освобожденной Луганской области. Страшно смотреть, что нацисты здесь натворили. Они в буквальном смысле оставляли за собой выжженную землю. Хочется убрать все, что от них осталось, чтобы скорее сюда вернулись люди.

– Что передать землякам?

– Родным моим – поклон и наилучшие пожелания, здоровья и счастья. Ждите с Победой.

– А остальным?

– Остальным? Мы здесь, чтобы эта боль и смерть не докатились до наших домов. Мы в шахматы со смертью играем, чтобы дети никогда этой смерти не увидели, чтобы на наших полях спокойно пахали тракторы, а не горели танки. Помните нас и ждите.

Южное, горячее солнце далекой Луганщины жгло лица и руки ленинградским гроссмейстерам в шахматных матчах со смертью. А земля оживала, освобождаясь от смерти и боли.

Интервью с командиром группы саперов, работающих на территории Курской области, майором, командиром инженерно-саперного батальона Андреем – позывной «азимут»

Палящее солнце и глубокое голубое небо. Тихий шелест травы, зеленым морем стелющейся под теплым ветром. Глубокая, покойная тишина, нарушаемая лишь звоном кузнечиков и гудением шмелей. Идеальная картина природы Черноземья. Глаз не сразу выхватывает далекие от идеальной картины мира моменты. Вот белеет раной расщепленный снарядом ствол придорожного тополя. Клякса разрыва с выщербленной неглубокой воронкой на окаменевшей от жары глине полевой дороги.

Дорога упирается в избитую выщербинами пуль и малокалиберных снарядов небольшую церковь. Протяжно и тоскливо скрипит несмазанными петлями дверь. Внутри – тишина. Где-то под сводами совсем по-мирному курлычут голуби. Тело сразу обволакивает прохлада высоких сводов. Только встречает тебя не глубокий взгляд светлых глаз со старых, потемневших икон, а темные пятна разрушенного, разграбленного иконостаса. Скрип битого стекла под ногами. Растоптанные свечи и молитвенники из разграбленной церковной лавки. Перевернутые столы, следы кострищ, обрывки упаковок от сухих пайков ВСУ. Рваные спальники на подстилках за изодранным алтарем, покрытым похабными надписями на украинском языке. Здесь творили свой шабаш бесы, для которых нет ни границ человечного, ни веры. Бесы, презревшие все человеческое и душу. Бесы в человеческом обличии, осквернившие и продавшие и язык русский, и веру православную. Бесы, усеявшие землю притаившейся смертью.

Фронтовые дороги, как и дороги человеческие, сходятся и расходятся, пыля по полям и перелескам, и очень приятно на этих дорогах встречать живыми старых боевых товарищей. Азимут за свои три года войны прошел непростой путь – от старшего лейтенанта, командира роты саперов, до майора, командира инженерно-саперного батальона. Трудными фронтовыми дорогами сапера, зачастую идущего впереди всех, расчищая проходы пехоте на самых сложных направлениях – Артемовск (Бахмут), Кременная, Сватово, – это далеко не весь перечень населенных пунктов, где своими «МИН НЕТ» отметились его саперы. И вот сейчас под щупами его бойцов скрипит чернозем Курской области. Именно саперам выпадает честь по-настоящему закончить войну, освободив землю от притаившейся смерти, дать возможность земле родить урожай, а людям – вернуться в свои дома и мирно трудиться.

– Сложная задача, Алексей?

– Задача важная и почетная. А еще она приятная, ведь за нами придет жизнь: вернутся люди, отстроят заново дома, в этих домах опять зазвучит детский смех.

– Работа сапера, она даже в мирное время опасная, а здесь война еще совсем близко, как ведет себя противник по отношению к вам?

– Война рядом, и мы для противника – приоритетная цель. Совсем недавно нанесли удар дроном, потерь избежать удалось. Они прекрасно знают и видят, что выполняем мы мирные задачи – разминируем территорию, но это, наверное, их и бесит: не хотят они, чтобы вернулся мир на эту землю. Бьют. Так-то, конечно, не впервой, и от врага мы не ждем человеческого отношения – враг у нас понятный, без моральных принципов. Работаем.

– Какие задачи для вас здесь, на Курской земле, первоочередные?

– Первостепенно – это пахотные земли, поля и, конечно, населенные пункты. Необходимо подготовить плацдарм для безопасного возвращения жителей. Сейчас идут серьезные бои уже на украинской территории, создается буферная зона, чтобы не дать нацистам «кошмарить» мирных жителей. Как только люди вернутся, они должны спокойно работать – вот основная наша задача: дороги, дома, поля. Именно в такой последовательности.

– С чем приходится сталкиваться в ходе работы? Основная номенклатура мин и средств поражения в начале СВО и у нас, и у них в принципе была одинаковая, как сейчас ситуация изменилась?

– Ситуация, конечно, изменилась и меняется, можно сказать, в онлайн-формате. Очень много появилось средств минирования иностранного производства. Конечно, это страны НАТО с их поставками, большей частью это давно известные штатные боеприпасы, но все чаще появляется что-то новенькое.

Недавно обнаружили клон американского «Клэймора» или нашей МОН-50. Совсем свежая, сделана в 2021 году в Латвии. Очень много самодельных боеприпасов. Делают из подручных средств, но с изощренной выдумкой. Маскируют под безобидные вещи: под камни, куски земли и глины, под шишки, лесной и бытовой мусор. Основная задача этих небольших зарядов даже не убить, а именно покалечить человека. Попадаются мины, нацеленные конкретно на детей. Встречаются боеприпасы явно заводского производства, но без каких-либо маркировок. Украинцы превратили свою страну и попытались превратить нашу в огромный испытательный полигон для оружейных магнатов, в первую очередь заокеанских. А они не задумываются, что даже когда нашей Победой закончится война, все это железо еще долгие годы будет убивать людей. Они, руководители теперешней Украины, вообще ни о чем не задумываются. Они живут в каком-то угаре, как в поговорке: «После нас хоть потоп». И я совсем не удивлюсь, если в конце кто-нибудь из них, уподобляясь Адольфу Гитлеру, обрекшему на гибель немецкий народ, украинский народ обречет на смерть. Они и так это сейчас делают…

– Я видел, что они оставили после себя в наших городах и селах. Ты с бойцами бываешь там чаще. Вы первые после штурмовиков, кто попадает в прифронтовую зону. Что бросается в глаза?

– Слушай, наверное, основное – это повальное свинство. Понятно, война, но там, где на постой останавливались солдаты ВСУ, просто помойка. Иногда поражаешься, ведь они жили в этих созданных помойках. И жили не один день или месяц. Где спали и ели, там и гадили. Я даже могу понять простого солдата, которому лень убрать за собой, сделать полевой туалет, место сбора мусора. Но ведь с ними явно проживали офицеры, но и их это устраивало. Все это говорит об отсутствии элементарной воинской дисциплины в подразделениях. Вообще, ВСУ в своих, зачастую не согласованных даже со своим командованием, действиях все больше напоминает банду пана Грициана Таврического, где каждый суслик – агроном. Нельзя, безусловно, к противнику относиться наплевательски, но и уважать ВСУ уж точно не за что. Что еще? Видны, скажем так, не сопутствующие разрушения, то есть как у немцев – тактика выжженной земли. Видно, что многие дома, технические сооружения разрушены не в ходе боевых действий, а уничтожены целенаправленно. Вот, видимо, отступали, точнее бежали отсюда, и взрывали все подряд: где гранату в дом закинули, где мину, где подожгли специально. Ну, короче, действуют также, как их учителя из карательных айнзатц-групп и зондеркоманд СС.

– А как надо относиться к ВСУ?

– ВСУ, а особенно их западных союзников, необходимо здраво оценивать. Нужно четко понимать, что у этих людей с оружием в руках не существует никаких моральных принципов. Единственная ценность, которая для них существует, – это деньги. Нужно понимать, что они обладают достаточно высокими и передовыми технологиями и применяют их повсеместно в ходе боевых действий. Это не обезьяна с гранатой. Это матерый, напившийся крови зверь, оснащенный достаточно передовым оружием и средствами поражения. В своих действиях этот зверь использует любые средства и методы, направленные на наше уничтожение. Победить и переиграть его можно только навыками, умением, знаниями, безусловно, волей к Победе и силой духа. Это не просто слова – это аксиома, рожденная в боях.

– Какой совет, как специалист, ты можешь дать бойцам, а главное, мирным жителям, которые вернутся на освобожденные территории, для того чтобы не пострадать при встрече со следами войны?

– Вот у саперов есть поговорка: «Не ты ставил, не тебе и снимать!». Это касается мин, установленных другими саперами. Вот эту поговорку можно развернуть и для не саперов. Любой подозрительный предмет не нужно трогать, перемещать, пытаться осмотреть. Если у вас есть малейшее подозрение, что предмет опасен, вызывайте специалиста. Помните, что противник хитер, часто минирует дорогие мирные вещи: телефоны, планшеты, ноутбуки. Минирует оружие, с виду брошенные рюкзаки, наполненные якобы нужными для человека вещами. Может быть заминирована брошенная техника, как военная, так и гражданская, в том числе мопеды, квадроциклы, мотоциклы. Варианта два: или мина незаметна, или она кричит: «Возьми меня!». Будьте бдительны – война ошибок не прощает.