Kitobni o'qish: «Дорога домой»

© С.А. Мачинский, 2025

В оформлении книги использована репродукции графики А. Дейнека.

Часть первая.
Летчики

«Косточки под елочкой»

Вы когда-нибудь слышали, как падает снег? Не просто шелестит или ложится, а падает, с грохотом ударяясь о голые ветви деревьев? Это можно услышать только в полной тишине. Вдали от городов, дорог и людей. Это можно услышать только, если очень захотеть. Мне кажется, услышать можно все: как ползет по листочку улитка, как разгребает землю крот, как летит капля росы с травинки на землю. Услышать, как прорывается, путаясь в ветвях, солнечный зайчик, можно услышать все, нужно просто захотеть это услышать. Я стоял в глухом лесу и слушал, как падает снег. Как ударяются друг о друга и разлетаются в разные стороны снежинки. Как они ровно, с хрустом ломая свои изобретенные природой узоры, ложатся на снежный наст. Я стоял и слушал тишину, которую можно и хочется услышать после часовой тряски в кабине ревущего старым дизелем трактора, рвущегося по снежной целине старой, заросшей фронтовой дороги в лес. Я стоял, снег падал, а вокруг была война. Да, это одно из тех мест, где она еще не скоро закончится, если помнить слова Великого полководца про последнего незахороненного солдата. Именно здесь они и лежат. И я думаю, она не закончится никогда, потому что не захоронят всех…

Разорвало их, расшвыряло по воронкам, разметало в молекулы железом и сотнями килограмм тратила, испарило и, как в известном стихотворении, «не петлички, ни лычки». Это сделали враги и война – самое страшное творение человека, пожирающее его самого, уничтожающее тела и испепеляющее души, выжигающее даже выживших изнутри и заставляющее их всю оставшуюся жизнь просыпаться в холодном поту, вспоминая во сне разорванные тела своих товарищей. Но есть и другой зверь, он как шакал бредет рядом со страшным исполином войны, слизывая кровь, капающую из его оскаленной пасти. Эта кровь в пасти войны – людские жизни, а зверь, слизывающий эту кровь, – БЕСПАМЯТЬЕ. Этого зверя кормим мы с Вами. Те, кому посчастливилось жить в мирное время, те, кто о войне знает из фильмов и рассказов немногих выживших ветеранов. Мы своими поступками отдаем на расправу БЕСПАМЯТЬЮ жизни и судьбы проглоченных войной. Нам посчастливилось пока не видеть страшного оскала войны, он где-то далеко щерится нам с экранов телевизоров и интернет-страниц репортажами из горячих точек. Смотря эти репортажи, мы думаем: «Хорошо, что не у нас». Но наши поступки, наше БЕСПАМЯТЬЕ могут и к нам привести своего вечного страшного спутника – ВОЙНУ!

Мы приехали сюда по старой фронтовой дороге глубокой зимой, потому что летом в этот девственный лес и пешком-то пробраться сложно. Мы приехали, чтобы не дать БЕСПАМЯТЬЮ сожрать навсегда еще одну жизнь. Кто-то, какие-то русские люди, внуки и правнуки воевавших и, может, оставшихся в этом лесу навсегда солдат, чьи пробитые пулями и осколками каски и котелки, поднятые ветвями выросших деревьев, висят здесь на каждом шагу, эти люди нашли здесь погибший советский самолет. Нашли, разобрали и сдали в металлолом то, что осталось от машины. Сдали давно, несколько лет назад, сдали как сдают ежегодно сотни и тысячи тонн железа той войны… На наши вопросы о том, что это была за машина, остались ли номера, был ли экипаж??? Нам сказали, что номеров не осталось, а косточки там, под елочкой лежат. Вы слышите? «Косточки лежат под елочкой»!!!

Откуда это в нас? Почему мы, став солдатами или просто подчиненными, осуждаем свое руководство за бездушное отношение к людям? Мы все простые люди осуждаем полководцев, которые для достижения своей цели не жалели солдатские жизни, мы на своих кухнях за стопкой водки в День Победы проклинаем того, кто, как ему приписывает молва, сказал: «Не жалеть солдат, бабы еще нарожают». Мы-то чем лучше? Чем лучше те простые люди, которые, выворотив из обломков искореженной взрывом кабины, тело, да, именно тело человека. Чьего-то сына, отца, деда бросили под дерево, как анатомический набор, позарившись на несколько сот килограмм, пропитанного его кровью, металла. Почему не задумались они на секунду, что его, быть может, до сих пор ждут и ищут. Почему не увидели, того, что видели мы, стоя над ямой, из которой кто-то вырывал его тело вместе с покореженным металлом. А мы видели, как в вышине, над вековыми соснами маленькими черточками крутились в смертельной карусели самолеты. Они не услышали, как стрекотали пушки и пулеметы, как скрежетали, разрывая обшивку крыльев, снаряды и пули. Как скрипели на запредельных перегрузках воздушного боя шпангоуты и лонжероны. Почему не почувствовали, как разрывает тело огненная сталь вражеских снарядов, как лижет лицо огонь, как трещат, сгорая, волосы, рвутся мышцы рук, из последних сил тянущие на себя ручку управления. Как хочется жить и слышать грохот падающего снега и звук ломающегося узора снежинок, а не хруст сминаемых костей молодого человеческого тела, жаждущего жизни. Видеть солнце в вышине елей, а не бензиновое, черное от копоти пламя, пожирающего жизнь, надежды, любовь и мечты. Почему не подумали, что где-нибудь какой-нибудь простой человек, внук или правнук героя, сделал для себя делом всей жизни возвращение своим детям их предка. Молодого, красивого, с открытой и доброй улыбкой, решительным взглядом серо-стальных глаз, навсегда с задором смотрящих с черно-белой фронтовой фотографии. Почему бросили, предали, оставили?

Я иногда думаю, почему живем мы так бестолково, почему лихорадит нашу страну каждое столетие и не по разу: то война, то революция, то путч, то смена власти. Да, наверное, потому что памяти в нас нет! Нет уважения ни к своим предкам, ни к тем, кто жизнь отдал за нас. Забываем мы их ошибки и повторяется все вновь, и опять лежат чьи-то косточки под елочкой. Кто из Вас знает свои корни дальше прадеда? Кто помнит и знает откуда род Ваш пошел? Кто где воевал, погиб и где похоронен? Где могилы Ваших предков и в каком они состоянии? Уверен, не многие. Что сейчас мы можем вспомнить о простых героях войны 1812 года, Первой мировой войны? Что кроме фамилий военачальников и дат основных сражений? Да ничего! А ведь в каждой семье наверняка есть герои и тех войн, просто сожрало их БЕСПАМЯТЬЕ, и пришла новая война.

История страны – это не только даты и фамилии Великих людей, в каждой семье должна быть своя история и свои герои, на примерах которых и должна жить эта семья, а из историй этих семей складывается история страны. И если мы сами эту историю будем хранить, тогда будет, чем гордиться нашим детям и внукам. Тогда будут они знать, какова цена их мира и счастья, сколько молодых парней и девчонок – их предков, которые смотрят с семейных фотографий, заплатили за мир самую высокую цену. Тогда будут они знать и понимать, что не «нарожают бабы», что каждый человек – это самая большая ценность на этой Земле, и не погонят молодые командиры, генералы и маршалы на пулеметы своих бойцов. Будут перед их глазами стоять глаза тех, кого уже гнали также, кто смотрел улыбающимися глазами на них со старой фотографии в летном шлеме, буденовке и бескозырке, и у чьей могилы с сотнями и тысячами других фамилий погибших они стояли с цветами в детстве. А пока будут лежать безымянные косточки под елочкой, пока будем мы безразлично взирать на судьбы и жизни, будет выть в темных лесах БЕСПАМЯТЬЕ и звать своего покровителя и людоеда – Войну. И придет, лязгая окровавленными зубами, эта тварь и ворвется опять в каждый дом сухими строчками похоронок. Так может исчезнуть и страна эта, и народ наш… Помните об этом и не будьте равнодушными…

Верность

Уезжая в эту экспедицию, я, грешным делом, думал, что уже не смогу описать что-то новое. Мне уже давно кажется: я вот-вот исчерпаю и слова, и чувства, да и людям надоест читать описания моих переживаний на одну и ту же тему – тему той войны. Но каждая новая экспедиция – это новые переживания, новые чувства и, главное, новые судьбы.

Гусеницы тягача опять рвут болотный мох, рев двигателя разбивает на осколки тишину векового леса и брызги голубого неба, отраженного в лужах, гаснут, опав на зеленую траву обочины. Еще вчера – пыльная и душная Москва с ее обособленными кельями бетонных башен, с ее равнодушием и сумасшедшим ритмом, а сегодня – пьянящий запах сосны и люди, мои товарищи, которые живут этой страной, которые без лишних слов делают для нее в сотни раз больше, чем батальон самых важных чиновников. Каждый на своем месте – они, работая на ее благо, возвращая этой стране память, честь и отдавая за нас за всех долг, долг перед павшими. Провожая взглядом с крыши вездехода крайние дома поселка Кневицы, я думаю о том, насколько я счастливый человек. Меня окружают неравнодушные люди, ведь все те, кто сейчас рядом со мной, это люди, которым не безразлично. Не безразлично все!!! Все что касается этой земли, этой страны, окружающих. Я счастлив, потому что здесь я по-настоящему дома, потому что здесь и есть настоящая Россия! С ее добротой, великодушием, широтой и искренностью. Ведь здесь, без преувеличения, тебе отдадут последнюю рубаху, отдадут последний кусок нуждающемуся и, если будет надо, встанут, прикрыв тебя своей грудью.

Оторвавшись, как бы упершись в наступающий со всех сторон березовый молодняк, скрылись за кормой вездехода, который словно величественный, грозный ледокол разрывает море травы и молодой поросли, последние домики села, и мы въезжаем в бескрайний зеленый океан леса. Если смотреть по карте, теперь лес почти без перерыва тянется на сотни километров, а раньше и здесь жили люди! Пока мы ехали до места около 10 километров, местные ребята рассказали нам о пяти деревнях, которые были здесь и которых увы не стало, последняя умерла лет пять назад. Одни убила война, другие убили человеческое равнодушие и безразличие. Мы едем по старой фронтовой дороге, по которой лесовозы и те ездили лет 15 назад, едем словно в лесном тоннеле, деревья над головой образуют почти непроницаемый свод. Мне кажется, что лес – это единый огромный механизм, как великан, раскинувшийся на километры, он принимает или нет, он помогает либо калечит, все зависит от того, с каким сердцем ты придешь и зачем! Если с благой душой, то он даст тебе и кров, и еду, убережет от дождя и напоит родниковой водой, если со злом, то покалечит и бросит умирать в гиблом болоте. Это не просто красивые слова, так бывало и не раз!

А еще лес зорко хранит свои тайны, их у него огромное количество, особенно у этого военного леса. Через него несколько раз прокатилась война. С начала в 1941-м, потом в 1942-м и уже в 1943-м окончательно война ушла отсюда, кругом оставив свои страшные следы. Вот мимо проплывает солдатская каска у края дороги с проросшей сквозь нее молодой березкой, все время вижу эту картину, и всегда одна и та же мысль, ведь ее эту каску сюда не ветром закинуло, ведь ее принес на себе солдат, ведь он шел сюда и думал, мыслил, сердце его билось и любило, ненавидело, страдало. Раз! И все – темнота! И лежит только эта железная каска, а, может, чуть в стороне под слоем мха и пожухлых листьев лежит и он, чей-то отец, муж, сын! Трудно все это передать. Мы вернемся сюда, но сейчас дальше – в сердце гиблого болота, где лес-океан открыл нам еще одну тайну, открыл, чтобы мы прошли еще один урок – урок верности! Урок верности дружбе, любви и своей Родине!

В дремучих зарослях лежит то немногое, что осталось от самолета Р-5. Посмотрите, что из себя представлял этот небольшой деревянный биплан, проектировавшийся как самолет-разведчик, а в начале войны использовавшийся как ночной бомбардировщик. Что могло остаться от этого самолета после падения и 74 лет забвения? Да практически ничего. Проросшие травой взорванные топливные баки, которые несведущий человек может принять за ржавые бочки, небольшие фрагменты металлических расчалок крыльев, и даже воронки нет. Есть небольшое углубление в земле, куда самолет ткнулся при падении. Именно здесь зимой 1942 года упал самолет Р-5 с двумя пилотами на борту. Опять сердца многих неравнодушных людей помогли вернуть из небытия имена героев и историю их героической жизни и смерти. Смерти за эту страну, эту огромную общую Родину.

Здесь, среди цветов и фрагментов обшивки, передо мной лежат летчик-лейтенант Воробьев Николай Кириллович, уроженец города Ленинграда, и штурман – сержант Платонов Виктор Игнатьевич. Им обоим вместе лет тогда было, как мне сейчас. Лежат где-то среди этих обломков тела двух парней, русского и украинца, лежат уже больше 70 лет, как летали вместе, так и лежат в сотнях километрах от дома два героя, погибших за одну общую Победу.

История находки самолета проста и знаменательна только тем, что одни неравнодушные люди обратились к другим неравнодушным, и итог – возвращение из небытия двух парней. Местный охотник Сергей, услышав о нашей экспедиции по подъему самолета Пе-2, который здесь поднимали в апреле, принес Саше Морзунову пряжку от парашюта и сказал, что нашел ее лет десять назад в лесу. Затем разведка, обнаружение номерной детали двигателя, архив, и вот мы в сердце леса у небольшого углубления в мягкой земле. У меня в папке фотографии двух двадцатилетних парней, которые лежат где-то здесь. Для поисковика это редкость – знать, кого ты пришел искать, видеть их лица до того, как нашел их тела. Обычно процесс обратный – сначала находится человек, потом, при возможности, устанавливается его личность, находятся родственники, и у них может быть его фотография. Но здесь нам повезло, и я ехал сюда на броне вездехода, а перед моими глазами стояли лица этих двоих парней, русского и украинца. Я ехал и думал, мог ли предположить украинец Витя Платонов, падая со свинцово-черного неба в черный Демянский лес, до конца отдав долг и жизнь свою за свободу и независимость страны, что по какой-то бредовопьяной мысли банды недоумков его родной Днепропетровск станет Днепром…. Что на Украине запретят все советское, что украинцы будут убивать украинцев, что по Киеву будут маршировать нацисты, а русский народ станет самым страшным врагом. Конечно, ему это и представиться не могло. Много чего они не могли себе представить.

Начинаем работать… Очистили площадку от валежника, оттащили фрагменты самолета и двигателя и начинаем задирать дерн. Скатываешь его как ковер, а под ним куски дюраля, мелкие фрагменты перкалевой обшивки, детали двигателя. Самолет упал в феврале 42-го, в самом начале Демянской операции. Снежный покров в ту зиму достигал полутора метров, упал самолет на занятой тогда нашими войсками территории, но в связи с труднодоступностью этого места его не нашли, да и некогда было искать. А мы нашли и вот перебираем землю под мхом: мелкие железки, клочки какого-то снаряжения, стреляные гильзы, пустые диски пулемета. Да, значит вели бой, скорее всего, были сбиты ночным истребителем. Сигнальный пистолет-ракетница (сердце замирает, ведь это уже личная вещь), остатки привязной системы безопасности, парашютные пряжки, перчатка пилота и вот останки летчиков. Перемешанные в кашу, месте с гильзами, кусками кожаного реглана, перемолотые страшной силой взрыва кости молодых парней, а у меня перед глазами их фотографии… Суровые глаза, полные решимости и смысла взгляды, у теперешних 20-летних редко встретишь такие глаза, полные понимания и смысла своей жизни, своего существования. Я смотрю на то, что осталось от них, и думаю, что те, кто говорят о разделении Русского и Украинского народов, должны встать у этой ямы и разделить останки русского и украинского парня, погибших здесь 74 года назад. Невозможно разделить даже их святые кости, чтобы развести по разным странам, да и не позволим мы этого, их двадцатилетних, шагнувших в бессмертие, нельзя разделить!!!

Мы продолжаем очищать площадку. Вот фрагменты штурманской линейки, части планшета пилота, пряжка ремня привязной системы, она закрыта – летчик даже не пытался покинуть самолет! А пряжек, парашютных пряжек только один комплект! Постепенно рисуется картина гибели экипажа. Вероятно, самолет был атакован немецким ночным охотником, вел бой, скорее всего, штурман был ранен, так как его место в задней кабине у пулемета и по нему ведет огонь противник в первую очередь. Часто случалось, что штурман не брал с собой парашют, потому что тот мешал ему двигаться в кабине и вести огонь. По всей видимости, так было и в этом случае. Летчик не бросил товарища и даже не пытался покинуть машину, он хотел спасти, пошел на вынужденную в незнакомом месте, на полутораметровый снег с неубирающимися шасси – это смерть, но сзади – раненый товарищ. Удар, взрыв и темнота… Темнота на 74 года, темнота и забвение.

А в этот миг, когда объятая пламенем машина озарила секундной вспышкой безлюдный черный лес и навек сорвалась со ставшего мгновенно чужим холодного неба, в этот миг далеко в Омске в эвакуации проснулась от ужаса и тяжелой тоски со сжавшимся сердцем молодая двадцатилетняя жена летчика Воробьева… А через несколько недель, получив похоронку, она пойдет добровольно на фронт, а еще через несколько месяцев в ее наградном листе на медаль «За отвагу» будет указано, что эта 20-летняя девчонка вынесла с поля боя шесть раненых с оружием и оказала помощь двадцати трем солдатам и офицерам под огнем, в бою, в том бою, в который она пошла сама, для того чтобы отомстить за упавший в ночи маленький самолетик и двоих парней, русского и украинца… И она будет мстить, будет гнать врага до Праги, станет сержантом, отомстит сполна… и погибнет! Погибнет уже в июне 1945 года, когда отгремит эта война, и она поймет, что мстить больше некому, а жить без него, без любимого, сорвавшегося с неба в феврале 1942 года, нет смысла! И Господь заберет ее, заберет к нему, заберет, чтобы не разлучать навеки, туда, на голубое небо.

И, может, они втроем смотрят сейчас на нас и улыбаются. Эти трое оставшихся верными дружбе, любви и своей Родине! Я не знаю, так ли это… но очень хочу верить в то, что это так! Я уверен, что Господь их не оставит, а мы должны сделать так, чтобы их помнили живые! Помнили о тех, кто на вечно сохранил верность, о тех, кого невозможно разделить, и о том, что нельзя разделить народы, чьи сыновья веками умирали друг за друга и за свою землю. А еще я хочу, чтобы те, кто рвет на куски Украину, кто в ненависти к русским захлебывается злобой, вспомнил, что жизнь она не вечна, а после нее их встретят Дима Воробьев и Витя Платонов, русский и украинец, погибшие в небе Демянска, и спросят с них, за все спросят, и надеюсь, что гореть в аду всем, кто разжигает вражду, ненависть и войну!

Справка

Самолет Р-5 принадлежал 677 бомбардировочному авиаполку Северо-западного фронта. По номерным деталям удалось установить имена летчиков. Машиной управлял лейтенант Воробьев Николай Кириллович (1915 г. р., г. Ленинград), штурман – сержант Платонов Виктор Игнатьевич (1922 г. р., п. Сулановка, г. Днепропетровск). По донесению о безвозвратных потерях 15 февраля 1942 года они не вернулись с боевого задания «по бомбардировке войск противника» и согласно базам данных числятся пропавшими без вести. В одном бою погибли русский и украинец, которые одинаково хотели сохранить мирное небо своей единой страны.

Также специалистам удалось отыскать информацию о жене летчика Воробьева – Воронцовой Диане Федоровне (1923 г. р., Ростовская обл., г. Таганрог). Она ушла на фронт из Омска 21 августа 1942 года уже после гибели мужа. Была санинструктором, награждена медалью «За отвагу» и погибла в городе Брно (Чехословакия) 4 июня 1945 года уже после Победы.

Торжественно-траурная церемония захоронения состоялась 13 сентября 2016 года на воинском захоронении д. Исаково Демянского района Новгородской области.

Внуки

Новгородский лес, испещренный болотами и хлябями, знает большинство поисковиков. Вся страна знает Мясной Бор и 2-ю Ударную армию, костями своих бойцов усеявшую эти топи из-за предателя генерала Власова, многие знают Николая Орлова и его Долину, которые долгие годы проводили поисковые работы в этих легендарных местах. Интересно: подвиг, трагедия, предательство, благодарность и память – все в одном месте, все в одной истории, истории гибели 2-й Ударной армии.

Но мы приехали работать не в Мясной Бор, а в Демянск, на незаслуженно обойденный вниманием историков Северо-Западный фронт. Сейчас мы с ребятами из Долины здесь, в деревне Кневицы Демянского района Новгородской области.

Новгородские леса почему-то помню и чувствую по-особому. Может, трагедия, разыгравшаяся здесь 74 года назад, влияет, а может, я сам себе все это придумал. Я не знаю, как это объяснить, но чувствую живой лес, его характер. Лес, где прошла война, имеет свой характер, во всяком случае, для меня. Новгородский лес – он как леший: суровый, молчаливый, страшный и мрачный, его предали уже раз, когда не стали убирать павших, когда в 90-е тысячи мародеров со всей страны грабили его усопших. Он оживал, когда приезжали тысячи комсомольцев-следопытов, когда Орлята проходили его тропами, а сейчас он на стороже. Он не доверяется посторонним, его надо понять и заслужить его уважение, как заслужил его Саша Орлов, который с детства вместе с отцом отдавал дань павшим солдатам. Как Серега Длинный, крюком выуживающий из воронки солдатский медальон. Как Саша Морзунов, который по крошечному обломку растащенного металлистами мотора самолета восстанавливает судьбу погибшего пилота. Как другие Долиновцы, отдающие дань памяти душам солдат, оставшихся в этих лесах. Я новичок здесь, но я хочу стать своим для этого леса, хочу вернуть хоть одного из тех, кто остался в этих страшных местах.

Три километра от деревни, болото. Сколько я уже видел их, этих болот, и каждое из них скрывает свою тайну. В этом ребята из отряда «Находка» под руководством Саши Морзунова нашли советский самолет Пе-2, погибший в июне 1942. Три члена экипажа числились пропавшим без вести. Смотрю на фотографии молодых ребят… Их трое: командир Володя Пархоменко – 22 года, штурман Иван Матулин – 24 года, стрелок-радист Арсений Чехонин – 26 лет. Старшему 26 лет. Яма, искореженные куски железа, обрывки снаряжения, каблук сапога, черная как бездна болотная вода, всхлипы трясины, отдающей то, что она хранила 74 года.

Рядом с нами на протяжении 10 дней в этом болоте Игорь Чехонин – внук того самого Арсения, старшего из троих молодых ребят, которых война и чья-то черная воля бросили в эту болотную бездну, сорвали с неба и кинули, как думалось, в эту черную трясину безвестия навсегда. А ведь нет, не получилось. Ведь рядом со мной и с другими ребятам десять дней на болоте Игорь Чехонин, который сам нас нашел, который помнил и искал своего пропавшего 74 года назад деда! Значит, не вышло у кого-то закинуть их души в безвестие, значит живы их души пока мы помним о них!

Захват уходит в трясину, вздох болота, которое сожалеет о том, что отдает. В захвате – покореженный люк, через который молодые парни с шутками или с суровой думой заходили в свою боевую машину… 22, 24, 26… Ведь они смеялись, радовались жизни, думали о семьях и своих детях, грусть в таком возрасте – редкость… Отмываем люк, стрелянные гильзы ШКАСА, вели бой… Тишина над болотом, все смотрят на люк, на стрелянные гильзы, и каждый думает о них… Скрип лебедки, скрежет захвата, стон болота, в болотной тине появляется обгорелый до тонкости фольги пулемет ШКАС. Это именно тот пулемет, из которого 74 года назад вел огонь дед Игоря! Отмыли, а в патронниках – разорванные огнем патроны. Бережно передаем Игорю. Я смотрел в его глаза и представлял, что может чувствовать человек, держа в руках оружие, из которого 74 года назад вел огонь по врагу его дед, и он первый из живых людей держит его в руках, первый после него… Буря эмоций в глазах этого простого 53-летнего взрослого мужика, хорошего, честного, достойного своего деда… Это его личное… Пусть постоит, это не для всех.

Мой дед-летчик говорил: «У моих друзей нет могил, их могила небо». Есть, дед, есть, и мы их найдем. Найдем, чтобы прийти поклониться, чтобы тебе там, в синем небе, было не стыдно за меня перед своими вечно молодыми друзьями…

Я часто думаю, зачем мы это делаем. Теперь знаю точно, зачем это делаю я. Мой дед отстоял для меня эту страну, мой отец восстанавливал эту страну, служил ей, чтобы я мог спокойно расти и учиться. Они воевали, строили, работали и служили. Ведь Днепрогэс, Берлин, БАМ, космос – это их. А что же мы? Поколение 60–80-х, чем мы можем запомниться? Что о нас скажут наши внуки? Что мы сделали для страны, для мира? Дикий капитализм? Счета в банках, машины, квартиры? Мелковато как-то. Я понял, что наша миссия, во всяком случае моя, – хотя бы сохранить и передать память о них. Об их величии и подвиге, их трагедии… И тогда, может, кто-то в будущем упомянет и о нас, как о хранителях памяти…

Последний день работы. Солнце, голубое небо над болотом, алая, как капли крови на кочках, брусника и алая пирамидка памятника с именами тех ребят – трех русских парней – посреди изумрудного покрывала мха. А в голубой бескрайней небесной дали звенит тишина. Тишина новгородского леса, который стал родным для Игоря Чехонина и для меня. Теперь у троих летчиков, троих друзей есть могила, и мой дед оттуда сверху, из синевы неба, одобряюще смотрит на меня…

Герои и убийцы

Сентябрьское, еще по-летнему яркое солнце, поднимаясь над кромкой леса, как шаловливый ребенок, пускает зайчики с остекления фонарей кабин самолетов. Жухлая, вытоптанная и выезженная колесами трава взлетной полосы будто упирается в нетронутую зелень поля. Хлопает дверь штабного модуля, и на улицу веселой гурьбой вываливаются экипажи. Молодые, красивые парни в комбинезонах, пилотках, фуражках и шлемах, перебрасываясь шутками, идут к своим машинам. Красота – в силе.

Строй стальных исполинов застыл под маскировочными сетями, которые уже сворачивает аэродромная обслуга. Как огромные снаряды блестят серо-стальной краской с черным пауком свастики на килях. Это их покорные орудия, которым они несут культуру и красоту. Позади почти вся Европа, развалины Герники, Варшавы, пока еще не покоренного Лондона и этих «диких» русских городов. Культура? Красота? Да какие могут быть красоты у «недочеловеков», у этих полудиких славянских племен. Красоту несут они – сверхлюди, нация господ. Вот воплощение их гения втягивает в себя лебедками серые капли бомб. Они несут культуру высшей расы, остальное – пыль и тлен. Белые шелковые шарфы, красивые открытые лица, улыбки, вот они – солдаты высшей расы.

Что смогут эти русские мужики на своих «допотопных» бипланах? Смех. Вот они в оборванных, распоясанных гимнастерках, некоторые босиком специальными колодами утрамбовывают землю в засыпанных за ночь воронках. Да, несколько русских фанатиков вчера прорвались к их аэродрому и на своих самолетиках штурмовали аэродром. Вон на краю полосы обломки одного из них. Почему он не выпрыгнул? Почему не сел на их аэродром и не сдался на милость победителю? Этот фанатик врезался в самолетную стоянку. На краю полосы три креста, березовых креста – это погибшие камрады. А русский так и скалится обожженным лицом из смятой в лепешку кабины своего самолета. Жутко. Но пленные его уберут. По прилету с задания они его уже не увидят.

Культура? Какая может быть культура, если их великий поэт, как говорит гауптман, был мулатом. Что они могут написать? Его именем назван город, куда они сейчас понесут свою арийскую, европейскую культуру и вывалят из недр бомболюка. Четверо молодых хозяев жизни весело с шутками занимали места в своей машине смерти, взревев моторами, блестя на солнце аквариумным остеклением кабины, самолет выруливал на взлет. И только пленные советские солдаты, изредка бросая исподлобья взгляды, шепотом считали взлетающие вражеские машины. Потом с радостной улыбкой на лицах они также будут считать прилетевшие и не досчитываться. И это будет для них самым большим счастьем и осознанием того, что страна и армия живут.

Серая пыль на траве, пыль на форме, пыль на машинах и на излатанных плоскостях самолетов, пыль на серых от усталости лицах людей с красными от недосыпа глазами. Пыльный и грязный, как половая тряпка, повисший полосатый аэродромный «носок». Они молча без шуток и разговоров расходились по своим машинам. Раз за разом они поднимались в бывшее когда-то голубым, а теперь пыльное и дымное небо. Даже голубые петлицы на воротнике уже были какими-то серыми, и только рубиновая эмаль «кубарей», «шпал» и «треугольников» горела каплями крови. Взлет. Обернувшись, он осмотрел на свое невеликое войско из трех стареньких латанных «Чаек». Их меньше и меньше, а враг все рвется к городу, вываливая тонны бомб на стариков, женщин и детей. Их любимый город, самый красивый город на земле, их Ленинград – в кольце. Сверху они видят, как серой плесенью, разъедая все на пути, оставляя за собой черные, выжженные проплешины, враг ползет к городу. И они каждый день по несколько раз бросали свои машины и свои тела туда, вперед, навстречу врагу, и многие оставались черным пятном на земле, но хоть на секунду задерживали серую плесень. Они встретились в небе позже, в 16:35 7 сентября 1941 года.

Они – четверо веселых парней из люфтваффе и двое советских летчиков. Чуть довернув смешной курносый нос своей чайки, лейтенант Геннадий Иосифович Беликов, поймав в прицел серо-стальную махину Юнкерса, выпустил в него НУРсы. Он вложил в нажатие гашетки всю свою любовь, да, именно любовь, любовь к своей стране, к своему городу, к своей семье, и эта любовь, породив ненависть к тем, кто пришел разрушать и порабощать, оставила в небе лишь темное облако взрыва, а на земле – горящие обломки, среди которых скалились обгорелыми черепами очередные хозяева жизни. Через несколько часов на аэродроме в г. Дно советские солдаты с улыбкой, шевеля черными искусанными губами, считали приземляющиеся немецкие бомбардировщики и с тихой радостью недосчитались.

Дальше была блокада, были голод и смерть, были на грани сил и человеческих возможностей боевые вылеты, и темные пятна на земле от своих и чужих самолетов. Для старшего лейтенанта Геннадия Беликова эти вылеты слились в один бой, бой за своих: за своих друзей, свою семью. Ведь там внизу, в замерзающем умирающем городе маленьким комочком тепла, света и жизни жила его маленькая дочь, его Иришка. Небо, пули, снаряды, рев моторов на форсаже, рокот зениток и свист осколков, смерть; и вдруг – теплый блиндаж, дымный прокуренный в несколько десятков «стволов» воздух. Он в гимнастерке без ремня и петлиц, и словно сквозь тягучий и вязкий дым долетающие слова: «Проявившего трусость на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками приговорить к высшей мере социальной защиты: расстрелу!». Кто это? Про кого? Он не трусил! Не мог он трусить, ведь он защищает свою маленькую, теплую, нежную Иринку, свою доченьку. И хочется прокричать: «Неправда!». Но слова застряли пробкой, свинцовым ядром в горле, и лишь невнятное шипение их порванного репродуктора на стене в столовой, и вдруг – «Неправда!», но это не он, не смог. Но откуда он это слышит? Сквозь застлавшую глаза пелену он видит – товарищи! Его друзья, с которыми он защищает город, не дали навеки погубить его имя и его самого. И еще с большим остервенением в небо, туда, где в стальных тушах бомбовозов летят уже не очень веселые хозяева мира. И вниз их с уже не серого, а стального нашего Балтийского неба, в землю! На Невском пятачке, и в Синявино, над Волховской ГРЭС, и над Погостьем. Вниз, в землю, навсегда! Ему нельзя дрогнуть и отвернуть, ведь ему поверили его друзья, своей верой спасли от лжи и навета. Поверили те, многие из которых уже доказали свою честность своими жизнями. И он не отвернул, не покинул машину, до последнего борясь за ее жизнь и свою честь, он никогда не трусил, ни в бою, ни в жизни. И остался за штурвалом погибшей машины на долгие 75 лет. Их нашли с разницей в год, четверых летчиков немецкого Юнкерса и его, старшего лейтенанта Геннадия Иосифовича Беликова, геройски погибшего 19 июля 1942 года при учебном полете, до конца пытавшегося спасти свою машину. Нашли русские мужики из отряда спецпоиска «Крылья Родины». Нашли своего героя и его врагов. В Питере отца до сих пор ждала его доченька, теперь уже Ирина Геннадьевна Беликова, которая уже много старше своего отца. А кто ждал и ждет четверых «хозяев мира»? Никто и нигде. Нельзя гордиться убийцами, маньяками и бандитами, какой бы идеей они не прикрывались, нельзя быть счастливым за счет горя других. Так учит история. Учат из века в век наши солдаты, такие как летчик Геннадий Беликов и его товарищи – защитники Ленинградского неба.

И ровно через 75 лет после его гибели над ямой, в которой он все еще сидел за штурвалом своей машины, мужики зажгли свечи, а на воронке заалели гвоздики. Герои всегда герои, а убийцы всегда убийцы. Время и люди всегда все расставляют по своим местам.

Герои

Поисковые экспедиции, как дни недели, каждый по-своему разный и в чем-то они одинаковые. Одинаковые тем, что каждый раз ты едешь к новой истории и старым товарищам, к новым открытиям. Каждый раз ты вылетаешь пулей из раскаленного, ставшего давно чужим города, каждый раз настроение веселое и приподнятое. Каждый раз время, отведенное на экспедицию, какой бы долгой она поначалу не казалась, пролетает как один миг. Ты с тоской понимаешь, что уже пора возвращаться в тяжелый каменный муравейник, где люди проходят мимо любой беды, где все давно чужие друг другу и надеяться можно только на себя. А разные экспедиции потому, что все время ты идешь к неизвестному, все время тебя впереди ждет новая судьба, новая история и новый неизвестный подвиг. Так было и в этот раз. Долгая, но пролетевшая в один миг дорога, радостная встреча с товарищами и новая работа, новая история и новая судьба, которая даже для меня показалась неординарной, но как все трагической и великой.

А начиналось все с куска авиационного дюраля, который местный житель приспособил для облицовки печной трубы. Узнав, что ребята из Новгородской «Находки» занимаются поиском погибших в годы войны самолетов и летчиков, он принес кусок этого дюраля и сказал, что знает место «где такого много», и часть метала он вытащил, сдав в металлолом…. Можно ли осуждать людей, которые фрагменты овеянных трагедией и славой машин запросто отправляют в утиль? Сидя в офисе в Москве, наверное, да! Но посетив их дома и умирающие деревни, где уже давно единственным заработком стал сбор металла, оставшегося на полях сражений, и даже не с целью купить спиртного, а просто накормить детей, судить становиться трудно. Разве виноваты эти простые, работящие русские мужики, что распалась страна, что оказавшиеся вовремя у власти «прихваты» себе в угоду и на радость нашим врагам развалили и обанкротили колхозы и совхозы, распродали под коттеджи и дачи землю, приватизировали себе «на карман» технику, по-современному, по-капиталистически обосновывая свои действия нерентабельностью. Вот была столетия земля рентабельна, трудились на ней, жили и умирали за нее, а вдруг стала не рентабельна! Жалко, очень жалко мне этих людей! А еще больше жалко эту землю, за века на метр политую кровью.

Наш проводник вызвался показать, где лежат обломки погибшего самолета! И вот опять рев дизеля и лязг гусениц тягача, ветер в лицо и ветки елей как будто пытаются погладить нас и машут встревоженно вслед, желая удачи. Солнце с весеннего неба пробивается сквозь мохнатые еловые лапы и, на секунду коснувшись лучом лица, уже греет. Не передать, как приятно пробираться по апрельскому лесу, вдыхая запах только открывшейся от снега, но уже теплой земли, смотреть, как оживает после зимы лес, как резвятся птицы. Сидя на броне тягача, представляешь, что ты летишь над этой землей. Много мыслей в это время роится в голове, когда проезжаешь те места, где, быть может, человек был последний раз в ту войну, где кругом воронки, обвалившиеся блиндажи и траншеи. Мы знаем, к чьей машине мы едем, на том куске дюраля, оказавшимся капотом двигателя самолета ЛаГГ-3, нашли номер, номер самолета Григория Мандура, летчика-истребителя, старшего политрука, пропавшего без вести в 1942 году. На сайте «Подвиг Народа» есть представление к присвоению ему звания Героя Советского Союза и приказ о награждении орденом Ленина! Эта машина, точнее то, что от нее осталось, уже легенда. Из найденных документов стало известно, что летчик Мандур Г. А. войну начал одним из первых, в 2.30 утра 22 июня 1941 года, взлетев на перехват вражеских самолетов с аэродрома в районе г. Брест, в этом же бою он открыл счет сбитым фашистским стервятникам! Но вот сесть на свой аэродром он уже не смог, аэродром захватили немцы.

Я ехал по весеннему лесу и думал: ведь там внизу, на аэродроме у летчика, наверное, осталась семья, друзья, дом наконец. Взлетал он в еще мирное небо, а сесть домой уже не смог. А если бы и смог, аэродром наверняка бомбили, и остались ли живы те, кого он любил? Что стало с ними? Знал ли он? Что чувствовал, когда поднимал машину в небо, о чем думал? Наверняка до последнего надеялся, что тревога учебная, что это очередная провокация, а когда понял, что нет, что это война, что мир, такой привычный и родной, рухнул… Что чувствовали они, первые открывшие огонь в этой войне, первые лишившиеся всего? Как нашли в себе силы дальше жить, воевать, не спалить душу до серого пепла? Как смоли ненависть направить на уничтожение врага и жить, жить и мстить, не опустив руки? Нет, не из стали были те люди, они имели душу и сердце еще более чуткие, чем у многих либералов, кричащих сейчас о любви и человечности. Просто поняли они тогда, что фашисты не люди, а чтобы была возможность жить и любить, нужно уничтожить фашизм, пусть хоть ценой собственной жизни, но уничтожить!

Вы только на секунду представьте, взлететь в мирное небо, а вернуться уже с войны, вернуться и знать, что дом твой, семья твоя уже под врагом, а вокруг все горит и нет возврата к пошлому и что случилось с твоими родными и близкими ты, может быть, не узнаешь никогда. А надо сесть в самолет снова и снова взлетать, бить врага. Смогли бы? Я не знаю. Я много думал и как просто человек, и как офицер, а смог бы я так, как они, идти на пулеметы, подниматься из траншеи на встречу шквальному огню лететь в лобовую атаку на горящем истребителе, падать в смертельном пике на ощетинившуюся огнем зениток землю. Честно, не знаю. Хочу себе сказать, что смог бы, но говорю – не знаю. Потому что четко представляю, как это страшно, какими силами надо обладать, чтобы это сделать. Я многое повидал в жизни, так по-разному складывалась моя военная судьба, и именно поэтому говорю – не знаю! Надо очень верить в страну, в государство, во власть, в то что не забудут, не бросят, не предадут, они знали и вставали!

Мы на месте. Окраина небольшой деревеньки, ровные как стол поле и лес в конце него. В последнем донесении о судьбе летчика Мандура указано, что он посадил подбитую машину на этом поле, вылез, облил машину бензином, поджег и вошел в лес. Эту информацию сообщил его ведомый, который кружил над полем, до последнего сопровождая своего командира. Это последнее, что известно о пилоте… Мы нашли место, где сгорела машина Григория Мандура, мелкие ее фрагменты до сих пор хранит земля. Но самое страшное открытие ждало нас в тихом березовом лесу, куда вошел летчик… Да здесь тихо, тихо и торжественно, и тот лес видел многое – страшное и героическое! Весь лес изрыт блиндажами, капонирами и укрытиями, здесь был немецкий тыловой район. И именно сюда вошел старший политрук, военный летчик, кавалер ордена Ленина Григорий Мандур зимой 1942 года! Что стало с ним, знают только эти тихо шумящие березы, а мы можем только гадать. По учету военнопленных, побывавших в немецком плену, он не значился, значит, в плен он не попал. Да и думаю такой человек и не сдался бы, не из того теста был летчик Мандур, одним из первых ответивший фашистам огнем и уже в 1941 году получивший высшую награду государства с формулировкой: «За доблесть и мужество, проявленные на фронте борьбы с германским фашизмом». Я уверен, что не смогли захватить его немцы живым, и еще тут на земле забрал он с собой не одного захватчика. Может, кто-нибудь когда-нибудь найдет и его останки, хотя вряд ли смогут опознать тело. Скорее всего, в бессильной злобе фашисты не оставили ничего на теле героя, обобрали и разорвали на сувениры его обмундирование и снаряжение, и бросили на растерзание диким зверям.

Только не удалось их черное дело, не удалось им память убить. Мы здесь! Мы к нему и за ним пришли, и я пишу это, чтобы все помнили подвиг Григория Мандура. Я не забуду, и Вы помните! И когда придется Вам лежать на траве и смотреть, как качаются, тихо переговариваясь между собой, березы и плывут в небе белые барашки облаков, вспоминайте, что, может быть, вот также лежал, прижимая к виску холодный ствол пистолета, старший политрук Григорий Мандур, лежал, слыша лающие команды окружающих врагов, и думал о том, что не зря все, что будет жизнь после него! Увидят внуки и правнуки этот лес и вспомнят о нем, о его павших товарищах… И выстрел, и темнота, и тишина… А, может, нет? Может, видят и слышат они нас? Может, встретят там в небесной дали и спросят с нас и за память, и за дела наши?

Не предайте! Помните о них! Помните не только словами и мыслями! Делами помните! Для страны своей делами!

Тишина в лесу… Во всем мире тишина, это минута молчания по всем павшим. И мы постоим, помолчим!

Дорога домой. Александр Большаков

Это продолжение, казалось бы, законченной истории, истории о летчике Александре Большакове и его брате Петре. Каждый раз, спеша описать свои эмоции и чувства об экспедициях, найденных героях, я думаю, что нельзя спешить, что еще будет продолжение, но эмоции рвутся наружу, и остановить их нельзя! Рассказав о том, как был найден летчик Александр Кузьмич Большаков, я знал, что эта история будет продолжена, я чувствовал это. УАЗик, весело подпрыгивая на дорожных неровностях, своими подрессоренными мостами несет нас в город Вольск. За рулем – Лешка Буравлев, я – за штурмана и он – Саша Большаков – в пассажирском салоне, он едет домой!!! Поиски всем миром родственников Героя увенчались успехом! Через базу данных ОБД «МЕМОРИАЛ» были обнаружены учетные документы его родного брата Петра Кузьмича Большакова, геройски погибшего в нацистском концлагере «Маутхаузен». Да, я не ошибся, именно геройски погибшего, а не умершего, как написали нацисты в его учетной карточке. Он геройски погиб в бою, защищая свою Родину! Потому что не предал, не продался за сытную пайку и снисходительность новых хозяев, не купился на посулы врага, не дал врагу увериться в том, что русского солдата можно купить за жратву и теплый половичек у ног нового хозяина, и погиб, пал смертью храбрых. Два брата – два героя! У Петра была семья – две дочери, и мы нашли их. Они живут там же, откуда уходили на фронт отец и дядя. И вот один из них едет домой, а второй навсегда остался в чужой земле пеплом из печи крематория, памятью в сердцах двух русских старушек, ставших вдвое старше своего отца. В стекло моросит осенний дождик, за окном проплывают осенние пейзажи. Почему осень у многих вызывает тоску, я не знаю. Мне кажется, осень, после буйства весны и веселья лета, просто более задумчивое, что ли, время года, которое дает повод задуматься, осознать, что все в этой жизни бренно, что рано или поздно придется подводить итоги делам и жизни. Я ехал, смотрел в окно и думал, думал о жизни, о Саше Большакове, о той войне. Я практически физически ощущал его присутствие, может, это не нормально, может, это профессиональная деформация, а, может, просто я очень хотел это чувствовать. Я видел, что в пассажирском отделении уазика сидит и смотрит в окно молодой парень в гимнастерке с голубыми петлицами и двумя орденами на груди, в начищенных до блеска хромовых сапогах. Он ехал домой спустя 74 года. Ехал и курил папиросы «Казбек», смотрел в окно. Смотрел на ту страну, которую он нам подарил. По салону сизым туманом плыл дым, а мы молчали. Я был его проводником в этом мире и смотрел в окно вместе с ним. Я видел, как он улыбался, проезжая мимо огромных красивых супермаркетов, одобрительно кивал, глядя на возделанные поля и комбайны, чертыхался, подпрыгивая на колдобинах разбитой дороги, как бы говоря: «Так и не построили за 75 лет». Он хмурился и с укором смотрел на меня, проезжая брошенные, умирающие деревни, и мне нечего было сказать в свое оправдание. Я не мог понять, чего больше в его глазах: одобрения или осуждения? Мы ехали и смотрели в окно на то, что получилось, в том числе нашими с Вами трудами. Ехал и как бы отчитывался о сделанном перед главным судьей, молодым парнем, подарившим мне право жить. И знаете, я понял, что как-то не очень все, не так все, как виделось ему, да и нам, наверное. И вдруг я увидел, как он побледнел, его крупные красивые черты лица заострились, он приник к окну, провожая побелевшими от ненависти глазами придорожный забор, исписанный готическими буквами, рунами и свастикой… Он отвел взгляд от окна и посмотрел на меня, и столько было боли в его глубоких карих глазах, что я ощутил ее всей своей душой. Что я мог сказать ему? Как оправдаться? Как объяснить ему, отдавшему жизнь за то, чтобы уничтожить нацизм, тому, чей брат стал пеплом в печах нацистских палачей, почему их правнуки, родившиеся на выжженой нацизмом земле, кричат «хайль Гитлер» и убивают под эти лозунги своих братьев? Мне нечего было сказать. Я отвел глаза и молча смотрел вперед на дорогу, еще долго чувствуя на себе осуждающий взгляд усталого человека, солдата, возвращающегося с войны туда, где, как оказалось, война не закончилась. «Чушь, – скажете Вы, – и бред ненормального, разговаривающего с мертвыми»? Может быть. Но мне так проще. В своем кабинете я поставил фотографии всех тех, кого мы нашли и чьи имена восстановили. Они смотрят на меня с черно-белых фотографий каждый день, и мне стыдно сделать что-то плохо! Мне нельзя поступать подло и нечестно. Потому что они смотрят на меня. Нет, не подумайте, я не стал разом «ангелом», я абсолютно такой же как Вы, просто я очень стараюсь быть лучше, делать лучше свое дело, не думать о всяком барахле, возводя его в культ, мне стало проще, потому что у меня теперь есть цель! Цель – сделать эту страну лучше, красивее и честнее, такой, о которой мечтали они. Город Вольск – красивый купеческий город, где живут добрые отзывчивые люди. Это город воспитал 39 Героев Советского Союза. Школа, где учился Саша Большаков, воспитала ДЕВЯТЬ ГЕРОЕВ. В этой школе учился Виктор Талалихин, они одного года рождения, наверняка, знали друг друга, может, учились в одном классе, дружили. Легендарная школа, легендарные люди, легендарное поколение. Знаете, всегда, когда везешь воина на Родину, переживаешь. Как встретят? Не нас – их. Нужны ли они там по-настоящему, ждали ли их, будут ли помнить, не просто ли это очередная акция для отчета. Нет, здесь не так. Здесь живут две прекрасные русские женщины – племянницы Александра, дочери его геройски погибшего брата Петра. Они рассказали мне, что каждый год приходят к обелиску Погибшим Героям и вспоминают отца и его брата, поминают всех, не пришедших с войны, а теперь благодаря Всем неравнодушным людям у них есть свое место, где лежит их Герой, плоть от плоти.

Я стоял вечером на балконе гостиницы, смотрел на широкую Волгу вдали и думал: «Мы везли его два дня, полторы тысячи километров из города Ржева с берега Волги, где он погиб, на берег Волги, откуда он уходил защищать свою Родину. Круг замкнулся, что-то во вселенной встало на свое место. И тишина, и мир над тихим красивым русским городом на берегу Великой русской реки тому подтверждение». А утром в светлом, недавно восстановленном православном храме его отпевали. Я боялся, что мы будем с Лехой и родственниками одни, но храм едва вместил всех желающих. Были ветераны, солдаты той войны, молодежь и большая семья Александра, хотя мы все теперь его семья. Все, кто из ямы вынимал его тело, кто в архивах устанавливал его судьбу, кто вычислял по номеру на деталях его имя, кто искал его родственников, мы все, кто соприкоснулся с его нелегкой, но яркой и героическом жизнью, теперь его семья, кто-то по праву крови, а кто-то по воле души. Он стоял у алтаря, высокий, статный, в отутюженной гимнастерке с двумя горящими золотом и рубиновой эмалью орденами, смотрел на всех нас и улыбался. Я знаю, он был счастлив. Он счастлив, что он дома, что его ждали и помнили, он уверен, что все не зря! Я держал в руках свечу и говорил ему, что мы будем стараться жить лучше и честнее, мы будем правильно растить своих детей, мы будем делать эту землю богаче и краше, я говорил, а он стоял и улыбался. Потом он тихо повернулся и медленно пошел туда, за алтарь, поднялся по ступенькам, обернулся, подмигнул мне, как бы ободряя и говоря: «Я вам верю!», и ушел. Я понял, что все что было дальше: речи, митинг, салют это уже для нас, для живых, а он уже дома! Но они нам верят, слышите, верят, они нам доверили страну и память о них, ведь если не станет этой страны, сотрется и память о них. Ведь, если нас купят, то вместе со своей душой, мы продадим и память о них. Придумал? Сумасшедший фантазер? Может быть. Но я видел слезы в глазах простых пацанов из города Вольска, и мы с моими друзьями рассказали, за что боролся и как погиб парень Саша Большаков из их красивого города.

Жаворонки

Небо на востоке провело над линией горизонта полосу, отделяющую границу земли и неба, и, размазав ночную темноту, стало светлее. Все, наверное, помнят момент наступления утра, когда вдруг невидимые в ночной темноте предметы начинают появляться как бы из неоткуда. И свет еще невидимого светила разбавляет черную тушь ночи сначала в фиолетово-серый, а потом в серо-белый прозрачный свет. Разгоняя темень по самым дальним углам, где она, скрутившись в комок, ждет восхода Солнца, среди недвижимой, застывшей в низком тумане травы, в маленьком уютном гнездышке упрятав головку под теплое крылышко, тихо спит Жаворонок.

Вдруг большая капля утренней росы, скатившись по зеленому стеблю, падает, устроив заспавшемуся певцу утренний душ. Испуганно вздрогнув, пичуга хлопает черными бусинками глаз и, отчетливо увидев в молоке утреннего полевого тумана стебли травы, понимает, что наступил новый день. Взъерошив перышки и встряхнувшись, утренний птах взмывает в розовеющее небо и, собравшись заверещать во все свое птичье горло, замирает. Там, внизу, на поле, которое было всегда его и еще мужиков-пахарей, поселились огромные птицы. По краям полосы, разрывая туман тонкими жерлами то ли клювов, то ли носов, вращая ими в разные стороны, будто отряхиваясь от утренней росы, они ощупывают розовеющий горизонт. Жаворонок помнил, как недавно, перед тем как он запел свою утреннюю первую песню, из красной полосы восхода появились черные птицы.

Они летели низко и тяжело, что даже он своим птичьим умом понял: они несут смерть. Понял и забился, припав к земле, и слышал, как после гулкого грохота вздрагивает земля. Бешено колотящееся птичье сердце ощущало, как рвет на куски его поле. Из длинных клювов-носов странных птиц все время вырывался огонь. А черные птицы стаей кружили над ними и тоже плевались огнем. Люди в пыльных железных шапках чем-то кормили птиц, и те продолжали изрыгать огонь, иногда они падали и оставались лежать, обняв пыльную землю руками. А потом одна, затем другая из черных птиц, выпустив черный хвост дыма, врезались в землю, а остальные улетели на восток. А люди тушили огонь и закапывали большие ямы на его и мужиков поле. Хотя люди, которые теперь появились на поле, были очень похожи на его мужиков, которые уже давно куда-то пропали. Только люди эти были одеты во все одинаково-зеленое, иногда с высоты его полета совсем неотличимое от зелени поля. Они не уходили в деревню на ночь, да и деревни не стало.

Когда он вернулся из теплых краев, то увидел, что деревня изрыта огромными ямами, такими как оставили на поле черные птицы. А дома превратились в черные островки угольков. Люди на поле все делали вместе, повинуясь не понятным ему командам и символам. Взлетали разноцветные огненные шары в небо и по полю, неуклюже переваливаясь на кочках, ползли в небо гудящие, в зеленых пятнах, огромные птицы. Птицы прилетали и из леса, что на краю поля, выбегали люди в синих комбинезонах, почти таких же как ходили последнее время его мужики, и бежали за птицами, провожая их к лесу. Потом из чрева птиц выбирались люди и падали в тени их крыльев и жадно пили воду, хотя рубахи их и так были насквозь мокрыми от воды. Иногда они не могли вылезти из птиц, и тогда появлялись люди в белом и уносили их куда-то. А вчера вечером после прилета черных птиц на краю поля у леса появился длинный бугор, там уже появлялись небольшие бугорки со столбиками красного цвета, но вчерашний был самый большой, и люди до самой темноты сидели у него, что-то тихо пели и молчали, глядя на звезды. Жаворонок вскинул маленькую головку вверх и увидел самое главное – первый луч утреннего солнца и запел свою вечную песню. А лежащий внизу фронтовой аэродром начинал новый ратный день.

Зенитчики, отстояв ночную смену, передавали боевые посты своим товарищам. Терли красные от напряжения и недосыпа глаза, стряхивали с набухших от утренней росы плащ-палаток воду, снимали ставшие за ночь каменно-тяжелыми стальные шлемы. Молодежь хихикала и суетилась, предвкушая сытный завтрак и сон. Старики, которым было чуть за сорок, тоже улыбались в усы и незлобливо бурчали, закидывая на плечи карабины и незаметно бросая взгляды на купающегося в утреннем небе жаворонка, слушали его вечную песню, вспоминали свои поля, свои дома, свои семьи. Из леса, где еще клубилась ночная тьма, как проснувшиеся звери выползали заправщики и автостатеры, окруженные вечно не выспавшимися механиками, в синих и черных промасленных комбинезонах начинали «кормить» и «оживлять» стальных птиц.

Девчонки-оружейницы мазолистыми мужскими руками катили к самолетам тяжелые черные туши бомб в деревянных сотах бомботары, заправляли в патронные ящики, изредка поблескивающие золотом в еще слабом утреннем свете, змеи пушечных и пулеметных лент. Ободренные песней жаворонка и первыми лучами солнца технари убирали с плоскостей и фюзеляжей машин маскировочные сети и нарубленные кусты, освобождая машины от маскировки. Все это двигалось, разгоняя сизое молоко тумана. Только застывшие у стоянок часовые, опустив к земле почерневшие от воды крылья плащ-палаток и выставив в небо иглы штыков, не участвовали в этой утренней суете, а как бы охраняя еще границы ночного спокойствия, несли свою службу у невзбудораженной границы тумана и тьмы. Из штабного блиндажа гурьбой вывалились летчики.

Молодые парни, многие увешанные орденами и медалями, многие со шрамами ожогов на лицах и руках, заправляя в планшеты полетные карты и перебрасываясь шутками с девушками, двинулись к своим машинам. И здесь тридцатилетние «старики», которых было совсем немного, с напускным осуждением смотрели на молодежь, наполненные болью потерь, по-настоящему старыми глазами людей, живущих в обнимку со смертью и зачастую не знающих, что лучше: не вернуться самому или видеть, как заживо сгорает в бензиновом пламени твой друг…

У приколоченного к сосне, на высоте вытянутой руки, лома – импровизированного турника – толкались стрелки. Кровь и плоть войны в небе, 18- и 19-летние пацаны, жизнь которых или обрывалась в первые вылеты, или шла через госпиталя, обрастая опытом и орденами. «Федька! Шлем, парашют и к машине», – гвардии лейтенант Николай Семенович Федосеев окрикнул молодого вихрастого парня с озорными глазами, ловко крутившего на импровизированном турнике «солнце» прямо на восток, навстречу восходящему красному шару. Стрелок ловко, технично сделал соскок и, приняв гимнастическую стойку, стал поправлять сбившийся ремень. Николай застыл, глядя на маленький комок жаворонка в небе. Певца не было слышно за гулом оживающего аэродрома, но он отчетливо слышал в глубине своей памяти, там, далеко, дома, в поле на окраине села Смородино Тульской области. Увидел того, «своего» жаворонка, лица пятерых сестер, матери, отца, то свое небо и поле. Как же им сейчас там нелегко. Он спешил жить, спешил воевать. Два года, проведенных в училище и ЗАПах, в постоянном переучивании, то на один, то на другой тип самолетов, он не считал своим вкладом в Победу.

Только последние месяцы и восемь боевых вылетов он считал тем реальным вкладом в Победу, о котором говорят в ежедневных сводках Совинформбюро. Только там, над затянутыми дымами, рожденными огнем твоего самолета вражескими траншеями, видя, как в ужасе мечется и падает навеки на землю враг, только там, когда в тебя, кажется, со всех сторон летят огненные струи пулеметных и пушечных трасс, он осознавал себя солдатом и гражданином, выполняющим долг перед своим народом и своей страной. Мимо пошел стрелок Федор Бойков, его одногодок, но почему-то казавшийся ему моложе, то ли из-за разницы в званиях или от природной бесшабашности. Проходя, ненароком задел плечом, вырвав из раздумий, и подмигнул то ли ему, то ли девчонкам, тащившим тяжелые ящики с «эрэсами». Аэродром наполнялся ревом прогреваемых моторов штурмовиков. Выслушал доклад «пожилого» механика о готовности машины, застегнул парашюты, заняли места в кабине. Николай осмотрел кабину, проверил показания приборов, стрелок, крутил вправо-влево турель тяжелого УБ. Запустив двигатель, прогнав его на разных оборотах, лейтенант поднял вверх большой палец в летной перчатке и захлопнул фонарь кабины. ИЛы гуськом потянулись по рулежке, окончательно разгоняя утреннюю тишину и туман, форсируя двигатели, стали тяжело один за одним подниматься в небо, как птицы. Первые ждали последних, медленно кружа над аэродромом, а потом, собравшись в стаю, пошли на восток.

На фоне ярко-красного восходящего солнца их темные силуэты иногда озарялись красными вспышками пламени из выхлопных коллекторов, эти огненные протуберанцы делали их как бы родственниками яркого светила, несущимися вперед и выше, к свету. А внизу их провожал, глядя на жаворонка в небе, механик, он слушал песню своего жаворонка и провожал на войну своих сыновей. Они погибли вечером, когда жаворонок на их аэродроме уже спал. Спешивший жить и воевать, Николай Семенович Федосеев пошел один на третий заход, чтобы до конца уничтожить финскую зенитную батарею, и был сбит. Огненный шар взрыва и черный дым на месте гибели машины видели его товарищи. Один из них – летчик Анатолий Гудышев написал об этом в письме родителям Николая Федосеева. Письмо бережно сохранилось в этой большой семье. В нем были такие строки: «… война никого не щадит, и войны без потерь не бывает. Кто-то должен погибнуть». 29 июня 1944 года кавалер ордена Красной Звезды Анатолий Гудышев не вернулся с боевого задания. «Кто-то должен погибнуть.» За что? Почему? Потому что кому-то стало тесно в своей стране? Потому что кому-то не дают покоя лавры Властелина Мира??? Что думала мать Николая Федосеева, читая письмо его товарища? А потом и мать Гудышева, читая извещение «не вернулся с боевого задания»? Что думали миллионы матерей, читая серые листки казенных извещений? Кто-то должен! Но почему мой? Почему бы не сдохнуть, не пропасть, не сгореть в жарком бензиновом пламени всем этим Властителям и Сверхчеловекам, и тогда исчезла бы сама война. Если бы каждый ценил самое дорогое, что ему дал Бог, – жизнь. Если бы люди научились свои амбиции направлять на мирное созидание и труд и не на благо войны, а на благо жизни… своей и своих детей.

Место гибели и тела Николая Семеновича Федосеева и Федора Семеновича Бойкова нашли поисковики из объединения Северо-Запад: Кирилл Капралов и Антон Сидоренко осенью 2015 года, они же установили судьбу экипажа и восстановили последние секунды их жизни. Мне же посчастливилось отвезти тело Николая Семеновича Федосеева к нему домой, где его похоронили рядом с его отцом, матерью и сестрами на старом сельском кладбище села Смородино. Портрет к могиле несла его правнучка Мария – боец местного поискового отряда. Его здесь ждали! Когда один из внуков героя, майор летчик, снял с себя синюю фуражку с горящими золотом крылышками и, встав на колени, опустил ее на гроб в могилу, я увидел в небе над полем жаворонка.

Может, хватит людям этой страны гибнуть? Может, проще работать так, чтобы сделать ее такой сильной, чтобы страх перед могуществом этой державы не позволял нашим «соседям» допускать у себя к власти «властелинов мира»? Может, и им пора понять, что везде рядом с нашими могилами и ряды их, «сверхлюдей», кладбищ? А Николай Семенович долетел, и над ним теперь небо его родины и его жаворонок.

Справка:

Летчик, гвардии лейтенант Федосеев Николай Семенович, 1921 г. р., уроженец села Смородино Московской (ныне Тульской) области. Погиб при выполнении боевого задания 16 июня 1944 года в районе д. Памппала. Обнаружен ПО «Северо-Запад». Имя летчика было установлено по номеру двигателя и бортовому номеру Ильей Прокофьевым. В родном селе Смородино Николая Семеновича ждали родственники: внучатые племянники, правнуки, жители села. Он сам из многодетной семьи, а сейчас его подвигом гордятся семьи потомков и односельчане. Он обрел покой на семейном захоронении села Смородино 12 октября 2017 года.

Журавлиный клин

Станция Апраксин в Ленинградской области. Именно сюда прибывает электричка в известной песне о Георгиевской ленточке певца Игоря Растеряева. Здесь, всего в нескольких десятках километрах от Санкт-Петербурга, до сих пор идет война. Война за память. Именно сюда каждый год съезжаются поисковики из всех регионов нашей страны, из братских республик, с которыми раньше мы были одной Великой страной. Собираются, чтобы опять почувствовать то единение, которое испытывали те, кто три года здесь сдерживал рвущиеся в Ленинград орды «просветленных» европейцев, несущих огнем и мечом нам сирым свою культуру и смерть, концлагеря, голод и тотальное уничтожение по плану «Ост». Именно здесь в тех черных воронках, о которых поет Растеряев, и лежат отцы, деды и прадеды, которым навсегда по 20 лет…

Озеро Барское, урочище Вороново, Погостье – здесь все до сих пор дышит войной, почти все, кто первый раз приехал сюда, не верят, что рядом с культурной столицей могут быть места, где до сих пор можно проехать только на гусеничном тягаче, где в грязи вязнут армейские Уралы и КАМАЗы, где ржавый снаряд под сосной такая же частая вещь, как грибы, где траншеями изрыто все более или менее сухое пространство, а в этих траншеях, как в длинных бесконечных могилах, лежат кости защитников Ленинграда.

Небольшая речушка Назия несет свои темные воды, тихим плеском напоминая о своем существовании, и по берегам как фантастические грибы – пробитые солдатские каски, сотни, тысячи касок. Когда смотришь в закатном небе на эти каски, кажется, что сейчас в тишине встанут их хозяева и строем уйдут в алый шар закатного солнца, унося с собой боль поражений и торжество Победы.

Недалеко от озера Барское у подножия очередной номерной высоты в черной торфяной болотине – воронка. Эту воронку, как пулевое отверстие в теле Земли, оставил после гибели, упавший здесь в годы войны, Советский самолет Ил-2. И саднит эта рана уже 70 лет, и болит она в земле и в душах ребят из поискового объединения «Северо-Запад», которые с 1997 года пытаются вырвать из этой раны имя, историю и тело пилота, управлявшего машиной. В течение 19-ти лет сначала подручными средствами, потом малой механизацией в виде самодельных талей и блоков руководитель «Северо-Запада» Илья Дюринский и его товарищи бьются здесь за Память. Вопреки болоту, погоде, насмешкам и ухмылкам, и даже здравому смыслу, пытаются отобрать у болота имя и судьбу героя. 19 лет! Да они выросли на этой воронке, из зеленых подростков с романтическими горящими глазами превратились в серьезных мужиков, которые четко понимают чего хотят, для чего им это, а главное – знают, что не сдадутся, не уйдут, не бросят его, навсегда оставив безвестным. Несколько недель, как нарыв, раздирая болотную подушку лебедками старых УАЗов и ГАЗиков, обрывая карданы и сжигая сцепление, выдирают из болота куски обшивки и детали бронекапсул, несмотря на дожди и отсутствие каких-либо комфортных условий.

«Война не закончена, пока не похоронен последний солдат…» – знаменитая фраза, которую таскают из угла в угол, зачастую не вникая в смысл этого высказывания, не вникая и не чувствуя всей боли, которую видим и чувствуем мы, понимая, чего стоила Победа. Война идет и сейчас, именно здесь, в лесах и болотах, война за каждое имя, за каждую загубленную душу, война с болотом, болотом черствости, трусости, непонимания и тотального безразличия, не всех, но многих. И в этой войне борьба с природным болотом не самое страшное.

Каждый день с болота, как сводки с фронта: оборвали лебедку – ремонтируем, сдохла помпа – качаем ведрами, извлекли бронеспинку, панель приборов, загнуло раму на УАЗе. Но ребята не сдаются и не сдадутся. И вот, вечером, когда я сидел и смотрел на темные воды тихой реки Назия, позвонил Илья: «Подняли летчика, приезжай!» И кажется, встала одна тень в каске и ушла в багрово-алый шар солнца… Полчаса в пыли и реве квадроцикла, бешеная скачка по бездорожью и болотным кочкам – и передо мной, свернувшийся в позе зародыша, человек или силуэт человека, изломанная фигура в разодранном летном обмундировании и коротких, обрезанных для удобства управления самолетом, сапогах. Да именно не кости в чистом виде, а силуэт, фигура человека, болото хорошо сохраняет свои жертвы.

Он лежал на краю болотной бездны изломанный страшным ударом, сорвавшим его с неба и бросившим огненным смерчем в бессмертие, а мы стояли над ним, взрослые мужики и женщины, а ведь каждый из нас сейчас вдвое старше его, шагнувшего в вечность в свои 20 лет, стояли и думали о нем. Я смотрел на одинокую звездочку младшего лейтенанта на сохранившемся погоне с голубым кантом и думал о том, что он совершил, что успел до того, как погибнуть? Что? Он успел главное – не струсить, не предать, не солгать своей стране, своему народу, своей семье.

Офицерский погон, медаль «За оборону Ленинграда», разодранный комбинезон, летный планшет, смятый и зажатый исковерканным железом, и как снег белоснежный шелк парашюта. И он, пока неизвестный летчик, сокол, чей полет и жизнь прерваны рейнским железом, черной силой стали, чьи устремления и мечты оборвались здесь, у подножия высоты, на которой ощетинившись стволами зениток и пулеметов, почти три года сидела элита Вермахта – горные егеря… В карманах пусто – ни документов, ни клочка бумаги… И опять ревут двигатели, выплескивается из жерла шланга помпы болотная жижа, и опять по грудь в черной холодной жиже мужики, внуки и правнуки рвут жилы, чтобы вытянуть из земной раны детали и мотор некогда грозной крылатой машины, чтобы по номеру на железе установить имя летчика и вернуть его с войны, чтобы хотя бы еще для одной семьи закончилась эта проклятая и Великая война. А он лежит, прикрытый свежим, изумрудным лапником на мягкой подушке из мха, и пустыми глазницами смотрит в голубое небо над соснами…

Как диковинный морской зверь, как огромный металлический спрут из трясины показался двигатель с изогнутыми, словно щупальца, лопастями винта, двигатель Ила – и вот они цифры!!! Сумасшедшая ночь «созвонов», интернет-переписки с ребятами, специализирующимися по авиации: Илья Прокофьев из Татарстана, Саша Морзунов и Игорь Кун из Новгорода, ребята из Питера и вот имя… Лежащий перед нами парень – мл. лейтенант Усов Леонид Павлович 1923 года рождения – не вернулся с боевого задания 25.07.1943, отстал от группы, пропал без вести!!! Как отстал? Под крыльями нет РСов, отстреляны все снаряды к пушкам, остались только боекомплекты к пулеметам, значит он вел бой! Что-то здесь на земле он заметил, мимо чего не мог спокойно пролететь. Может, он увидел залегшую под шквальным огнем нашу пехоту, может, увидел, как егеря перешли в контратаку, может, чья-то беда не позволила пролететь мимо, и он упал с неба коршуном, чтобы разогнать нацистскую стаю! Бился, огненным смерчем расшвыряв шакалью стаю, сделал минимум два захода, расстрелял почти весь боекомплект и, споткнувшись о вражескую трассу, упал, прервав свой карающий полет! Я думаю долго еще немецкие егеря с опаской смотрели в темнеющее небо, откуда свалился на них одинокий, но страшный советский самолет, за штурвалом которого был наш двадцатилетний герой Леонид Усов. И если выжили они в той войне, то долго, надеюсь, мучили их кошмары, в которых с неба на них падала страшная, огромная, сверкающая огнем орудий тень советского самолета!!!

А на завтра он уезжал домой, в родной Тамбов, где не дождались его мать, отец, брат – летчик-истребитель, прошедший всю войну, который долгие годы пытался выяснить его судьбу и добиться правды и ответа на вопрос, что значит «отстал от группы». Он уезжал, и мы молча смотрели вслед машине, на которой ребята из Тамбовского отряда «Альтаир» увозили его домой. А в небе над рекой Назия, над огромной, уже начавшей затягиваться воронкой, у озера Барское летел журавлиный клин, и мы увидели, как его догоняет одинокая птица, как она, пристроившись и тихо курлыкая, плывет по НАШЕМУ синему, СВОБОДНОМУ небу.

Звезды – в небе, звездочки – в земле

(В апреле этого года на местах боев и трагической гибели 2-й Ударной армии прошла экспедиция «Могилы прадедов». В ходе поисковых работ обнаружены останки 29 человек и места гибели двух самолетов У-2, на одном из них – останки летчика, имя которого пока не установлено).

Ночной полк, ночной бомбардировщик, ночной аэродром. Вся его жизнь с началом войны стала связана с ночью. Они все: летчики, штурманы, механики стали похожи на сов. С наступлением темноты они начинали свою трудную, смертельно опасную работу. Он полюбил ночь. Ее тишину, несуетность, ее черное бархатное небо. Словно тонкими иглами звезд исколот черный бархат занавеса, за которым что-то неизвестное, вечное. Стороннему человеку движение разбуженного в ночи прифронтового аэродрома могло бы показаться бестолковой суетой, но это четко отлаженный механизм. Он любил эту суету, ведь за ней – небо и свист ветра в расчалках крыльев и звезды, ставшие ближе.

Пакет – в планшет, резкий проворот винта, выстрелы мотора, огненные выхлопы из патрубков и четкое, сытое урчание мотора. «Кукурузник» – он по привычке погладил внешний борт кабины своей, пусть не могучей, пусть не такой грозной, как штурмовики, но такой родной машины. Молодой красивый парень натянул до глаз черную кротовую маску, опустил на глаза тяжелые очки-консервы и враз превратился в ночное приведение. Так по всей Земле ежеминутно Война превращала людей или в исчадие Ада, или в ангелов, этот Ад пытающихся остановить, а смерть ровняла их, превращая в искромсанные куски мяса, в обгоревшие человеческие обрубки или просто замершие на веки будто восковые куклы. Короткий разбег, эхом отражающийся от стены леса, рев мотора и обступивший бархат темного неба с яркими огоньками звезд на всем небосклоне. Мотор оторвавшейся от земли машины будто притих в восторге полета и робко, но четко тарахтит в ночной тишине, свист ветра гасит кожаный шлем.

Он любил летать, мечтал о полете с детства, мечтал купаться в голубой лазури неба, управляя мощной серебристой, послушной его воле машиной. Но война оставила ему ночь, звезды и ненависть. Ненависть на тех, кто днем внизу жег города и села, кто делил его землю траншеями и колючей проволокой на линии фронта. На тех, кто вызверился на женщинах, стариках и детях, в скотных вагонах угоняя их в рабство, как сотни лет назад. Сегодня у него нет бомб, сегодня в его планшете пакет. Пакет командованию окруженной, задыхающейся от голода, истекающей кровью ран, захлебывающейся в растаявших весенних болотах, но не сдавшейся армии. А в этом пакете, быть может, спасение десятков тысяч судеб солдат, его ровесников, его одноклассников, однокурсников и теперь его однополчан. Каждый раз, вылетая через линию фронта в кольцо окруженной Армии, он думал о них. Думал о тех, кто внизу в кромешной темноте заболоченного леса, быть может, с последней надеждой в гаснущих от потери крови глазах слышит робкий гул мотора его самолета и надеется на его помощь. О тех, кто ежеминутно погибает от разрывов даже шальных снарядов, падающих в скучившиеся вдоль вязких от грязи дорог госпитальные и тыловые колонны. Он летел и думал о том, что должен долететь, должен хоть чем-то помочь тем внизу. И мысли эти не давали ему спокойно наслаждаться полетом, красотой и загадочностью ночного звездного неба. Потому что это была война. Внизу на заболоченной поляне, прозванной здесь «госпитальной», усталый врач тихо отошел от недавно принесенных и поставленных на краю этой поляны рядов носилок.

Там, тихо глядя в небо и светясь словно святыми ликами, восково-бледными лицами, лежали раненные, вынесенные с участка последнего прорыва. Тускло рубиновым огнем мерцали в свете луны звездочки на шапках и пилотках. Лихорадочно блестели глубоко ввалившиеся глаза, и от этого лица еще больше походили на иконописные лики. Врач, лечивший раненых еще в ту, Первую войну, обернулся, увидел провожающие его взгляды и подумал: «А ведь они Святые. Такие муки приняли за народ свой и други своя». И как детям Господа он ничем не может уже помочь, только проводить их в Вечность. Он даже страдания их облегчить не может, потому что окруженная армия использовала все медикаменты и даже бинты, затертые до дыр серые стираные тряпки, уже не достать.

А несколько пар глаз лежащих на мокрой земле солдат провожали, как будто ведя в темноте и поддерживая в небесной пустоте невидимый на фоне черного неба, лишь слышный по такому знакомому стрекоту, маленький самолетик и молодого парня в его кабине. И ворочалась, и оживала, шевелясь во тьме, вся поляна, и взгляды глаз устремлялись в небо, ориентируясь на тихий звук, и когда один взгляд угасал, впадая в подаренное болью беспамятство, или останавливался навеки, застекленев со звездами навсегда, его подхватывали другие, вырвавшиеся из горячечного бреда глаза, и вели, прочерчивая над лесом невидимую дорогу.

Они на пороге смерти как будто чувствовали, как там, за кромкой леса, дрогнули и задрались в небо, хищно принюхиваясь, стволы зенитки. Они, ведомые черным взглядом из-под козырька чужой каски, всматривались в звездное небо, жадно ловя вспышки выхлопов. Оскаленный рот, ломающаяся в оскале надменная улыбка, ставшая от напряжения вязкой слюна блестит на белых зубах. Вспотевшие руки на валиках наводки по сантиметру доводят стволы, продолжая траекторию полета самолета и в нетерпении готовящиеся прервать человеческую жизнь. Жизнь чьего-то отца, сына, деда, прадеда. Жизнь человека, мечтавшего о серебристом самолете в лазурном небе. Рык орудийных стволов, яркая вспышка пламени, осветившая лес внизу, кислый запах горелого пороха, звон сыплющихся стреляных гильз на станине орудия. Пунктирная ниточка трассеров снарядов и вспышка над лесом. А в этой вспышке разорванный, мечущийся в пламени человек… Стон на темной поляне. Разом остекленевшие навсегда десятки глаз. Оборванные жизни, надежды, мечты. И с этим стоном обвалившаяся на умирающих тишина. В этой тишине векового леса груда оплавленных обломков самолета с вплавившимися в алюминий человеческими костями. И радостный хохот вражеского солдата.

А через семьдесят шесть лет на поляне найдут так и лежащих в ряд на истлевших носилках со звездочками на голых черепах тех, кто не предал и не струсил. Они так и будут лежать, глядя уже пустыми глазницами в пасмурное весенние небо. Их вынесут к своим с поля боя. Вынесут и то, что найдут от того, кто мечтал о небе, все то, что осталось от него среди железных обломков машины. Вынесут их правнуки. А в это же время другой их правнук, науськанный кем-то там из вражеских внуков, будет жалеть немецкого зенитчика, может, как раз того, кто убил навечно чью-то мечту о голубом небе.

«Иваны, родства своего не помнящие…» – часто мы слышим в свой адрес, в том числе и из «просвещенной» Европы. А, может, просто кто-то очень хочет, чтобы мы его забыли, это родство? Они там хвастаются своими родословными до десятого колена и родовыми замками своих пращуров, стоящими до сих пор, наверное, не знают, что все свидетельства наших семей сгорели в огне войн и смут, ими на нашу землю принесенными. В оккупированных выжженных деревнях Белоруссии и Украины, Смоленской, Новгородской, Псковской и других областях России. И не осталось от семей зачастую ни следа на планете, ни могильного холмика. Они, наверное, забыли, кто их жег? Кто жег наши музеи и книги, кто отбирал и вывозил тоннами наши картины и произведения искусства? Мы и сами, конечно, во многом виноваты. Мы перед детьми своими виноваты, что мало узнали от дедов и отцов своих. Мало им рассказали. Не донесли, что нельзя жалеть врага, нельзя сострадать убийце, предателю и насильнику, иначе сам станешь соучастником убийства и предательства. Не рассказали мы им о разрушенных мечтах и прерванных полетах, не хватило нам чего-то. Но не должны мы стать для Павших и еще неродившихся «Иванами, родства своего не помнящими», должны очнуться и почувствовать ту дорогу, которая до сих пор прочерчена их последними взглядами, и передать эту невидимую нить в будущее.

ИЛ, солдаты, дети. рассуждения.
Почему они не встретятся

В городах давно уже голый черный асфальт и грязная взвесь из-под колес пролетающих автомобилей, а здесь – снег. Черный, ноздреватый, грязно-серый, как заношенная старая скатерть, которую скоро уберут в стирку и застелят земной стол новой, нежно-зеленой, с цветами и травами. А пока весна рыжими проталинами прошлогодней травы начинает сворачивать зимнюю скатерть с опушек лесов и полян, мы, проваливаясь на подтаявшем насте, бредем вдоль болота к затерянному в лесу «передку» одного из участков Северо-Западного фронта.

Воздух… он здесь прозрачный, его можно пить, потому что он ощущается физически, как вода, он наполнен запахами прелой травы, болотного мха, сосен и елей. Запах табака здесь разносится, наверное, на километры, обозначая присутствие человека. Я сижу на поваленном дереве и смотрю на высоту. Болото, небольшой песчаный кряж с кривыми, чахлыми елками, а за ним – высотка, небольшая, километра два в диаметре, поросшая лесом, как нос утопающего в болоте человека, вынырнувшего из трясины, пытаясь схватить ноздрями живительный глоток воздуха.

Между нами метров двести. Только что я был там. Там, в окопах и воронках, в ходах сообщения, землянках и блиндажах лежат солдаты, и я их видел. В ржавых касках, раскинув руки, они обнимают в последнем рывке землю и, свернувшись калачиком, как в утробе матери, получив очередь в живот, они остались в утробе земли. Я был там, я их видел, их много, очень много. Глядя на высоту, я вижу, как грибами из траншей торчат их каски. Мне кажется, я вижу, как поднимается дым самокруток над траншеями, они беззвучно говорят и смеются над какими-то своими шутками, как рассыпанными иглами блестят вдоль бруствера штыки винтовок. Встали… рывок… вот пятеро пулеметчиков выбежали на кряж с левого фланга, раскинули сошки «дегтярей» и кинжальным огнем в упор со ста метров ударили по немецкой траншее на другой, противоположной стороне. Их нашли раньше, несколько лет назад. Пять пулеметчиков на песчаном кряже, разорванные немецкими минами. С правого флага, блестя иголками штыков, молча, цепью – пехота… рывок… траншея… черные пятна…а шинели убитых на склоне солдат похожи на крылья странной неведомой птицы.

Я их видел. Они дошли до немецкой траншеи и в ней остались. Их нашли, и я могу Вам рассказать о них, я могу представить, глядя на зазубренный край ржавой солдатской лопаты, как они рубились в рукопашной с врагом. Как потом, отбив у врага этот кряж и подножье высоты, хоронили товарищей, как готовились отбивать немецкую контратаку, укладывая на бруствер противотанковые гранаты. Я видел их, положенные их руками, я дышал с ними одним воздухом, потому я могу представить, как они умирали, разрываемые снарядами и минами, сползая, раскинув руки по стенкам окопов, с немецким железом в груди. Я хочу почувствовать ту боль, которую чувствовали они, и я пытаюсь это сделать здесь, в тишине, у подножья высоты, потому что хочу остаться или стать человеком. Я могу представить, как в болото падал объятый пламенем штурмовик, как метался, пытаясь отстегнуть ремни, в горящей кабине молодой парень. Мы можем это представить, потому что мы рубились к месту его гибели под дождем на вездеходе четыре часа. Мы видели реки, ручьи и болота, над которыми он воевал и за которые он погиб. Мы выворачивали из болота его грозную боевую машину. Мы – взрослые мужики – стояли у его кабины, видели эту мощь Советской брони и представляли ее, объятую пламенем, несущуюся с неба.

А я стоял и думал, какой восторг, именно щенячий восторг, я бы испытал, попав сюда в свои 14 лет. Я помню, как я хотел хоть одним пальцем прикоснуться к проржавевшей винтовке за витриной музея. Именно к проржавевшей, к той, где была надпись «Найдена на полях сражений». Мне казалось, что только она настоящая, ведь ее точно держал в руках солдат той войны. Но не увидят дети ни высоты, где до сих пор в туманной дымке дождя мелькают над бруствером солдатские каски, ни грозную машину Ил, своим бронекорпусом возвышающуюся, как скала или памятник погибшему экипажу над болотом. Не вдохнут влажный, морозный воздух с запахом костра, не почувствуют вкус кроваво-красной брусники, не увидят то, что видели в последние минуты жизни их прадеды, не увидят красоту своей страны. Не выпьют у костра самого вкусного чая из безымянного ручья. Не будут думать о душе, о жизни, о себе и своем месте в этой и другой жизни, глядя на медленно ползущее по поленьям пламя костра.

Почему? А потому, что кто-то решил, что это не нужно, опасно и вредно. Потому что кто-то, сидя в кабинетах различной высоты и значимости, так решил. Потому что педагог с сорокалетним стажем, воспитавший целые поколения граждан этой страны, сказала мне: «Я больше не могу!!!». Не может, потому что ей не дают! Потому что вместо помощи и содействия – стена безразличия и безответственности. Потому что, лучше ничего не делать, чем, не дай Бог, ошибиться! Потому что лучше заменить запах костра бездушным светом монитора. Ведь так безопасней, нет, не для детей, а для себя – взрослого, красивого, успешного, находящегося на пике карьеры. Потерять все это из-за какой-то «сумасшедшей» тетки, которая тащит детей в какой-то дикий лес. Ведь проще для отчета вывести их на митинг у памятника и сказать красивую речь, показать военное кино, а кому надо – тот оценит «мудрость» руководителя и безопасность «патриотического» мероприятия.

Только вырастет что? Аморфное нечто, не знающее ни Родины, ни могил дедов своих. А куда пойдет это нечто? И хотят ли они быть этими аморфными амебами?

Ведь тому, кто толкает людей на преступления и бунт, не нужны согласования и СанПины, он просто выведет пацанов и девчонок на площади, загадив им мозги за заморские деньги, одурманив громкими лозунгами. Бросит их в топку бунта ради своей выгоды, и не сможем мы уже рассказать правду об истории своей страны, потому что не станет уже нас. Потому что из-за трусости сотен человек, тысячи, десятки, а, может, сотни тысяч не увидят солдат на пригорке и не узнают об их славе, не почувствуют той боли, не осознают величия их подвига.

Вы, решающие за них, что им нужно, вспомните, что Вас поставили на посты и рассадили по кабинетам, чтобы помогать нам, «сумасшедшим», везти их на встречу с Великим прошлым. Я очень хочу, чтобы лежащий в болоте грозный Ил, хранящий в себе душу молодого пилота, почувствовал на своем исковерканном вражеским снарядом борту тепло детской ладошки, с трепетом прикасающейся к его разорванным стальным листам, чтобы в болотном оконце отражались восторженные ребячьи глаза. Чтобы у костра на меня смотрели не только мудрые, избитые жизнью, все в ней видевшие глаза взрослых людей, но и задумчивые, теплые своей невинностью детские, светлые и пытливые взгляды с играющим в них пламенем костра! Чтобы на болотном кряже встретились наконец солдаты и правнуки!

Исчезнувшие

Как приходит весна в наш обычный лес? Ну, конечно, зеленеет трава, появляется листва, первые цветы. А внешне ты видишь, как единственная в лесу зелень елей и сосен исчезает, сливаясь с общей зеленью леса, как пропадают ярко зеленые, даже зимой, пятна изумрудного болотного мха, вливаясь в общий ковер лесного, зеленого покрывала травы. И солнце… Солнце совсем другое, с зеленоватым отливом пробивается через маленькие листочки, разгоняя из самых дебрей засевшую там зимнюю тьму. Тьма забивается под выворотни корней, где местами еще лежит снег и как причудливый темный старик, сгорбившись, прячется там.

Мы чавкаем по заболоченной опушке леса в его сердце, обходя пока еще заметные зеленные, моховые, болотные окна. Мы, ребята – поисковики из отряда «Богатырь», и пацаны – солдатики из поискового батальона. Мы идем к месту трагедии, месту гибели боевой машины – самолета МиГ-3. Лес, наваленные дебри, черная вода в воронках, как вставшие на дыбы, огромные пауки, корни цепляют своими кривыми лапами-ветками за камуфлированные куртки – это здесь родное, это отсюда. Как инородное тело в этом царстве дерева, солнца и травы разорванный кусок дюралюминиевого крыла. Обгорелая, искореженная стойка шасси, раскиданные вокруг длинной глубокой борозды фрагменты кабины – органов управления. Здесь нас ждут еще одна тайна и еще одна судьба. Три дня работы, писк металлодетекторов, скрежет лопат о железо погибшей машины, лес превратился в плац для построения и постановки задач, в столовую под зеленой крышей для скорого перекуса, в место, где можно за скорым перекуром подумать, привалившись уставшей спиной к пахучему шершавому стволу ели. Растет на площадке гора исковерканного железа. Вот принесли отломленный кусок нижней части лопасти винта самолета – место запомнить, здесь, скорее всего, машина первый раз коснулась земли, лопасть и отбило. Слом в этом месте говорит о том, что двигатель, по всей видимости, работал, и это была не вынужденная посадка. Вот вырванный с корнем из тела ствол пулемета УБ, в ста метрах – рваные части патронного ящика от него. Бортовой комплект инструментов разбросан в радиусе двадцати метров, плоскогубцы завернуло узлом. На каждом шагу капли оплавившегося, как страшный дождь вечности, дюраль. Осколки остекления фонаря попадаются вместе с толстыми кусками частей блока двигателя, клапаны, поршни и шатуны опадали здесь страшным железным дождем…

Главное – два технологических лючка с серийным номером, согнутых страшным взрывом, но сохранившим нежнобирюзовую, небесную окраску того военного неба с грязными разводами зенитных снарядов. Их нашли опытные ребята – поисковики из «Богатыря», а сигнальный пистолет-ракетницу с вырванным куском ствола – совсем молодой солдатик из батальона. Так вместе день за днем мы восстанавливаем картину этого боя. В разных концах страны специалисты авиапоиска уже склонились над записями и сканами документов, как на икону смотрят в ночи после тяжелого трудового дня, щуря глаза, в экран монитора, отгоняя сон десятой за сегодня чашкой кофе. Им, наверное, еще сложнее. Тишина… мой рабочий день закончен. Взревев вдалеке дизелями, «УРАЛы» увезли пацанов в казармы, стих шелест шагов поисковиков, а я посижу. Есть о чем подумать.

Когда в лес опустилась тишина и из-под трухлявых пней стали выползать, почувствовав близящийся закат, рваные тени, прямо из ярко-красного шара заходящего солнца, надрывно ревя дымящим двигателем, появился самолет. Кренясь на правую плоскость, вместе с дымом разбрызгивая кипящее черное масло, он пытается выровняться, фонарь кабины закрыт, пламя, вырываясь из двигателя, начинает лизать правую плоскость, брызжущий из пробитых крыльевых баков бензин вспыхивает ярко-оранжевым протуберанцем. Это уже не самолет, это второе, отделившееся от большого, заходящего, малое солнце. В диком реве двигателя уже слышны хруст и визг разрушающихся без вытекшего масла редукторов и подшипников. Грязно-красный от копоти кок винта дернулся, клюнув к земле… Адский удар!!! Из последних сил ревет двигатель, свистит обломившаяся лопасть, ощущение, что это прямо над ухом… Сворачивающиеся в штопор лопасти винтов – земля брызгами из-под горящих капотов двигателя. Рев огня, человека, адового зверя войны??? Еще удар, взрыв, яркая вспышка, свист разлетающихся в диком хороводе шестеренок, шатунов, поршней и цилиндров. Огненный гриб, наполненный запахом сотен литров мгновенно сгорающего высокооктанового бензина и еще чего-то, может быть, человеческой плоти, и тишина… лишь шелестят, падая, мелкие капли оплавленного алюминия, вечного дождя памяти. И здесь тишина, только испарина на вдруг вспотевшем лбу, и четко ощущается врезающийся в спину шершавый ствол смолистой ели.

Кукушка, кому она кукует здесь годы? Мне сколько еще дышать, чувствовать, видеть и слышать? Или для них отсчитывает годы тишины, или сколько ее еще осталось? Когда они умерли? Все, кто остался в этом лесу? Тогда или когда ушли последние, кто их ждал дома, любил и смотрел с каждым годом все больше слепнувшими глазами в маленькое окно давно нечиненной хаты? Или когда ярко белела фата на голове недождавшейся невесты? Или когда дети, ни разу не видевшие отца, уходили за горизонт, а внуки несли в мусорный контейнер или на барахолку альбом с их старыми фотографиями и желтыми треугольничками коротких, фронтовых писем? Когда? Дольше всего они жили в сердцах матерей, ждавших до гробовой доски, и уходили вместе с ними в небытие безвестия уже навсегда. Они сейчас здесь, рядом смотрят на яркий шар огненного заходящего солнца, на начинающие зеленеть ветви деревьев. Они здесь всегда…

Но мы можем их вернуть, вернуть тем, кто хочет знать, кто хочет гордиться и передать эту гордость за них дальше, передать следующим. Они есть, их немного, но становится все больше. Это пока не «алмазная жила» из живых молодых глаз, а пока редкие самородки, но от нас зависит, сохранят ли они для своих детей эту память. Или мы так и уйдем с ней за горизонт, навсегда превратив их всех в бесформенные тени, прячущиеся в мраке лесного бурелома, где будет место и нам, ненужным и забытым.

ЭТО их дорога в вечную память, не в слова о вечной памяти, а в память, в головы и сердца своих потомков, потому что только в душах и сердцах молодых можно жить вечно. Не в граните камней и бетоне обелисков, а только в душах живых людей, живущих благодаря той жертве и помнящих о ней, остальное – фарс и камень. Он не живой без вечного огня, почетного караула и горы живых цветов ежедневно, а не только 9 Мая. А наша задача и роль – в их, Исчезнувших в огненных облаках жизнях, чтобы несли туда алые цветы молодые сердца. Подумайте… а нам чавкать дальше? И, может, рядом, на болотной тропке меня когда-нибудь сменит и Ваш сын, а, может, он успеет пройти со мной и с Вами вместе, и я расскажу ему про огненный шар МиГа.

Как страшно умирать!

Москва. Вечерние пробки на выезд, люди, спешащие попасть в свои дома, отдохнуть, забыться перед экраном, брызжущим негативом или приторным, ниже пояса пошлым юмором, погрузиться в виртуальный мир компьютерных игр, став властителем вселенной или брутальным супергероем, чтобы хоть на время почувствовать себя настоящим человеком. А мы пробираемся на выезд, чтобы покинуть город, мы едем на встречу с Настоящим человеком. Наш защитного цвета УАЗик «буханка» в столичных пробках выглядит как простой пехотный солдат Ваня на придворном балу среди лощеных, породистых гвардейских офицеров. Блестящие иномарки с опаской брезгливо расступаются перед нами. Леха Буравлев со спокойствием и достоинством сфинкса с высоты лифтованного кузова презрительно взирает на элитных водителей, пробираясь в потоке на выезд. Вперед, вперед, туда – к жизни, реке, лесу, людям – от экранов, гаджетов, склок, безразличия и черствости. Вырываемся на трассу, напряжение потока спадает. Все реже желтыми, причудливо искривленными в мокром стекле кометами проносятся мимо огни фар от встречных машин. Ночь. Мерное покачивание УАЗика на хорошем асфальте убаюкивает, и приходит спасительный сон, как саваном отгораживая от проблем и забот.

26 февраля 1942 года искрящаяся в солнечных лучах белым снегом укатанная полоса фронтового аэродрома, рев авиационных двигателей и деловая суета механиков, снаряжающих в бой грозные боевые машины. Смеющиеся красивые молодые парни в летных комбинезонах, собачьих унтах, теплых меховых шлемофонах, с летными очками-консервами, будто сошли с агитационных плакатов «Сталинские соколы». Хлопок – в высь взлетает красная ракета, и звено ЛаГГов, поднимая снежную поземку, уносится в голубую высь. Покрытая девственно белым снегом, земля, линия горизонта соединяет невозможное, две стихии – землю и небо, стирая границы между белым и голубым. Там впереди они едины. Молодой летчик с любопытством осматривает землю и чистое небо, сердце наполнено восторгом полета и всесилия человека, в 20 лет покорившего небо. Вперед, вперед к подвигу. Вперед, туда, где враг марает крестами своих крыльев наше голубое небо, туда, где гусеницы их танков рвут белый покров снега с нашей земли, превращая его в черно-кровавое месиво, замешанное на крови наших солдат. Он ведет свой самолет туда, вперед, где на реке Ловать немцы пытаются прорвать нашу оборону. Он всесилен, он не боится смерти, потому что ему 20 лет.

Вот белое покрывало земли начинает пестреть черными кляксами воронок, прерывистыми пунктирами траншей и точками артиллерийских и минометных позиций. Вот голубое небо рвут и пачкают кляксы зенитных разрывов, в сердце кипят ненависть и жажда мести за поруганную землю. Лицо пилота становится сосредоточенным, он сгибается в чашке сидения, пытаясь слиться с боевой машиной, стать с ней одним целым. Впереди цель – река Ловать и ненавистные немецкие самолеты. Что может противопоставить им он, сержант, имеющий десяток часов налета? Им, прошедшим и покорившим всю Европу? Им, увешанным крестами «рыцарям», между делом расстреливающим остатки боекомплекта по колоннам беженцев, женщин и детей? Немного или все! Ненависть! Ненависть и жажду мести! Бой. Все смешалось – крылья, винты, рев моторов, треск очередей пушек и пулеметов. Небо смешалось с землей, поменялось местами в еще непридуманных фигурах высшего пилотажа. Свои, чужие, темень в глазах и удар – один, второй. Дым в кабине. Забрызганный маслом из пробитого двигателя козырек фонаря, пламя, лижущее удлиненный капот ЛаГГа и подбирающееся к кабине. Лихорадочный взгляд на землю, и как вспышка в затуманенном боем мозгу: «Жииииить». Жить, чтобы что-то успеть, полюбить, родить, воспитать сына, дочь, работать, строить страну, сажать красивые сады. Мама, а как же она??? МАМА… ЖИИИИИТЬ. Вот на реке, скованной льдом, как родной аэродром прямой участок… Туда, скорее туда. Туда, чтобы жить… Пламя пожирает деревянный самолет, затрещала горящая шерсть на унтах, как гигантская сковорода раскалилось пилотское кресло, значит, пламя уже снизу и сгорел парашют. Значит, только вниз, только на реку, только вместе с машиной. ЖИИИИИТЬ!!! Нельзя… Нечестно умирать в огне в двадцать лет!!!!! ЖИИИИТЬ – шепчут лопающиеся от бензинового пламени нецелованные мальчишечьи губы… ЖИИИИИТЬ – бьется в затухающем от боли сознании единственная мысль. И как дар Божий, как избавление от мук – темнота. Руки в горящих перчатках отпускают ручку управления, объятый пламенем самолет бессильно клюет носом, мощный трехлопастной винт разбивает толщу февральского льда. Удар, взрыв, шипение гаснущего пламени и третья, черная стихия воды, поглощает истерзанную машину и человеческое тело. А смерть освобождает душу, и тишина…

Передо мной через семьдесят пять лет тот винт, уже покрывшийся ракушками и проржавевший, но сохранивший на своих исковерканных лопастях следы того страшного удара и копоть того пламени. Надо мной – чистое, голубое, без единого облачка небо, не измазанное пятнами зенитных разрывов, а подо мной – чистый, без воронок и следов пламени, белоснежный лед реки Ловать. Мои друзья склонились над обгоревшими останками навеки двадцатилетнего сержанта Дмитрия Павловича Малькова и исковерканными обломками его ЛаГГа… Он прилетел. Через 75 лет, но прилетел. Алексей, житель деревни Черенчицы Старорусского района Новгородской области, показал Саше Морзунову, где лежит в реке самолет. Ребята из Новгородского клуба дайверов на дне нашли обломки машины. Валентин нашел в архиве документы пилота. Серега Степанов, Мишка, Славик, дядя Витя, Люба неделю на ветру и морозе со льда поднимали его обгоревшее тело из реки. Мы помогли ему долететь. А когда мы закончили, Серега Степанов, взрослый мужик, ветеран Мясного бора, поднявший, наверное, тысячи бойцов, ночью истошно кричал на весь старенький деревенский дом, ставший нам приютом на эти дни: «Гооорююю, гоооорюююю!!!»

Мы все горели вместе с Димой Мальковым, мы горели с ним неделю, вынимая из черной воды его оплавившееся в алюминиевые слитки сидение, черные, до сих пор пачкающиеся копотью пряжки парашюта. Мы чувствовали, что он хотел нам сказать. Как страшно умирать в двадцать лет, как страшно сгорать заживо в самолете… как страшно ничего не успеть в жизни, ничего и все! Успеть умереть за свою страну, умереть страшной смертью и кануть в безвестие. Если бы все, слышите, все граждане нашей страны горели бы вместе с Димой Мальковым, то не было бы в стране столько равнодушных и пустых людей, и больше никогда не сгорали бы заживо наши парни, защищая нашу землю и наше небо. Помните, очень страшно умирать в двадцать лет, мне это передал сержант Дмитрий Павлович Мальков, сгоревший заживо в своем самолете 26 февраля 1942 года у тихой Новгородской деревни Черенчицы. И вы, умудренные жизнью и опытом дяди и тети, с непониманием, а иногда брезгливостью смотрящие на наш замызганный УАЗик из салонов своих крутых авто, подумайте, а что я сделал, чтобы мой сын не горел заживо за штурвалом боевого самолета или рычагами танка? Ведь они, наши дети, могут оказаться лучше нас и по-настоящему любить свою землю. И им, не дай Бог, придется сесть в боевые машины, чтобы исправлять наши с Вами ошибки. Потому что любая новая война начинается, когда забываются итоги предыдущей. Когда люди становятся черствыми и равнодушными к чужой боли, к своей Земле, к своим предкам.

Справка:

Сержант Мальков Дмитрий Павлович, 1920 года рождения, уроженец д. Анциферово Кольчугинского района Ивановской области. Он пропал без вести 26.02.1942 на Северо-Западном фронте.

Согласно архивным данным его ЛаГГ-3 входил в состав 416 ИАП и был сбит в воздушном бою 26 февраля 1942 года. По документальным свидетельствам самолет упал под лед, на поверхности остались осколки, и извлечь его из воды было невозможно.

Экспедиция по подъему самолета, обнаруженного ПО «Находка» экспедиции «Долина» памяти Н. И. Орлова, проходила в феврале 2017 года в Старорусском районе Новгородской области.

31 мая 2017 года на военно-мемориальном кладбище Ярославля был с почестями похоронен Дмитрий Павлович Мальков. Его провожали в последний путь его родственники – семья племянницы Натальи Евгеньевны, поисковики, юношеские патриотические клубы, кадеты, жители области и много-много неравнодушных людей, кто ждал героя. Родственники нашлись благодаря сюжетам с места подъема боевой машины Дмитрия Павловича Малькова.

После публикации рассказа в социальных сетях наш друг и коллега, чистый и светлый человек из Украины, Александр Пятаченко написал стихотворение о летчике Дмитрии Павловиче Малькове.

О летчике Дмитрии Малькове

 
ОГОНЬ

..Мама, горю! Мама, спаси!
Воздух, как кипяток,
Пламя бензиновое свистит,
Лижет подошвы ног.
 
 
Ярость вкрутую сваренных глаз,
Алая слепота…
Весь, до железки, боезапас
выпущен по крестам.
 
 
Очередь… клочья… фашист… в упор
Тупо вдавило грудь,
И как в падучей, треплет мотор,
Ну, протяни чуть-чуть!
 
 
Солнце, земля… речка в снегах,
Штопорная петля.
Пальцев не чувствую на руках,
Пальцы давно горят.
 
 
Мама! Родная! Я здесь, твой сын!
Губы спаяла кровь,
Вдох – испаряющийся бензин,
Выдох – огонь и боль…
 
 
Как нам понять?.. Что мы поймём!
Скоро ли нас проймёт?! Воет, сгорая в небе живьём,
Падает самолёт…
 

Александр Пятаченко

Кровь героев на железе

Утро. Голубое-голубое, как бесконечность, небо… Звенящая тишина, в которой слышно, как ветер играет опавшими листьями. Все спят в машинах и палатках; даже сон здесь глубокий и спокойный, как будто охраняет его кто-то. Мы одни на километры, даже звери дикие сюда не заходят.

А мне не спится. С тех пор, как стал описывать, что происходит и что я чувствую в экспедициях, как будто толкает кто, выталкивает из палатки именно в те моменты, в которые совсем все по-другому. Почему? Ведь я 16 лет в экспедициях не писал, думал – да, но как-то все в себе, как-то больше анализировал, на себя примерял, думал, но по-другому, как-то даже объяснить не смогу сейчас.

На сайтах, где обсуждались мои записки, я обнаружил мнение, что поисковики – это как язычники, поклоняющиеся своим богам и психически не совсем здоровые люди, говорящие с мертвыми. Может, и так. Но ведь все православные, в таком случае, говорят с мертвыми: с Христом, с Божьей Матерью, с другими святыми. А павшие на этой войне, наши, мои святые, и мы говорим с ними, пусть это и выглядит не совсем нормально, но это – мое, наше, а нас немало.

А плохо это или хорошо – кто знает? Бог рассудит.

Я сижу у залитой водой огромной ямы, где лежит экипаж самолета ПЕ-2, погибший в сентябре 1942 года. Здесь сейчас тишина, а тогда в километре отсюда проходила передовая, где каждую секунду в небо возносились души, где за каждую травинку этой земли лилась кровь моих предков.

В Калужской области немецкий журналист, когда мы привезли его на бывшую передовую, час по болотам, на военном «Урале», в такую же звенящую тишину и, по его меркам, наверное, конец света, спросил: «А за что здесь воевали? Кому нужно это болото?» Мне нужно… Нужно моему деду и миллионам его товарищей, это наше болото, и мы готовы за него умереть, а вот ВАМ оно зачем нужно было – я не знаю. Готовы ли были ВАШИ деды умирать за это… А мы и сейчас готовы!

Высоко в голубом небе, оставляя инверсионный след, летит самолет, быть может, за его штурвалом летит внук или правнук кого-то из тех парней, кто управлял этой машиной, которая, разметанная в куски, лежит в яме у моих ног, чей прах стал нашей землей, отдав ей душу и тело. Хотя, скорее всего, они были молоды и не успели ничего в этой жизни, кроме как отдать её за будущее.

Работы начали четыре дня назад. На окраине деревни Дешевки Ржевского района ребята из отряда «Памяти 29 Армии» обнаружили усыпанную дюралевыми обломками яму. Очистили от валежника, поставили лагерь, начали работать. Обгоревшая стойка шасси, загнутый в узел курсовой пулемет, пулемет ШКАС штурмана с прилипшим к нему конскими волосами из набивки сиденья, ни одного патрона – все расстреляно в бою, фрагмент бронеспинки сиденья пилота, и всюду куски алюминиевой обшивки, деталей и агрегатов самолета. Фрагмент руля высоты нашли за сто метров от места падения.

Огненный смерч, чистилище – вот, что здесь было. Куски обшивки во многих местах имеют пулевые пробоины, значит, самолёт вёл бой, так высоко в голубом небе он сражался, сражался до последнего патрона, насмерть, и погиб, погиб здесь, внизу, обнявшись с землей и став частью этой земли.

Обычно места вчерашних страшных сражений сейчас хранят звенящую тишину, как бы отдыхая от того, что было тогда, замерев от ужаса и боясь нарушить эту тишину. Даже мы тут работаем почти в тишине, даже приезжающие журналисты снижают тон, когда видят искореженные адской силой груды железа.

Знаете, для меня каждый кусочек этого искореженного железа – объект национальной гордости, материальное подтверждение мужества и стойкости моих предков. Ведь считаются же бесценными куски кольчуги, найденные на Куликовом поле? А здесь доспехи богатырей последней войны. Плохо, что сейчас не все понимают бесценность этих вещей: как нравственнодуховную, так и материальную. Потому и тащат в лом, режут сварками, уничтожают безжалостно, а через несколько сотен лет наши потомки будут днями с кисточкой стоять на коленях в раскопе, чтобы достать частичку разорванного алюминиевого корпуса. А вы уничтожаете, уничтожаете, хотя еще не успела стереться кровь героев с этого железа…

Так почему мы такие бездушные и неблагодарные? Почему материальное в нас выше духовного? Может, потому, что того, кто духовней нас, мы считаем ненормальным? Может, потому, что отдающий дань памяти и уважения павшим, возвращающий им имена и семьям их павших героев, считается у нас психически нездоровым маргиналом со своей верой и субкультурой?

Нет, вера у нас одна, и культура общая. Память разная.

Работали весь день, вытащили все крупные детали, обошли с приборами весь периметр, собрали горы рваного дюраля, вытащили оба двигателя, есть номера!!! Теперь установим номер самолета, и можно будет говорить о судьбе экипажа, а пока разорванные трубопроводы, куски обшивки, обгоревшие шпангоуты и технологические лючки – это все, что осталось от некогда грозной машины, огненной кометой врезавшейся здесь в землю.

Мы делаем это просто потому, что не хотим, чтобы это когда-либо повторилось здесь, на нашей земле.

Хочу, чтобы тут стоял этот тихий забытый дикий лес, хочу приехать сюда, посидеть в тишине, вспомнить всех, кто отправился отсюда туда, на небеса, в бесконечную голубую даль, и смотрит оттуда за нами. И вы подумайте и вспомните, что они смотрят на нас! Не разочаруйте их, будьте достойны их памяти и достойны самих себя, своей страны.

Небо

В своих заметках я часто вспоминаю и описываю голубое, синее, чистое небо. Такое небо для меня и для многих – символ мира, спокойствия, символ чистоты, добра и благоденствия. Люди счастливы под голубым небом, даже самое плохое настроение улучшается, когда ты смотришь на бездонную голубизну неба. Проблемы отступают, человек понимает, насколько он счастлив на этой прекрасной мирной Земле. Где-то там в вышине этого голубого неба скрывается что-то большее, что-то Великое и непостижимое. Если отбросить материальное, там в вышине голубого неба – Вера, Господь и Ангелы. Наши Ангелы-хранители. 70 лет назад даже голубое небо несло смерть, оно было страшным и опасным, а Ангелы-хранители имели плоть и кровь! Их крылья были стальными и на них были красные звезды. Именно они, пилоты Великой Отечественной, наши Ангелы Страшной войны. Именно их совсем не бессмертные тела рвали пули, осколки и шрапнель зенитных снарядов, именно они падали с небес, уткнувшись пробитой головой в приборную панель и навалившись на ручку управления самолетом, именно они своими телами, идя в лобовую атаку или тараня вражеский бомбардировщик, защищали это голубое небо. Да, это Ангелы, Ангелы той войны.

Я смотрю на фотографию, с которой на меня глядит молодой парень в летной гимнастерке старшего лейтенанта с орденом Красного Знамени, с мужественным лицом киноактера и глубоким пронзающим до самых недр души взглядом. Он что-то знает обо мне, больше, чем знаю я сам, он что-то знает о жизни, больше, чем знаем, наверное, мы все, и ему навечно 24 года. Он Ангел! Ангел, защитивший и вернувший нам голубое небо.

Его имя Александр Кузьмич Большаков. 23 августа 1942 года он закрыл собой это голубое небо и пропал, пропал ровно на 74 года, свечкой вонзившись в заболоченную опушку Ржевского леса, оставив на Земле лишь небольшую воронку и пару ничего не говорящих стороннему человеку алюминиевых обломков своей краснозвёздной машины. И еще он оставил навсегда ждущую у окна маму, маму, для которой бумажка с казенной фразой «Не вернулся с боевого задания» ничего не значит, маму, которая, глядя на звездное небо, наверное, не раз думала, что где-то там среди звезд летит и ее Саша, ее вихрастый, такой взрослый Сашенька. Ее Саша в 1941 году защищал небо Москвы в те самые страшные для столицы дни, когда полчища «освободителей» рвались в святая святых России – ее сердце. Когда стаи их стервятников сыпали бомбы на женщин, детей и стариков, именно он стряхивал их с нашего голубого неба, уничтожив над Москвой четыре вражеских самолета с хвалеными асами люфтваффе, увешанными крестами. Он в 1942 году оказался подо Ржевом и здесь в своем последнем бою уничтожил еще три вражеских самолета, спас своего товарища и пропал, пропал, сорвавшись с неба. За этот последний бой Александра Большакова представили к награждению высшей наградой СССР – ордену Ленина, но казенная формулировка «не вернулся с боевого задания», что для лётчика значит – пропал без вести, не позволила кому-то там в штабе наградить его, пусть уже и посмертно.

Передо мной его фото! Для поисковика редкость видеть глаза человека до того, как его тело обнаружено, сначала мы находим героя, устанавливаем его имя, и, если находятся родственники, мы видим лица. Это потом тебя догоняют глаза найденных и уже похороненных солдат, они смотрят тебе уже как бы в след, молча благодаря своими взглядами за проделанную работу. С Большаковым вышло наоборот. В его судьбе много символов и знаков, кто-то скажет «стечение обстоятельств», может и так. Но мы верим в судьбу.

Двое местных ребят, увидев по телевидению сюжет о работе лагеря «Калининский фронт», нашли телефон и вышли на нас, показав на заболоченной опушке неприметную ямку, рядом с которой они нашли несколько кусков алюминия. Яма совсем не была похожа на место гибели боевой машины – ни размерами, ни количеством обломков. Но среди этих мелких фрагментов оказался один с номером машины. Ночь работы наших друзей со всей страны, обсуждений и споров, за что я еще раз хочу послать земной поклон Александру Морзунову, и передо мной фото красивого молодого парня, имя – Александр Кузьмич Большаков и история шагнувшего в бессмертие и безвестие героя! Потом были четыре дня ужасно тяжелой работы, борьбы с природой, водой, песком, грязью. Работы, где самоотверженно со смертью и ее попутчиком безвестием боролись ребята со всей страны, и передо мной он, летчик – Ангел Саша Большаков. Он был в той же гимнастерке, что и на фотографии, я держал в руках, как самое драгоценное в мире, останки его тела в изорванном, пропитанном вылившимся из разорванных баков бензином летном комбинезоне и видел его глаза. Глаза, смотревшие на меня оттуда из 1942 года.

Он был убит в небе, телом навалившись на штурвал, он камнем упал с голубого неба, вертикально войдя в землю. Потому и была такой маленькой ямка, потому и не было вокруг нее фрагментов машины, все скрыла заболоченная опушка, желая навсегда стереть следы этого подвига и этой трагедии. Его нашли 23 августа 2016 года, а в кармане его гимнастерки лежали талоны на питание, где был оторван завтрак 23 августа 1942 года. Ровно 74 года. Мы провожали их 23 августа. 241-го человека торжественно строем на руках несли их правнуки, я как руководитель процедуры торжественного прощания не должен нести урны с прахом, но вдруг увидел, как молодой паренек пошатнулся, вставая на колено, повело от жары и напряжения, я подхватил его и урну с прахом, и на меня опять взглянули глубокие глаза Саши Большакова. Я нес его, провожал в последний путь и знал, что должен рассказать о нем и о голубом небе.

Мы ищем его родственников, но не знаю, найдем ли. Мама, которая записана в его документах, уже давно, наверное, ждет его там, а был ли еще кто-то, не знаю. Но у него теперь есть семья, его семья – МЫ. Вся страна. Мы – те, кто бился за его тело. Мы – те, кто будет хранить о нем память. Вы – те, кто прочитает эти строки и будет помнить о нем. Мы – не родившиеся у него внуки и правнуки! А я никогда не забуду этот взгляд оттуда, из войны! Он навсегда передо мной! У меня теперь есть Ангел, лицо которого я знаю! И еще небо может плакать не только дождем, даже голубое небо может плакать огненными слезами, в которых сгорают тела ангелов с открытыми глубокими глазами. И наш с Вами долг – не допустить того, чтобы они сгорели в безвестности и беспамятьи, и наш с Вами долг – не допустить слез голубого неба, не допустить, чтобы голубое небо над нашими детьми было изгажено шапками черных разрывов и стрелами чужих самолётов. Помните об этом, радуясь голубому небу над Вами.

Поле

Мы все не один раз и в разном контексте слышали выражения: «поле памяти», «поле воинской славы», «ратное поле». Что это? Как оно выглядит? Всем известное Бородинское поле, Прохоровка с красивыми и величественными мемориалами, с дорожками и местами для отдыха, музеями и сувенирными ларьками. Но ведь каждое поле России может быть таковым, и вы, проезжая в автомобиле на дачу или курорт, спеша из пыльных городов на природу, равнодушно осматривая скучный, как вам кажется, пейзаж, не задумываетесь о том, что земля эта ВСЯ, слышите, ВСЯ – ратное поле, поле русской славы и доблести. У меня и моих друзей в памяти сотни таких полей, может, поэтому мы бродим по этой стране, для того чтобы у каждого появилось свое поле памяти, ведь оно и есть у каждого, просто не каждый хочет его найти. Потому что после того, как ты найдешь свое поле, поле, где сражался или погиб твой отец, дед, прадед, оно жжет, выжигает душу, оно требует от тебя быть честным, быть достойным и верным памяти, оно снится и зовёт, зовёт отдать дань памяти ему и тем, кто остался в нем, кто навсегда стал частью этой земли.

500 км позади – звенящая тишина и пыль из-под колес, редкие встречные машины, совсем не такие, как в городах. Здесь еще во всю бегают москвичи и лады – наследие великой, погибшей от руки предателей, страны. Здесь можно попроситься переночевать в любой деревенский дом, объяснив, зачем приехал, и тебя с радостью примут. Здесь не интересно, какой у тебя телефон и сколько на карте денег. Здесь важно, что ты можешь руками и головой. Это и есть настоящая и честная Россия, моя Россия! Здесь меня ждут мои друзья и мои Павшие – те, ради кого мы здесь. Каждый раз мне все тяжелей возвращаться отсюда в город, где улыбка далеко не всегда означает радость, где обещание совсем не гарантирует его выполнения, где любая ложь уже давно считается во благо. Но каждый раз нужно возвращаться, потому что надо работать, пробивать, выбивать, уговаривать, короче, жить!

Я писал о том, что мы, поисковики, счастливые люди, мы почти каждый день прикасаемся к святым мощам наших Святых, тех, кто погиб за Отечество и Други Своя! А как достается это счастье? Окраина деревни Лужно, Демянский район Новгородской области. Поле, ничем не приметное, заросшее травой и обрамленное негустым, молодым лесом. Вы каждые выходные проезжаете мимо сотен таких полей, может, проезжали и мимо этого. Палящее солнце, гнус на поле, озверевшие комары в тени, по полю хаотично, как неприкаянные, со стороны похожие на зомби бродят, а иногда ползают на коленях несколько взрослых мужиков. Это мы – я, Саша Морзунов, Серега Длинный, дядя Витя. Проезжающим туристам не ясно, что здесь происходит, со стороны кажется, что кто-то что-то потерял и все эти люди это очень важное и дорогое ищут. Так, наверное, и есть. Мы ищем самое дорогое, мы ищем память, чью-то потерянную веточку генеалогического древа, часть истории семьи, и для нас это важнее всех сокровищ на свете.

Небольшое углубление на поле, в 50 метрах у дороги, именно сюда 74 года назад упал объятый пламенем советский штурмовик Ил-2. Именно сюда, в гущу немецкой колонны, направил свою машину пока Неизвестный летчик. Что кричал он в объятой пламенем кабине, что думал в последние мгновения своей жизни, камнем падая в гущу врагов, даже на секунду не подумав о парашюте и «почетном» плене. Я, ползая на коленях по полю, вижу это, как вживую – лижущие сапоги и пилотские перчатки языки бензинового пламени, оскаленное обожженное лицо, разрушающийся планер грозной машины, огненную комету смерти с красными звездами на крыльях и фюзеляже, звериный вой сгорающего заживо человека, вой ненависти, боли и ВОЛИ, воли к жизни и бессмертию, в которые он шагнул за доли секунды! Но еще я вижу уже разбегающихся нацистов, расширенные от страха, выпученные в нечеловеческом страхе глаза «победителей», прошагавших торжественным маршем всю Европу. Вижу, как мечутся, растерявшие свой лоск и надменность, офицеры и как они сгорают в очищающем бензиновом пламени справедливого возмездия, которое свершил ценой своей жизни молодой парень! Наш, русский, татарин, белорус или украинец, какая разница, кто он по национальности, НАШ!

И я хочу, чтобы Вы все проезжающие со скучающим взглядом мимо меня, этого поля и сотен других полей, на секунду перестали скучать, жалеть себя, считать свои проблемы и представили это, представили невыносимую боль в горящем теле, закипающие от жара глаза и ненависть, лютую ненависть к тем, кто пришел жечь, насиловать, грабить и убивать, такую ненависть, которая заглушает любую боль, которая погаснет только со смертью, со смертью твоей и твоих врагов, врагов твоей страны! Пусть на секунду, как вспышка, Вы поймёте, сколько таких безымянных героев, чьи кости устилают наши неизвестные поля памяти, ради свободы, мира и любви приняли мучительную смерть! Они все святые, именно поэтому мы на карачках ползаем по полю, собирая святые мощи неизвестного НАШЕГО парня, чтобы Вы смогли задуматься и прикоснуться к его памяти, чтобы поле, принявшее и успокоившее его в своей теплой и прохладной Земле, стало известным всем полем ратной славы, полем памяти о Святом воине!

Мелкие фрагменты вплавленных в потекший от температуры дюраль самолёта косточек, небольшая воронка и пристально наблюдающий за нами парящий в высоте сокол, он как будто смотрит за нами, чтобы не пропустили, чтобы все собрали, он теперь хозяин этого голубого Русского неба, которого нет голубее и свободнее на всем свете, нет любимей и чище для нас, для меня и моих друзей. Я хочу, чтобы и Вы любили его так же, чтобы знали, что где-то там в бездонной синеве рядом с соколом кружит и его душа, чтобы жили так, так хотел и жил НАШ парень – честно и беззаветно, чтобы когда-нибудь и Ваша душа заняла свое место в этом НАШЕМ небе, над этим НАШЕМ полем! Помните и никогда не забывайте о том, чего стоила наша жизнь, старайтесь хоть немного быть честнее и правильнее, живите не ради себя, а ради будущего, ради Голубого неба с парящим соколом для своих детей.

Судьбы-жизни

Судьба – неразумная и непостижимая совокупность всех событий, обстоятельств и поступков, которые в первую очередь влияют на бытие человека, народа и т. п. В русском языке синонимом слова «судьба» является слово «удел» или «суд Божий».

Мы часто говорим о судьбах, говорим о своей судьбе, судьбах знакомых и близких, судьбах давно ушедших предков, судьбах павших. И вряд ли кто-то из нас задумывался над самим определением судьбы.

Начиная этот очерк, я хотел описать в нем судьбы найденных нами людей, описать их глубину, трагичность и Величие. Но вчитавшись в определение понятия «судьба», я понял, что картина будет неполной, если писать об их судьбах. То, что произошло с ними, – это больше чем судьба, глубже, и не знаю, есть ли вообще понятие, подходящее под определение их свершений. Почему? Судьба по определению – несуразное стечение обстоятельств, нерегулируемое и спонтанное.

Передо мной в немецкой траншее лежит молодой парень высокого, выше среднего роста, окоп уже давно зарос гмызником и мхом, бруствер обвалился. Деревню, окраину которой это окоп опоясывал, сожрала еще та война, окрестные деревни уничтожили и дожирают наши безалаберность, бесчувствие, лень и беспамятье. Да, именно наши с Вами – потомков того, кто лежит у моих ног, и его товарищей, цепью лежащих у подножия этой высоты, и сотен тысяч других высот. И я не снимаю с себя ни капли ответственности, не ставлю себя выше Вас, тех, к кому обращаюсь. Я такой же как Вы, я также пытаюсь заработать денег на жизнь, я также живу в городе, потому что заработать тут проще, потому что есть магазины и сервис-центры, банки и банкоматы, и вся моя и Ваша жизнь – это Судьба, т. е. несуразный набор случайностей, или по-русски наш Удел!

А они? А они – Выше!!! Потому что даже здесь, у подножия этой высоты, они оказались Сами! Да, сами, и не стоит мне говорить про приказы и уголовную ответственность за дезертирство – это неправда, они шли Сами защищать свою Родину, они Сами выбирали свою судьбу!!! Или нет, они Сами делали свою жизнь! Сам раненый таранил немецкий бомбардировщик летчик Хорошков. Сам из Московского ПВО ушел на Калининский фронт и погиб, геройски защищая своего товарища, летчик Большаков. Сам, отказавшись стать предателем, в лагере Маутхаузен умер его брат Петр. Сам остался в машине и пытался спасти своего раненного товарища летчик Воробьев. Сами, заметьте, сами! Они решали и выбирали свой пусть и трудный путь сами!

И этот парень выбрал его сам, он сам наполнил свой вещмешок патронами под завязку, потому что он, скорее всего, был вторым номером пулеметного расчета, вот рядом с ним – коробка от дегтяревских дисков, сам взял в руки винтовку и сам, слышите, САМ, шагнул в атаку. Сам, потому что еще как минимум 12 человек тех, которых сейчас поднимают мои товарищи у подножия высоты в заболоченном, мертвом лесу, шагнули вперед и пошли в атаку. Он прошел дальше их всех, он дошёл до этой немецкой траншеи и остался здесь на 74 года, ему досталось сухое, песчаное дно окопа, который он вырвал у врага. Он сам выбрал свой путь и сам на него встал. Сам, чтобы быть честным, сам, чтобы не быть трусом, сам, потому что уважал себя и хотел идти своим путём! Я давно не видел настолько тяжелого и настолько мертвого леса. Огромные разлапистые сосны на высотах и чахлые через одну мертвые осины, в каждой из которых торчат заржавевшие саперные лопаты, на пнях и ветках развешены пробитые осколками и пулями солдатские каски, пулеметные диски, противогазы, полусгнившие ботинки. Осознавая, что каждый из этих предметов сюда принес солдат, и остались они тут, потому что, скорее всего, их хозяин упал лицом с пробитой шрапнелью головой, разорванный миной, подорвавшись на лягушке, получив очередь из немецкого пулемета в живот. Глядя на все это, представляешь и почти физически слышишь гул, грохот взрывов и крики погибающих. Осознаешь количество не вышедших из этого боя, из той, наверное, не единственной атаки. Но теперь в лесу гробовая тишина, кажется, даже природа в память о них объявила вечную минуту молчания.

Здесь, у немецкой траншеи, сидя на поваленном дереве над телом убитого 74 года назад крепкого молодого парня, я понял – у них была жизнь, пусть короткая, пусть полная лишений, тяжелой работы и войны, но своя – яркая, честная! Они сами выбирали свой путь, обусловленный только понятиями чести, дружбы, товарищества и долга, они были свободны в выборе и не полагались на рок! Потому не стоит сетовать над их судьбами и говорить про их удел – это не так! Они ЖИЛИ! А вот у нас – судьбы! Судьбы, обусловленные работой, рамками приличия, граничащего с лицемерием, когда мы говорим то, что от нас хотят слышать или молчим, когда надо остановить самодура и подлеца. Молчим, потому что боимся потерять работу, место, упустить денежный контракт. Утираемся, когда в нас плюют, потому что боимся испортить отношения с важным соседом, молчим и проходим мимо, когда в темной подворотне зовут на помощь. Мы бросаем могилы своих предков, выбирая богатую американскую мечту и бежим покорять столицу в надежде разбогатеть, мы уничтожаем свои леса и озера в жажде наживы, мы хотим стать баловнями судьбы, урвав побольше материальных благ. Так, может, потому и есть наш удел – влачить то существование, которого мы достойны, бросив свои дома и свою малую Родину, не уперевшись рогом, не попытавшись отстроить и восстановить то, что они нам оставили, то, что они отстояли, выбрав самый простой и легкий путь. Может, стоит остановиться, вырваться из оборота летящей судьбы и попробовать строить свою жизнь на своей земле, своими руками созидать что-то, что не стыдно будет оставить своим внукам, что-то большее, чем счета на пластиковых карточках, клетушки в многоэтажных муравейниках. Может, оставить им Память и Землю с рассказом о том, как строить жизнь и не идти на поводу у судьбы. Жить и самим решать, как это делать, как могли это делать Они – наши отцы, деды и прадеды. Я пробую! Попробуйте и Вы!

Таран длинною в 70 лет

Порт Кобона – знает ли кто-нибудь такой порт? Пожалуй, немногие: те, кто увлекается историей, те, кто здесь живет, и еще те, кого спасли ворота этого порта, дав возможность выжить, выбравшись из блокированного немцами Ленинграда и их дети и внуки.

Сейчас это достаточно успешный пригородный коттеджный поселок, где в выходные наплыв гостей, рыбаков и туристов, здесь красивущая природа – Ладога, сосновый бор, чистейший воздух и голубое небо. Сидя на берегу Ладоги и глядя на голубое небо над головой, иногда теряешь границу пространства и не понимаешь, где вода, а где небесная синяя бездна. Тихо, только плеск волн и шелест ветра, мысли. Вот в таких местах хочется сесть и подумать о вечном, о жизни, о бренности бытия, о человеческой жизни и ее сути. И мысли мои часто прерывают какие-то материальные вещи. Простой обыватель никогда не обратил бы на них внимания, но меня они вырывают из состояния благости и бьют по глазам, по мыслям, по душе, как бы говоря: «Рано, нельзя отдыхать, не за этим вы здесь». Я говорю о следах войны, следах той Великой и Проклятой войны, которая до сих пор не дает нам спокойно спать, которая многим неравнодушным снится по ночам, хотя мы и не были на ней. Она в наших душах, она в них так глубоко, наверное, потому что мы до сих пор видим и чувствуем итоги ее смертной жатвы. И все вокруг напоминает о ней, потому что мы идем по ее кровавому следу, не для того чтобы стереть его, а для того чтобы показать его другим. Тем, кто забыл, что каждый шаг войны – это сотни, тысячи, миллионы жизней и загубленных душ.

Сюда, в маленькую деревеньку на берегу Ладоги, приходила Дорога жизни, сюда из сражающегося, истекающего кровью, но не сломленного Ленинграда вывозили тех, кто обессилел, тех, кому суждено выжить. Здесь они получали первый обед и первый кусок хлеба, здесь находился пункт обогрева, где становилось понятно, кто не выдержал дороги и умер, а кто выжил и отправится в тыл. Здесь уже Большая Земля! Отсюда в обратном направлении в голодный холодный голод шли колонны полуторок, которые везли людям те самые 125 грамм хлеба, везли и сами оставались на дне Ладоги. Остовами полуторок и останками водителей усыпано дно этого прекрасного озера. По нескольку штук этих машин поднимают и обследуют два Сергея, два настоящих морских офицера, именно они, наши радушные хозяева, на эту неделю, неделю экспедиции в окрестностях порта Кобона. Цель этой экспедиции не красивая даже зимой Ладога, а лежащее в десяти километрах от нее Болото Большое. Именно в его центре, куда пробраться можно только зимой, егеря обнаружили обломки советского самолета той войны, к нему мы и идем вместе с ребятами из музея Битвы за Ленинград и двумя морскими офицерами Сергеями.

Эта экспедиция очень сложная, и я не буду описывать все сложности ее подготовки и проведения, кто знает, тот поймет, просто скажу, что до места гибели машины по телу болота надо пройти около трех километров. Гиблые болотные пустоши и красивый сосновый бор, между ними расстояние в 100 метров. На последней сухой стоянке, где мы оставляем машины, нас встречает Эдик Титберия, дальше – на болотоходе. Эдик живет на месте работ уже несколько дней, спит в вездеходе и не желает ни с кем меняться. Многие не поймут, покрутят у виска, ведь есть возможность ночевать в доме, в теплой кровати, с душем, где живет весь остальной состав экспедиции. Но мы «деремся» именно за право ночевать в лесу, на болоте, у разбитой вдребезги советской машины, а ночевать там может только один человек, вот мы и боремся. Почему? Я думал… Наверное, каждый из нас просто хочет заступить на пост почетного караула у места, где лежит герой, хочет подумать о нем, подумать о том, что здесь происходило, да и что греха таить, о своей жизни, о том, как ты проживаешь ее, честно ли, достойно ли, стоит ли твоя жизнь того, что люди отдавали за нее сотни, тысячи и миллионы своих жизней, смог ли ты отплатить своим трудом, своей жизнью им и той стране, за которою они воевали? А о таком надо думать в одиночестве… Вот и боремся мы за право ночевать на болоте, и в этот раз оно досталось Эдику, он нас и доставляет на место.

Мерзлый мох, брусника и опять еще одна черная яма с жижей, разбросанные вокруг мелкие куски дюраля и еще одна тайна, еще одна судьба. Судя по обнаруженным фрагментам, машина уничтожена полностью, начинаем поиск номерных деталей. Что такое работа зимой на болоте? Ну намного проще, чем на нем же летом… Только холодно очень. Магнитометром определяется место скопления металла, бензопилой пилится майна, специальными вилами вычерпывается болотная подушка, и вниз в болотном костюме выгребать, вытаскивать разодранную взрывом обшивку, ферму хвостового оперения, куски кабины пилота, разрушенные органы управления самолета, загнутые в дугу пулеметы и пушку, винт без одной лопасти, утраченной после удара о землю. А вот и главное – детали разрушенного двигателя с номером, по которому можно определить номер машины и судьбу героя. Находиться в воде можно максимум минут 10, потом люди меняются, самый молодой Леха, самый бывалый Валера, ветеран Боря, никто никого не заставляет. Здесь все не так как в той жизни, в большом городе с его собачьим ритмом и отношением. Здесь, наоборот, следят, чтобы товарищ не засиделся в воде и не заболел потом. Здесь каждому есть работа, здесь у места гибели героя той войны нет места корысти и подлости, иначе он не доверится нам. Вот он номер двигателя… Нашли! Срочно отправляем нашим специалистам по авиации: Саше Морзунову, Илье Прокофьеву, Сергею Кузнецову, Борису Давыдову. Они передают дальше коллегам, и пока мы плескаемся в болотной жиже, выуживая куски машины, они проводят за компьютерами сутки без сна. В тысяче томных архивах, в сотнях дел и миллионах страниц они занимаются такими научными и порой детективными исследованиями, что просто диву даешься. Но результат есть, и он открыл новую страницу истории, страницу незаслуженно забытую и героическую.

Перед нами обломки машины летчика гвардии младшего лейтенанта Хорошкова Александра Петровича. На этой машине он 30 мая 1943 года, будучи раненым в бою, подбитым таранил фашистский бомбардировщик Хейнкель 111, стервятника, пытавшегося бомбить ворота Дороги жизни – порт Кобона. Бомбить то место, куда из города вывозили обессиленных от голода женщин и детей, убивать тех, кто уже думал, что спасся, убивать подло бомбами с недоступной, как он думал, для мести высоты. Но раненый 24-летний русский парень из Тамбовской области не дал ему этого сделать!!! Не дал ценой своей жизни, не дал шанса убить беззащитных.

Мы стоим у разложенных на краю ямы обломков некогда грозной машины, в пушке и пулеметах разорванным золотом видны латунные гильзы боекомплекта, на части плоскости фрагменты красной заезды, винт с зазубренными от того удара о врага лопастями, сидение пилота, ручка управления самолетом, именно ею Саша Хорошков направил свой горящий самолет на вражеского стервятника. Сколько жизней он спас ценой своей? Почему не стал стрелять? Ведь были снаряды? Почему таранил? Не было сил у истекающего кровью парня, не было сил, и могло бы не быть больше шанса, нельзя было допустить убийства людей внизу на земле. Я часто поражаюсь, как эти молодые ребята мгновенно оценивали ситуацию и обстановку, принимали такие сложные решения, которые в наше время суровые государственные мужи не могут принять годами совещаний и съездов, спасти жизни невинных людей, граждан той страны, которой ты присягал! Пусть ценой своей жизни, но спасти! Какова цена этого подвига? Теперь его цена – память! И мы молча стоим не у бездушной горы металла, а у могилы летчика-героя Саши Хорошкова, у памятника, которым стали фрагменты его машины, переданные в музеи на его Родине и в Ленинграде.

А мы теперь должны помнить и передать своим детям память о том, как погиб Саша Хорошков, – 24-летний Тамбовский парень, чья душа чайками кружится в голубом небе Ладоги, над голубой гладью Ладоги!

Тихий августовский лес

Солнце, чуть пробиваясь через развесистые лапы елей и сосен, плавной тенью стелется по ковру из сухих иголок и изумруда мха. В его острых, как мечи, лучах, пробивающихся до земли, мелькают пчелы и комары. Звери, пересекая его, ведут себя тихо и спокойно – здесь их дом. Человек со своим шумом и тяжелыми запахами – далеко, ему до сюда не дойти.

Тревожный нарастающий гул, надсадно переходящий в металлический вой, заставил лес затаиться. Над верхушками вековых сосен, заваливаясь на одну сторону и чадя одним двигателем, появился самолет. Небо, замаранное темной копотью дыма, еще держало его. Зеленый, с красными звездами на крыльях и фюзеляже, он не летел – полз по родному небу. Разбитое снарядами остекление кабины, штурман – молодой парень, уткнувшись в дырявый, забрызганный кровью борт машины стеклянными глазами смотрел в пробоину борта, будто до сих пор вычисляя расстояние до цели. Стрелок-радист, повиснув на привязных ремнях безвольной куклой, рукой в летной краге, гоняя по полу своей кабины стрелянные гильзы от ШКАСа вперемешку с кровью и осколками разбитого остекления кабины, уже не видел синего неба над головой, выполнив свой долг до конца. И только пилот, стиснув до боли в скулах челюсти, побелевший от напряжения, тянул на себя штурвал, пытаясь выровнять умирающую машину. Слева умершей стрелкой застыли лопасти неработающего двигателя, серебряными каплями, как дождь брызжет на зеленую траву, снизу плавящийся алюминий капота.

Три человека – три пилота, три друга – экипаж. Впереди уже совсем недалеко болото, его край уже видно. Именно там, на огромном, пустом, ровном пространстве можно попытаться посадить израненную машину и спасти своих раненых товарищей. Крен сильнее, единственный работающий двигатель воет на пределе, штурвал выскальзывает из натруженных, уставших рук. Плоскость цепляет за шапку сосны, грохот разрываемого взрывом металла. Огненный гриб вырвавшегося из баков авиационного бензина, отбирая жизнь, пожирая и разрывая тела, будто подбросил туда, к небу, отобранные им души, но не долетев до голубой сини, опадает черным коптящим и смердящим облаком. Несколько часов горели и тлели в лесной глубине обломки упавшей машины, нарушая тишину треском взрывающихся в огне не расстрелянных в последнем бою патронов. А прошедший потом летний обильный дождь вернул в лес тишину и покой. Через несколько месяцев сюда вместе с шумом накатывающегося фронта пришли наши солдаты, они видели погибший самолет, молча постояв у погибшей машины, помянув каждый по-своему троих неизвестных пилотов, пошли воевать. Каждый день, теряя товарищей и не зная сам, что будет с тобой в следующей атаке, становишься черствым или, может быть, просто становишься солдатом…Они взяли уцелевшие дюралевые части самолета и укрепили ими свои блиндажи, землянки, а потом, усыпав поля и болота телами погибших в атаках товарищей, уцелевшие ушли дальше на Запад мстить за своих товарищей, свои дома и неизвестных, погибших пилотов из глухого Демянского леса.

И в лесу опять наступила тишина, но это был уже другой лес: он стал живой, его девственный ковер был изрыт окопами и блиндажами, испятнан кляксами черных воронок. Рыжими кочками торчали ржавеющие солдатские каски, из которых местами в тихое небо пустыми глазницами смотрели белеющие солдатские черепа. Лес наполнился странными звуками и тенями, может, это солдатские неупокоенные души бродили, пугая своим молчанием и скорбью редких ягодников и грибников. А потом пришли дети и внуки тех, кто лежал неупокоенный в лесу, они видели и солдатские каски во мху, и обломки сгоревшего самолета, может быть, даже останки летчиков. Они разворотили самолет, взорвали дюралевые блоки двигателя, выпилили вековые сосны и ковшом бульдозера сгребли и каски, и кости, и ненужные детали самолета – сгребли как ненужный мусор, как никчемную пыль, сгребли, чтобы навсегда окунуть во тьму безвестия. Свои – не враги, не фашисты, а дети и внуки, не плохие и не хорошие, просто равнодушные, забывшие или не знавшие, кому они обязаны всем.

Так бы и осталась эта история только в памяти невырубленной опушки некогда большого леса, но есть неравнодушные люди, и они пришли. Пусть через 74 года, но пришли.

Передо мной на заснеженной земле три закрытых замка пристяжной системы пилотов – ржавые, погнутые адской силой взрыва, но закрытые. Что это значит? Значит, что ни один из членов экипажа не пытался покинуть машину. Пряжки, обугленные куски парашютного шелка, куски летной краги, оборванные и прогнившие привязные ремни. Вплавленные в большие алюминиевые слитки патроны от пулеметов. И косточки – мелкие фрагменты человеческих тел, которые мои друзья собирали на гектаре земли, перекапывая и корчуя этот лес. Снег, дождь, ночной мороз, тягач с продуктами раз в три дня, в лучшем случае…

А ночью тени, тени от костра, тени, бродящие у засыпанных, заваленных буреломом окопов, затопленных блиндажей и воронок. Тени или люди? Души или послания нам живым? Я часто думаю, а что они хотят от нас? Чтобы похоронили? Чтобы знали и помнили? А, может, они хотят напомнить нам что-то, что было у них, а потеряли мы? Например, дружбу. Ведь могли бы эти трое выпрыгнуть из самолета! Ведь необязательно было всем гибнуть. Ведь летчик, ведший двадцать километров от места последнего боя машину, он то точно был бы жив, ведь мог бы спастись. Но честь и дружба не позволили до последнего сделать все, чтобы попытаться спасти друзей. Пока есть хоть один призрачный шанс – не для себя, а ради друга.

Вот и говорится в молитве: «За Родину и други своя живот положившие», – это точно про них.

А про нас что? У кого из Вас есть хотя бы один друг, который ради Вас жизнь отдаст? Который не раздумывая поставит свою жизнь на кон, если будет хоть один шанс спасти Вас? Думаю, не у многих. У нас сейчас близкие родственники готовы друг друга порвать за наследство. Дети заказывают убийства родителей ради квартиры. Что с нами стало? Ведь прошло меньше сотни лет, а ведь в вековой истории России это минута! А мы уже совсем другие… А тогда? Тогда дружба стояла выше личного, даже выше жизни своей, потому что бросив друга она была не нужна. Не один из них не смог бы жить с клеймом предателя, с клеймом человека бросившего друга, уж лучше смерть.

Я смотрю на три замка – три символа дружбы, дружбы, скрепленной подвигом, смертью и теперь памятью, и знаю: у меня такие друзья есть. Они тут рядом со мной стоят у обгоревших стоек шасси погибшего в августе далекого 1941 года самолета Пе-2. Стоят и думают каждый о своем и в тоже время об одном и том же, о погибших геройски друзьях.

Три дня шел снег, он рвал палатки, засыпал раскопы, превращал в раскисшую жижу опушку леса, а когда мы уезжали, неожиданно вышло солнце. Да, так бывает, такова природа. Но мне верится, что так захотели они. В салоне тягача, балогуря о том и о сем, ехали журналисты – Саша Селезенева со «Звезды», Леша Корепанов с «Первого канала», Коля Васильев с «России», их помощники и операторы. А среди них сидели три молодых парня в летных комбезах и шлемах с очками-консервами, они щурились от солнца, пробивавшегося через дыры в тенте, и снисходительно улыбались, глядя на молодой задор журналистской братии. Иногда они смотрели друг на друга, думая о чем-то только им одним понятном, а потом стали смотреть на убегающую назад дорогу. Я посмотрел туда с крыши тягача и увидел, как там, в закатном осеннем солнце, из изрытого воронками леса к этой старой фронтовой дороге проститься со своими товарищами выходят солдаты. По одному, группами по несколько человек, целыми отделениями, в серых пехотных шинелях, ватниках, гимнастерках, черных танкистских и синих летных комбезах. Шапках, шлемах, пилотках и касках. Они стояли у дороги и, тихо переговариваясь шепотом ветра, смотрели нам в след. Нет, это были не зомби или монстры из фильмов ужасов. Это были обычные люди – мужчины, солдаты. И я чувствовал, что многие из них знали, что они никогда не вернутся, потому что это их тела в клочья разорваны прямым попаданием снаряда, это они дотла сгорели в самолетах и танках, оставив после себя лишь горстку пепла. Но они рады, что мы помним, что приходим сюда, что говорим с ними, что ищем и находим, что мы неравнодушные, что стараемся быть лучше, что пытаемся походить на них, что рассказываем о них нашим детям. Значит, их жертва не зря. Проводив нас прощальным взглядом, они молча поворачивались и тихо уходили в тьму глухого осеннего леса, скрываясь в наступающей мгле.

А с нами домой ехали летчик Ахалашвилли Николай, штурман Тихон Троценко, стрелок Божко Степан. Трое парней, которые своей смертью преподали нам урок дружбы, настоящей, святой, мужской, солдатской дружбы и чести. И мы постараемся его усвоить – ведь именно тогда всё не зря!

Тщеславие

Как выглядит место гибели боевой, грозной машины через 74 года? Обычно это воронка, как затянувшаяся рана на теле земли. Заросшая лесом, травой, затянутая болотной ряской и тиной, почти невидная и неотличимая от миллионов других подобных воронок и блиндажей – ран на теле этой многострадальной земли. А что происходит с ней, когда обломки машины извлечены? Разное… иногда она становится вновь глубокой, кровоточащей раной, вокруг которой, как из развороченного пулей человеческого тела, белеют обломки костей и детали машины, если эту рану разбередили люди с темными душами, разворотили еще незажившую земную плоть ради наживы и бросили догнивать под дождями и ветром святые мощи упавшего, закрывшего собой мирное небо Ангела. Бывает, она превращается в тихое лесное озерцо с высокими берегами, в темной воде которого отражается голубое или темное звездное, но мирное небо, то небо, в котором сражался упокоившийся навеки, похороненный поисковиками Ангел. А иногда она ждет, ждет, чтобы мы добрались, докопались, дорылись до ее тайны и ее правды. Отвоевали у нее все ее секреты, вычистили и «прижгли» эту кровоточащую рану Памяти, рану безвестия и скорби.

Иногда это длится годами, иногда десятилетиями. Ищут одни, они уходят, и приходят другие. Зачастую все начинается заново. И новые поисковики теряют время и силы, проходя тот же путь и повторяя ошибки своих предшественников. А рана болит… Где-то на просторах огромной страны, в своей кровати, в свою последнюю минуту видели перед собой глаза пропавшего сына, уходили матери, так и не дождавшись весточки. Уходят братья и сестры, дети и уже внуки тех, кого скрывают раны земли. Почему так? А Вы подумайте. Может, это наши тщеславие и гордыня обрекают одних на долгое безвестие, а других – на муку неизвестности? Да, именно наши – тех, кто сам добровольно возложил на себя обязанность вернуть их из мрака пустоты.

Передо мной рана… Глубокая, замерзшая воронка – место, которое, как бездонная пучина тьмы, много десятков лет назад накрыла своим мрачным саваном судьбу молодого парня, огненной звездой упавшего сюда, в Демянский лес, с неба, тогда горящего и плюющего огнем. Когда погас засыпанный землей огонь, в лесу наступила звенящая тишина и огненные красные и желтые листья деревьев осени 1942 года начали закрывать и прикрывать эту рану земли. А далеко отсюда, в оккупированном немцами Курске, положив руку на сердце, тихо опустилась на лавочку не старая еще женщина. Она сидела и смотрела на тихо кружащиеся и опускающиеся на землю кроваво-красные листья… Сидела и думала, думала о своем, таком молодом сыне, думала о том, что с ним и где он – ее Володя. Так и старела она, каждый год глядя на осенние листья.

Уходили дни, недели, месяцы и годы… А она ждала. Ждала, быть может, уже тогда, когда ее сына Володю нашли. Когда вскрыли зарубцевавшуюся, но нарывающую рану земли, вырвали из нее тело и похоронили… Похоронили с отданием всех положенных почестей, установили памятник на его могиле и написали «Неизвестный летчик». Это сделали хорошие люди, сделали из чистых побуждений, сделали как смогли, но не до конца. Наверное, они прочитают мои строки, но прежде, чем негодовать, пусть дочитают до конца. Что помешало им? Я не знаю… Гордость, тщеславие, чрезмерная уверенность в своих силах? Я знаю одно – пока он, летчик-герой, молодой парень, лежал под памятником «Неизвестный», его, быть может, ждали, ждали и не дождались. А в лесу годами продолжала хранить свою тайну зияющая рана земли…

И пришли другие, они были не хуже и не лучше, они шли с теми же светлыми целями, они еще раз вскрыли и вычистили рану, они долго на коленях выбирали то немногое, что осталось от советского самолета. И вот на меня смотрит молодой парень, с очень открытым, детским, не вяжущимся с военной гимнастеркой лицом и недетским взглядом солдата. Сержант Натальин Владимир Петрович 1923 года рождения, уроженец г. Курска, пропал без вести 15 апреля 1942 года. Чтобы я смог взглянуть на него, десятки людей со всей страны делали свое дело. Делали все вместе – и он вернулся. Дождался ли его кто-то? Я пока не знаю. Теперь другие люди ищут и будут искать следы его семьи. Будут искать, чтобы вернуть Память о нем, пусть не прямым, но потомкам, вернуть в семью еще один повод для гордости, вернуть и поставить в строй бессмертного полка еще одного бойца. Я писал – они учат нас, учат быть лучше, учат жить правильно и честно. Присутствуя на траурных мероприятиях, где в последний путь провожают найденных на полях сражений солдат, я все чаще осознаю, что мы забываем, ради чего мы делаем эту работу. Мы хвалим друг друга, некоторые из нас обвешиваются значками и медальками, ими же самими и придуманными у гробов с телами тех, кто даже ценой своей жизни не заслужил ни одной медали. Мы воспеваем свою работу и свой высокий уровень патриотизма, забывая о тех, у чьих гробов мы стоим, а потом «бренча» медалями, идем к своим лагерям пить водку и петь под гитару военные песни, пытаясь на себя примерить их славу и победу. Честно ли это? Думаю, нет. Мы хвалимся друг перед другом цифрами статистики своей работы: десятки, сотни, тысячи найденных и захороненных. Что это? План? Кубометры нарубленного угля? Их уже превратили в цифры тогда, в сухую статистику списков и донесений, в итоговые данные о потерях той войны. Теперь мы превращаем их количество отчетных материалов о результатах своей работы. А они же люди, и мы должны бороться за память и их возвращение, бороться до конца, до последней возможности. Бороться не за значки и медали, а за то, чтобы успеть. Успеть вернуть тем старикам, кто еще ждет, тем молодым, кто уже ищет. Должны, отбросив свои обиды, тщеславие и гордыню, делать это вместе.

Я понимаю, что вряд ли все, кто прочитает это, поймут, что я хотел сказать. Вряд ли все станет хорошо и гладко среди множества в принципе не плохих людей, занимающихся поиском без вести пропавших солдат. Я даже уверен, что это вызовет массу негативных откликов в нашей среде. Эти люди такие же, как и все. Они подвержены тем же слабостям и чувствам, что и простые люди. Но я хочу, чтобы все помнили сержанта Натальина Владимира Петровича, которого не дождались с войны, может быть, только потому, что мы не умеем говорить друг с другом. Я хочу, чтобы каждый раз, стоя спиной к гробам тех, ради кого мы выходим в лес, и получая очередную медаль «за геройский подвиг», каждый из нас подумал, а моя ли это медаль? А не вру ли я сам себе, ставя себя в один ряд со Святыми? А все ли я сделал для них, чтобы греться в лучах их славы?

Чувствовать!!!

Мы познакомились случайно. В нашей жизни часто бывают такие неожиданные знакомства. Знакомство началось с обломков деревянных элементов с остатками железных кронштейнов, которые принесли Челябинские поисковики в лагерь. Обломки были от его самолета, самолета ЛаГГ-З. Утром, стоя у небольшого углубления на краю болотца, по телефону связавшись с Ильей Прокофьевым, я впервые услышал его имя – старший сержант Алексей Алексеевич Зеленский. Сбит в районе деревни Мостки, упал в районе деревни Кузино. И хоть тогда это было только предположение, я почему-то был уверен, что там внизу именно он. А, может, очень хотел, чтобы там оказался он, 76 лет числящийся без вести пропавшим. Почему? А откуда ж мне знать. Вроде, когда самолет пустой, думаешь: вот здорово, спасся пилот, жив. А списки посмотришь, где одни «не вернулся с боевого задания», и думаешь: хоть бы одного вернуть. Странная такая внутренняя коллизия.

А потом была долгая и тяжелая работа многих людей молодых и не очень – мужчин и женщин, парней и девчонок. Небольшая ямка превратилась в котлован. Были звонки и сообщения, как телеграммы, приближающие встречу: «Углубились на два метра: нашли посадочную фару, детали крыла. Углубились на три метра: запах бензина и разложения. Нашли планшет». А в наградном описан один из боев, за который двадцатилетний парень был награжден орденом Боевого Красного Знамени. Я сидел под сосной на краю все разрастающейся ямы. Внизу, как в шахте, стоял крепкий рабочий гул: скрежет лопат, шум поднимаемых ведер с глиной. Вокруг, как муравьи, женщины, девчонки и ребята по-младше перебирали руками каждый комок породы. Самолетная яма пахнет. Она имеет свой тяжелый запах. Запах гниения человеческого тела и запах горючего. Это запах подвига, боли, гибели в небе. Странно, да? Погибнуть в чистом, голубом, прозрачном небе, а лежать глубоко-глубоко в земле в обнимку со своей боевой машиной. Я как настоящий бездельник сидел под сосной и сквозь ее зеленую крону смотрел на это самое голубое небо, слушал шорох ветра и думал. Рядом, напевая себе под нос что-то военное, пацаненок лет десяти усиленно перебирал грунт. Иногда он тоже замолкал, очищал какую-нибудь маленькую деталь и, щурясь от косых солнечных лучей, смотрел на небо.

Десятки напряженных глаз из-за разрытых взрывами брустверов траншеи смотрели в даль, в голубое небо. Изгвазданные грязью каски, серые от земли лица солдат, руки цвета земли и напряженные тела. Они наблюдали, как там далеко, за линией фронта шел бой. Бой в небе. Мелкими мошками крутились в глубине неба самолеты. Где чей? Солдаты по опыту знали, что немецких «мошек» там больше. Страна не оправилась еще от первого года поражений. Слишком много мы оставили у границы. Слишком коварен был первый удар. Звуков этого боя не было слышно, чуть зудел лишь далекий звон десятков гудящих на предельных оборотах моторов. Изредка за одной из мелких черных точек вспухал длинный дымный хвост, и она в тишине устремлялась к земле. Иногда в небе мелькал одинокий одуванчик парашюта.

Вдруг одна из точек вывалилась из общей свалки и, припадая на одно крыло, теряя высоту, распуская почти прозрачный шлейф, потянулась к передовой. «Наш. Бак пробили. Бензин прет. Домой тянет», – пробурчал пожилой солдат, прислонившись к стенке окопа, наблюдая за боем, сидя на корточках и приложа козырьком руку к каске. «Дай Бог ему доковылять», – утер слезящиеся глаза, сидящий на патронных ящиках пулеметчик. «А вот и по нашу душу летят. Ща начнут нас в землю закапывать», – он показал взглядом на крадущийся над лесом немецкий корректировщик «костыль» и стал аккуратно снимать с бруствера пулемет.

Глаза немецкой артиллерии – «Хенкель-126», он же «костыль», принялся за свою работу, барражируя вдоль наших позиций и выявляя цели, одной из которых и должен был стать пулеметный расчет. Шум немецкого мотора, работающего на малых оборотах, то затихал, то нарастал приближаясь. Вдруг ружейно-пулеметным огнем плюнула немецкая траншея. Бойцы пригнулись, но, не услышав привычного посвиста пуль, начали робко подниматься над бруствером. Немцы палили в небо. А там, все еще разматывая за собой белесый шлейф уходящего из пробоин бензина, к занятому своей работой «костылю» подбирался наш истребитель.

«Вот парень, сам-то чуть летит. Куда ты? Домой тяни», – зашептали в траншее. Очнувшись от ступора, закрутился стрелок в задней кабине «костыля», и к «ястребку» тугой нитью потянулась пулеметная трасса. Немцы в траншее перестали стрелять, боясь задеть своего. В нашей траншее сотни солдатских рук побелели, сжав то, что в них было: винтовки, пулеметы, комья земли с бруствера. ЛаГГ довернул нос, не обращая внимания на огонь стрелка. Ду-ду-ду, тррр-ррр-ррр, нос окрасился огнем, дунули «березины» и шкасы. Брызнуло на солнце разбитое остекление кабины, «Костыль» покрылся дырами пробоин, споткнулся, как о стену, выплюнул из пробитых баков облако пламени и быстро, теряя и без того малую высоту, рухнул на нейтралку. Рев сотен солдатских глоток. «Ураааа», – извергла из пропасти траншея. ЛаГГ, заложив вираж, пыля бензином, чуть качнул крыльями, тенью скользнул над траншеей и скрылся за лесом. День был нелегкий. Озлобленные потерей корректировщика немцы весь день наобум утюжили траншею 105-миллиметровыми гаубицами, крыли нейтралку и окопы боевого охранения из минометов, лупили из стрелкового по всему, что двигалось. Но и этот день войны подошел к концу. В сумерках, лениво догорая ломаной кучей хлама, чадил у немецких траншей «костыль». Устало ворочая в котелке ложкой, задумчиво глядя на черный маслянистый дым от обломков, боец – первый номер «Максима» сказал: «А ведь этот день, нам летчик подарил, а, может, и всю жизнь, сколь ее еще нам намеряно? Господь таких смелых ведет».

А через несколько месяцев, отражая очередную атаку, выцеливая среди черных кустов разрывов вражескую цепь, оглохнув от стрельбы и грохота разрывов, он не заметил, как высоко в небе, распуская черный чадящий шлейф дыма, теряя высоту, летел самолет. А в кабине с разбитым пулями фонарем, забрызганной алыми каплями крови, молодой парень, зажав слабеющими коленями ручку управления, единственной здоровой рукой размазывал по лицу горячее масло, бьющее из расстрелянного двигателя. Выл, скалился, пытаясь протереть навсегда уже выжженные глаза. Проваливаясь от потери крови в бездну и выныривая из тумана, шарил рукой по кабине, пытаясь спасти горящий, бьющийся в агонии самолет. Пламя лизало сапоги, но он не чувствовал ничего, прибывая в горячке боя. И вот летчик улыбнулся бескровными, белыми губами, закинул окровавленную, покрытую волдырями ожогов голову, взглянул в небо. И как будто поняв, увидев или услышав оттуда что-то важное, тихо закрыл невидящие глаза и всем ослабшим телом покорно, будто засыпая, навалился на ручку. Убитой птицей ломая кроны вековых деревьев, самолет рухнул в лес. Алексей Зеленский уже не чувствовал, как ломалось на куски его молодое тело, как его рвали в клочья обломки разлетающегося от удара двигателя, как то, что осталось от молодого двадцатилетнего парня, навеки спрессовало в один ком с пахнущим порохом железом, поглотила земля. Он не чувствовал. Но почувствовал на секунду я, когда увидел его имя в комсомольском билете. Почувствовал Иван Дьяков, глядя на его фотографию из изорванного планшета. Почувствовал Артур Ольховский, разбирая его вещи. Почувствовали еще десятки парней и девчонок со всей страны, те кто вынимали его из ямы. Почувствовал и мальчишка на отвале ямы, затихнув на секунду, глядя в небо и замерев от крика внизу: «Нашли!!!» На секунду, на миг эта боль вспышкой, разрывом ворвалась в мозг, скрутила и порвала мышцы, и затмила голубое небо. И когда оно опять встало перед глазами, мы знали, чье это небо.

Чтобы любить – нужно чувствовать. Чтобы ненавидеть – нужно чувствовать. Чтобы понять – нужно почувствовать. Чтобы жить – нужно чувствовать. И не только свою боль, боль ближнего своего и боль тех, кто закрыл тебя собой много лет назад, дав право жить.

Справка:

Зеленский Алексей Алексеевич 1922 года рождения, уроженец Днепропетровска. Последнее место службы: 160 истребительный авиаполк Волховского фронта. Сбит в воздушном бою 12 июня 1942 года близ деревень Мостки и Кузино. Представлен к награде «Орден Красного Знамени». Из наградного листа: 8 мая 1942 года при сопровождении Пе-2 в район Кириши храбро дрался в воздушном бою, где участвовало до 20 самолетов с обоих сторон, из-за поверженного бензобака вышел из боя. При перетягивании на свою территорию встретил ХЕНКЕЛЯ-126, несмотря на струю бензина из пробитого бака двумя прицельными очередями сбил его». Получить награду не успел. Его обнаружили поисковики в ходе экспедиции «Волховский фронт. Чуцово» в августе 2018 года в Чуковском районе Новгородской области. Поисковики нашли на месте работ личные документы, которые в лаборатории удалось расслоить и прочесть. Среди документов был комсомольский билет. Его данные совпали с данными, полученными по номеру двигателя самолета, найденного ранее. Поисковики России и Украины организовали поиск родственников Алексея Алексеевича Зеленского. Они были найдены, но от захоронения своего предка на малой родине отказались. А. А. Зеленский был захоронен со всеми почестями 22 июня 2019 года на воинском мемориале д. Селищи Чудовского р-на Новгородской области. В 2021 году установлен памятник.

Новгородская область. 2017 г.

Старший лейтенант Г. И. Беликов

Фото ст. лейтенанта Г. И. Беликова на месте обнаружения его самолета. Ленинградская область, 2017 г.

Участники работ по поиску и подъему останков ст. лейтенанта Г. И. Беликова и фрагментов его самолета

Лопасть винта самолета ст. лейтенанта Г. И. Беликова

Работы по подъему останков ст. лейтенанта Г. И. Беликова и фрагментов его самолета. Ленинградская область, 2017 г.

Фрагменты самолета Р-5, обмундирования и снаряжения летчиков

Лейтенант Н. К. Воробьев (1915 г. р.), уроженец г. Ленинграда

Сержант В. И. Платонов (1922 г. р.), п. Сулановка, г. Днепропетровск

Копия акта о списании самолета Р-5 и фрагмент двигателя самолета Р-5, обнаруженного поисковиками в Новгородской области

Торжественно-траурная церемония захоронения экипажа самолета Р-5. Д. Исаково, Демянский район, Новгородская область. Сентябрь 2016 г.

Копия фрагмента наградного листа Д. Ф. Воронцовой

Место захоронения гв. лейтенанта Н. С. Федосеева. Тульская область, 2017 г.

Гв.лейтенант Н. С. Федосеев (1921 г. р.), уроженец села Смородино. Московская (ныне Тульская) область

Торжественно-траурная церемония захоронения гв. лейтенанта Н. С. Федосеева в селе Смородино Тульской области.

Его портрет несет правнучка Мария – боец местного поискового отряда. Октябрь 2017 г.

Работы по подъему самолета Ил-2. Ленинградская область. Май 2016 г.

Фрагменты парашюта Л. П. Усова

Фрагменты униформы, снаряжения, медаль «За оборону Ленинграда» Л. П. Усова, обнаруженные на месте подъема самолета

Л. П. Усов (1923 г. р.), уроженец села Старинка, Тамбовская область

Место проведения поисковых работ. Новгородская область. Апрель 2017 г.

Место проведения поисковых работ. Новгородская область. Май 2017 г.

Место проведения поисковых работ. Новгородская область. Май 2017 г.

Место проведения работ по подъему останков сержанта Д. П. Малькова и фрагментов самолета ЛаГГ-3. Старорусский район, Новгородская область. Февраль 2017 г.

Место проведения работ по подъему останков сержанта Д. П. Малькова и фрагментов самолета ЛаГГ-3. Старорусский район, Новгородская область. Февраль 2017 г.

Сержант Д. П. Мальков (1920 г. р.), уроженец д. Анциферово. Кольчугинский район, Ивановская область

Из архива. Копия учетной карточки сержанта Д. П. Малькова

Ст. лейтенант А. К. Большаков (1918 г. р.), уроженец села Старый Черчим. Кимешкирский район, Куйбышевская область

Выставка, посвященная А. К. Большакову. Декабрь 2016 г.

Личные вещи, обмундирование, документы, фрагменты самолёта А. К. Большакова, представленные на выставке

Посетители выставки, посвященной А. К. Большакову

Работы по подъему фрагментов самолета ЯК-1, которым управлял командир звена 163 истребительного авиаполка 3 гвардейской истребительной авиадивизии Калининского фронта, старший лейтенант А. К. Большаков. Ржевский район, Тверская область. Август 2016 г.

Работы по подъему фрагментов самолета ЯК-1, которым управлял командир звена 163 истребительного авиаполка 3 гвардейской истребительной авиадивизии Калининского фронта, старший лейтенант А. К. Большаков. Ржевский район. Тверская область. Август 2016 г.

Фрагменты гимнастерки А. К. Большакова

Торжественно-траурная церемония захоронения ст. лейтенанта А. К. Большакова. Г. Вольск. Октябрь 2016 г.

Гв. мл. лейтенант А. П. Хорошков (1919 г. р.), уроженец деревни Изосимово. Глазковский район, Тамбовская область

Гильза бортового вооружения самолёта ЯК7б, которым управлял А. П. Хорошков. Переданы в экспозицию школьного музея в с. Изосимово. Тамбовская область

Вечер памяти гв. мл. лейтенанта А. П. Хорошкова, в школе. с. Изосимово

Мемориальная доска, установленная на школе села Изосимово Тамбовской области, где учился А. П. Хорошков. Май, 2016 г.

Из семейного архива А. П. Хорошкова

Место подъема фрагментов самолета Як7Б, которым управлял А. П. Хорошков. Ленинградская область. Февраль 2016 г.,

Поисковики на месте работ по подъему фрагментов самолета Пе-2. Установлен экипаж самолета: В. М. Пархоменко (1918 г. р.); стрелок-бомбардир, младший лейтенант И. Н. Матулин (1918 г. р.); стрелок- радист, старшина А. В. Чехонин (1916 г. р.). Новгородская область. Апрель 2016 г.

Игорь Чехонин – внук стрелка-радиста, старшины А. В. Чехонина, принимавший участие в поисковой экспедиции с фотографией деда и архивными документами

Часть оборудования кабины самолета Пе-2

Работы по подъему фрагментов самолета Пе-2. Новгородская область. Апрель 2016 г.

Работы по подъему самолета Пе-2. Ржевский район, Тверская область. Октябрь, 2015 г.

Фрагменты самолета Пе-2. Ржевский район, Тверская область. Октябрь, 2015 г.

Штурман, старший лейтенант Т. Н. Троценко (1908 г. р.), уроженец города Павлоград. Днепропетровская область

Летчик, старший лейтенант, Н. Г. Ахалашвили (1908 г. р.), уроженец города Харьков

Учетная карточка С. С. Божкова. Воздушный стрелок-радист, старший сержант С. С. Божков, (1917 г. р.), уроженец города Миллерово Ростовской области

Место проведения работ по подъему фрагментов самолета Пе-2. Демянский район, Новгородская область. Октябрь 2016 г.

Место проведения работ по подъему фрагментов самолета Пе-2. Демянский район, Новгородская область. Октябрь 2016 г.

Учетная карточка В. П. Натальина

Работы по подъему самолета ЛаГГ-3 ст. сержанта А. А. Зеленского. Чудовский район, Новгородская область. Август 2018 г.

Мемориальная работа участников поисковой экспедиции. Чудовский район, Новгородская область. Август 2018 г.

Воинское захоронение в Демянском районе Новгородской области

Александр Николаевич Орлов

Торжественно-траурная церемония захоронения советских солдат и офицеров, погибших в годы Великой Отечественной войны и обнаруженных в ходе поисковой экспедиции. Чудовский район, Новгородская область. Август 2018 г.

Воинское захоронение в д. Веригино. Зубцовский район, Тверская область

Участники поисковой экспедиции.

Консервные банки, обнаруженные в ходе поисковых работ

Первый рубеж обороны Петрозаводска. Республика Карелия. Май, 2018 г.

А. П. Панченко (1899 г. р.), уроженец станицы Родниковская. Краснодарский край

Отдание церковных почестей в ходе церемонии передачи останков А. П. Панченко для захоронения на малой родине. 9 декабря 2017 года. г. Москва

Церемония передачи останков А. П. Панченко для захоронения на малой родине. 9 декабря 2017 года. Музей Великой Отечественной войны в Москве

Памятник Девочке, захороненной в снарядном ящике в годы войны и найденной поисковиками в Новгородской области

Находки поисковиков

Родное село М. В. Мещерского (1920 г. р.), с. Апальково Кромского района Орловской области. Май, 2017 г.

Церемония захоронения Г. Б. Лесникова (1920 г. р.), городское кладбище г. Усть- Лабинск. Май, 2017 г.

Церемония прощания с рядовым М. П. Ушаковым. Тульская область. Октябрь 2017 г.

Правнучка сержанта М. К. Казбекова держит в руках рамку с его личными вещами и фрагментами снаряжения, обнаруженными поисковиками и переданными в семью героя. Центральное кладбище, г. Махачкала, Республика Дагестан. Декабрь 2017 г.

Церемония передачи останков Н. С. Черных и Ф. О. Забалдауева для захоронения в родных селах. Площадь перед мемориалом «Вечный огонь Славы» г. Иркутск. Декабрь 2017 г.

Торжественно-траурная церемония прощания с четырьмя красноармейцами, погибшими в годы Великой Отечественной войны: А. П. Сухих, С. Х. Хусаиновым, Е. Г. Лаптевым и С. А. Третьяковым. Вечный огонь в Парке Победы г. Уфы. Декабрь 2017 г.

Торжественно-траурная церемония захоронения. Экспедиция «Калининский фронт». Ржевский район, Тверская область. Август, 2016 г.

Марш Памяти «75 лет Любанской операции». Новгородская область. Июнь 2017 г.

Памятник «гражданскому населению, погибшему в котле со 2-й Ударной армией». Установлен участниками Марша памяти

Место захоронения А. П. Гладышева, Ржевский район, Тверская область

А. И. Корявяхин

В. А. Корявяхин (1920 г. р.)

Место проведения поисковых работ, район п. им. Тельмана. Ленинградская область

Памятник на воинском захоронении в с. Никольское. Ленинградская область

Церемония захоронения воинов, погибших в годы Великой Отечественной войны и обнаруженных поисковиками. с. Никольское, Ленинградская область

Архивные документы А. А. Серикова

Часовня на воинском захоронении д. Мясной Бор. Новгородская область

Фотография и личные вещи красноармейца А. М. Селянина. Архангельск. Сентябрь, 2017 г.

Памятная доска А. А. Серикова

Места ожесточенных боёв 1942. Ржев, р. Волга

Места боев 2-й Ударной Армии в окружении. Река Кересть, Новгородская область

Дорога к месту проведения поисковых работ. Новгородская область

Проведение поисковых работ в районе 2-го противотанкового рва, где велись ожесточенные бои с ноября 1941 г. по апрель 1942 г. Ленинградская область. Июль 2017 г.

Нательный крест. Фото поискового отряда «Гвардия-Шкраб», Великий Новгород

Фрагменты партбилета. Фото поискового отряда «Гвардия- Шкраб», Великий Новгород.

Воинские захоронения. Демянский район, Новгородская область

Подъем танка КВ-1 лейтенанта В. И. Ласточкина из легендарной роты ст. лейтенанта Колобанова со дна Невы. Ленинградская область. 2011 г.

Подъем танка КВ-1 лейтенанта В. И. Ласточкина из легендарной роты ст. лейтенанта Колобанова со дна Невы. Ленинградская область. 2011 г.

Отреставрированный танк КВ-1 лейтенанта В. И. Ласточкина из легендарной роты ст. лейтенанта Колобанова, поднятый со дна Невы в 2011 г. Парад-экспозиция военной техники на Дворцовой площади. Санкт-Петербург. Август 2017 г.

Церемония захоронения рядового Н. И. Асташова на кладбище села Нелжа. Рамонский район, Воронежская область. Ноябрь 2017 г.

Церемония отдания духовных почестей рядовому Н. И. Асташову. Рамонский район, Воронежская область. Ноябрь 2017 г.

Место захоронения рядового Н. И. Асташова на кладбище села Нелжа. Рамонский район, Воронежская область. Ноябрь 2017 г.

Фрагменты автомобиля. Мясной бор. Новгородская область. Апрель 2019 г.

Фрагменты обмундирования и снаряжения советских солдат. Пулковские высоты, Ленинградская область. 2019 г.

Пулковские высоты, Ленинградская область. 2019 г.

Подростки-воспитанники военно-исторических клубов принимают участие в марше, посвященном 75-й годовщине Парада на Красной площади 7 ноября 1941 г.

Возложение цветов к могиле Неизвестного солдата. Москва, 7 ноября 2016 г.

Марш памяти, посвященный подвигу Подольских курсантов. Калужская область. Июнь 2016 г.

Часть вторая
Судьбы, горящие в вечном огне

22 июня

В этом году я не попаду в Брест 22 июня, не смогу пройти через Холмские ворота, посмотреть на медленно несущий свои темные как ночь воды туманный Мухавец. Не смогу помянуть павших в Крепостном храме и там, у мемориала Мужество, поклониться тем, кто принял смерть в первые минуты, часы и дни той войны. Я сделаю это там, куда меня направит Родина, и хочу, чтобы Вы все, кто будет читать эти строки, вспомнили о них и подумали о себе.

Что значит для нас эта дата? Что в этот день мы должны вспоминать и о чем думать? Как отмечать и кому поклониться?

Знаете, мне кажется, мы до сих пор до конца не понимаем, что это за день и какую роль в нашей с Вами жизни, сегодняшних, современных людей он играет, как последствия этой даты уже 75 лет влияют на нашу жизнь. Как и почему? Я не ученый, я даже не историк по образованию, я просто гражданин этой страны и могу высказывать только свои личные суждения, абсолютно не претендующие на истину, но тем не менее я это сделаю.

Ежегодно, отмечая эту дату, мы в первую очередь вспоминаем о людских потерях. Да, они огромны! Их неоднократно считали, пересчитывали, каждый раз получая разные цифры, но приблизительный уровень в 27 млн человек обществом принят. Посчитав людские потери, мы, кстати, не так давно стали говорить о демографических потерях, о выбитом генофонде, не родившихся детях. Еще до окончания войны руководство страны начало подсчитывать экономические потери, правда без перспективы и учета демографических потерь и их влияния на экономику страны в будущем. Не стану утверждать, может быть, руководители СССР каким-то образом это учитывали, хотя уверен, что на суммы репараций, выплачиваемых проигравшей стороной, это вряд ли распространялось, иначе они бы нас содержали до сих пор.

Сегодня я хотел бы поговорить о культурных потерях, потерях морально-этических и потерях воспитания целых поколений. Это тоже итоги той войны, итоги тяжелых послевоенных лет, итоги лишений и страданий. Я прошу строго не судить меня, я не претендую на истину в первой инстанции. Этот текст – лишь мысли обывателя, живущего этой войной, и, может быть, просто очень глубоко погрузившегося в ее итоги.

На эти мысли меня натолкнула проблема увековечения памяти павших в той войне и наше отношение к их останкам и их судьбам. Все эти мысли не новы и, так или иначе, они высказывались в моих предыдущих статьях, просто здесь я попытаюсь собрать их и как-то обобщить. Как уж это получится – судить Вам.

А началось все на заре моей поисковой карьеры, в период становления нового или забытого старого государства Россия! Как-то в одной из экспедиций в Калужской области мы беседовали с местным жителем, ветераном войны, танкистом, горевшим под Прохоровкой и не раз после. Он рассказывал нам о боях близ его деревни, где он видел следы войны и погибших. Меня поразило, когда он рассказывал о том, что на вырубке, где они после войны собирали дрова, стоял подбитый, наверное, еще в 1941 году советский танк БТ, в котором находились останки сгоревшего экипажа. Я спросил: «А где вы их похоронили?» Он удивился и сказал: «Да нигде, там и оставили, а потом танк взорвали и оттащили на переплавку по кускам». Я пораженно хотел выяснить, как он – танкист, прошедший всю войну, не раз сам горевший в танке, не похоронил своих товарищей. И по его реакции понял, что он даже не задумывался об этом, он не воспринимал останки этих людей как людей, у которых были семья, родные, которые, может, еще надеялись и верили, что найдут. Ему надо было жить дальше и поднимать страну, думать о живых, о своей семье. Он благодарил нас за нашу работу, понимая, что это важно, но тогда, после войны, сам не думал об этом и не считал это необходимым. Я уже писал и сейчас считаю, что их, вернувшихся с войны, нельзя осуждать и примерять их действия на себя, мы не имеем на это права. Просто я задался вопросом. Почему? И к чему это привело сейчас!

Миллионы погибших и пропавших без вести, оставшиеся лежать на полях, в лесах и перелесках… Ведь для всех поисковиков не секрет, что места боев специально запахивали, засаживали молодым лесом, стараясь скрыть следы войны. Зачем? Не знаю. Версий много. Наверное, чтобы скрыть истинные потери, чтобы не давать повода усомниться в компетентности многих руководителей того периода, чтобы не давать повода усомниться в Победе и не считать, ценой каких потерь она нам досталась, кто виноват в этих потерях и можно ли было их избежать. Или потому что некогда было оплакивать, нельзя было направлять оставшиеся силы тех, кто пережил лишения, боль, страх, голод, смерть близких и другие ужасы войны, только на повсеместную, всепоглощающую скорбь. Не знаю, может, историки скажут точнее. А вот к чему привело такое отношение, давайте попробуем понять и осознать, во всяком случае, я попробую.

В 1993 году между Россией и ФРГ было заключено межправительственное соглашение по уходу за воинскими захоронениями, и на нашей земле появились немецкие сборные кладбища. Много было противников этого дела, но нужна была гарантия, что могилы наших солдат в Германии будут достойно содержаться. Надо отдать должное, немцы с честью выполняют обязательства, в отличии от тех, кого освобождали наши деды.

Теперь сравним любое немецкое сборное кладбище и наше воинское захоронение. У немцев это произведение искусства, где сделано все настолько грамотно и правильно, что просто хочется молчать и сопереживать, придя сюда. Наши с Вами сограждане ходят на могилы оккупантов гулять с детьми, просто как в парк. Я не утрирую, это действительно так. Что же у нас? У нас это в лучшем случае фигура солдата или скорбящей женщины либо самодельные памятники, установленные как бог на душу положил, а главное – за немецкими кладбищами ухаживают ежедневно, а о наших вспоминают лишь 9 Мая или к датам освобождения городов. Редкие волонтеры пытаются своими силами ухаживать за некоторыми могилами, но отсутствует государственный механизм их содержания, все отдано на откуп местным властям с их дырявыми бюджетами. А у них стоит проблема – забота о живых. И глядя на этот дисбаланс, многие, особенно молодые люди, по-тихому думают, а зачем мы победили… Они не озвучат эти мысли, и никто им не объяснит, что ФРГ восстанавливал весь западный мир во главе с США, с их огромными капиталами, заработанными на этой войне, в том числе и на их поставках нам по ленд-лизу. Сейчас почему-то стесняются говорить, о том, Героев, тот культ, в основе которого лежит пропаганда памяти тех, кто жертвовал собой ради своей страны, жертвовал не только жизнью, но и силами, и знаниями, и душой, посвящая себя своей стране, тот культ, который не только на государственном уровне, но и на уровне семьи сохраняет на века память о тех, кто жил для своей Родины и приносил ей пользу, когда в каждой семье передаются из поколения в поколение имена тех, кто служил стране, как на военном, так и на гражданском поприще. Остальных не вычеркивают, просто о них говорят все меньше и меньше, и в итоге их имена стираются. Кто должен был передать память о своей семье, если большая часть мужчин не вернулась с войны? Если женщины, в лучшем случае, выходили замуж повторно, и детей воспитывал другой человек, а не отец. Нет, может, и хорошо воспитывал, правильно, только о корнях семейственности и рода он не мог рассказать. А те из женщин, оставшиеся одни, чтобы лишний раз не бередить себе и ребенку рану, старались не говорить и не вспоминать вслух о не вернувшихся.

Мы ведь чуть было не утратили свою идентичность, перестав ощущать себя единым народом, потеряв связь с погибшим поколением, утратив историю своих семей! Только сейчас по крупицам пытаемся собрать истории своих семей, а ведь виной этому война. Наши сегодняшние кризисы – это тоже последствия той войны и последствия тех потерь, потерь именно культурных. Многие из тех, кто влияет на экономику, просто не отождествляют себя с этой страной, этой землей. Это позволяет им из-за сиюминутной прибыли вкладывать деньги в развитие иностранных предприятий, а не строить и развивать производство здесь, в расчете на долгосрочные перспективы, предоставляя рабочие места своим согражданам, имеющим такие же исторические корни, а не менее оплачиваемым выходцам из ближнего и дальнего зарубежья. Именно отсутствие генетической, культурной памяти позволяет ради прибыли скрывать налоги, не платить за парковки и ЖКХ. Я сейчас не о тех, кто получает мизерную зарплату, а о тех, кто закрывает бумажками номера дорогих иномарок на платной парковке, они не отождествляют себя с этой страной и ее культурой, потому что не знают или не хотят знать, не приучены. Чего стоила этому народу их жизнь, а они не знают своих корней или не привязывают их к какой-то конкретной территории, как это было раньше, когда люди шли в старости умирать к могилам дедов, потому что не знают, где эти могилы!

Сотни, тысячи уничтоженных войной деревень, эвакуация, разорвавшая навсегда семьи, сотни тысяч сирот, чье воспитание взяло на себя государство, но оно не могло передать им истории семьи, рода. Согнанные со своих мест семьи уже никогда не смогли вернуться туда, где остались могилы их предков, потому что не осталось их этих могил, через них прошла война и уничтожила их. Вспомните, как писали о русской природе наши классики, с какой любовью и трепетом они описывали ту красоту, которая их окружала. Это потому что они срослись с теми местами, в которых жили и выросли. Где сейчас такие писатели? Их нет, потому что та война отобрала у нас корни, сделала нас «людьми мира», не привязанными к могилам предков. Вспомните, как знали свою родословную русские дворяне, в каждом поместье были родовые склепы. В огромных крестьянских семьях свято помнили и чтили тех, кто сложил голову за Царя и Отечество, ими гордились и из поколения в поколение передавали уже мифы и сказания о них. Виной этому разрыву война! Нет не коммунисты, они как раз вовремя, еще в 43-м году поняли, что, не зная своей истории и своих корней, отрицая их, нельзя победить. Тогда вернули в армию и погоны, и имена Великих полководцев, перестали отрицать церковь и Бога. Кто из нас 40–60-летних знает, где могилы наших прадедов? Из какого села они родом? Что стало с этим селом? Кто там хоть раз в жизни был? Сколько семей после войны остались жить там, где жили до войны? Мало, очень мало! Война загрузила страну в эшелоны, поставила на рельсы и повезла одних носителей культуры и семейной истории к фронту и в безвестие, других, оборвав все корни, – в эвакуацию!

Война разбросала, расшвыряла огромные семьи, так что они растеряны до сих пор, и сейчас, зачастую ища родственников обнаруженного поисковиками солдата, наблюдаешь, как воссоединяются семьи, утратившие связь еще тогда, а ведь это целые поколения не знавших могил Отечества.

Знаете, недавно, встречаясь с родственниками летчика, чье место гибели мы нашли, в словах благодарности я услышал не поддельное искреннее и благодарное удивление, выразившееся в словах: «… Как я удивилась, что эти люди зимой мерзнут в болоте, сами себя обрекают на лишения, разыскивая чужого человека!» Вот ответ на многие вопросы. Война с миллионными потерями превратила их павших в цифры и статистику, разделив на своих, которых ищут, и не своих, соседских, которых должен искать, хоронить и помнить сосед, а не я, меня и на своих не хватит. Запомните, они все наши, известные и не известные, ВСЕ! И мы обязаны вернуть им покой и память, а себе свою историю и свои могилы, свою Родину!

…Миллионные потери, миллионы безымянных могил и миллионы пропавших без вести привели к тому, что мы потеряли связь с историей своих семей, их истории в государственной, связь с территорией, с Родиной. Мы можем запросто переехать к новому месту жительства, просто потому что там выше зарплата, не думая о том, что мой дед жил здесь, и я должен здесь жить и работать именно на этой земле для ее благополучия и передать свое дело детям и внукам, чтобы они помнили обо мне. Мы не думаем об этом, потому что сами не помним своих предков, даже во втором поколении, мы не рассказываем о них своим детям, и нас не беспокоит, останемся ли мы в памяти своих внуков и какой будет эта память. А в итоге мы живем сиюминутной жизнью, думая только о сегодняшнем дне, не рассчитывая занять свое место в истории, пусть не страны, но хотя бы семьи! Вот что я думаю еще об одном аспекте потерь в этой Великой и Страшной войне, вот почему я и мои друзья идем в поля, возвращая исторические корни тем, кто их уже утратил, возвращая историю и в чем-то, наверное, страну!

22 июня – это дата, которая должна отмечаться ничуть не меньше, чем День Победы, это день поминовения павших, день памяти разрушенного, сожженного, растоптанного! День Памяти и Скорби по миллионам погибших. А главное – это день, когда мы все должны вспоминать о том, чего нам стоила эта война. Что война – это не парады и ордена, война – это кровь, грязь, потери и страх, страх не за свою жизнь, а за своих близких, за свой дом и свою страну. Благодаря этому дню каждый из нас должен осознать, что те, кто подарил нам Победу, воевал и погибал ради мира, а мир на этой земле возможен только тогда, когда страна наша будет сильная и процветающая, когда у наших соседей даже в мыслях не будет прийти к нам с мечом, когда мощь державы будет гарантом нашего мира. А для этого мы должны жить и работать, учиться и служить на благо страны, все вместе, помня тех, кто смог в своей короткой жизни только умереть, умереть, остановив врага!

Битва за Москву

Битва за Москву. О чем думаю я, вспоминая об этом? Что хочу сказать о тех, кто отстоял Москву? А главное – как сказать? Я хочу сказать, что битва за Москву началась 22 июня у границы СССР, в Бресте, Белостоке, Прибалтике и Карелии – там, где солдаты и командиры Красной армии встретили врага и дали первый отпор нацистам. Именно их жизни и их до сих пор неизвестные подвиги стали первыми на пути к победе под Москвой.

Дальше были Минск, Витебск, Киев, Смоленск, Вязьма, другие города и неизвестные села, деревни, хутора, где остались лежать тела павших, неизвестных героев, где горели немецкие танки и аллеями выстраивались березовые кресты над могилами врагов.

Что такое Москва? Москва – это сердце, сердце великой страны, и все, каждый солдат, понимал, что враг будет метить в сердце, он будет рваться к красным звездам Кремля, чтобы одним ударом убить страну, лишив ее гордости. И они, каждый на своем рубеже, понимали это и оставались на этих рубежах навсегда.

Все они – защитники Москвы. Я видел их в воронках Брестской крепости, погибших в первые минуты войны, в лесах под Смоленском и Вязьмой, Гжатском, Ржевом и Зубцовым, на Ильинских рубежах и Можайской линии обороны. Их много – тысячи, сотни тысяч. Их боевой путь не отмечен орденами и медалями, их зачастую нет даже в донесениях о потерях, потому что некому их было заполнять. Они остались в траншеях и болотах, разбитых блиндажах и воронках, исковерканных, зарывшихся в землю обломках самолетов. Но они были – и мы хотим, чтобы о них знали и помнили.

Как рассказать о битве за Москву молодежи? Что рассказать? Война – это страшно. Война – это топка, сжирающая жизни, жизни лучших, самых честных и неравнодушных, беззаветно любящих свою страну, тех, кто первыми встает на ее защиту. Война – это не только медали и ордена. Праздник у войны только один – это День Победы. Остальное – боль, кровь, смерть.

А потом? Потом мы считаем потери. Считаем только цифры сводок и забываем о том, что каждый погибший – это прерванная нить длинной жизни, труда, свершений на благо своей Родины. Это уничтоженная линия рода, жизней неродившихся, а значит, убитых детей. Это прерванная линия памяти. Это дети и внуки, оставшиеся без могил отцов.

Что ищем мы? Мы ищем эту память, мы хотим ее вернуть тем, кто хочет помнить.

Эта память нужна для того, чтобы каждый из нас понимал: мы должны сделать свою страну сильной, чтобы враг боялся даже смотреть в нашу сторону с дурными намерениями. Жить и работать не для себя, а ради своих детей, чтобы они могли гордиться нами, могли своим детям рассказать, благодаря кому они могут смотреть на мирное небо и жить своим разумением в сильной великой стране. Только так можно не допустить крайнего – чтобы нашим солдатам, нам и нашим детям не пришлось отдавать жизни за свою страну и за мир на полях сражений.

Для этого мы должны помнить и рассказывать о панфиловцах, о Николае Гастелло, о Зое Космодемьянской. О лейтенанте Иване Дихно, погибшем в бою на границе 25 июня 1941 года в Белоруссии и найденном через 75 лет в воронке от снаряда. О неизвестном расчете 45-миллиметрового орудия, найденного у дороги под Гжатском (Гагариным), раскатанном немецким танком, но не ушедшем с позиций, – их нашли и собирали по кусочкам два дня. О неизвестном экипаже бомбардировщика СБ, таранившего немецкую колонну у Можайска, – от их тел не осталось почти ничего, только оплавленный дюраль в воронке у дороги. Рассказать о рвах Дулага-184 под Вязьмой, где лежат тела замученных десятков тысяч защитников Москвы. Рассказать о сотнях тысяч других известных и неизвестных Героев. Мы должны рассказать о Параде 7 ноября 1941 года и о том, что большинство участников этого парада остались в полях под Москвой.

Мы должны вернуть имена тех, кто до сих пор лежит в этих полях, укрытый землей и снегом, пеленой безвестия и равнодушия. Мы должны вернуть их имена и их подвиг, а павшим дать покой и бессмертие на гранитных плитах воинских мемориалов. Это наш долг перед мертвыми, живыми и еще не родившимися потомками Великих людей.

Весна. Любовь. Память

А Вы знаете, чем отличается весенний дождь от осеннего?

А это как в сказке – живая и мертвая вода. От весеннего дождя все рождается, цветет и зеленеет. А осенний – все хоронит и готовит к зиме: рыжими становятся осенние поля, обмывает уже скинувшие листья стволы деревьев, но о нем мы напишем осенью. А сейчас – весна! И даже затяжной весенний дождь, превращающий и без того непроходимые места боев той войны в сплошное болото, а дороги – в наполненные коричневой жижей направления, он живой. Он проливается на землю, где уже готовы взойти цветы и травы. Его капли пьют вернувшиеся из теплых краев соловьи, полоская этой живой водой свои певчие горлышки. Его капли, наполняя ручьи, несут живую влагу на поля, где уже готовы подняться хлеба.

Мы крадемся по разбитой дороге-реке в урочище Вороново, к друзьям, к Памяти, к Подвигу и к Смерти, их Смерти, которую мы видим и чувствуем. Я думал об этом и ждал эту встречу, как ждет каждый из нас. Иногда эта встреча поглощает тебя всего, и ты не можешь уже ничего другого видеть и чувствовать и начинаешь понимать, что это забирает тебя всего. «Если долго смотреть в пропасть, пропасть начинает смотреть в тебя…», – кто сказал – не помню, но ощущаю это на себе именно так.

Я видел эту память только что, я до сих пор ощущаю боль троих автоматчиков на дне окопа, поднятых ребятами из Чувашии. Надвинутые на пустые глазницы ржавые каски, руки, до сих пор сжимающие такой же ржавый ППШ, гранаты в подсумках и за ремнем, белые молодые зубы, раскрытый в крике рот. Дождь, он живой для живого. Для них он просто вода, ему не оживить и не поднять их, они превратились в наши чувства и нашу Память.

Мы крадемся, а друг мне говорит, что в моих записях много боли, что нельзя жить в постоянном надрыве, и это сжигает и меня, и других – тех, кто рядом. А я думаю… думаю, что прав друг, думаю, что по-другому не могу, что даже боюсь потерять эту нить боли и страданий. Думаю, что страшно потерять это чувство и перестать сострадать.

И вдруг за лесным поворотом, под тенью сосновых лап, в туманной дымке проливного дождя, в середине дороги, между разбитых, расхлябанных, полных коричневой грязной жижи колей, две фигуры – он и она… Они держатся за руки, у него на плече лопата, она несет длинный поисковый щуп, склонив голову ему на плечо. Дождь? Да им он не заметен вовсе, вода стекает с мокрых камуфлированных курток, лица в прозрачных каплях чистой воды. Вода смешно каплями висит на детских курносых носах, и улыбки. Эти счастливые улыбки влюбленных людей не сравнить и не спутать ни с чем. Им нравится этот холодный дождь, они счастливы этому лесу, им все равно, что сейчас они придут в такую же мокрую насквозь палатку, где единственный источник тепла – это небольшой костер. Но они счастливы, потому что они вместе и любят, потому что у этого костра кроме них двоих будут их друзья, а охранять их тихое счастье будут из темноты души павших, которым они дарят свою Память и благодаря которым у них есть эта любовь. И они знают, благодаря кому.

Я открыл окно и сырой влажный воздух показался мне наполненным пряным запахом их счастья и любви, я тихо крался за ними, подглядывая за их счастьем, пока они не свернули с дороги куда-то в лес, к своему счастливому костру в своем лагере. Мы долго ехали и молчали, и я понял. Понял, что Память о войне, о погибших на этой войне не должна быть всегда трагичной, она не должна съедать человека, она должна быть чистой, прозрачной и живой, как капли весеннего дождя. А от человека зависит, в какой цвет ее раскрасить, я раскрашивал в кроваво-черный цвет трагедии и боли, а двое на лесной дороге – в нежно-голубой цвет неба и любви.

Наверное, главное – не переборщить с цветом. Ведь наши предки умирали за наше счастье, ведь многие, так и не испытав чистой любви, умирая, дарили нам право любить и быть счастливыми. Вряд ли им бы понравился одинокий силуэт у костра. Я думаю, двое на лесной дороге, держащиеся за руки, – вот символ нашей памяти. Просто помнить мало, нужно ЖИТЬ И ПОМНИТЬ!

Вой!

Замызганный талым черным снегом лес. Рыжая, всклокоченная, как нечесаные грязные волосы, прошлогодняя трава, а по ней черными проборами – разбитые минометным огнем траншеи, внизу, у подножья высот, в болоте. Белые, словно выбитые, сломанные зубы, в оскаленном, черном, кричащем рту огромного великана – разбитые артиллерийским огнем стволы деревьев. Вода, черная болотная жижа, в неглубоких, чуть по пояс наших траншеях и ячейках. Бледные, грязно-серые, в цвет шинелей и гимнастерок лица солдат. Словно смазанные белые пятна на черном фоне стенки окопа. И только лихорадочный блеск глаз, наполненный ненавистью, из-под заляпанных грязью коротких козырьков стальных шлемов говорит, что это живые, пока ещё живые люди.

Туман, поднимающийся от болота, смешивается с махорочным дымом из ячеек и траншей, яркие, как дьявольские, красные глаза, огоньки самокруток, укрытые в черные солдатские ладони, и опять глаза, когда-то карие, голубые, синие, изумрудно-зеленые – здесь они теперь одинаково черные на землистых провалах одинаковых лиц. А в них яркими вспышками отражаются оранжевые всполохи изредка взрыкивающих смертельным огнем срезов пулеметных стволов на высоте. Вспышка, дымный след красного шара ракеты в небо, и рывок, рывок белых пятен в серых шинелях, и блеск черных провалившихся глаз, и хриплое, срывающееся в рев дыхание соседа. Блеск в неровном свете рождающегося дня десятков штыков на винтовках, и где-то с левого фланга, как страшный нечеловеческий вой, зарождающийся крик: «УРААААААААААА!» И в ответ, как из разбуженного воткнутой палкой муравейника, огонь с высот – смертельный вихрь пулеметных очередей, залпы карабинов и свист падающих мин. И падают пронзенные смертью наповал, выпадая из серой, железной массы, ребята. Смотрят в затянутое рваными облаками небо последний раз уже голубыми, зелеными, карими, синими глазами, и течет по вдруг перед смертью порозовевшим лицам алая кровь из разорванных ран, и лежат, устилая скаты высот, уже не солдаты, а сыновья, мужья, отцы, деды: Иваны, Семены, Александры, Степаны. И вой, родившийся в солдатском, рвущем врага строю, перекинувшись через наполненные адским огнем высоты, перекидывается в деревни, дома, бараки и квартиры, он подхвачен материнскими, женскими, девичьими голосами, этот вой до сих пор летит над нашей землей десятки лет…

Кто-то его слышит, и он рвет душу, не давая спать по ночам, вырывая из теплых постелей и дачных шезлонгов, отрывая от семей, близких, знакомых и работы. Этот вой на время в голове затихает только здесь, где родился, у подножий огненных высот, окраин мертвых болот и долин смерти. А кто-то спит спокойно, живя в красивом коттедже, построенном на воронке с солдатскими костями, разъезжая на красивом лимузине, купленном на деньги, полученные с песка из разрытого на их могилах карьера или за лес с делянки, куда трелевщики втоптали их кости. Их не тревожит вой, стоящий до сих пор на нашей земле. Может, им повезло? Может. Но этот вой прорвется, прорвется в душах их детей или внуков, которые откажутся брать у родителей грязные, в крови и боли деньги, сваренные, как страшный холодец, на костях их погибших в бою прадедов.

И будут прокляты детьми не слышавшие страшный звериный вой нашей земли. А проклятые после смерти будут вечность раз за разом вставать из залитой гнилой водой траншеи и бежать со страшным воем на плюющиеся смертельным огнем высоты, и раз за разом падать, разорванные пополам трассирующей очередью, и снова реветь и выть от безумной боли и осознания того, что за ним никто не придет, не помолится и не попросит за него перед Богом!

Солдаты войск НКВД

Все больше грязи в последнее время выливается на солдат войск НКВД, сотрудников особых отделов воинских частей Красной армии и офицеров СМЕРШ. Дошло до того, что их в нашей стране, не где-то в далекой загранице, а здесь, в стране, за которую многие из них отдали жизни, сравнивают с палачами СС. Я не буду здесь описывать и перечислять штаты и задачи НКВД, исторические даты формирования полков и дивизий, особых отделов и отделов СМЕРШ. Я расскажу о судьбах простых людей, к которым я прикоснулся руками, душой и сердцем, которые теперь стали моими близкими и родными.

Ранней весной 2015 года в городе Железноводске, почти в центре, в небольшом уютном лесопарке, в засыпанной воронке от снаряда были найдены останки двух советских солдат. Они лежали, обнявшись в последнем порыве, как бы закрывая друг друга от пуль. Это были красноармеец Бедняков Николай Иванович, десантник, находившийся на излечении после боев под Керчью в одном из военных госпиталей Железноводска, и боец 278-го стрелкового полка войск НКВД Чубаров Степан Михайлович. Этот полк и группы выздоравливающих бойцов из госпиталей должны были сдержать мотомеханизированные колонны немцев, рвущихся на Кавказ к Бакинской нефти. Сдержать и дать уйти, увезти, спасти раненных, находившихся в многочисленных госпиталях курортного города. Сдержать винтовками, гранатами и бутылками с зажигательной смесью – и сдержали, сдержали сколько могли, сами оставшись в окопах и воронках, ценой своей жизни спасая раненых товарищей. Эти двое уходили последними. Их, по свидетельствам очевидцев, израненных и волочащих друг друга, догнал немецкий дозорный мотоцикл и расстрелял в упор. Они так и лежали в обнимку долгие 73 года.

Разве стал бы герой-десантник Николай Бедняков закрывать собой «палача» и «убийцу»? Он защищал брата, товарища по оружию, однополчанина. И я помню о них двоих.

Летом того же года в каменоломнях Аджимушкая был найден неизвестный командир, его похоронили у завала, аккуратно положив тело на возвышении. Именно похоронили, а не оставили, как тела многих, учитывая ту обстановку, в которой сражался гарнизон – без света, еды и воды, отравленный газом. На истлевших галифе был виден кант по цвету, соответствующий войскам НКВД, а рядом, в «натоптыше» каменной пыли, были найдены золотые галуны от нарукавной эмблемы НКВД со следами окровавленных бинтов. Да, подземелья хорошо хранят память, в отличие от многих людей. Только они не сохранили имя героя, а, может, товарищи не оставили специально ничего, чтобы не дать врагу надругаться над телом. Ведь и тогда враги даже тела сотрудников НКВД оскверняли и подвергали жестоким надругательствам. Почему? Да потому что боялись их, даже мертвых. А сейчас их потомки, те, за кого они отдавали жизни, пытаются мерзко и подло надругаться над их Памятью.

Я могу рассказать о береге Волги подо Ржевом, где вместе на склонах лежат бойцы 29-й Армии и солдаты войск НКВД по охране тыла. Что они делают здесь в «тылу»? Они защищали свою Родину и отдали за нее жизнь, так же с оружием в руках, освобождая для нас этот прекрасный берег великой русской реки. Они, как десятки, сотни тысяч их однополчан, выполняли свой долг, о котором забыли или очень хотят, чтобы мы забыли, хотят опорочить имя и подвиг страшной, даже после гибели своей организации, призванной защищать интересы своей страны и той власти, которую избрал народ этой страны.

Занимаясь поиском пропавших без вести летчиков, устанавливая имена, судьбы и места гибели Советских пилотов, я узнал, что в обязанности войск НКВД, помимо функции охраны, противодиверсионной работы, работы по выявлению шпионов и дезертиров, входило еще и обнаружение мест падения самолетов, их фиксация и контроль за последующей эвакуацией подлежащих ремонту и восстановлению машин, а также захоронение тел погибших пилотов. Так вот в этих документах видно, что тыл для бойцов и командиров этих частей находился сразу за брустверами немецких траншей. А попробуйте эвакуировать самолет с минного поля. С нейтральной земли под стволами немецких пулеметов. Те, кто сейчас пытается опорочить память и честь солдат войск НКВД, бьет по устоям и нашей власти, пытаясь приравнять наших защитников из специальных, антитеррористических, контрразведывательных служб к гитлеровским убийцам и карателям, ложью и клеветой вызвать у нашего народа ненависть и презрение к тем, кто, не жалея своей жизни, встает между нами и смертью, и хаосом, которые несут терроризм, «майдан», войны, предательство интересов своей страны.

Вечная Память и Слава Павшим, спасибо и низкий поклон живым!

Второй фронт

Когда по стране шло и гремело 9 Мая, когда вся моя страна ликовала, глядя на военный парад и плакала, вспоминая павших в колонне Бессмертного полка, я смотрел на тихие в этот день воды Ладоги, слушал шелест камыша, радовался и скорбел со всеми вместе и думал, почему не радуется и не ликует весь мир вместе с нами??? Что мешает им, всей Европе, Америке радоваться, ликовать Победе и скорбеть о своих Павших? А потом вспомнил один момент своей поисковой жизни и, сопоставив кое-что в своей голове, понял… Для себя и своим умом понял.

Вспомните, как они носятся со вторым фронтом, как часто вспоминают поставки по ленд-лизу. И ведь мы им благодарны. Мы не скрываем своей благодарности до сих пор. Мы ежегодно вспоминаем их павших, погибших в полярных конвоях, мы вспоминаем об их жертвах, может быть, даже больше, чем они. Но с их слов выходит, что если бы не их помощь, то мы бы погибли. Что именно они своим вторым фронтом победили Гитлера и уничтожили фашизм. Они всячески хотят оттеснить нас и наших предков на второе место или вообще попросту забыть. И у них появляется все больше и больше последователей в нашей стране. У нас все чаще, даже в День Победы, выскакивают публикации о том, что наша роль второстепенна, что, если бы не помощь союзников, нам – швах, что мы – лапотники и без американских технологий, материалов и тушенки загнулись бы под Москвой. Что же происходит? А вы знаете, а ведь они стесняются и боятся правды! И именно эта правда мешает им радоваться вместе с нами освобождению своих стран и Победе!

В 2015 году к нам в экспедицию приехал западный русскоговорящий журналист, который с ходу ошарашил меня вопросом: «Почему Россия пытается узурпировать право на Победу, мы же тоже воевали?» Сначала я хотел ему объяснить, что Вы сами отказались от этого права, покрывая нацистских преступников сразу после войны, а сейчас закрываете глаза на шествия ветеранов-эсэсовцев в Прибалтике. Отказались, разрушая мемориалы нашим павшим солдатам в своих странах, запрещая символику той армии и той страны, которая эту победу принесла на Вашу землю. А потом понял, что он наверняка этого и ждет, чтобы втянуть меня в политическую дискуссию. Я вспомнил про второй фронт, про тот, о котором он не знает и не помнит, а мы его видим часто…

Я привел его на немецкую траншею, и возле немецкого блиндажа вскрыл их помойку, и при нем стал извлекать из нее банки из-под датских и норвежских консервов, бутылки от французского вина и коньяка, ямайского рома, упаковки от голландского сыра, итальянской фасоли с мясом – и весь этот «евросоюз» украсил ржавой немецкой каской. Второй фронт? А это что? Вся Европа, ВСЯ, за редким исключением, кормила, обшивала и вооружала Гитлера и его армию! Не за похлебку в концлагере, а за зарплату и спокойствие! За то, чтобы все в их жизни оставалось как прежде – тихо и спокойно! И этот второй фронт Гитлера работал куда интенсивнее, чем шли Арктические конвои в наши порты. Лишь немногим в Европейских странах было не все равно, какое знамя развевается над их столицами, лишь немногие пошли в сопротивление, и если бы не Советский солдат, то они бы быстро закончили свой путь в концлагере или разошлись бы по домам, пополнив Гитлеровский второй фронт. Я сказал ему, что, если он покажет мне банку из-под тушенки, сделанную для вермахта в 42-м году в Минске или Смоленске, я буду считать эту Победу общей.

Наши бабушки обрекали на голод своих детей, сжигая хлеб и уничтожая скот, лишь бы он не достался врагу! Потому что нам не все равно, какой флаг над Кремлем! Потому что мы не променяем свою свободу на сытую пайку. Потому что это наша Родина, какой бы она не была, и это наша Победа. Журналист молча уехал, и материал не вышел. А я понял, что они стесняются Дня Победы, потому что там за границей только немногие настоящие люди, оставшиеся в лагерных рвах и покалеченные фашизмом, знают цену этой Победы. Остальные ее боятся, как напоминания о собственной слабости и подлости, в том числе и по отношению к своей проданной за свое личное спокойствие Родине. А если ты трусишь и боишься, то проще отнять славу у скромного, тем более у того, кто сам этой славой не очень гордится. И они ее у нас хотят отобрать.

И отберут… если не будет парада 9 Мая, не будет колонн Бессмертного полка и салюта. Если не будет людей, которые сами восстанавливают и строят памятники в силу своих возможностей и сил. Тех, кто хочет сохранить все артефакты войны. Тех, кому не все равно, что 1500 похоронок лежат в грязной, сырой яме и что их прочтение может занять годы. Тех, кто нашел или увидел, как нашли хотя бы одного, – уже не может спокойно спать и приезжает в лес снова и снова. Тех, кто готов возвращать их домой через три границы. Тех, кто ради одного солдата отсматривает сотни страниц документов, обзванивает, обходит, отыскивает сотни людей и продолжает это делать, когда, казалось бы, надежды найти родственников уже нет. Тех, кто всеми силами борется с равнодушием и беспамятьем… Если не будет детей в поисковых лагерях, обманут и их, а потом отберут! И наши дети будут стесняться Дня Победы!

Высота осознания
(поисковикам Карелии из КРООФ «Эстафета поколений»)

Утренний туман кисельным маревом укрыл землю и обострил звуки и чувства. Тишина леса по ощущениям напоминала этот туман. Лес спал. Причудливыми привидениями плыли в тумане крылья плащ-палаток часовых. Они озябшими, причудливыми птицами нахохлились в окопах боевого охранения. В стрелковой ячейке, вырытой в сухом, покрытом толстым слоем опавшей листвы песке, скрючившись на шинелях, лежали двое. Как неоперившиеся птенцы в маленьком уютном гнезде ячейки, они сверкали обритыми наголо головами. Тонкие юношеские шеи, легкий пушок над верхней губой. Рабочие крепкие руки сцеплены в замок и закинуты под затылок. Устремленные в небо – туда, где, разрывая клочья тумана, рождается день, – глаза. Глаза, а в них мысли, мечты. Тишина над высотой, тишина в соснах и на земле. Даже вездесущие комары спят. Одинокий трудяга-муравей пробежал по стволу винтовки, направляясь по своим делам. Они смотрели на рождающийся на горизонте день и молчали, боясь разрушить эту утреннюю тишину. Они даже мечтать боялись громко, чтобы не разрушить этот тихий мир. Двое молодых солдат, которые черным словом «война» и суровым словом «приказ» оторваны от матери, дома и заброшены сюда, чтобы отстоять эту тишину.

Мысли, мечты и планы терялись в утреннем тумане среди корабельных сосен. Пулеметной очередью ударил в ствол сосны дятел. Трррррр-тук. Они вздрогнули. Тррррррррррр. Лес стал просыпаться. Наполняясь теми звуками солдатского быта, который он, этот лес, не слышал, наверное, никогда: стук топора у полевой кухни на северном склоне, грохот крышек котлов и запах дыма, звяканье оружия проходящих с поста сменившихся однополчан.

Из соседней ячейки мгновенно выросшим грибом вылезла каска соседа – командира пулеметного расчета. Откинув плащ-палатку с Дегтяря, он бережно ветошью смахнул с диска опавшую за ночь хвою. Они лежали, глядя в открывающееся от тумана небо, и боялись пошевельнуться, боялись оторвать взгляды от тихого голубого неба, чтобы хоть на секундочку продлить тишину и мечты. Почти детские и одинаково голубые глаза впитывали в себя голубизну неба. Или, может, это небо становится голубым, когда впитывает в себя взгляды солдатских глаз и их мечты об этом небе? Высота проснулась, напоминая открывший входы муравейник. Солдаты, похожие на огромных муравьев, делали свою солдатскую работу: ящики с боеприпасами – вперед, в первую линию ячеек, мины – в низину к миномету, продукты и воду – на кухню. Командиры, собравшись на вершине, изучали карту и, беззвучно шевеля губами, водили по ней пальцами, изредка поднимая глаза, что-то сличали с местностью. Лес наполнялся запахом пищи. Дым полевой кухни, сменяя туман, пополз над землей. Повзводно, гремя котелками и кружками, к кухне ручейками потекли солдаты.

Начинался день. А бой, как всегда, начался неожиданно. Война и смерть пришли с воем первого пристрелочного снаряда. Разорвав тишину, он ухнул с перелетом на тыльном склоне высоты, и высота замерла – скорчилась в ячейках солдатскими телами, взорвалась в космос неслышными, простыми солдатскими молитвами: «Господи, сохрани, отведи, пронеси. Не в меня, не в нас, спаси!»

Финский корректировщик, не увидев разрыва, выверил прицел. И куст разрыва, подсвеченный снизу пламенем сгоревшей взрывчатки, встал на высоте. Один, второй, третий, десятый, сто пятый. Камни и земля били по каскам и прикрывающих головы солдатским натруженным рукам. Кусты поменьше от минометных мин рядами поползли от подножия высоты вверх к гнездам и рядам стрелковых ячеек. Дымила покореженная осколками кухня, испуская дурманящий запах еды, исходила недоварившимся супом из пробитого осколками бака.

А в этом вареве корчился, зажимая рвущиеся из-под рук кишки, солдат, ловя тухнущими глазами последний луч солнца. Гром взрывов оборвался тишиной. Задвигались, ссыпая песок с воротников шинелей, солдатские головы. Только не все – какие-то зелеными грибами так и застыли в гнездах ячеек. Снизу, робко раздирая рыхлую, обвалившуюся тишину, защелкали одиночные выстрелы наступающих вражеских цепей. И высота ответила. Ответила стройным залпом первой линии, рыкнула максимовскими и дегтяревскими очередями, зажила, завоевала четким отлаженным военным механизмом. А дальше время рухнуло, потеряв свой обычный ход, превратившись в тягучее нечто тумана. Они стреляли, вставали в штыки, рвали гранаты, иногда затихая на дне своих ячеек, птичьих гнезд. Упирались невидящими, враз почерневшими глазами в темное ночное небо. И лишь звезды иголочными проколами золотились на черном фоне. Все реже гремели стройные залпы первой линии обороны.

В овраге, раскинув ноги в добротных сапогах, оскалив в страшной улыбке разорванный осколком рот, замяв под себя сорванный со станины ствол миномета, лежал сержант, командир погибшего расчета. Выставив в небо раструб загнутого ствола разбитого дегтяря, провожал стеклянными глазами облака пулеметчик. Командира полка, наповал сраженного в грудь осколком, одного закидали в окопчике, срезав с гимнастерки петлицы со шпалами и командирские углы с рукавов, чтоб не куражились враги. Ведь это их трупы три недели гроздьями усыпали скаты и подножья высоты. Они рвались к высоте, рвались даже тогда, когда город, который защищали на этом рубеже наши солдаты, пал. Враги рвались в ненависти отомстить им за свои потери, за бессмысленное, по их мнению, сопротивление. Командира завалили камнями – это высшая благодарность от выживших солдат.

Их товарищи остались лежать в своих окопчиках, чуть присыпанные землей, почти в каждом, на своих рубежах, спустя три недели после удара первого снаряда, через неделю, после того как штаб дивизии сделал в своей канцелярии запись: «Высота перестала отвечать. Вероятно, все погибли». Через время, отпущенное им на жизнь, уходили немногие выжившие, прощаясь в темной туманной тишине со своими товарищами и по-солдатски прося у них прощения. Скорбной цепочкой, мимо рядов ячеек, как по кладбищу с незарытыми могилами, где белыми пятнами местами были лица, а иногда антрацитом блестели стеклянные глаза, провожая скорбный короткий почетный караул.

Люди появились здесь через 70 лет. Тем же скорбным маршрутом поднялись на гребень высоты. В молчаливом осознании того, что стали свидетелями подвига и трагедии. Они стали открывать присыпанные хвоей посты-могилы. В мертвой тишине, ожидая возвращения вспугнутых снарядом семьдесят лет назад птиц, выносили вниз, к подножию на руках тела тех, кто многие десятилетия буравил пустыми глазницами черепов темное небо. А, может, в тишине и темноте они бесшумными тенями покидали свои посты, и собиравшись в туманной ночной тишине, долго сидели у разбитой полевой кухни, и алыми огоньками цыгарок, зажатых по-солдатски в кулак, пугая с дури забредшего на их высоту дикого зверя, ждали. Ждали своих внуков и правнуков! А те, придя и вынося их тела (да, именно тела, а не останки, ведь останки – это что-то, как обломки что ли, а тела принадлежат людям, не погребенным, не отмоленным, не забытым людям), осознали, что когда вернутся на высоту птицы, когда защитники высоты обретут покой в общей одной на всех братской могиле, когда прогремят над их гробами салюты – сюда, на высоту, должны вернуться люди. Чтобы пройти мимо их ячеек и блиндажей, их последних постов и оставшихся после раскопов их нехитрых солдатских вещей. Чтобы осознали люди, что творилось здесь три недели осени 1941 года. Сколько вселенных оборвалось здесь на каменном пупке высоты. Чтобы поняли – долг у них и у всех нас. Те, кто выносил, поняли. Поняли и осознали. Эта высота для них стала точкой осознания своего долга и, может быть, своего в этом мире предназначения. И они проложили сюда дорогу, усеяли алыми звездами воронки и ячейки там, где недавно были тела павших. И лес блестит как маяками этими звездами. Может, это и есть наши маяки осознания чего-то непонятого, чего-то упущенного, чего-то, что мы потеряли или можем потерять.

(первый рубеж обороны Петрозаводска)

Вязьма

Вяземские леса, бурелом, болота, урочища погибших в войну деревень. Оставшись здесь один, ты запросто можешь представить, что находишься где-то в дикой Сибирской тайге, за сотни километров от цивилизации и людей. Но рядом Москва, рядом автомобильные дороги и живые пока села, рядом кипучая бешенная современная жизнь, а здесь тихо. Тихо и как-то торжественно грустно в этой тишине тем, кто пришел сюда с конкретной целью – вернуть из небытия подвиг и память. Вот они, следы людей, эти следы здесь – следы войны. Вернувшись из полета мысли, в тишине и прелести природы всюду замечаешь эти следы: обрывки колючей проволоки, ржавые, пробитые осколками и пулями каски, вросшие в вековые сосны стволы винтовок, причудливо изогнутые, исковерканные взрывами и дожившие до наших дней березы. Как много они бы рассказали, если бы мы могли их слышать? А, может, и можем, но не хотим? В их корнях до сих пор лежат кости тех, кто, прикрываясь их, тогда еще тонкими стволами, досылал обмороженными, негнущимися, черными от гангрены пальцами последний патрон в обледеневший ствол винтовки, отправляя смерть врагу. Тех, кто здесь защищал Москву и Россию.

Изучая материалы по Вяземской десантной операции, я думал, какой силой и волей к победе нужно обладать, чтобы, находясь в тылу врага, без прикрытых товарищами флангов, без снабжения и связи, в масштабах развернувшегося на тысячи километров фронта с миллионными человеческими ресурсами обеих сторон, всего лишь двумя тысячами солдат и командиров заставить лощеного немецкого генерала – ни много ни мало начальника Генерального штаба сухопутных войск Германии – впасть в панику, даже находясь за тысячи километров от этих болот и лесов в теплом берлинском кабинете. Он написал в своем дневнике: «Противник продолжает высаживать воздушные десанты (западнее Вязьмы). Шоссе и железная дорога все еще не очищены от противника. Положение войск 4-й армии очень серьезное! Отмечаются трудности со снабжением».

Армии, Вы слышите, целой армии!!! Армии, торжественным маршем прошагавшей Польшу и Францию, поставившей на колени Варшаву и Париж. Здесь, в этих промерзших, покрытых полутораметровым слоем снега лесах и перелесках, две тысячи советских десантников своими обмороженными кулаками выбили зубы «победителям». Как это почувствовать? Как понять? Как осознать глубину этого подвига? Просто сесть в машину и оказаться в этом зимнем, молчаливом и прекрасном лесу. Вместо водки и шашлыка взять три красных гвоздики, положить их у расколотой снарядом березы, присесть и представить. Представить в своих руках заиндевевший ствол винтовки с последним патроном, промерзшие мокрые от болотной жижи валенки на вздувшихся от обморожения, ничего не чувствующих ногах. Почувствовать хриплое в изодранном кашлем горле дыхание, потрескавшиеся, черные, сухие губы, шелест голых ветвей березы над головой, синее тихое небо, а в нем – быстро плывущие, причудливые облака. И как нож в сердце, душу и мозг – до боли лающие команды на чужом языке. Увидеть тени перебегающих от дерева к дереву солдат в чужих шинелях, на секунду увидеть хрустнувшую под тяжелым, кованым, ЧУЖИМ сапогом молодую белую березку, выстрел – и тишина! На года, десятилетия, а может быть, навсегда темнота…

Но алыми каплями крови на белом снегу, у покалеченной, но выжившей березы лежат гвоздики! Значит, там не темнота, значит, не зря, значит, помнят. Не зря гигантскими одуванчиками висели на деревьях парашюты с телами советских десантников, не зря черные пальцы досылали в винтовочный ствол последний патрон! Значит, все было не зря, и не просто так нервничал и трясущимися руками наливал себе коньяк в Берлинском кабинете немецкий генерал Гальдер. Если кто-то может это понять и представить, значит, живы люди, жива и будет жить страна. Будет, пока хоть иногда появляются красные гвоздики на снегу, здесь, у покалеченной войной березы и еще в тысячах мест по всей необъятной России.

Герои с лопатами

Осень – спорное время года, по-моему. Читая об осени у классиков, она видится мне очень разной. Если дождь, она грустно-тоскливая, задумчивая. Если солнышко решило порадовать своими пока еще теплыми лучами, она золотая, дающая надежду на приход следующего лета, будит желание его обязательно дождаться, прожив еще год.

Осень в лесу, как и любое другое время, совсем другая, чем в городе. Тишина, и только далекая автотрасса напоминает шумом проносящихся машин, что жизнь рядом. Кораблики желтых листьев, заканчивая свой полет, плавно опускаются на черные зеркала воды в воронках. Если не знать, где ты, то можно решить, что весь лес покрыт разнокалиберными озерцами. Черная вода в них гладкая, как зеркала, и листья могут целиком закрыть всю их гладь, превратив в желто-красную картину в зеленом обрамлении еще не пожелтевшей травы – картину, написанную природой, как будто вылившей на нее все свои краски. Осень – буйство красок, да, наверное, и чувств, которые рождают эти краски, при условии, что ты способен чувствовать.

Осенью даже самый заросший лес становится светлее, чище и тише. Покров опавших листьев редко выстрелит под ногой сухой веткой. И вообще не хочется идти, шуметь. Хочется сидеть на бруствере воронки и наблюдать, как оканчивают свой путь осенние листья. Вот большой кленовый лист с балетной грацией тихо и как будто нежно упал на тропинку, и взгляд потерял его в сотне тысяч таких же листьев. Вот другой, повинуясь порыву теплого ветерка, упал на гладь воды в огромной воронке и стал тихо кружить, обходя своих собратьев. Третий, сорванный плечом человека в камуфлированной куртке, упал в быструю воду ручейка, и течение унесло его куда-то вдаль, навстречу чему-то новому и неизвестному. Наверное, так и люди, повинуясь высшей силе, живут свою недолгую по меркам вечности жизнь.

Солнце, пробившись через редкую листву, бьет в глаза и вырывает из тумана мыслей о вечном. Лес сразу наполняется звуками и жизнью. Окраина Мясного Бора, просека «Эрика», железка, дорога, высоковольтка – это война. Война здесь повсюду. И те «озерки», которые непосвященного человека покоряют своей осенней милотой, – это оспины воронок, ран этой земли.

Серый рассвет с едким, будто физически осязаемым болотным туманом, который залазит в рукава мокрых и тяжелых от воды шинелей, пробирается за воротник вместе со сбитыми ветром с деревьев каплями. Лихорадочный блеск глаз из-под натянутых на них пилоток с защитного цвета звездочками. Надсадный кашель с шумом застуженных легких. Черные руки, упорно полирующие вытертый до блеска черенок лопаты. Вверх-вниз, вверх-вниз, как вечный двигатель, солдатская спина и потный пар над серыми шинельными спинами. Приближающийся рев Юнкерса, вой, разрывающий душу, и аааааахххх – вулкан грязи до неба. Лицом в стылую грязь, лопату на голову, чтоб хоть как-то защитить себя от воющей смерти. Шлепки падающей земли по парящей спине и шее. Ааааааааахххххх – в небо только уложенные рельсы и шпалы, узкоколейки. Рев проходит над кромками деревьев и удаляется, возвращая разум откуда-то из пустого желудка, куда его забил страх. Грязно-серыми призраками опять туда, к порванной бомбой артерии – и опять спина вверх-вниз, вверх-вниз, ровняя насыпь. А на других таких же спинах и плечах рельсы, шпалы, ящики с патронами и снарядами. Туда, где задыхаясь в болотах, сражается, погибает, но не сдается Героическая Вторая ударная армия. Туда – вагонетки с грузом: сапоги и ботинки, без которых гангрена и смерть. Туда – мешки с сухарями и консервами. Оттуда – черные тени раненых, скелетики маленьких старичков с глазами на пол-лица – дети окружения. Оттуда – свист и вой летящих снарядов и опять в ледяную воду воронки, и опять хоть как-то сжаться, вгрызться в жидкую, пахнущую сгоревшей взрывчаткой и болотом землю, а потом выгнать страх и строить. Отнести в еще дымящуюся воронку разорванные тела своих товарищей, уложить на наспех срубленный еловый лапник, ботинки и шинели долой – живым они нужны. Глаза с качающимися в них верхушками елей закрыть черной рукой, сломанную лопату – на лицо, чтобы белое еще человеческое лицо не марать жижей. Минута молчания, в которую каждый думает, что скоро и его час. И дальше – вверх-вниз, вверх-вниз парящими потом спинами до следующего визга или воя, или до победы, или до конца.

Их нашли одиннадцать. Одиннадцать солдат в воронках у узкоколейки. Одиннадцать тех, чьи имена теперь известны только Богу. Одиннадцать героев, чьим единственным оружием были лопаты и кирки, и они не ушли со своего рубежа, они остались на нем на долгие 75 лет. Мы, обыватели, часто видим подвиг в ярком свете блестящих штыков, пулеметных очередей. В детских мечтах подвиг всегда заканчивается блестящей победой и не менее блестящей наградой на груди. В юношеских, общим признанием твоих осязаемых заслуг и почетом. И только в зрелом возрасте лишь немногие понимают и осознают, что подвиг – это монотонная, долгая, мало кому заметная, порой грязная работа, выполненная на совесть. Работа, не отмеченная наградами и признанием, работа, позволившая кому-то просто выжить. Может быть, для того, чтобы совершить что-то по-настоящему высокое и яркое. Та работа, которую делает большинство честных и неизвестных никому людей, работа, в которой нельзя схалтурить, не доделать, бросить, убежав за чем-то более ярким и красивым. Такая работа, которую ежедневно делали большинство солдат той войны. Та, которую сделали эти одиннадцать героев с лопатами вместо развевающихся знамен и винтовок, каждый раз вставая заново на свой рубеж под обстрел и бомбежки. И не наше право судить и оценивать глубину и условия их подвигов: закрывших собой амбразуры дотов, таранивших немецкие танки и самолеты или день за днем вверх-вниз бросавших лопатами землю, подставляя парящую спину под бомбы и снаряды. Они все наши герои, нуждающиеся в нашей с вами памяти. И нам необходимо раньше осознавать, что делать работу на благо своей страны изо дня в день на совесть – это и есть подвиг.

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ!

Озеро Велье – одно из самых живописнейших мест в Новгородской области. Это огромное тихое озеро, окруженное небольшими русскими деревнями, на десятки километров раскинулось в центре России. Дикие, пустынные, песчаные пляжи, острова, заросшие сосновыми лесами, и тишина. Тишина, в которой хочется раствориться после шума и грохота города. Тишина, которую стесняются нарушать, по-моему, даже птицы, они не поют здесь, а как будто шепотом переговариваются между собой. Ровное зеркало воды как скан неба, которое отражается в ее глубине, и, глядя на горизонт, чувствуешь себя погруженным в небесную синь, находясь между двух небес: глубокого голубого сверху и его копией, блестящей на воде. А когда ты скользишь по тихой глади воды на моторной лодке, то хочется расправить руки, как крылья, и улететь в синее-синее небо, слиться с этой голубой далью и забыть обо всем, что тревожит и держит в бетонно-асфальтном, промозглом или раскаленном чреве города.

Именно здесь, в одной из деревень, живет мой товарищ – командир поискового отряда «Находка» Александр Петрович Морзунов. Нет, он не местный, он житель Москвы, ученый, в прошлом успешный предприниматель, очень умный и глубокий человек. Что заставило его убежать от московской суеты, от московского быта и комфорта в эту забытую богом деревню, куда даже нет дорог, а добраться можно только на лодке, пролетая между двумя голубыми стихиями неба и воды, я не знаю. Но, может, именно этот полет, когда за полчаса дороги можно полностью оценить свою жизнь и свои поступки в этой жизни, многое открывается совсем с другой стороны.

Знаете, а ведь будущее именно за этими деревнями и озерами. И как бы мы не брыкались – или город сожрет нас, превратив в своих бесчувственных рабов, или те, кому хватит души и воли, сбегут. Вот Саше хватило! Оставив дела, дом и проблемы в Москве, он уехал сюда и на протяжении нескольких лет руководит здесь поисковым отрядом, на собственные средства возвращает из небытия имена и судьбы павших солдат, воспитывая и поддерживая местную молодежь, даря им главное – смысл жизни и Память. Память о тех, кто остался лежать здесь, на берегах этого прекрасного озера, кто дал нам право лететь между голубых небес и мечтать, мечтать о мире и счастье, мечтать и думать на русском языке и по-русски, а не из-за зарешеченного окна подвала барского дома европейского хозяина, да именно так, а никак по-другому.

И все возгласы о том, что нам надо было пустить немцев, несущих свободу и культуру, не держаться за блокированный Ленинград, не биться с упорством обреченных под Брестом, Могилевом, Вязьмой и Москвой, и жили бы сейчас как они. Все это бред и предательство! Они – да, жили бы еще лучше, а вот мы стали бы их рабами и слугами, а многих из сторонников этой идеи, сидящих в теплых, огромных, богатых квартирах, не было бы и вовсе. Потому что родители и деды их сгинули бы в печах концлагерей, сожженных с людьми сараях и церквях! В отличие от некоторых из нас это знали точно именно те, кто лежит на берегах этого озера и в тысячах других мест нашей огромной страны. Знали и верили, что мы, их потомки, будем помнить о них и их подвиге!

А мы? Всего через 70 лет мы позволяем себе усомниться в их подвиге, подвиге тех, кто отдал жизнь за свою Родину. Мы ведь не вытерпели даже сотой доли тех лишений, которые испытало то поколение. Сидя в теплых кабинетах и квартирах, мы позволяем себе давать оценку их действиям и условиям, в которых они погибли, смеем разделять их смерти на героические и менее героические. Мы в погоне за сенсацией и «в борьбе за чистоту истории» якобы развенчиваем мифы о их героической гибели.

28 Панфиловцев!!! Презентабельный дяденька, явно переживший в жизни огромное количество лишений и положивший здоровье на алтарь истории, со страниц разных изданий вещает о развенчании «мифа» о подвиге 28 Панфиловцев. Да Бог с ним, с дядечкой! Хотя я очень надеюсь на то, что там, в синеве неба, его душа встретится с их душами, и он будет держать ответ перед ними, перед их душами. Но меня убивает реакция всех подхвативших эту «благую» весть, всех просто смолчавших и прошедших мимо. Не было? Откройте общедоступную базу погибших и пропавших без вести ОБД «Мемориал», наберите там фамилии любого из 28 солдат и командиров! Что там написано в донесениях об этих людях? Погиб 16.11.1941 года!!! Сбежал? Сдался в плен? Ушел домой??? Нет – погиб!!! Так что тогда с громко развенчанным мифом? Условия их гибели? Тогда другой вопрос: а немцы были в Москве? Да, шиш! Подавились они, подавились их жизнями, кровью и, захлебнувшись их мужеством, встали у ворот Москвы! Так в чем сенсация, которую так долго смакуют потомки погибших, которых по-другому как предателями и назвать-то нельзя?! Кто вы такие, чтобы давать оценку их подвигу?! Что значат для меня те четыре бумажки, на основании которых вы заявляете, что подвига не было???

Знаете, в чем еще парадокс ситуации? На протяжении нескольких лет общественники из Санкт-Петербурга, собрав 100 тысяч подписей жителей города и области, требуют присвоить звание Героя России посмертно Зиновию Колобанову, уничтожившему в одном бою 23 немецких танка. И, знаете, что официально ответило Министерство обороны РФ? Что офицер был отмечен за этот подвиг наградой, пусть и меньшего статута, считаем нецелесообразным изменять решения командования того периода! Точка! Все! Мнение 100 тысяч потомков – побоку. Так, а как же тогда изменение идеологии целого поколения на основании нескольких бумажек? Как же тогда возможно сейчас давать оценку условиям их гибели тогда? Что это? Черствость? Глупость? Предательство?

Я думал об этом здесь, на берегу озера Велье, потому что здесь Саша Морзунов рассказал мне о двадцати восьми неизвестных воинах. Здесь в самом начале войны по единственному мосту через протоки уходили преследуемые частями немецкой группы армий части разбитой Советской дивизии. Уходили и не успевали переправить обозы и раненых. В соответствии с боевыми донесениями, которые в условиях окружения заполнялись довольно условно, сказано, что с целью прикрытия переправы и сдерживания наступающего противника необходимо выделить взвод в количестве двадцати восьми человек. Его задача – сдержать наступление передовых частей противника на три часа и дать возможность переправить обозы и раненых, после чего мост взорвать. В следующем донесении сказано, что через ТРИ дня звуки выстрелов и взрывы гранат прекратились, взвод считать погибшим!!! ВСЕ! Ни имен, ни фамилий, ни званий – НИЧЕГО! ТРИ ДНЯ!!! Двадцать восемь солдат сдерживали группу Армий! И ничего о них – только две бумаги!!! ТРИ дня, понимая, что больше уже ничего не будет, только пропасть и темнота, ТРИ дня в перерывах между атаками смотреть на темнеющую в закате гладь озера, слушая обвалившуюся после грохота взрывов тишину. А так хочется мечтать о жизни и счастье, о любви и теплоте, понимать, что тебе осталась, в лучшем случае, ночь… О чем думали они? Знаете, о чем? О нас, детях и внуках, о нас, как оказалось, зачастую неблагодарных потомках. И о том, как мы приедем сюда, будем также смотреть на летящие по небу белые облака и думать о них, думать и благодарить за жизнь… Я думаю! А Вы?

Слушая этот рассказ, я думал о том, что, может, эти две бумажки в донесениях подвигли успешного бизнесмена Морзунова навсегда уехать сюда, чтобы посвятить себя их памяти и памяти тысяч других, чтобы здесь, глядя на спокойные воды озера в звенящей тишине, подаренной ими, думать о них. Думать и представлять себе, какими они были, эти двадцать восемь неизвестных, думать и понимать, что пока хоть один человек на земле помнит о них, они живы, не без вести пропавшие, их имена не известны, но известен подвиг!

Я и мои товарищи знаем сотни мест, где остались навеки те, чьи имена не известны. Так, может, пусть в подвиге 28 Панфиловцев, известных всей стране, а когда-то и всему миру, живет память о всех павших! А если мы будем стирать эту память, то что останется нам, на радость врагам? Ничего, пустота в душах, в умах и сердцах. Пустота, которая никогда не почувствует красоту и никогда не сможет полететь, расправив руки-крылья, между двух небес озера Велье!

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ МИЛЛИОНОВ «ПАНФИЛОВЦЕВ»

Снег укутал землю, навел порядок в лесах, болотах, полях.

Как белой скатертью прикрыл до весны рабочий стол земли, выровнял разрытые окопы и воронки, укутал болота и поля. Тихо… Стихла земля, последние поисковые отряды ушли на базы. Словно спящие звери, укутанные снегом, спят во дворах старые тягачи и УАЗы. Есть время подвести итоги сезона.

Лена Цунаева – руководитель Поискового Движения России озвучила предварительную цифру – пятнадцать тысяч в этом году вернулось с войны, пятнадцать тысяч душ обрели покой, а сотни тысяч живущих обрели историю своей семьи. Нет, мы не установили все имена, мы вернули лишь малую толику, но эти погибшие уже тогда успели породить и защитить жизнь и у них, нескольких сотен, чьи имена удалось восстановить, сегодня сотни тысяч внуков, правнуков, племянников, и они счастливы узнать об их подвиге.

В этой работе есть и наш скромный вклад, наверное, и мой лично. Но работа не закончилась, теперь архивы, поиск родственников, установление условий гибели, возвращение героев домой. Этот труд сложнее полевого. Ведь мы не историки, мы не архивисты, у большинства из нас есть основная работа, которая кормит семьи. У нас дети и внуки, которым и так остается очень мало от нас внимания.

Моя мама сказала мне как-то: «Отдавая себя мертвым, не забывай живых, которые рядом и любят тебя». Я помню, мама! Мы съезжаемся со всей страны, выпрашивая отгулы и отпуска за свой счет, атакуем архивы, чтобы постараться вернуть историю хотя бы одного человека, найденного нами на полях той войны. А чем же заняты историки? Что в это время делают те люди, которым страна, за которую отданы миллионы жизней, дала бесплатное образование? Те, кто ценой жизни простых солдат выросли, выучились, изучали историю их жизни и гибели, получали степени, сделали свои имена всемирно известными. В конце концов, те, кого само провидение поставило на защиту их Памяти. Чем заняты они?

Находясь в экспедициях там, где была связь, периодически проверяя ленты соцсетей, я не понимал, на что ученые мужи всех уровней и калибров тратят свое время, топчась вокруг подвига Панфиловцев. Что мне, простому гражданину этой страны, они хотят открыть или доказать? Что их не было? Я повторюсь, я не профессиональный историк, но мне хватает ума открыть базу данных ОБД «Мемориал» и набрать там: «Политрук Клочков Василий Георгиевич», и я вижу подлинный документ, где написано: «Убит 16.11.1941 г., д. Петелино Московской области».

Я не понимаю, что мне хотят доказать? Что их не было? Так это не так, они БЫЛИ. Они погибли за Родину, те, кто чудом уцелел, хватили лиха, так что всем нам и не снилось. Вы хотите мне рассказать, что условия их гибели были не такие уж героические? Тогда я расскажу Вам о неизвестном солдате, найденном в разбитом блиндаже у деревни Ножкино Ржевского района. У него в руках было четыре лопаты и два лома, даже винтовки у него не было, лопаты и лом были его оружием в этой войне. Ими он рыл тот блиндаж и с этим оружием в руках принял на себя горсть осколков немецкой мины и погиб, защищая свою страну. Я могу Вам рассказать о двух солдатах в Мясном бору, которые остались навеки у солдатского котелка, в котором лежало конское копыто.

Я и мои товарищи можем рассказать о сотнях тысяч солдат, чьи имена мы не можем установить, но чья смерть приблизила победу и дала нам право жить. Они что, меньшие герои? Где та мера героизма, о которой все говорят? Красивые слова, сказанные перед смертью, сожженные танки или протараненные самолеты? Вы знаете, кто-то вообще может это измерить и с уверенностью повторить слова павших за секунду до смерти? Я думаю, что последние их слова были о матерях, детях, Боге. Но от этого для меня их жертва не меньше, для меня они все Герои. Все, кто не предал, кто не склонился, все, кто погиб.

На днях, на открытии выставки «Война и Мифы», паренек лет десяти, в пока еще неладно сидящем на нем кадетском мундире с замиранием голоса, по-детски стесняясь, спросил у нашего экскурсовода Вики Петраковой: «А 28 Панфиловцев были?» И, услышав твердое: «Да, были!», облегченно выдохнул и отошел к своим друзьям. «Да, были!!!», – говорим мы!!! Были и было их двадцать семь миллионов погибших на этой войне. И мы хотим, чтобы знали о каждом. Я хочу, чтобы все профессора и доктора страны забыли о своих ученых амбициях, прекратили свои споры и подарили пареньку в кадетской форме истории еще двадцати семи миллионов героев. Я хочу, чтобы у него их было больше. Я хочу, чтобы их было больше у меня! Война и история – это не просто даты сражений, имена маршалов и командующих, историю пишут люди своими судьбами и жизнями, без них не будет истории, истории семьи, страны, мира!

Через две-три недели замерзнут болота, станет лед на реках и озерах, как проснувшиеся причудливые звери отряхнут с себя снег и зарычат тягачи и джипы. Вгрызутся в замерзший мох гусеницы и шипы колес, и мы опять двинем в лес, куда не могли прорваться раньше, где до сих пор слышна и жива война. Мы будем биться за каждое имя и каждую судьбу, мы хотим, чтобы знали обо всех… Помогите нам вернуть память о них, помогите парнишке-кадету, его друзьям и своим детям верить в свою страну, своих предков, в себя! Верните ему каждого! Не спекулируйте и не торгуйтесь у их могил – Вам не простят этого ни живые, ни мертвые! И помните: их было двадцать семь миллионов Героев, отдавших за нас жизнь!

Девочка

Весна устала подкрадываться и теперь шагает открыто по лесам и полям – буйство. Да, именно буйство зелени, красок и цветов. Листья, кажется, растут на глазах, за несколько дней лес полностью меняет свои очертания, и совсем не узнать тропку, по которой ты пробирался неделю назад. Красота – для весны это сильно узкое описание, буйство, фейерверк, вспышка чувств и эмоций весной. Мне очень жаль тех, кто не видит весну из офисов и кабинетов, почувствовать весну в городе невозможно, это суррогат чувств, усилитель вкуса типа Е. Хотя люди сами себя сделали заложниками карьеры, престижа, отказавшись жить и работать на земле…

Шлеп, чвяк, шлеп по старой фронтовой дороге, колеи, набитые еще тридцатьчетверками, полуторками и ЗИСами, а потом вдавленные глубже гусеницами тягачей поисковиков и охотников. Больше здесь мало кто бывал, потому что дотопать сюда можно только пешком или добраться на тяжелом тягаче. Мы идем вдоль реки Кересть от Ольховских хуторов к узкоколейке, по местам, где последние дни жила, боролась и погибала Вторая Ударная армия. Чвяк, шлеп, чвяк… Резиновые сапоги вминают в колею черную торфяную жижу. По военным меркам, не очень тяжелый, килограммов на 20, рюкзак на пятом километре стал нагибать вперед и тянуть плечи… Избаловались, одряхлели – все машины, вездеходы, а сейчас вот так надо. Но мы знаем свою цель, надо!

Рядом, в нескольких метрах слева, под заросшим берегом, петляя черным пунктиром темной торфяной воды среди зелени леса, река Кересть. Красиво? Нееет, счастливо здесь и тихо… Нет тут давно никого. Нет, и до дрожи в сердце жалко, что так мало людей видят и еще меньше чувствуют эту тихую, безмолвную красоту.

Чвак, шлеп… Рядом с сапогами – валенки, серые замызганные грязью, ободранные заскорузлые от грязи шинели, даже нет сил подоткнуть полы за ремень, приклады винтовок, волочащиеся по грязи. Серые от усталости лица, заострившиеся от истощения черты лиц, безумно блестящие от голода глаза, шапки, пилотки, шинели. Тонкие, бледные пальцы сжимают брезентовые лямки тощих пустых «сидоров». Лопатки, противогазы, котелки давно брошены за ненадобностью. Мы находили их валом на последних рубежах обороны. Дрожащие черные губы жадно пьют черную торфяную воду из мятой солдатской фляги. Вода стекает по седой щетине небритого лица двадцатилетнего старца. Вода – последний источник сил и жизни. Вода, а сейчас еще листва, которую можно толочь и есть, крапива, лебеда, превращающиеся в солдатский суп. А еще сотни пар сваренных солдатских ботинок, резиновые подошвы, от которых горой мужики нашли у разбитой полевой кухни, здесь в мертвом котле. Кора с деревьев, как большая удача, тухлое мясо оттаявшей, убитой еще осенью лошади. И обстрелы… артиллерийские, минометные, стригущие кусты почти вровень с землей, очереди «машингеверов».

Чвак, шлеп – вниз, в чудом проложенную в гиблой болотине ячейку, с головой вниз в трясину к спасению. Вой авиамоторов и визг сирен юнкерсов, и ааааааххххх – до небес всплеск полутонной бомбы, выстрелившей в голубое небо черным грибом вонючей жижи, и вниз, туда, в воду, в грязь с головой, чтобы хоть пальцами дотянуться до твердой родной земли, схватить ее в горсть и попытаться прильнуть к ее родной груди. Ааааааа ааахххх – и выбрасывает назад, туда, к грохоту, огню и вою… А потом опять – чвак, шлеп, чвак… Валенки, промокшие насквозь, весом пудовым на синих тонких ногах, а рядом – солдат, на ноги надеты противогазные маски, его нашли несколько лет назад на просеке. Мимо – зеленые кроны деревьев и голые на два метра, с объеденной корой, стволы деревьев. Глаза безумные, черные от ужаса, тоски и боли, черные, как дула пулеметов, как тьма черных воронок, глаза раненых – им не уйти, они останутся здесь навсегда, их добьют боль, голод и, как избавление, «гуманные» пули «освободителей» при зачистке котла. Их прямо с обвалившихся нар долго будут собирать поисковики первых «Вахт памяти» на госпитальной поляне.

Чвак, шлеп, чвак… Винтовка тяжелей и тяжелей, морось с неба, вода внизу, целое царство воды, сверху – холодная чистая прозрачная, снизу – черная, как бездна тьмы. Машины, полуторки, зисы, эмки выстроены в колонны, водители разливают остатки бензина, полбака на машину – таков приказ. Они так и будут стоять здесь десятилетиями с разорванными гранатами подрывами картерами двигателей после неудачной попытки прорыва. А водителей их будут находить с винтовками в руках, погибшими на последних рубежах армии. Тенями солдаты, мимо машин, полки, ставшие ротами, батальоны, ставшие взводами, с сержантами во главе. Офицеров нет – выбило, их поднимали в воронках и траншеях там впереди на рубежах, погибших в атаках прорывов и потом при сдерживании танковых атак. Серые тени, черные лица, черные глаза, винтовку бросить нельзя, бросить – не выйти, даже не попытаться разорвать кольцо, предать умирающий, такой же черный от голода город, к которому рвались, рвались из последних сил солдаты забытой, героической, преданной и оболганной Второй Ударной!

Что вынесли они, разделив трагическую судьбу не сдавшегося, замершего в голодной судороге Ленинграда? Замершего, но не сдавшегося, своими ослабшими мышцами заводов и фабрик, только волей Ленинградцев, выпускающих из цехов танки, орудия, минометы, гранаты. Воля эта передалась сюда, где насмерть стояла геройская армия, солдаты болотного фронта. Чвак, чвак… За серыми шинелями – темный хвост: драповые пальто, пуховые платки, юбки и такие же черные лица, бешеные глаза, женщины, старики и… дети. Много исхудавших, маленьких старичков – вперед, туда, за армией, в прорыв. Сзади – «освободители» из полицейских дивизий и «миротворцы» из СС «Мертвая голова». Черная стена надвигается – и вой. Вдруг на весь черно-серый строй – вой, нечеловеческий, дикий, посреди черно-зеленого расстрелянного леса – вой. Женщина, выйдя из толпы, на руках несет тело, тело своей дочери лет пяти, в детских аккуратных ботиночках, как в пустом стакане болтаются, словно спички, худые ноги, ручки, истощенные до состояния ивовой веточки, тонко висят вдоль уже освободившегося от мучений тела.

Вой, тишина, серые тени, голодный блеск сменяется огнем ярости в черных глазах, как в домне, черно-красным огнем ненависть, злоба, жажда мщения. Ящик от снарядов, воющая мать, серые тени солдат с пылающими красным огнем глазами, щелчок бойков, патроны беречь – врагу. Вперед, в прорыв, мешки долой, под дерево, винтовки, патроны и гранаты, безумный вой в спину, как кнут между плеч. Ее нашли под молодой сосной, девочку лет пяти, на старой фронтовой дороге прорыва в снарядном ящике, в аккуратных детских ботиночках. Убитую снарядным осколком, разорвавшим хрупкое детское тело. Железо не выбирает возраст, пол, цвет кожи, разрез глаз. Нашли Саша и Света Орловы, наверное, самые чистые люди в Долине Смерти. Ее перезахоронили другие чистые люди у старой узкоколейки, у нее есть достойный памятник – небольшая фигурка девочки в аккуратных детских ботиночках.

Мы к ней шли и придем еще. Жаль, что другие не приходят. А ночью – костер, старый закопченный солдатский котелок с самым вкусным лесным чаем из Керести. После дневной гробовой тишины – соловьи, всю ночь, для тех, кто здесь остался навсегда, для маленькой девочки, которая осталась одна здесь, и как награда для тех, кто пришел к ней, помнит о ее жертве и муках. Тихий шелест темной воды, звезды, костер, соловьи… А где-то буквально в двухстах километрах сверкает огнями огромный красивый город, который спасли солдаты «болотного фронта» и маленькая девочка.

ДЕНЬ ПОБЕДЫ…

11 мая. Тишина в лагере поисковиков. Робкое в этом году весеннее солнце, как бы стесняясь, выглядывает из-за туч. Темные, тихие воды лесной речушки, мне кажется, специально, чтобы сохранить, обтекают воронки от снарядов и несут на своих волнах редкие солнечные блики. Зелени почти нет. Плакучие прибрежные ивы только-только, робко, как будто пугаясь темной, еще очень холодной воды, трогают ее зелеными листочками, словно детскими ладошками. Тишина… Шелест сухой, золотой от солнечного света, выбивающегося из свинцовочерных туч, прошлогодней травы. Я был здесь несколько дней назад. Дым костров, ливень, не успевающая просохнуть грязная одежда у костров, палатки, тенты, навесы из старых баннеров, люди. Много людей из Питера, Москвы, Тамбова, Челябинска, Чувашии, Башкирии, других городов – вся Россия.

Здесь, перед Днем Победы, открыла свой фронт и продолжала свою битву за свою, за нашу Память. День и ночь, в снегу и под дождем, рыла, искала, бродила здесь по болотам и перелескам. Сверху вода, снизу вода, иногда уже не понимая, где ее больше, синими руками черпала из глины и жижи свою память, своих солдат. Трясущимися от холода и счастья детскими руками передавала, от восторга забыв про холод и слякоть, взрослым найденную в сгнившем кармане капсулу медальона с солдатской судьбой внутри. Здесь, это другая Россия, наивными, восторженными, голубыми девчачьими глазами из-за плеча взрослого мужика в грязной камуфлированной куртке, вечером под шум генератора, разворачивающую капсулу судьбы. С надеждой, восторгом и трепетом смотревшую на краешек показавшейся, скользкой от воды и времени бумажки. И здесь же, в тишине, ночью, одна у темной реки навзрыд плакала от того, что не смогли прочитать записку… А потом, охрипшим от слез и подступившей простуды, под расстроенную от вездесущей сырости гитару, еще подростковым неокрепшим голосом пела о войне, о судьбах, о жизни, и голос этот становился крепче и тяжелей, как набат. Его пока не слышат, но я надеюсь, что здесь, в муках и чужой боли, рождается новая страна, новая Россия, как девчонка-подросток с русыми волосами и чувствующими, живыми и все понимающими глазами.

Сейчас здесь тихо. Только вырыты заново в полный профиль старые солдатские окопы, разложены на брустверах их ржавые гранаты и каски, не увезенные в музеи искореженные винтовки, котелки и каски. В золотой траве, золотом песчаных брустверов, они блестят, как золотые дороги. Тишина… Кажется, ушли на секунду солдаты, оставив свой нехитрый скарб, и ушли. К реке обмыться после солдатского труда и попить студеной, черной торфяной воды, и вот-вот вернутся в тишине. Соберут свои пожитки и… сядут опять в окопы? Или уйдут в даль по своим выплакавшим уже семьдесят лет назад глаза домам? Или тем, кто сейчас заново выкопал эти окопы, пацанам и девчонкам России, опять придется в них сесть с автоматами в руках? Мы, взрослые, это должны решить. Решить сейчас, не через день, год или потом, а именно сейчас! Что мы хотим им сказать? Чему хотим научить? Вспоминать о них, о павших и еще пока живых солдатах, за неделю до 9 Мая и два дня после? Вспоминать о девчонках и мальчишках, неделями черпающих синими, трясущимися от холода руками НАШУ с вами память из российских болот, когда нам прикажут и для отчета?

Или мы сами, взрослые, наконец вспомним, что жизнь одна, что нет в гробу карманов, что смерть придет за каждым из нас, что мы здесь, на этом свете, гости, что, может быть, там, на границе черной земли и голубого неба, куда темной дорогой утекает безымянная лесная река, имя которой, может быть, Время, с нас спросят. Что, может быть, наш ад – это после смерти сидеть на облаке и смотреть, как наши с вами дети и внуки будут рвать бульдозерами и взрывчаткой могилы наших отцов и дедов, потому что мы с вами их не научили помнить, сострадать, любить свою землю. А мы в этот момент, может быть, будем биться в беззвучном крике и пытаться бесплотными руками остановить их, не видящих и не чувствующих нас и нашей боли. А может, сейчас мы не чувствуем их? Может быть, и они кричат нам, а мы не слышим? Может быть, потом мы будем оборачиваться со своего облака к ним, Выше, и умолять остановить наших детей, а они просто презрительно отвернутся от нас, уйдут в свою вечность, в свой рай, который они заслужили своими жертвами и своей болью, тогда, на той войне. И сейчас здесь, на Земле, своими муками после смерти, которые доставляем мы им, не слыша и не чувствуя их боли и их мольбы о Памяти… Мысли…

Может быть, и не так, может быть, все у всех будет, как тут, хорошо, с машинами, домами и ваннами с шампанским, а может быть, и нет! Может быть, будут проклятия потомков, заново сидящих в окопах своих прадедов, и Вечное презрение преданных и проданных предков… Жизнь одна. Стоит ли проверять?

Деревня

Я – деревня. Люди говорят, что мертвая, и на их картах я обозначена каким-то липким словом «урочище». Но я не мертвая, я раненная. Раненная, но не убитая. Лес – мой давний соперник и беспокойный сосед почти забрал мои поля и луга, засадив когда-то тонкими, а сейчас уже стройными, березками и елками. Дивная, шелковистая, как чистые девичьи волосы, трава моих заливных лугов, которую раньше на заре выходили косить крепкие бородатые мужики в простых холщовых рубахах, эта трава превратилась в страшный, непролазный бурьян. Река – моя давняя подруга и кормилица, весной заливавшая своей черной, но чистой водой эти луга, отгородилась от меня кустами и ивами, будто спрятавшись от людей, боясь что и ее они убьют. Ее и не видно теперь.

Деревья и кусты надежно укрыли ее от чужих глаз. Мои, некогда шумные, такие ровные и красивые улицы с крепкими срубами живых домов давно поросли полынью и бурьяном. Дома разрушились и бревна их исчезли. И только редкие, как старые солдаты, одичавшие яблони и груши остаются мне верны, и несут свою службу, охраняя мои, почти стершиеся, границы. Они, да старая кирпичная церковь без куполов и колоколов, разрушенная в ту последнюю войну, ту самую страшную, смертельно ранившую меня и тысячи других деревень в России, Белоруссии и на Украине. Они дают мне ниточку жизни. Церковь укрыл лес, засадил по периметру тонкими стволами деревцев, словно понимая, что даже он дикий, необузданный, как сама природа, должен спасти и сохранить это место для людей.

Меня убивали не раз. Много веков назад, когда только пришли сюда люди. Они остановились на обрывистом, красивом берегу реки, стали корчевать лес, строить дома. Отложив мечи и луки, сняв тяжелые стальные рубахи, они своими мозолистыми руками ровняли отвоеванную у леса землю и сеяли хлеб. Дым печных труб наполнился запахом этого свежего теплого хлеба, и во мне зародилась жизнь. По моим улочкам стали бегать босоногие, шумные и веселые дети. Женщины с распущенными светлыми волосами полоскали на свежеструганных мостках в реке белье и пели красивые, тихие песни. На холме у ручья появилась церковь с резными наличниками, деревянными, крытыми дранкой куполами и тихим, торжественным звоном колоколов.

А потом появились они. Ворвались на низеньких лошадях на мои улицы черной волной. Даже летом ни были одеты в звериные шкуры и коду, напоминая диких зверей. Почти все мужчины погибли в бою у церкви, у частокола. Женщин, многие из которых брали мечи из рук погибших мужей, тоже убили. Других, связав веревками и выстроив в колонны, угнали на чужбину в рабство, и они не вернулись. Церковь и дома сожгли с гиканьем и улюлюканьем, кружа на своих приземистых лошадках вокруг огромных костров. А небо, глубокое, синее небо, стало черным. Потом наступила тишина, и только небо плакало дождем, охлаждая мою горячую от ожогов пожарищ землю. А река несла в своих водах тела моих жителей.

Лишь немногих тогда укрыл лес, и они вернулись. Собрали тела погибших, похоронили их и с упорством, достойным уважения даже природы, стали восстанавливать меня. Они построили каменную церковь с горящими золотом куполами, построили новые, еще более просторные дома и сделали широкие улицы. И снова золотом загорелись хлеба на полях, заблестели изумрудные луга у реки, и поплыли над рекой девичьи песни, детский смех. Только на окраине, у леса, появилось кладбище, куда часто ходили люди и поминали тех, первых погибших от рук врага, но не сдавшихся своих предков. Так мирно текли годы, десятилетия, столетия. Дома стали двухэтажные, появились мощеные камнем дороги и деревянные тротуары. Через реку перекинулись два моста, у леса люди отвоевали еще земли, где паслись большие стада и росли хлеба. Выросло новое здание, и его назвали «Школа». Туда ходили в основном дети, и их веселый задорный смех звучал в этом районе.

А потом была новая орда. Сначала ушли мужики. Воем и слезами у околицы их провожали женщины, а дети тихо молчали, враз превратившись в маленьких старичков. А потом пришли чужие – с длинными ружьями, саблями, в высоких шапках с притороченными к ним перьями. Они, как любая орда, говорили на десятках разных языков. Разномастной, разноцветной и разноголосой волной они затопили мои улицы. Врывались в дома и выгоняли на мороз женщин, детей и стариков. Рубили на дрова яблони и груши. Извели небогатую, после ухода мужиков, скотину. Пожилого сельского священника, пытавшегося остановить их, выносящих из храма старые иконы с суровыми ликами святых, походя, как бы между делом, зарубили саблей. Его тело два дня лежало на крыльце разоренного и сожженного храма. А белые, седые волосы играла морозная вьюга. Но и эта орда сгинула, сошла как весенние воды реки. Канула в небытие, вытянулась колонной и растворилась в лесу.

Вернулся кое-кто из мужиков. Убитого священника похоронили у церкви, его могила и сейчас там, укрытая тихими ивами. Восстановили храм и опять над рекой и полями полились колокольный звон и детский смех. Жизнь текла. Иногда также с воем провожали куда-то на войну мужиков. Немногие возвращались. А те, что приходили, – смотрели на все пустыми, стеклянными, страшными глазами. Многие из них были без рук и без ног. И не устроившись в трудном крестьянском хозяйстве, пили самогон и буянили, с дракой вымещая на других черную злобу, или, собрав нехитрые пожитки, уходили в город. Менялись флаги над зданием старосты. Церковь то закрывали, то открывали. Там то молились, то смотрели кино. Но она так и оставалась местом, где собирались люди. Веселый парень провел какие-то провода и, повесив странную черную штуку, включил бодрую музыку – теперь все жители мои вставали утром с боем далеких Московских курантов. По улицам, раскинувшимся уже на добрый десяток километров вдоль реки, пылили грузовики и тракторы, раздирая летний зной своим тарахтением и гудками.

Школу расширили, пристроив к ней еще одно двухэтажное крыло, и детская ватага уже напоминала по численности и составу половецкую орду, налетавшую по ночам на сады и огороды. И я была счастлива. Счастлива вместе с моими жителями – радовалась каждой свадьбе, каждому рождению нового своего малыша, как его Родина и его мать.

Но земля наша не дает покоя, наверное, всем ордам. И вот у черного репродуктора собрались все жители и опять взрывом прогремело: «Война». Опять завыли бабы, опять мужики, парни и даже старики и девушки грузились на машины, и исчезали в пыли и ветре войны.

И опять неслось над околицей: «Я вернусь, мама!» И опять пришли они! Они как единый слаженный механизм, одетые в форму одного цвета, с одинаковыми горшками стальных шлемов на головах. С орлом на груди, держащим в лапах паука свастики. С одинаковыми пустыми, стеклянными глазами. Они даже двигались одинаково, выбивая из-под ног повешенных в первый же день раненых солдат и женщину, укрывшую их, учительницу моей школы, табуретки. Они одинаково хладнокровно стреляли и в собак, верно стороживших дома своих хозяев, и в маленького ребенка, бравшего воду у колодца, который они назвали своим. С четкостью и безразличием машин они загоняли в колхозную ригу моих жителей и сжигали их заживо, после того как мать застреленного у колодца мальчика бросила гранату в дом, где жили их солдаты. Также механически, четко и без эмоций они сжигали мои дома, также как тысячи лет назад это делали кочевники, но молча, механически, без эмоций. И я поняла: эта, движимая не животным порывом, а точным и четким расчетом, орда самая страшная. У нее нет эмоций, она пришла жечь и убивать, не терзаясь сомнениями, и дотла. Они ушли, и остались стоять черные останки печей и белеть, среди углей домов и риги, человеческие кости.

Потом через меня прокатился фронт. Заросшие пепелища домов испахали окопами с обеих сторон моей главной улицы. Снарядами и бомбами изрыли мои поля и луга. Нашпиговали землю железом так, что в ней не осталось места для зерна. В развалинах церкви наши русские солдаты насмерть дрались с серыми безликими людьми, и я увидела их первые эмоции – это был страх. Дикий, безудержный страх преступника перед правосудием, у которого одно наказание за его грехи – смерть. А потом, когда по моим сожженным улицам шли колонны бойцов, я видела, как один из них – пожилой солдат, бывший мой житель, обнял чудом уцелевший остов печи своего дома. Тихо набрал в кисете горсть пепла и молча встал в строй и ушел туда, на запад, откуда уже дважды приходила орда. И там еще долго гремели пушки. А моя земля, сожженная, изодранная железом, отдыхала. В наступившей тишине я ждала, когда вернутся люди и, как сотни лет назад, начнут восстанавливать свои дома…

Но они не пришли. Наверное, последняя война уничтожила всех и оборвала все концы и дороги к своей земле. Они затянулись так же, как сначала затянулись травой и лесом воронки и окопы. Заросли кустами, а потом и лесами дороги, ведущие к моим околицам. Лес восстановил все свое, с таким трудом отвоеванное у него людьми. Спрятал под зеленым навесом и травой могилы сельского кладбища. Могилы тех, кто дал жизнь этой земле и боролся за ее свободу в далекие времена. А у тех, кто лег в мои поля в последнюю войну, не было могил. Долго их кости белели на склонах воронок и траншей. Пока лес не прикрыл и их. Лес сберег только руины церкви. Может, он тоже хочет дать людям шанс вернуться? Может, и он решил сохранить для них хоть какой-то маленький путь к родной земле?

В тишине, теперь в мире с рекой и лесом, под голубым небом, я много думаю о том, что было бы на моих улицах сейчас, если бы не войны. Какой красоты и совершенства достигли бы мои дома и улицы? Какой бы сейчас огромной была моя школа? А может, и не одна? Если бы все мои жители, погибшие во всех набегах и войнах, остались бы живы и прожили бы свою жизнь в мирном труде, давшие бы этой земле потомство. Какие бы невиданные машины, придуманные ими, оставшимися в живых, колесили бы по моим асфальтированным улицам или бороздили бы синее небо над моими каменными домами? Или мчались бы к далеким звездам в ночном небе над моими бескрайними полями? Но орды чужих людей убили их и смертельно ранили меня.

Я умираю! Я – русская, белорусская, украинская деревня, сожженная войной! Спасите меня, вернитесь к берегам моей тихой реки, здесь до сих пор могилы Ваших предков. Работайте, и земля Вас прокормит. Дайте мне жить, и над золотыми полями с хлебом снова полетят колокольный звон и детский смех. И еще, знайте – Мир на этой земле возможен только тогда, когда Ваша страна будет такой сильной, что все ее соседи будут до ужаса бояться подойти к границам этой страны с оружием в руках. Помните, они никогда не простят Вам мужества, величия и милосердия Ваших предков. Будут всегда завидовать Вам, будут пытаться очернить Ваше прошлое, отобрать и извратить Вашу веру. Будут пытаться заставить Вас предать могилы Ваших предков и память о них, чтобы забрать Вашу землю и сделать Вас рабами. А сделать это куда проще, расселив Вас по муравейникам городов, разделив экранами компьютеров и смартфонов, заменив истинные эмоции и чувства виртуальными, навеки оторвав от корней и могил предков, от красоты родной земли.

Доброволец

Осенний лес тих. Он засыпает после летнего буйства. Он почти готов к долгой, сонной зиме. Ватаги птиц вывели потомство и улетели на юг. Бабочки и стрекозы исчезли, отгуляв свой короткий трепетный век. Только трудяги-муравьи снуют между опавшими листьями – спешат дотащить последние припасы и закупоривают свои дома к длинной зиме.

Лес засыпает, и мягкий разноцветный ковер опавших листьев скрадывает, глушит редкие теперь звуки. И холодное солнце теперь – просто дневное светило. Оно не способно согреть бредущих по лесу странных людей. Их серые лица покрыты черными, въевшимися в кожу точками – порохом. Серая щетина на щеках, хриплое прерывистое дыхание – от клокочущих простудой легких. Стальной блеск одинаково серых глаз. Грязные, с рыжими прожженными дырами, шинели. Черные, засаленные воротники гимнастерок. Ремни с полупустыми подсумками – отвисшие, сбившиеся на животы, застегнутые на пробитые в коже свежие дырки. Наверное, по этим ремням, как по годовым кольцам на деревьях, можно отмечать страшный путь солдатской судьбы – отступления.

Не таясь, хрустя сломанными ветками, люди несут через засыпающий лес свою драгоценную ношу – зеленый кокон плащ-палатки. Кокон этот, облепленный прелыми листьями, пристроен к сломанным стволам молодых березок. Оттуда, из глубины черного провала, как из пещеры, из амбразуры грязных, в черной крови бинтов – взгляд стальных глаз. В нем не отражаются голубое небо и блеклое солнце. В нем – черная боль и ненависть. В нем, как в зеркале, – последний бой дивизии народного ополчения.

Алексей Прокофьевич Панченко… Старый, по меркам войны, солдат. Сорокалетний. Он помнил, как девятнадцатилетним пацаном-добровольцем ушел на фронт своей первой войны, Гражданской. Ушел, потому что не мог тихо сидеть в своем доме на окраине любимого города, Москвы. Ушел воевать за счастье народа – своего народа. Закончил войну и вернулся, чтобы строить и поднимать то, что война разрушила. Его город зацвел, и о городе заговорил весь мир.

Любимый город брал свое начало с тихого маленького домика на окраине. Любимый человек в этом доме – жена. Свое спокойное счастье он черпал из взгляда ее всепонимающих бездонных глаз. За это тихое счастье он и воевал тогда, в Гражданскую. И, сидя на залитой летним светом веранде у сверкающего, в медалях, самовара, купаясь в любимых тихих глазах, в которых отражалось солнце, он понимал, как был счастлив.

Потом по брусчатке Москвы снова зачастили дробью, ударили слаженным тактом ботинки и сапоги. Он смотрел на уходящие шеренги и понимал, что и ему пора. Разномастными были эти шеренги – в черных ватниках, в пижонистых профессорских пальто, в старых кавалерийских шинелях. В кепках, в пилотках, в буденовках. Он смотрел на лица уходящих – веселые и серьезные, глубокие или немного бесшабашные – и понимал: ему тоже пора.

Жена тихо и немного покорно вздохнула, посмотрела ему в глаза и собрала нехитрый солдатский скарб. Быстро собрала – как будто «сидор» все эти годы ждал за дверью: «Доброволец… Разве удержишь его? Где там…».

Сейчас, в лесу, проваливаясь в морок боли, скрипя зубами так, что, казалось, еще немного – и они скрошатся в пыль, он вспоминал. Вспоминал, как у маленькой Вязьмы остался цвет Москвы. Как в стрелковых ячейках, близоруко щурясь слезящимися от напряжения глазами в прицелы винтовок, длинными музыкальными пальцами дергая стальные их затворы, лупили по серым чужим цепям мальчики: скрипачи и пианисты. И как навсегда исчезали они в кустах минометных разрывов, хоронивших в черной земле вместе с их телами ненаписанные великие произведения. Как под блестящими гусеницами черных танков оставались никогда уже не изобретенные мощные красивые машины и лекарства от страшных болезней. Вот в огненном смерче навсегда оборвалась великая поэма. Это ее автор, близорукий очкарик, студент-филолог, со связкой гранат бросился под те самые блестящие гусеницы. Дал ему, добровольцу Алексею Панченко, миг, чтобы сменить позицию и длинным росчерком пулеметной очереди проредить строй в грязно-зеленых куртках с закатанными рукавами.

…А потом вспышка и темнота. И теперь – качающиеся в такт шагающим голые ветви берез над головой. Это последние из их взвода несут его на себе. К дому несут, к Москве – к жизни и свету. Только сможет ли он жить теперь так же спокойно, как до войны?

Они вышли. Вышли и вынесли его. Были долгие операции и месяцы госпиталей. Было ликование и горькие слезы радости, когда в палату вбежала молоденькая девчонка-санитарка и включила «тарелку» репродуктора. Из динамика, чеканя слова – так же, как летом по брусчатке мостовой солдатские ботинки печатали шаг, – понеслось: «Поражение немецко-фашистских войск под Москвой. Срыв вражеского блицкрига». Он плакал, понимая, что все было не напрасно. А слезы его были горькими из-за несбывшихся надежд – тех, кто навсегда остался под Вязьмой.

Потом опять была война. И была первая, главная солдатская медаль – «За отвагу». Медаль была для него общей – на всех, оставшихся под Москвой. Были бои и трупы врагов. Были сожженные русские и украинские деревни. Он первым поднимался в атаку, чтобы своими руками дотянуться до тех, кто там, под Москвой, растаптывал своими кованными сапогами ненаписанные книги и картины. Был главный солдатский орден Славы.

А потом был последний его бой – в Закарпатье. Бой, где он снова первым поднялся в атаку. И, вместе с десятками своих товарищей, остался на склоне неизвестной «высотки». Последнее, что он увидел, – ее губы и ее глаза. А оттуда, из глубокой тишины неба, ему протянул руку и робко улыбнулся, глядя своими чистыми, огромными в очках глазами, студент-филолог, оставшийся под Вязьмой. Улыбнулся и сказал: «Пора!» Чтоб дочитать ему свою поэму?

За этот бой была еще одна медаль, и тоже «За отвагу». Но она так затерялась, вместе с тысячами других неврученных наград, в сейфах больших кабинетов. Да и не нужна она ему больше, медаль…

Долгий путь домой – по родной стране, вдруг оказавшейся разрезанной непонятными ему границами. Он вернулся туда, откуда уходил. Но дома с яблонями уже не было. И ее тоже больше не было. На месте их дома вырос красивый большой музей, с вечным огнем и памятниками. Памятниками им – оставшимся на фронте и вернувшимся.

Гроб с его останками внесли на руках в красивый зал мужественные солдаты из роты почетного караула. И люди в зале склонили головы над его прахом. Он смотрел на них сверху – высокий стройный мужчина в выбеленной дождями и ветром гимнастерке с двумя медалями «За Отвагу» и орденом Славы на груди. Обнимал за плечи немолодую, но еще очень красивую женщину, склонившую ему на плечо голову. А рядом с ними, смущенно улыбаясь, стоял молодой парень в смешных круглых очках и в белой рубашке. И тихо читал им свои стихи.

Для справки:

ПАНЧЕНКО АЛЕКСЕЙ ПРОКОФЬЕВИЧ, 1899 г. р.

В 2016 году останки были обнаружены украинскими поисковиками в Ивано-Франковской области (Украина). Имя удалось установить по медали «За Отвагу».

Информации было немного: Алексей Прокофьевич Панченко ушел воевать ополченцем 6 июля 1941 года, был защитником Москвы, тяжело ранен в боях за Москву в октябре 1941-го, в июле 1942-го вернулся в строй, воевал на Первом Украинском, награжден орденом Славы III степени и медалью «За Отвагу». Великая Отечественная была для Алексея Прокофьевича не первой войной – он воевал и в Гражданскую. Известен был адрес жены Александры Федоровны: Москва, Ленинские горы, Рублевское шоссе, дом 19, квартира 9. Именно поэтому родственников первоначально искали в Москве. В рамках проекта «Дорога домой» прах героя был доставлен в Москву. 9 декабря прошла торжественно-траурная церемония передачи останков Героя представителю Поискового движения России Антону Торгашеву в Музее Великой Отечественной войны в Москве. Пока решался вопрос о захоронении Героя в Москве, наши друзья и коллеги из журнала «Военная археология» продолжали работу в архиве.

Эта работа дала результаты, и сегодня мы знаем, что ПАНЧЕНКО АЛЕКСЕЙ ПРОКОФЬЕВИЧ, 1899 г. р., уроженец станицы Родниковская Краснодарского края. Алексей Панченко из крестьян-бедняков, участник Гражданской войны – был бойцом Первой конной армии Западного фронта с 1918 по 1922. После войны вернулся в родную станицу и занялся понятным и привычным сельским трудом.

Алексей Прокофьевич прошел путь от коммунара (рядового члена сельхозкоммуны) до председателя сельхозартели «Красная Нива».

В 1932 году он перебрался в Москву, стал рабочим. А в 1941 году ополченцем ушел на фронт. В декабре 1943-го вступил в партию. В мае 2018 года были найдены родственники Героя в Краснодарском крае и в Ленинградской области. 22 июня 2018 года состоялась торжественно-траурная церемония захоронения в родной станице.

Долг. Похоронная команда

Солнце в зените. Жара дрожащим маревом поднимается от дорожной пыли и, ломая солнечные лучи, создает нереальную киношную картинку вдали. Дорога, разбитая сотнями, тысячами пар колес и лентами гусениц, петляя, бежит вперед к фронту. Поле слева придает картине еще больше заброшенности и потусторонности. Лунные кратеры воронок. Изломанные полосы траншей, ходов сообщения, отсечных позиций, разбитые снарядами и минами накаты блиндажей и землянок, сломанными ребрами бревен торчат в осыпи земли. Обрывки колючей проволоки, спирали Бруно. Разноцветные провода оборванных линий связи, как перерезанные нервы, наши, немецкие. Черные глыбы подбитых танков и бронемашин. Только по силуэтам можно определить, где чей – все они черные. Развороченные лафеты орудий раскинутыми ногами станин в небо. Россыпи потускневших гильз: от огромных артиллерийских до маленьких пистолетных – песком войны покрывают землю.

Поле боя. Тишина. Дрожащее марево. И запах. Тяжелый трупный запах в дрожащем мареве. Липкий, удушающий запах смерти. Вонь сгоревшего пороха и взрывчатки, горячей земли и сгоревшей резины. Запах металла и запах разлагающихся, сгоревших, разорванных железом человеческих тел. По дороге, опустив голову, трофейный хромой артиллерийский битюг тащил скрипучую, трофейную же повозку на резиновом ходу. В повозке, на куче лопат сидели пожилые солдаты в выцветших почти до бела гимнастерках. Рядом с телегой прихрамывая, но с прямой как стена спиной, в которой читалась явно довоенная строевая выправка, шел старшина. Одинокая медаль «За Отвагу», на старой прямоугольной колодке. Лицо старшины тоже было похоже на лицо войны. Правая сторона лица была обожжена, глаз закрыт черной повязкой. А левая была лицом молодого человека с очень взрослым, как будто присыпанным пеплом, взглядом. Он горел в танке в самом начале войны под Белостоком, когда их полк, тающий каждый день на глазах, сдерживал немецкие орды у границы, когда он и его товарищи на летящих факелами легких БТ таранили немецкие танки, чтобы хоть на секунду остановить их железную лаву. Потом долгий путь из окружения. Ему повезло. Его вынесли. Вынесли незнакомые люди. Нашли обгоревшего на таком же поле и понесли. Санбат, мечущейся с позиции на позицию дивизии. Санпоезд с ревом гудка паровоза, воплем воющий о воздушной тревоге. Дыры от пуль и снарядов «мессеров» в крыше. И тихий тыловой госпиталь. Затем приговор «не годен к строевой» и как чудо, случайно нашедшая его в госпитале медаль. Она ли или присыпанный пеплом войны взгляд единственного глаза чудом уцелевшего человека, навсегда изуродованного войной, смогли убедить главврача госпиталя? Его оставили в армии. Направив в тыловую часть, а оттуда он ушел на фронт, сюда, в похоронную команду. Идти ему было некуда. Родная деревня под немцем. Все его подчиненные различались только возрастом, а судьбы у всех почти одинаковые.

Покалеченные войной, физически и морально ей недобитые, они хоронили убитых. Как могли, отдавали им последнюю человеческую дань. Последний долг. Скрипнув, телега остановилась у передней траншеи. Солдаты слезли, разобрали лопаты. Старшина рукой с кожаным протезом-перчаткой показал на пупок лысого бугорка у края поля: «Там, мужики. Там им посуше будет и людям повиднее!». Часть ушла копать могилу, часть похоронщиков разбрелась по полю. В звенящей тишине началась скорбная работа, прерываемая лишь редкими разговорами занятых делом людей: «Вишь, как лейтенанта раздуло, дня три на солнце, аж ремни врезались»; «Смотри, вон из люка мехвод выпал. Да вот так его скукожило, от огня тело усыхает»; «Блиндаж раскапывать надо, вон нога в офицерском сапоге торчит».

На закате они собрались у свежезакопанной могилы. Черным прямоугольником еще невысохшей на солнце земли, протянувшейся через весь пригорок, и молча постояли у ног погибших, потом сели у солдатского стола. Пару банок тушенки, обшарпанная алюминиевая фляга с медицинским спиртом, луковицы, хлеб. Старшина наполнил кружки. Одну закрытый черный кусок хлеба поставил на могилу. Им теперь на всех одной хватит. Сто два человека и их живущих десять. Одно белорусское поле и сто две жизни. Вспомнят ли о них? Будут ли внуки стоять у этой могилы через сто лет? Он не знал. Выпили не чокаясь. Хрустнули луковицами, а глаза были сырые. Огненно-красный шар солнца. Красные, в отблесках последних лучей, лица. Красная, как кровь, водка в солдатских кружках, присыпанные пеплом глаза.

Тонкая детская ручка нежно гладит щеку старика. Щеку, изувеченную ожогом войны. С любопытством и страхом детские глаза заглядывают в неживой, смотрящий в одну точку стеклянный глаз. «Больно деда?» – «Да нет, маленькая, уже давно нет!». Из другого, присыпанного пеплом, живого глаза слеза – по руслу морщин, на вытертую до зеркального блеска, одинокую медаль «За Отвагу!».

– Деда, а ты Герой?

– Что ты, милая. Я солдат.

– Ну ты же воевал?

– Да нет, родная, я людей хоронил, как мог, по-людски чтоб, по-человечески. Долг за себя и за тебя им отдавал.

Старая, заросшая дорога. Деревья, склонив кроны, как туннелем, закрывают ее от голубого неба. Тишина. Ржавые остовы разбитых машин. Сгнившие доски торчащих тут и там зеленых ящиков. Обрывки рыжей, скрюченной колючей проволоки. Молодой мужчина в серой кепке и черном ватнике. В высоких охотничьих сапогах с мелкими кругляшками резиновых латок. За ним пожилая женщина. Тоже в резиновых сапогах и такой не уместной в этой глуши городской одежде. Затянутая изумрудной ряской черная от болотной воды воронка. «Здесь он. С краюшку вон, у пенька лежит. У него я медальон нашел», – обернувшись к женщине говорит парень. Женщина, не обращая внимания на грязь и болотную жижу, встает на колени. Полы чистого бежевого плаща погружаются в черную воду. Трясущиеся руки, по-собачьи быстро рвут, отбрасывая мох. Стрелянные гильзы, бронзовые карандаши гранатных запалов. Черные полоски веточками – ребра. Пуговка на истлевшем кармане и луковица мигнувших серебром часов. Выдох, будто вся земля выдохнула разом: «Сынок!». И стон, стон, в котором долгие месяцы, а затем годы неизвестности и боли. Стон боли и облегчения: «Сынок!». Эти часы она подарила ему у вагона. Вагона, в котором пели веселые военные песни сотни таких же молодых парней. Он стоял и молчал, глядя на нее враз повзрослевшими глазами.

Похороны на кладбище в Мясном Бору. Стройный залп салюта. Приспущенный алый в красном восходе флаг. И паренек в серой кепке, скромно стоящий прислонившись к стволу молодой березы.

– Николай, ну что же Вы не прошли к могиле?

– Да что Вы. Что мне там делать? Я и так знаю, что я им должен.

Огромный красивый мемориал. Трибуна с микрофоном и флагами. Люди с траурными лицами на трибуне. Почетный караул в каре у трибуны. Строй людей в военной и полувоенной форме. Блеск наград. И странный, удивленный вопрос однорукого старика с тремя выцветшими планками на аккуратном, но старом пиджаке со смешным огромным воротником: «Они что все воевали?»

Речи, суровые лица, важные слова, гимн. А сзади за строем, за спинами живых в ряд алым строем гробы – сто два человека, ради которых вся эта красота, не влезли на плац по протоколу. Им то уже все равно, и там постоят. У нас ДОЛГ! Здорово, красиво, по протоколу. Только главное за всей красотой – долг перед мертвыми, с долгом перед собой не спутать. Нет в ДОЛГЕ перед мертвыми мелочей, они за все спросят.

Дорога домой

Дороги… Я видел их тысячи: прямые, как стрела, магистрали, латанные, как «тришкин кафтан», дороги в райцентрах, гравийные между деревнями, полевые, лесные, разбитые тракторами и лесовозами, старые фронтовые с набитыми еще полуторками и тридцатьчетверками, заросшими колеями. Но эта другая, эта дорога – дорога домой. Не для меня, для меня это очередной путь к мыслям, к осознанию жизни своей и чужой, ее бренности и ее глубины, ее ценности и ее хрупкости. Это дорога домой для солдат, которые возвращаются с войны через десятилетия.

На что она похожа? А на что похожа дорога на закате? Когда солнце алым полукругом горит на границе черного неба, когда земля уже готовится спать, леса и поля за стеклом – это уже темная спящая стена, а живет только дорога, пропуская по своим венам легковушки и грузовики, автобусы со спящими пассажирами, и только водители смотрят и как будто пытаются своими усталыми взглядами задержать на минуты алое солнце и его тускнеющий свет.

Для меня эта дорога похожа на костер, пламенеющий шар неба и, как искры в темноте, разлетающиеся от огня красные, рыжие, вспыхивающие тормозами габаритные огни машин, хаотично мечущихся по дороге. Я смотрю на этот придуманный мной огромный костер и представляю, как сейчас у тысяч костров по всей некогда огромной стране сидят поисковики. Где-то в тишине, просто глядя задумчиво на огонь, где-то слушая песни под гитару о той войне, о судьбах и о подвиге, о жизни и смерти и, конечно, о любви, где-то молча поднимая солдатскую эмалированную кружку с водкой усталой за день рукой, за помин души сегодня найденных. Где-то за тысячи километров у своих костров сидят ребята из Украинских поисковых отрядов, которые нашли тех, кого везем мы, те, кто начал или, наоборот, закончил эту их дорогу домой.

Где-то у своего костра сидит и смотрит на свой костер, вспоминая свою войну, Ленинградский поисковик Андрей Лященко, солдат-афганец, уже много лет, не взирая на политику и трудности, перевозящий солдат домой, через три границы по разные стороны. Через те границы, которые мы, живые, создали и с каждым годом делаем их все крепче и глубже, разрывая духовные, культурные, исторические связи, усложняя и им, павшим, их дорогу домой. Где-то у своих костров сидят мои друзья-поисковики из Тюмени, Вологды, Мордовии, Новгорода, Твери, Москвы, Чувашии, Татарстана, Белорусии, Тамбова и других городов и стран.

А я подумал, ведь нас объединяет этот огромный костер Дороги домой. Их Дорога домой стала для нас живых дорогой к совести, чести и памяти! И у этой дороги нет границ, эта дорога проходит в сердцах и душах, и только там человек сам может установить границы. Он сам на любом отрезке этой дороги может решить – с нами он дальше, или есть что-то другое, более важное. И он вправе установить эту границу и сойти с этой дороги. А кто остался, он идет дальше и ведет по ней Павших к их дому, к встрече с родными и так любимыми лесами, полям, реками и озерами. Мне в спину сказали, что я возомнил себя совестью Поискового движения. Нет, мои мысли – это лишь мои мысли, кто-то может их поддерживать, кто-то осуждать, но это мои личные переживания и это моя дорога – кому-то в ней со мной по пути, а кому-то – нет. Но я постараюсь пройти ее до конца, и она не всегда прямая и легкая, и пришел я на нее не просто. Но это уже моя, не очень интересная всем, история.

Нас в машине шестеро. В обычном виде наша машина не вместила бы столько людей, но трое из нас погибли, погибли давно, но даже спустя столько лет я не могу назвать их неживыми. Потому что они в нас, в живых, и я, со слов ребят из Украины и Андрея Лященко, принимавшего их останки, вижу их как живых. Двухметрового младшего лейтенанта Макеева Василия Егоровича, командира взвода пешей разведки, погибшего в 43-м под Славянском. Красивый двадцатичетырехлетний парень в выцветшей до бела гимнастерке с медалью «За отвагу» на старой прямоугольной колодке – он получил ее еще сержантом, первым ворвавшись в немецкую траншею. Серые умные глаза, большие руки лежат на солдатских коленях, еще не поменянных на офицерские галифе, хитрая ухмылка калужского крестьянина и старого солдата. Он знает о тебе все, он, водивший не раз в тыл разведгруппы и возвращавшийся из самого пекла живым. Его нашли на передовой и опознали по боевой награде ребята из поискового отряда «Патриот» г. Славянска Донецкой области и помогли ему вернуться домой.

Он остался первым на тихом деревенском погосте у своей родной деревни Вязьма Калужской области. Деревню не пощадила война, но есть красивые холмы, поросшие лесом, есть кладбище, где лежат те, кто освобождал его малую родину, есть земляки, которые пришли его встретить с войны и проводить в последний путь. Недалеко, в Калуге, живет его племянник, глубоко пожилой человек. Он очень хотел приехать на эту встречу, но переживания подкосили его здоровье, и в ночь перед нашим приездом его увезли в больницу. Сердца детей войны очень чувствительны к воспоминаниям. А вот у его сына нашлись более важные дела 1 мая, я очень надеюсь, что это реально что-то очень важное, хотя не могу представить более важного события, но думаю, что, может, когда вырастут правнуки, они приедут на могилу своего Героя. Он вышел, застегнул короткий, по разведческой моде, ватник, закинул на плечо худой «сидор» и ушел мимо, не оборачиваясь, мимо почетного караула – местных пацанов, мимо ухоженного, еще советских времен, памятника и растворился в ярко горящем, на фоне изумрудной первой зелени леса, солнечном шаре.

Недолгий, после тысячи километров, путь в триста километров… И вот, одернув на плечах плащ-палатку, лихо заломив на затылок пилотку над черным, как смоль, казачьим чубом, блеснув новенькой медалью «За отвагу» и гвардейским значком, в окружении сегодняшних школьников его родной школы, у заботливо ухоженного руками местных жителей и прекрасных женщин из администрации деревни Апальково Орловской области, остался за стеклом автомобиля автоматчик гвардейской стрелковой бригады – двадцатитрехлетний Михаил Васильевич Мещерский, чей фронтовой путь оборвался при освобождении Кировоградщины в 1943 году. Он был обнаружен поисковым отрядом «Вечно живым» с Полтавщины. Глядя в трогательные детские глаза, видя ухоженный заботливыми руками памятник на братской могиле освободителей деревни, слушая какую-то беззлобную по-деревенски веселую ругань на проблемы местных женщин из сельской управы, видя их трепетное отношение к своей Родине и Памяти, я был спокоен за этого молодого, веселого парня с не по годам серьезными и умными глазами, ведь ему втрое больше лет чем мне, он видел все. Но здесь он нужен, его не оставят одного, это точно. Они теперь его семья, а он дома, там, где в детстве таким же пацаном, как эти, стоящие передо мной бесенята, бегал на раскинувшееся в центре деревни прекрасное рукотворное озеро, где на берегу стоят древние ивы, помнящие его задорный смех… Прощай, Михаил Васильевич, мы точно не забудем тебя, ведь мы были с тобой в твоей дороге домой.

Он остался один, худощавый смуглый парень с грустными, серьезными карими глазами. Его боевой путь не отмечен наградами. В 41-м награждали мало, считали что не за что, на плечах нет погон, а на воротнике гимнастерки с отложным воротником – петлицы красноармейца. Он не слышал о победах и салютах, он отступал, отступал, цепляясь за каждый клочок родной земли, отступал, теряя боевых товарищей, сдерживая своей грудью всю накопленную годами войны в Европе мощь вермахта. Отступал от границы, каждый день, каждую минуту, каждым выстрелом по серой вражеской цепи, приближающейся к редкой линии стрелковых ячеек, приближая Победу.

Его дорога домой затянулась на целых 76 лет. Красноармеец Лесников Георгий Борисович пропал без вести в тяжелом июле 1941 года. Его опознали по чудом сохранившемуся вкладышу солдатского медальона поисковики отряда «Поиск 6». Под Украинским Житомиром он сделал свой шаг на дороге из безвестия в бессмертие. А дома, в кубанском Усть-Лабинске, самое дорогое для солдата – дочь и внуки, в двое старше деда. Там, в окружении семьи, закончится его дорога домой.

А наша? Наша продолжится. Ведь каждый из нас идет какой-то дорогой и к чему-то, к чему мы порой не ведаем сами. Я счастлив, что знаю свою дорогу, я счастлив, что моя дорога пересекается с их дорогами. Я счастлив, что на моей дороге я не один. Со мной идут мои друзья, мои близкие, живые и мертвые, и зачастую они все помогают мне не сойти с этой дороги. Им, павшим, нужна наша помощь в их дороге домой, а нам, живым, нужна их поддержка, чтобы идти по этой дороге прямо, не виляя, не сходя с нее и не блуждая во тьме человеческих слабостей. И пусть горят в ночи наши костры, освещая нам нашу общую с ними ДОРОГУ ДОМОЙ!

До экспедиции осталось… Чувства

До экспедиции осталось. Я думаю… А возвращаемся ли мы из этой экспедиции? Мы, те, кто год за годом выходит в леса и на поля, чтобы найти и вернуть тех, кто до сих пор на войне. Заканчивается ли для нас с приездом домой в теплые дома и квартиры эта экспедиция? Наверное, нет.

В перерывах между поездками в «поле» мы сидим в архивах, ищем родственников тех, кого нашли там, где была война: в соцсетях, пишем по старинке письма. Мы читаем сухие строки сводок и донесений, наградных листов, личных дел и госпитальных справок, а по ночам. Мы горим в танках, пикируем в искореженных снарядами самолетах на вражеские колонны, идем в атаку по заболоченному лугу на огрызающиеся пулеметным огнем высоты, мы мерзнем в окопах, стоя по колено в холодной осенней воде. Нас вместе с ними рвет на части немецкая шрапнель, мы мечемся в бреду на госпитальных койках, умирая от ран, мы копаем могилы своим товарищам на опушке весеннего леса. Это все потому, что мы ЧУВСТВУЕМ!

Почему не чувствуют другие? Я не знаю… Я могу только предполагать. Почему много молодых, тех, кто родился в девяностые и нулевые, тех, кто растет сейчас, не чувствуют? А как они могут научиться чувствовать, если мы, старшие, взрослые дяди и тети, им запретили? Если мы лишили их возможности чувствовать.

Вспомните наше детство. Вспомните, как в деревне держали в руках ППШ из дерева, сделанный дедом, одноруким фронтовиком со скромной орденской планкой в три солдатские медали: «За отвагу», «За боевые заслуги» и «За Победу над Германией». Мы бежали в цепи таких же сорванцов в атаку на «занятую фашистами высоту». Вспомните, как пахло весной, вспомните, что мы чувствовали запах пороха и тротила из заросших давно травой, еще тех воронок. Мы видели, как «огрызается» огнем пулеметов высота. Точно так, как рассказывал дед, как писали в книгах о войне, как показывали в фильмах, где еще снимались те настоящие, живые фронтовики, которые нам передали свои чувства и эмоции.

Вспомните, как втихаря от бабушки крали бинты и перевязывали разбитые в «бою» коленки, было больно, была настоящая кровь. Мы в свои 10–14 лет уже понимали, что надо терпеть, потому что боль в нашей саднящей коленке не сравнима с той, которую, будучи чуть постарше, испытал однорукий дед. И мы еще больше сопереживали ему, уважали его подвиг и его страдания. Вспомните, как чуть оглохнув от выстрела «пугача», мы понимали и чувствовали то, что испытали те 18–20-летние пацаны, которые шли по испещренному воронками от снарядов полю освобождать нашу деревню, город от врага.

Как провалившись в холодную воду, заполнившую это воронку, прибежав домой, слушая бабушкины причитания, мы могли понять и почувствовать, каково было им просидеть в окопах со стылой водой четыре года. Как, проголодавшись за день, вылавливали грязными руками из горящего костра печеную картошку и, обжигаясь, жадно запихивали ее в рот, – мы могли представить, что такое голод и каково это голодать месяцами. Как потом, протыкая иголкой водяные пузыри ожогов на пальцах, морщась от, как нам казалось, невыносимой боли, мы вспоминали приходившего в школу еще крепкого старика, с рябым от ожогов лицом, и представляли, каково же было ему три раза гореть в танке.

Мы учились чувствовать и сопереживать, мы видели эту страну и дышали воздухом, ее воздухом. Мы знаем, как пахнет весна, как она выглядит, как пробивается первый листок из прошлогодних листьев, как весело, совсем ни как зимой, щебечут птицы. Какое, совсем другое, солнце играет в кронах деревьев. Мы когда-то научились чувствовать и сопереживать. Мы это умеем. Не все, к сожалению, не все. Многие, закрывшись в городах, деньгах и власти, запершись за дверьми кабинетов, шестиметровыми заборами коттеджей, разучились чувствовать.

А молодым мы не дали это постичь и не даем сейчас. Мы заперли их в городах раньше, посадив сначала перед экранами телевизоров и видеомагнитофонов, потом пересадив за экраны компьютерных мониторов, отправили их навсегда в виртуальный мир, лишь бы они не мешали нам отдыхать после работы или работать, заколачивая деньги на очередную более крутую тачку и дачу еще ближе к Москве. Мы делали это, оправдывая себя тем, что это все для них, останется им. А ведь мы лукавили, не сознавая, что это мы удовлетворяем свои возросшие потребности и амбиции. Мы толкнули их в пропасть виртуального мира, где нет цвета, запаха, красоты и боли, первой детской крови из разбитого носа, стертой коленки. Мы вручили им суррогат, даже не понимая, что нам в старости понадобятся их чувства, их способность сопереживать. Мы, сидя в чиновничьих креслах, лишаем их возможности научиться чувствовать эту жизнь, подписывая приказы и указы о запрете детского отдыха, туристических походов, экспедиций. Мы оправдываем себя и свою трусость, боясь ответственности, заботой о них. Забываем, как с нами ходили наши педагоги и наставники, как они водили нас по местам боев той войны, учили нас чувствовать и сопереживать, учили своим трудом, с кисточкой и срезанной своими руками из ближайшего куста метелкой отдавать дань памяти, убирая забытую в лесу братскую могилу. Не словами и лозунгами, а сами, своими руками.

Мы молодое поколение растим роботами, неспособными чувствовать. И не понимаем, что если здесь и сейчас они не научатся чувствовать боль и страдания тех, кто погиб тогда, 75 лет назад, чьи боль и страдания до сих пор наполняют нашу землю, они не станут сопереживать нам. Да, нам. Нам, когда придут старость и немощь, когда боль старости наполнит наши тела, они просто пройдут мимо, также побоявшись взять на себя ответственность, отдадут нас в стариковский приют, оправдывая себя тем, что так нам будет лучше. Они отплатят нам той же монетой.

А там наверху павшие спросят с наших душ. Спросят, как с трусов и предателей! Спросят за убитые души поколений, не научившихся чувствовать. До экспедиции осталось… И я надеюсь увидеть в этой экспедиции новые горящие глаза: детские, взрослые, которые учатся чувствовать и вспоминают, какие бывают чувства, что такое жизнь, боль, любовь, СЧАСТЬЕ!

Размышления о природе

 
Если мяса с ножа ты не ел ни куска,
Если руки сложа наблюдал свысока,
И в борьбу не вступил с подлецом, с палачом, —
Значит, в жизни ты был ни при чем, ни при чем!
 

В. В. Высоцкий

Мой друг мне сказал, что тексты мои все начинаются шаблонно, с описания природы. Сказал, что надо бы начать с чего-то другого – диалога, рассуждения. Почему я описываю природу? Ведь я здравомыслящий человек и понимаю, что в окопах на фронте бойцам было не до любования красотами лесов, полей и рек. И вставали они из траншей, видя лишь вспышки выстрелов из вражеских окопов. И думали об одном, наверное, чтобы в этот раз пуля миновала. Но в распахнутых глазах убитых все равно отражалось небо. Мы собираем эти взгляды. И я хочу их передать Вам. В них, в этих застывших навсегда глазах, – голубое небо Севастополя; серое, в тумане и пелене дождя, небо Ленинграда; синее, в обрамлении вековых сосен, небо Карелии; бездонное, после тьмы катакомб, небо Аджимушкая. Последнее, что видели их глаза, – это небо над их Родиной. Как, не описав, передать то, что нам досталось? Ту красоту, только глядя на которую можно понять, чего они добровольно себя лишили ради нас, встав под пули. Как не рассказать Вам о блестящем, белом покрывале снега на Замошском болоте у Мясного бора? Как промолчать о тишине среди мелких болотных сосен? О треске костра, шорохе тающего в закопченном котелке снега? О весеннем солнце, делающем своими лучами и голубое небо золотым? Как пройти мимо запаха костра? Дыма, режущего глаза, когда то ли мысли, то ли дым выбивают слезы.

Воронки, воронки, искалеченные войной старые сосны. Мины, стреляные орудийные гильзы, все скрыто блестящим иссиня-белым покрывалом снега. Но ты знаешь, там, внизу, до сих пор война. Там, под снегом, изумрудным мхом и черной водой – сотни глаз и в них – небо.

Мы ушли в города и видим только стену соседнего дома или рекламный щит из окна своей кельи. Мы добровольно заключили себя в эту тюрьму. Мы окружили себя кучей вроде бы нужных и важных вещей, которые сделали нас своими рабами, а мы и не заметили этого. Или не захотели заметить. Большинство из нас, уходя, в своем последнем взоре оставит не голубое небо, не тревожный со слезами отчаяния и боли взгляд боевого товарища на фоне качающихся берез, в лучшем случае, это будет белый потолок больничной палаты или новомодная люстра на потолке своей кельи-камеры-квартиры.

А они уходили спокойно: по-мужски, по-солдатски, их провожала родная земля. Их кровь до последнего бурлила в жилах праведным гневом, силой духа и ненавистью к врагам. И женщины их были женщинами! Даже на фронте оставаясь прекрасными. Даже в бою, рядом с настоящими мужчинами, зачастую вытаскивая этих мужчин из-под огня, они оставались Женщинами.

А в нас? В нас скисла кровь! Мы не видим красоты, красоты своей страны. Мы не хотим вдохнуть запах костра, смешанный с запахом мужского пота, выступившего на выцветшей гимнастерке после хорошо проделанной работы. Мы променяли и продолжаем менять. Тихий восход над черной водой лесной речки и первые утренние трели соловья в зарослях старых плакучих ив на «все включено» в Турецком отеле, с искусственным бассейном и сковородкой пляжного лежака у чужого солнца. Какие мысли придут там в голову? Да, мысли о «выпить и пожрать», «забарыжить денег побольше», чтобы в следующий раз заказать отель покруче. Мы променяли на холодный экран монитора, с редкими сообщениями типа: «Как дела?», настоящую мужскую дружбу. Долг жертвовать ради друга жизнью – на «дать денег взаймы под проценты». Вечер с тихими песнями у яркого костра в сосновом бору – на пьяный кутеж в финской сауне раз в год.

И нашим женщинам приходится или стать такими же или занять место мужчин. В работе, политике, дома. Причем тут природа, скажете Вы? А при том, что только почувствовав красоту своей земли, увидев ее, открыв свои глаза, смыв с них пелену «барахлянства», можно почувствовать себя мужчиной и дать возможность женщине быть слабой. Сидеть у костра и смотреть на огонь, пока ее мужчина дает пищу этому костру. Только здесь, где тысячи настоящих мужчин последний раз увидели небо, в тишине мерно качающихся крон вековых сосен, стройных берез, хмурых скал или зеленых трав, можно почувствовать что-то исконно-русское – древнее, дикое, от чего бежит в панике и открещивается сейчас весь мир, что-то истинно человеческое, мужское и женское, мраморно-стойкое и прекрасное непередаваемое нечто. Не аляповатое радужное, со смещением и баламутством, с кривляющейся дьявольской путаницей бородатых «женщиномужчин», а настоящее, данное свыше.

Путано, наверно? Может быть. Но я уверен, что красивые, высаженные в ряд леса и парки Европы не всколыхнут столько, пусть и сумбурных, мыслей ни в одной голове. Только наша, Русская, дикая, прекрасная природа во всех ее проявлениях способна на это. Только здесь, рядом с сотнями давно закрытых глаз ее защитников, тех, кто не оставил ее врагу на поругание, можно думать о Вечном. Только здесь, среди их душ и взглядов, можно хотя бы попытаться стать лучше – хоть на шаг приблизиться к их Памяти и постараться искупить свою перед ними вину.

«В чем вина наша?», – спросят многие. В беспамятстве. В добровольном отказе от корней. В нежелании помнить, видеть, чувствовать, сопереживать и любить. Не по писаному, не красиво и напоказ, по-настоящему, как это делали они. Так, чтобы за друга – под пулю, за любимую – на эшафот, за Родину – на штыки.

Это не лозунги и не громкие слова – так было всего лишь семьдесят лет назад. Бывает и сейчас. Нет в этом пафоса, в этом есть истинный смысл настоящей человеческой жизни, который мы теряем и которого стали стесняться, спрятав свои чувства в свои кошельки. И человек, нет, не я, любой, даже близкий нам человек, говорящий нам о, казалось бы, простых истинах, кажется ненормальным или лицемером. Может, потому что так нам проще оправдать себя? Помочь осознать это может природа, потому что она не притворяется, она прекрасна такой, какой создана.

Музеи одного предмета

Есть такая форма подачи в искусстве – музей одного предмета. Люди, приходя в какой-нибудь большой музей – Эрмитаж, Третьяковская галерея, просто физически не успевают изучить, понять, а главное прочувствовать всю прелесть, красоту и уникальность всех шедевров культуры, находящихся там. После пятого зала все сливается в одну череду картин, скульптур, других предметов искусства, и ты просто отмечаешь у себя внутри: Айвазовского видел, Шишкина видел и все. Работники музеев придумали музей одного предмета, это когда все время и внимание обращено на один шедевр. Ведь о великих полотнах можно слушать часами, смотреть, находить новое, пытаться и в итоге почувствовать и увидеть, что хотел передать великий художник или скульптор, ведь в этом и была его цель. Сохранить свои чувства и единожды увиденное им мгновение прекрасного на века. Передать нам, потомкам, то чистое и светлое ощущение прекрасного.

Я хочу рассказать Вам о предметах войны, точнее об одном предмете – о простых пластиковых, черных очках «велосипедах», которые носили в сороковых, да и сейчас они опять входят в моду. За десятилетия жизни с той войной у меня и многих моих товарищей атрофировалась тяга к железу войны: оружию, снаряжению, боеприпасам… Оно не живое, оно создано убивать, рвать человеческие тела в клочья, доставлять боль и страдания, и бывает, что приносит их и сейчас. Что оно может рассказать о человеке, ржавое, валяющиеся в заросшей воронке валом в несколько десятков штук? – Ничего или мало. Да, конечно, найденный в окопе солдат, застывший в последнем рывке с винтовкой с примкнутым штыком, передал ей, наверное, весь свой порыв, свою волю к победе и свою боль. И у этой винтовки в музее можно рассказывать о человеке часами, даже не зная его имени. Просто рассказывать о его последних минутах, о том как, кто и где его нашел. Ну, а если найти эту винтовку прислоненной к дереву или среди десятков таких же брошенных в лесу у дороги, то рассказать о ее хозяине можно весьма условно.

Другое дело – личные вещи, те, глядя на которые, солдат вспоминал дом, которые связывали его с простой мирной жизнью, а не жизнью войны. Ложка, взятая из дома, котелок с выцарапанными инициалами, домашняя, такая бессмысленная на войне фарфоровая кружка с цветами, – что они могут рассказать о хозяине? Да все, вплоть до имени бойца. Эти предметы могут рассказать о ужасе, смерти и подвиге, о теплоте, душе и доме. Как? – Да очень просто.

У меня дома лежит крышка от солдатского котелка завода «Красный выборжец», я нашел ее на нейтралке под Ржевом. Хозяина ее мы не нашли, да вряд ли это вообще возможно, потому что в крышке этой двадцать пулевых пробоин с различными углами и сторонами попадания, а в единственном целом месте нацарапана звездочка. Знаете, как в детстве рисуют, криво из угла в угол, перекрещивающимися линиями. Что можно сказать об этой крышке? Да, вроде, как и ничего. Простой человек прошел бы мимо бесполезной дырявой жестянки. А мои товарищи у этой крышки часами могут рассказывать о том, какой ад творился подо Ржевом, сколько, где и когда они нашли павших, их имена и фамилии, как они погибли и как их нашли, и что хозяин этого котелка, скорее всего, молодой солдатик, потому что серьезный мужик нацарапал бы свою фамилию или инициалы, чтоб не потерялся котелок среди сотен других. А этот «салажонок», гляди ты, – звездочку. И что остался он, скорее всего, там, на нейтралке, вмерзший в сугроб у немецкой траншеи, повиснув на «колючке». И рвало его тело в клочья при обстрелах и атаках, и из разодранного пулями и осколками тощего, солдатского сидора выпал новый, почти непользованный, котелок, и долго еще немецкие пулеметчики, развлекаясь, гоняли свинцовыми очередями эту крышку по ничейной земле, гоняли даже тогда, когда от тела паренька уже ничего не осталось. А наши, товарищи его, смотрели из своих окопов и ответить не могли – патроны берегли, а потом выбитую до взвода роту отвели на отдых и пополнение, а свежая рота иногда смотрела на ошметки шинели на колючей проволоке и понять не могла, почему немцы лупят в одну точку и что они там гоняют очередями по нейтралке. Вот Вам и крышка.

Но рассказать-то я хотел об очках. У Александра Николаевича Орлова в коллекции вещей пропавших солдат, чьи имена не были установлены, я увидел очки. Простые очки-велосипеды, в черной бакелитовой оправе, с треснувшими дужками, что они могут рассказать? Я смотрел на эти очки с почти сантиметровыми линзами, найденные в котле Мясного Бора, и думал, что без них мог видеть их хозяин, солдат второй ударной? Я вспоминал здоровых лбов девяностых и начала двухтысячных, расковыривавших перед военкоматами свой геморрой и липовую язву. Вспоминал недавний гей-парад молодежи на Марсовом поле в Питере, и думал, где же что-то пошло не так… Когда защищать свою страну стало не то, что страшно, а даже как-то позорно?

Я крутил в руках эти старые очки и думал о дивизиях Ленинградского народного ополчения, в которые ушел весь цвет тогдашней интеллигенции, и научной, и творческой, укрепившей своими костями на колючке подступы к городу. Смотрел и видел сегодняшнюю творческую «элиту», кривляющуюся по телевизору круглые сутки и сходящую с ума от обилия роскоши и дури. Не всю, но многих. Видел подслеповатый взгляд сквозь винтовочный прицел, грязные, тонкие пальцы пианиста, на шершавом цевье, тонкую цыплячью шею, обмотанную черным от грязи бинтом, закрывающим ужасные фурункулы, торчащую из необъятного воротника серой солдатской шинели, космы давно немытых, отросших за долгие месяцы окружения, неясного цвета волос, слышал хриплое на выдохе дыхание, дребезжащих, воющих от извечной простуды легких. Смотрел в красные от недосыпа, огромные из-за сильных линз глаза под козырьком надвинутой на лоб большой каски и видел в этих глазах такую великую силу и решимость – или умереть, или выстоять, что становилось стыдно.

Стыдно, потому что, не принеся ничего близкого и понятного своему народу, обвиняют народ в тупости и бездуховности, что сотворенное в то время, пусть не очень глубокое, но так необходимое тогда, чтобы выстоять и вынести, не упасть духом и выжить, сегодня называют «совковой» пропагандой и безвкусицей. Стыдно, потому что я не видел памятника от деятелей эстрады, поставленного на их личные средства на Лужском или Можайском рубеже. Потому что не бывал ни на одном бесплатном концерте на Мемориале в Волоколамске или Синявино, потому что единственный, кто приезжал петь перед поисковиками в Мясном Бору и в Гайтолово – это Игорь Растеряев со своей «Георгиевской ленточкой». Где реквием памяти и памятник этому взгляду в огромных очках от тех, кто считает себя потомками той творческой интеллигенции, которая осталась в полях под Москвой, на Пулковских высотах и под страшной деревней с таким говорящим названием «Мясной Бор»?

Творить – это не значит дурить головы, творить – это значит оставить что-то после себя. Они сотворили мир на нашей земле! Почему мы, простые люди, мужики из глубинки и обеих столиц, чувствуем на себе этот взгляд, и нас он находит везде, жжет и не дает спокойно спать, а более тонкие, духовно более «глубокие» люди, перестали его чувствовать? Может, мы поменялись местами? Почему Саня Савельев, простой работяга из Рыбинска, на свои небольшие деньги по нескольку раз в году, чувствуя этот взгляд сотен тысяч глаз, едет за тысячу километров, чтобы вернуть им хоть часть огромного неоплаченного долга? Почему Саша Орлов и другие, не имея ни опыта, ни специального образования, пишут и на свои публикуют незамысловатые, простые рассказы о той войне, которые люди зачитывают до дыр? Может, кто-то более грамотный и умный их пишет для себя, купаясь в своем величии, не чувствуя наши души? Почему новгородские, тверские, псковские и смоленские работяги, отрывая время от семьи и отдыха после тяжелой работы, едут в леса и болота? Может, они просто не отравлены роскошью и вседозволенностью, а чувствуют душой ту боль, которой еще долго будет саднить наша земля? А, значит, они и есть творческая элита, потому что они творят Память, а значит творят будущую жизнь.

За что нас хвалить. За что нас жалеть

Наступила весна. Скоро сойдет снег, и поисковые отряды, группы, поисковики-одиночки заступят на свою Вахту. Уже ударили по брусчатке солдатские берцы и скрипнули гусеницы танков, готовясь к Параду Победы. Уже нахмурились брови чиновников и наморщились лбы руководителей в мыслях о подготовке к главному празднику страны. Соцсети запестрели красными гвоздиками и георгиевскими лентами. Опять замелькал известный лозунг «Никто не забыт и ничто не забыто». Все чаще, как разгоняющийся маховик, к празднику полились хвалебные оды поисковикам от руководителей и от простых, добрых и хороших людей. От одних – потому что так надо, от других – от сердца. Мужественные люди, солдаты памяти, хранители истории – множество приятных и красивых эпитетов. В нечеловеческих условиях, в лесах, болотах и полях, не считаясь с личным временем, оставив семьи и дома. Прям выдержки из наградных реляций.

Не надо этого! Не нужно нам столько. Не нужно, потому что это неправда, ну или не совсем правда. Мы не мучаемся! Нам в кайф! Мы едем в леса и болота, потому что нам это надо! Нам надо это как воздух, как солнце, как жизнь. Любые болота и леса для нас лучше всяких курортов. Там наши друзья! Там мы дома. И пусть есть какие-то бытовые неудобства, типа лесного туалета или промокших за день сапог и курток, но это с лихвой компенсируется вечерним разговором у костра на краю воронки, где днем ты нашел солдата. Все видимые неудобства – ерунда, если в руках оказывается истлевшая записка в черном пенале медальона.

Здесь наш дом! Нам сложнее жить в городах. И мы жалеем простых людей, у которых работа – дом – работа. По пятницам – клуб или ресторан, в субботу – сон и день у экрана монитора, а воскресенье убито ожиданием понедельника. Нам искренне не понять человека, весь год складывающего в кубышку на двухнедельный отрыв в Турции или Египте. У нас есть вся Россия – здесь наши друзья и наши предки. Мы не отрываемся от семей, у большинства из нас и семьи здесь, а если и остаются дома наши жены и мужья, то ждут нас, как ждали тогда с фронта. Мы здесь, в лесах, полях и болотах, потому что тот Долг, о котором все чаще вспоминают к 9 Мая, мы ощущаем физически. И если остаться дома и плюнуть на все, этот долг сожрет нас. Нам важно для своего спокойствия и крепкого сна его возвращать. Мы лучше спим в промерзших палатках, потому что здесь нам не снятся сны. Сны о той войне. Нам не видятся белые пятна лиц в касках и пилотках. Мы не мотаем час за часом хронику, военные карты и донесения, как это происходит с нами в теплых квартирах. Здесь мы валимся на лапник у костра и спим после хорошо выполненной работы, чтобы набраться сил и утром снова на войну. Нас не нужно хвалить, потому что мы тоже люди, потому что мы начинаем бронзоветь. Начинаем увешиваться медалями, хмурить брови на трибунах и парадах. Начинаем давить слезу на траурных мероприятиях, и это уже не горькая настоящая слеза, это дежурная слеза. И уже нет той твоей настоящей боли, той одинокой, то ли болотной соленой капли, то ли слезы над пустыми глазницами в воронке. Нас не нужно считать героями нашего времени, потому что мы начинаем тоже так считать. Мы не герои. Герои идут в первой цепи на вражескую траншею, примкнув штыки на пулеметные трассы. А мы? Мы даже не второй эшелон, мы – похоронная команда, трофейщики, мы – замыкающие. И мы сами выбрали этот путь. Выбрали, чтобы хоть немного успокоить свою совесть.

За что нас жалеть? За то, что вместо пыльного городского утра, с шумом и ревом машин, с матом и руганью в маршрутках и метро мы просыпаемся под шелест дождя и запах приготовленного настоящим другом крепкого чая из чистейшей родниковой воды? За то, что первое, что ты слышишь утром, не вопль телевизора, а «доброе утро, брат, чайку?» За что нас жалеть? За то, что хоть несколько раз в год, вместо пыльного офиса и опостылевшего монитора, мы смотрим на поднимающееся над лесом солнце и его лучи на блестящей глади тихой русской реки? За то, что вместо изнуряющих мыслей, куда поехать отдыхать – на Кипр или на Бали, мы просто садимся и едем в Вороново, Синявино, Мясной Бор? За то, что, оказавшись в любом конце огромной страны, мы можем просто позвонить и сказать: «Я приехал, друг?» И вот Вы счастливы вдвоем. И маленькая кухня превращается в блиндаж, штаб.

Нас можно пожалеть только за то, что Вы еще не с нами. За то, что нас не так много. За то, что иногда, возвращая утраченное имя, мы от Вас слышим: «Ну и что? Старики умерли, а я ничего не знаю и знать не хочу». За то, что ты чувствуешь тогда и его боль. Боль преданного потомками, брошенного человека. Нас можно пожалеть за то, что иногда друг, встав на воздвигнутый вами пьедестал, уже не может с него сойти и остается там, на трибуне среди фальшивых слов и негорьких слез. Нас можно пожалеть за то, что наше дело, оно большей частью пока так и остается нашим, а не делом всей страны. У нашего костра еще очень много свободных мест. Не хвалите нас и не жалейте. Мы на своем месте, мы в своем строю. Пожалейте себя, что Вы не с нами, и помните о тех, ради кого мы это делаем.

За что погиб Неизвестный солдат

Как-то я вскользь упоминал о встрече с немецким журналистом во время поисковой экспедиции, но в свете последних событий в мире я хочу описать этот момент подробнее. Может, он позволит задуматься и нам, и им, там, за границей, что такое для нас наша земля и что такое война.

Это было в июле в районе Зайцевой Горы, мы проводили там экспедицию «Западный Фронт» – поднимали из болот Неизвестных солдат. В один из дней из Москвы приехала большая группа журналистов. У нас их перегрузили в армейский «Урал» и повезли к месту работ в рощу Сердце. Пятнадцать километров в сердце болот и дебрей, где даже водители-инструкторы и армейская техника работают на грани, где бывают только егеря и редкие, ну самые настоящие, охотники. Среди журналистов был парень из Германии, сейчас я не помню, какую газету или радиостанцию он представлял. Немецкие репортеры приезжали неоднократно: они тему наших работ освещают достаточно часто и подробно, в основном, пытаясь понять суть волонтерства и ответить на вопрос, зачем мы это делаем и что нами движет. По-моему, пока не поняли, к сожалению. После часа езды «Урал» остановился в тупике, уткнувшись в непроходимое болото. Журналисты разбежались по местам работ, где ребята проводили поиск и подъем останков наших солдат. Я пытался следить, чтобы гости не потерялись, и увидел одиноко стоящего на краю болота немца. Он как-то удивленно осматривал лесные дебри и болото. Я поинтересовался, что его удивило и почему он не пошел со всеми. Немец спросил, где находились позиции вермахта, я объяснил, указав на край болота, рассказал, как была построена оборона, показал одиночный окоп боевого охранения, где пару дней назад мы наши останки немецкого пулеметчика. Немец-журналист некоторое время бродил по полузасыпанной немецкой траншее, а потом удивленно спросил: «А за что они здесь воевали? За это болото? За эти дебри? Кому они нужны, чтобы умирать за них?»

Я сначала хотел рассказать, что это сейчас здесь болото, что раньше здесь были огромные богатые деревни, где жили люди, рожали детей, что все эти сейчас заросшие поля до войны давали хлеб и кормили тех людей, что потом пришла война, пришли немцы, и люди погибли или ушли и больше не вернулись – некому было возвращаться… Но побоялся сорваться, нагрубить, ведь после этого вопроса я явно почувствовал, что передо мной человек из другого мира, совсем другого, инопланетянин. Наверное, хороший человек, но ДРУГОЙ: с иными ценностями и иным мышлением, другими идеалами и, может быть, даже другими чувствами.

Мне не объяснить ему все то, что чувствую я к этой земле. Всю ту боль, которую чувствую я, натыкаясь в диком лесу на разрушенную церковь или фундамент каменного дома, где людей не бывало 70 лет, а до прихода немцев люди жили веками. Как я объясню ему, выросшему на асфальте Берлина или Гамбурга, ребенку прогресса, что такое для меня эта земля? Я просто сказал: «Наши солдаты воевали здесь, за это болото, потому что оно наше! Как и все здесь вокруг! Как вся эта земля НАША! А вот за что воевали здесь немцы? Воевали и гибли, до сих пор удобряя нашу землю своими телами, – я не знаю. Стоило ли оно того? Спросите у них».

Он замолчал, и мы молча пошли к машине. Дорога назад не обошлась без приключений – «Урал» сел, и журналисты вместе с поисковиками, подбадривая друг друга, выталкивали его из разбитой, заболоченной колеи. Приехали в лагерь, за заботами об обеде для прессы я потерял немца из виду и, было уже забыл про него, но вдруг он тихо подошел, протянул руку, чтобы попрощаться, поблагодарил за прием, а потом сказал: «Я понял, это ВАШЕ болото!»

Сел в машину и уехал. Я не знаю, правда ли он понял, что я хотел сказать, но я очень надеюсь на это. И хочу, чтобы поняли все: и наши, и их…

На каком-то ресурсе я прочитал заметку якобы офицера Пентагона, как было заявлено в статье, потомка советских эмигрантов, о том, как, по его меркам, США и НАТО за двадцать дней оккупируют Россию и установят у нас демократию. Я не знаю, может, это фейк, может, какой-то самоуверенный американец действительно так считает. Я точно могу сказать одно – он не русский, он не россиянин, он никогда не жил среди нашего многонационального, но единого в душе народа! И я хочу предупредить всех – всех тех, кто, может быть, до сих пор пытается понять нашу душу. Россию, может быть, можно уничтожить, но нельзя покорить. ЭТО НАШЕ БОЛОТО! Мы никогда, слышите, никогда не позволим, чтобы нами управляли чужие, чтобы над нашими домами реяли не наши флаги, чтобы нам навязывали чужую волю. Чем нас больше гнуть, тем больше мы начинаем ценить и любить НАШЕ, именно потому, что оно НАШЕ. И живем мы в нем так, как нравится НАМ!!! Мы никогда никому не простим попыток уничтожить или разорить нашу землю, мы придем и уничтожим ваш электронный рай за нее, а потом, когда остынут стволы, будем кормить ваших женщин и детей, вспоминая о своих, как было уже не единожды в истории…

Оставьте нам НАШЕ, оно вам ни к чему, вы даже не знаете, что с ним делать… Не пытайтесь превратить НАШЕ в свой электронно-демократический рай: оно не поддастся, и вы погибнете на НАШЕЙ земле, мы будем биться за нее до последнего вашего солдата, и слава и дух наших предков, павших за нее, будут помогать нам, а вам помогать некому, потому что ваши уже лежат в ней, в нашей земле. Дайте нам спокойно жить, и мы будем вам лучшими друзьями, ведь мы не умеем предавать друзей, предают всегда нас, но мы прощаем. Раз за разом. А если вы докажете нам свою верность, мы готовы умереть за верного друга. Не разрушайте хрупкий мир ради того, что вам не нужно и не понятно. Мы исторически уже заплатили за свою землю столько, что никогда ее никому не отдадим… Подумайте, куда и на что вас толкают и зачем вам НАШЕ!

Земляки

Машина, петляя по дороге, взлетает на холм, и в туманной дымке, как на ладони, открывается панорама города. Золоченые купола Успенского собора – словно шлемы древних богатырей, стоящих на высоком холме и стерегущих город. На холмах и пригорках пониже – купола храмов и часовен. Они тоже ратники, оберегающие город, и каждый – на своем посту. Все они берегут самое главное наше достояние – душу и веру. Они всегда на посту. Они – это Русь.

Зубчатые стены древней крепости, когда-то опоясывавшей весь город, теперь пунктиром отмечают его древнюю границу. А когда автомобиль ныряет с холма вниз, ты возвращаешься из полета – ты снова среди людей, домов и машин. На узких старых улочках ты уже видишь каждую церковь и каждую башню как отдельное прекрасное творение человеческого гения – это моя родина, город Смоленск.

Я люблю смотреть на Смоленск с холма Успенского собора ранним летним утром, когда в тишине солнце только начинает золотить купола церквей, робко выглядывая из-за древних крепостных стен. Эти стены хранят следы всех войн последних столетий. Потому что Смоленск – это город-ключ, ключ к сердцу страны.

Все эти войны, все завоеватели приходили на мою родную землю с запада. Странно? Наоборот, закономерно. Орды завоевателей прокатывались через мой город сначала в одну строну, к сердцу страны, а потом обратно – к домам этих людей, пришедших жечь, убивать и грабить мой город и мою страну. И каждый раз сюда возвращались назад наши солдаты – после того, как освободили от нечисти и свою, и чужую землю, и милостиво подарили жизнь семьям врага. Но каждый раз приходило время, и там, на Западе, и побежденные, и освобожденные забывали о цене, заплаченной русскими. И опять, собрав орду и забыв свои распри, возвращались к моему городу, чтобы поработить и его, и всю мою Родину. И опять у стен города оставались навечно его защитники.

Сейчас со мной едут двое из них. Они едут к себе домой. Я не знаю, видел ли в тяжелые дни отступления сорок первого года мой город красноармеец Сайфитдин Хуснутдинович Хусаинов из далекой Башкирии. Шел ли он в усталом, качающемся в такт солдатским шагам строю, через разрушенный бомбами, горящий и днем, и ночью Смоленск – мимо растерзанных тел женщин и детей из колонн беженцев? Мимо выгоревших улиц и церквей с сорванными взрывами бомб куполами? Может, он был последним шагнувшим на берег Днепра солдатом, и мосты через великую реку были взорваны именно за ним? Может, он шел, и слезы текли по его запыленным щекам, и глядя на пожары, он вспоминал свое далекое село в Башкирии и понимал, что он должен защитить свой дом здесь? Потому что это и есть его дом, его страна… Щелчок сработавшей защелки примкнутого к винтовке штыка, матовый стальной его блеск. Рывок из траншеи. Как шепот земли: «Впеееерееед!». Осыпающийся за спиной бруствер. Топот сотен ног в тишине. Шелест первого снаряда над головой. «Не мой!». Куст разрыва с красной вспышкой корня. И грохот. Грохотом рванул воздух вокруг. Ощерился шершнями жужжащих пуль. Удар! Грудь жжет, рвет. Карусель голубого неба над головой, кроны берез и зеленая трава со спешащей куда-то божьей коровкой – прямо перед глазами… «А березы, они везде одинаково русские…».

Может, все было не так. Его нашли у маленького городка Ельня ребята из поискового объединения «Долг». Парни и мужики из Смоленска, Москвы и других городов вынесли солдата на свет. И сейчас я уверен: он видит красивый, живой древний город.

А в феврале тяжелого 1942 года уже в обратный путь, на Запад, гнал врага и шагнул в свою последнюю атаку у деревни Сторино Починковского района Смоленской области парень с далеких берегов великого Байкала, солдат Федор Забалдуев. Шагнул и упал в черную пасть минометной воронки, не выпустив винтовку из рук. Земля – с вонючим химическим запахом немецкой взрывчатки. И вдруг, глубоко в подсознании – свежий запах ветра с Байкала. Сосны! Только терпкий сосновый запах хвои в голове. И боль. Сосны качаются тихо над головой. Такие простые, привычные русские сосны. Он упал, и на 75 лет занял свой бессменный пост. Только сохранившие память потомки вправе сменить его с этого поста, вернув домой тело солдата и память о нем. Поисковый отряд «Честь и Долг» из города Починок подарил герою Дорогу Домой, сменив его с поста. «Домой, домой.» – шуршат колеса по асфальту, и исчезает в тумане родной любимый город.

В сотнях километрах отсюда, на подступах к другому прекрасному городу, Ленинграду, 74 года назад сражался расчет сержанта Магомеда Казбековича Казбекова, кавалера медали «За оборону Ленинграда». Ярко-красное заходящее солнце играло на истертых до серебряного блеска замках орудий, всхрапывали худые усталые кони, исклеванный снарядами лес был наполнен звоном и лязгом оружия. К ночи на передовую уходили подкрепления. Днем все замирало, скрываясь под масксетями от пристального взгляда немецких авиаразведчиков. А ночью – вперед! Туда, где уже два года льется кровь защитников города. Чернявый стройный красавец-сержант из Дагестана на секунду задержал взгляд на одинокой фигуре под сломанной елью. Хрупкая белокурая девушка в накинутой на плечи большой шинели огромными серыми глазами смотрела вслед уходящим к передовой колоннам. Их глаза встретились, и он улыбнулся ей. Лихо заломив на затылок пилотку, по-кавказски игриво подмигнул, как бы говоря: «Не грусти, сестричка. Прорвемся!». Выпрямившись, шутливо отдав честь. Промаршировал мимо – вперед, в Бессмертие. Его вместе с расчетом орудия сменили с поста у озера Барское ленинградские поисковики из отряда «Ропша». Сменили, и началась для солдата его Дорога домой. А дома, в Махачкале, на центральном кладбище его встречали всей республикой.

Той девушкой под сломанной сосной была моя бабушка, Валентина Павловна Иванова, солдат отдельного тяжелого танкового батальона. Было ли все именно так? Не знаю. Но могло быть! Что именно было то последнее, что увидел артиллерист Казбеков после вспышки разрыва? Огромные серые девичьи глаза? Или седые горы Кавказа? Кто знает…

Я знаю одно: все эти люди – мои земляки. Все 27 миллионов погибших на той войне – наши с вами земляки. Они отдали жизни за нашу землю, сами став этой землей. Те, кто сейчас пытаются всем нам – русским, дагестанцам, чеченцам, башкирам, татарам, чувашам – втолковать что-то про национальную исключительность, особенность и неповторимость, пытается лишить нас наших павших земляков. И поэтому пытаются заставить нас предать их. А, значит, предать и самих себя.

Мне они дороги все. Я знаю, они не делили себя на национальности, умирая в тысячах километрах от своих домов за свою общую Родину. И мне легче жить, ощущая за спиной их земляческую поддержку. Мы все – земляки! Потому что живем на одной, политой кровью наших предков, земле. Всюду над нами – наше одинаково синее небо, а рядом – наши белые стройные березы. Наши голубые, черные, зеленые и синие реки и озера. Наши леса и наши поля, горы и сопки, луга и степи. Наши, русские.

Да, русские! Потому что, как бы нас ни делили и как бы мы сами после этого ни кичились, для врага всегда у нас одна национальность – русские!

Знамя

Пар, вырываясь изо рта, на доли секунды повис перед глазами, заслоняя звезды. Получались звездные туманности или звезды в тумане. Он улыбнулся сложившемуся в голове каламбуру и встал. Рядом, у другого края воронки, также создавая звездные туманности, лежал человек. Его дыхание было прерывистым и частым. Глаза пусто смотрели в черное небо, и в них отражались безразличные ко всему звезды. Седая щетина на покрытом пороховой гарью лице, мертвенно бледная кожа лица и рубиновые огоньки поблескивавших в лунном свете командирских «шпал» на засаленном воротнике выбившегося из-под шинели воротника гимнастерки.

Грязные бинты с черными пятнами крови намотаны наспех прямо поверх шинели. В грязных пальцах черное воронение пистолета. «Копай политрук! Нужно успеть! До рассвета!». Тот, что стоял, медленно взял лопатку и спрыгнул в воронку от тяжелого снаряда. Встав на колени, не обращая внимания на грязь, на давно потерявших былой шик командирских галифе, он продолжил выкидывать из воронки землю вперемешку с водой и прелыми листьями. Через несколько минут разогнулся и, напрягая руки, стащил прямо в жижу тяжелый железный ящик. «Все!», – выдохнул с хрипом стоящий. «Сними аккуратно!», – прохрипел, выплевывая новые хлопья тумана, тот, что лежал. Расстегнув шинель до грязных бинтов, политрук аккуратно снял с груди командира сверток. В свете луны, сливаясь с рубином воротника, полыхнуло бархатом Знамя! «Поднеси!», – прошипел лежащий и поднял руку с пистолетом.

Политрук приложил теплый шелк к черным губам командира. Раненый рукой с пистолетом прижал Знамя к губам и закрыл глаза. Тонкие ручейки слез, блестя в лунном свете, побежали к черному шелку. В эти секунды он видел, как погибали под разрывами мин и снарядов его бойцы. Как истекала кровью в окопах и ячейках дивизия. Как серыми бугорками безжизненных тел она оставалась на полях и опушках. Видел, как ее давили гусеницами танков, ровняли бомбами. Как ее выкашивали кинжальным огнем пулеметов. Видел как те, кто сейчас остался там, позади навсегда, рвали врага в рукопашной. Как последний резерв – повара, писари, радисты, увечные еще с гражданки мужики и студенты в очках с иллюминаторами линз, – этот ограниченно годный к строевой в рукопашной встал у штабных блиндажей, чтобы выиграть еще хоть минуту. А, может, он знал, что будет алое знамя над рейхстагом? Может. Но он был уверен, что все не зря. Потому что видел горящие черные танки, серо-зеленые цепи, навсегда уткнувшиеся лицами в русскую землю. Видел, как падали, вспухая огненными грибами, самолеты с черно-белыми крестами. Рука с пистолетом сползла на землю.

Политрук встал на колени, бережно двумя руками взял Знамя и тоже прижал его к губам. Затем на секунду задержал взгляд на розовеющем горизонте, спрыгнул в воронку и убрал Знамя в ящик. Закидав грязью яму, навалил в нее веток и старых листьев, подошел к лежащему. «Звезды, отпори. Может выживешь», – твердо сказал командир. Политрук усмехнулся, поднял лежащего и взвалил на спину. Они не вышли. На рассвете дежурный немецкий пулеметчик слепой очередью трассеров рассек туман и навылет прошил грудь политрука, раненый у него на спине к этому времени был уже мертв. Они упали на дно воронки и остались в ней навсегда – на последнем рубеже своей дивизии, среди своих бойцов. Ящик с истлевшим знаменем нашли поисковики через долгие 75 лет. Оно не досталось врагу, павшие сохранили его от надругательства. Сохранили своими жизнями. У них не было праздника Дня флага, они не устраивали флэшмобы и квесты, они просто знали, что для них свято. У каждого поколения в истории страны были свои святыни. Когда-то это были иконы, хоругви и нательные кресты, штандарты и знамена императорских фамилий и полков, потом звезды и красные стяги.

А какие святыни у нас? Почему спортсмены страны, которая имеет вековую историю, готовы выступать на всемирном состязании под нейтральным флагом? Почему курсанты училища имени Великого полководца Суворова могут в своей форме на весь мир кривляться перед камерой? Почему в урнах после митингов полно государственных флагов? Да маленьких, да бумажных, но Государственных символов. Сколько человек из сотни готовы умереть за честь своей страны и ее Святыни? Да Бог с ним умереть, отказать себе в чем-то ради сохранения этой чести? Когда наши будущие офицеры, глядя на спортсменов, скажут: «А мы тоже готовы воевать под Белым флагом или любым другим, кто заплатит?». В чем разница? Ведь и те и другие защищают честь своей страны – только одни в бою, а другие в спорте.

Это началось не сейчас. Это началось, когда из Восточной Европы по приказу изменников выводили овеянные славой, орденоносные полки, дивизии и армии. Расформировывали их, сдавая в архивы те Великие Святыни, их боевые Знамена, и из них формировали простые номерные части. Без истории и традиций. Я видел, как плакали боевые офицеры, прощаясь с этими реликвиями, стоя на коленях. Я помню, как сжималось сердце, когда в казарме среди сотен кроватей стояли всегда аккуратно заправленные кровати с портретами навсегда оставшихся молодыми парней и надпись: «Навеки зачислен в списки части!». А на вечерних поверках звучали их имена, а лучший из живых отвечал за Павших и каждый раз, по-новой кратко описывал их подвиг. И все стоящие в строю чувствовали их присутствие и их Великую силу. И было страшно их подвести, хотелось быть похожими на них хоть чуть-чуть. Тогда, запихнув в пыль архивов, как ненужный мусор, политые кровью святыни и не дав ничего, кроме жажды наживы взамен, они начали убивать святыни. Праздник, День Российского флага, во всех городах напоминает ярмарку тщеславия, кто пронесет полотнище подлиннее!

Зачем??? А, может, просто рассказать в каждом классе, о том, что это за флаг? Сколько людей заплатило своими жизнями уже в нашей, современной истории, чтобы этот флаг не был опорочен. Может заставить, да, именно заставить, делами уважать этот флаг во всем мире, делами! Может, дать безапелляционно всем там, за рубежом, понять, что он не продается. Пусть ценой своих личных потерь, но заставить. Может, нужно понять, что нельзя стать героем ПУСТОТЫ? Можно стать героем своего народа и своей страны.

Может, пора перестать считать нашу молодежь слабоумной, играя с ней в игрушки, используя то, что раньше считали святынями. Может, просто день за днем вслух читать олимпийцам повесть Бориса Васильева «В списках не значился»?

«Плужников расстегнул ватник и гимнастерку, неуверенно, ничего не понимая, сунул руку за пазуху старшины. И ощутил грубыми, обмороженными пальцами холодный, скользкий, тяжелый на ощупь шелк знамени.

– С первого дня на себе ношу. – Голос старшины дрогнул, но он сдержал душившие его рыдания. – Знамя полка на мне, лейтенант. Его именем приказывал тебе. Его именем сам жил, смерть гнал, до последнего. Теперь твой черед. Умри, но немцам не отдавай. Не твоя это честь и не моя – Родины нашей это честь. Не запятнай, лейтенант.

– Не запятнаю.

– Повторяй: клянусь…

– Клянусь, – сказал Плужников.

– …никогда, ни живым, ни мертвым…

– Ни живым, ни мертвым…

–…не отдавать врагу боевого знамени…

– Боевого знамени…

– …моей Родины, Союза Советских Социалистических Республик.

– Моей Родины, Союза Советских Социалистических Республик, – повторил Плужников и, став на колени, поцеловал шелк на холодной груди старшины».

Кто-то может подумать, какая чушь символы, святыни – это просто цветной кусок материи. А все остальное – пафосная пена. Но ведь тогда и земля эта – просто часть планеты. А, может, кто-то и хочет это услышать?

Какими они были!

Осеннее небо, ветер, будто вырвавшись на свободу, играет серыми облаками, то разрывая их в клочья, то сгоняя в осязаемо-ватные кучи. Внизу, на земле, хулиган-ветер гнет к земле кроны деревьев, обрывает последние пожелтевшие листья, раздевая березы и осины, оставляя их некрасиво голыми ожидать холодов. Маленькое деревенское кладбище, две могилы под крестами, наспех тесанными местными мужиками. У могилы – худой, высокий, молодой парень, от худобы кажущийся еще моложе, почти мальчик. Его не по возрасту крупные мужские руки держат за плечи двух девчонок-погодок, закутанных в старые материны шали. Еще трое разновозрастных пигалиц стоят с другой стороны могил. Лица с провалившимися от недоедания глазами, совсем не по-детски смотрят на чуть осевшую землю. «Пора», – тихо окрикнул семью возница со стоящей у дороги телеги с нехитрыми пожитками, узелками и сундучками. Скорбная вереница потянулась за скрипящей телегой к станции. А мать и отец остались под деревянными крестами, на окраине родной деревни. Эшелоны разрухи, поезда с переселенцами, бегущими от голода, болезней и страха в первые годы советской власти. Они не имели расписаний, люди рождались и умирали в них, иногда даже не зная окончательного пункта их назначения. Одна мысль грела людей, сорвавшихся с насиженных мест, – хуже уже не будет, возвращаться-то некуда.

Как он, пацан, двадцати лет отроду, спас, сберег пятерых девчонок, в бесконечном пути из маленькой деревеньки в Тульской области до далекого, даже сейчас, Алтая? Нам, современным людям, не понять и не осознать. Многим теперешним двадцатилетним сложно научиться отвечать за себя, свои поступки. Без горячей воды из крана, электричества, газа, компьютеров, телефонов мы не мыслим своей жизни. А у него были пять жизней, пять пар голодных, со взрослым пониманием и тоской глаз. И он сберег их, довез. А по дороге, в галдящем, шумящем, пропахшем потом и нечистотами «скотном» вагоне, он смог разглядеть еще одну пару голубейших глаз. Глаз, которые затмили все страдания, которые окунули в бездонные озера первого и последнего, навсегда, на всю жизнь, как умели только тогда чувства – любви.

Чужая земля, тайга, банды недобитых кровососов, пьющих людскую кровь, льющую ее реками, своих земляков и «пришлых». Первая коммуна, куда все несли все, что осталось – от ржавого плуга, до последнего гвоздя. Где все, и взрослые, и дети, от зари до зари вместе пахали родную и ставшую родной землю. А по вечерам строили друг другу дома, всем скопом, потому что понимали – не выжить одному. Не могут русские люди жить сам за себя и по одному. Тогда не могли. Ему дом построили последнему, потому что он на тот момент был председателем коммуны! Ему, двадцатилетнему парню, бывалые мужики, прошедшие Первую мировую и Гражданскую войну, доверили свои жизни и жизни своих семей. Потому что не побоялся он ни бандитских обрезов, ни работы. Потому что там, далеко, у родительской могилы поклялся сберечь своих сестер и сделать их счастливыми, а счастье тогда тоже было для всех, и все вместе за него боролись. И он боролся: в поле, на стройке, в конторе бился за счастье для своего народа, а рядом всегда были тихие и такие любящие, глубокие голубые глаза.

Коммуна выжила, превратилась в колхоз, и лес рук в прокуренном сельском клубе был его оценкой, когда выбирали председателя колхоза. Сестры выросли, выучились, все вышли замуж, целая улица в деревне называлась «Председательская», и в его доме уже давно детский смех. Колхоз рос, росли дети, племянники, росли заботы, но он уже мог все, ведь ему доверили люди, и каждый раз на перевыборах по количеству поднятых за него рук он мог дать оценку своей работе и своей жизни.

Войну ждали, но пришла она, как обычно, неожиданно, жарким летним днем. Когда рожь на полях только встала в рост. Он знал, что урожай будут собирать без него. Передав печать и документы сменщику, дав напутствие землякам, он всю ночь купался в голубых озерах глаз, тихо гладя такие родные, такие любимые, пахнущие домом волосы. «Скоро вернусь!», – это были последние его слова, которые он, стесняясь при всех поцеловать, прошептал ей на ухо. Его провожали всем селом. Старики сетовали на германца, предрекая долгую войну, а молодежь, полная задора, рвалась бить врага, обещая скорую Победу. Он обманул, возможно первый и единственный раз в жизни. Остался далеко, на поросшем мхом склоне высоты с трудным финским, или карельским названием. Он, человек, которому Родина доверяла сотни людей, шел в строю простым солдатом! Как жил и работал честно, так и воевал! Кто из нас сейчас может представить главу района или руководителя крупной фирмы, корпорации, холдинга в пехотном строю с винтовкой и примкнутым штыком в руках, в рост шагающего на ощерившуюся огнем высоту? Да вряд ли… А он шел. Потому что перед ним стояли шесть пар глаз и сожженные дома пройденных им деревень. Обугленные кости сожженных заживо, посиневшие, с вывалившимися языками, страшные лица молодых парней и девчонок, повешенных «освободителями». Это были его родственники, его земляки, его дети. Потому что вся эта страна была его!

Он упал на камни, встав под разрыв, сделав лишь один шаг вправо, закрыв собой худенького девятнадцатилетнего парня из Ленинграда. Лишь на секунду раньше поняв зрелой мужицкой душой, куда упадет взвывшая на излете немецкая мина. Я не знаю дошел ли до Берлина тот парень, но я уверен, что он был! Где-то далеко голубые озера глаз покрылись льдом, прочитав в извещении «Пропал без вести».

А его сестры утешали: «Он не может пропасть, такие не пропадают». Утешали, как утешали миллионы других по всей стране, утешали и думали: «А как же мой?». Или завидовали этой неизвестности, прочитав напечатанное «Пал смертью храбрых!». Он не пришел, не вернулся, ни с победными кумачовыми эшелонами, ни позже с вереницей серых с черными от боли глазами бывших военнопленных. А потом кто-то злой и черствый, кто-то, просидевший всю войну за печкой в эвакуации, бросил ей в лицо: «Что ты все ходишь! Раз нет данных, значит в плен сдался, а потом за границу сбежал!» Давно не голубые, а бесцветные от тоски и слез глаза наполнились чернотой, и она рванула: «Врешь! Врешь, тварь, он Герой!» И ночью, обращаясь к нему через Бога, просила, хоть не воскреснуть, а передать весточку о себе, чтобы сберечь свое честное имя. Она положила на это свою жизнь и тихо ушла совсем молодой, потому что не смогла жить без него. Потому что должна была еще раз взглянуть в его серые, стальные, но такие любимые и добрые для нее глаза, те, которые она выхватила в полутьме эшелона и которым навсегда доверила себя.

Сестры его вернулись домой в Тульскую область, война и послевоенная стройка раскидали страну и семьи. Страна строилась, жила, крепла. А потом ее предали. А он лежал на своем рубеже и уже не мог ничего поделать, только смотрел в небо пустыми глазницами и ждал. Его нашли в июле 2017 года поисковики отряда «Феникс» КРООФ «Эстафета поколений» (Петрозаводск) при обследовании района горы Ганкашваара Лоухского района Республики Карелия.

И он вернулся на то далекое деревенское кладбище у родной деревни Озеренцы, к своим отцу, матери и сестрам. Он сдержал свое слово перед страной, перед отцом и матерью и перед Ней! Он – красноармеец Ушаков Михаил Петрович, 1904 г. р., уроженец Тульской области, г. Венев-Озеренцы, РУССКИЙ СОЛДАТ!

Калининский фронт – Ржев

«Ни петлички, ни лычки…» – это строки, написанные о Ржеве, не о городе, а о тех, кто здесь погиб в ту войну. Там много строк, и все – в точку, как пули, как осколки, точно в цель, в душу, в мозг до боли. До физической боли души, если она есть, до слез из глаз, если есть душа, то есть и слезы. А если нет, то это просто стихи, складные и о чем-то! Но семь сот пар глаз, смотрящих на меня из строя на импровизированном плацу, в который превратилось то военное поле, где 74 года назад рвались снаряды, перейти через которое стоило жизни. Эти семьсот пар глаз – они с душой! Они живые и они чувствуют, они ждут! Они разные: молодые и пожилые, добрые и лукавые, с насмешкой и с разным мировоззрением, но живые!

Вот Саша Вилисов, Александр Михайлович, полковник, кавалер двух орденов Мужества, краповый берет. Он все видел, все перенес, потому и здесь. Вот девчонка из Тюмени Наташа, только жизнь начинает, пигалица, но глаза взрослые и пацанов еще моложе себя уже воспитывает, памяти учит, работе и за солдатиков любого порвет. Вот Николай Андреевич Кручинкин – всю жизнь учит, учит любить нашу страну на примере тех, кто жизнь за нее отдал. Разные все, но это – мои друзья, мои соратники, мои СООТЕЧЕСТВЕННИКИ!

Калининский фронт. Я начинал здесь работать в 2007 году. Страшные места, страшные и прекрасные, как вся Россия. Здесь я нашел солдата, который не дошел до немецкого пулеметного гнезда 10 метров, он шел по пологому в девяносто градусов склону берега Волги на немецкий пулемет, шел прямо на него, брызжущего огнем. Когда его подняли, я один пришел на это место и долго думал, а смог бы я, офицер, опытный и вроде как умный человек, встать и карабкаться на неприступный, пока чужой, берег своей русской Волги, чтоб вернуть его своим детям? Не знаю, тогда так и не решил, ушел с полной мыслями и сомнениями головой. Теперь Неизвестный герой лежит у дороги вместе с тридцатью двумя своими неизвестными товарищами, от которых «ни петлички, ни лычки», и с учителем из города Камень-на-Оби Бензой Александром Михайловичем. Лежит под памятником, стоящим под тенью уютной сосны, у дороги, а я так и брожу со своими мыслями.

Две недели мы работали здесь в этом году. 241 человек поднят за нынешнюю экспедицию, уже девять имен установлено – это результат нашей работы! Нас хвалят, нам вручают награды, нам – почет. А я считаю, что не за что. Мы просто делаем свою работу, отдаем свой долг, и все эти награды – это их заслуга. Внимание к нам только потому, что нас немного. Ведь далеко не все считают память и честь своим долгом. Потому что основная масса забыла и плюнула на погибших. Мы нашли и подняли 242 человека, а еще 239 найдены разбросанными, вырытыми и обобранными! Кто это сделал?! Не знаю, любители железа, непрофессионалы, черные копатели, не знаю, кто! Что может сделать небольшой поисковый отряд во главе с моим другом Сергеем Петуховым, который и так практически живет в лесу? Что может сделать глава Ржевского района Валерий Михайлович Румянцев, искренний патриот своего края и мудрый руководитель, если вся страна в свое время, да и сейчас, ломанулась за военными трофеями? Ничего! Ничего, пока совесть не проснется у людей, пока души – пустые и алчные, и ничего не изменится, так и будут лежать по лесам разбросанные белые кости солдат, вынутые из-под ржавой винтовки или каски. Так и будут лежать с одной фамилией два гроба, потому что в них останки семерых человек, и перемешал их уже в воронке кто-то, роясь в их костях, ради трех монеток в кармане истлевшей шинели. Так и будем смотреть друг другу в пустые глаза, пробегая мимо в толчее города! А я не хочу! Потому я здесь, и потому смотрят на меня живые глаза!

Здесь она – настоящая Россия. Именно здесь на высоком берегу Волги, на месте разрушенной в годы войны церкви, превращенной немцами в укрепленную позицию, теперь высится величественный воинский мемориал. Рядом построенная неравнодушными людьми часовня, а внизу медленно несет свои воды величественная Волга. В этом и есть для меня Россия. Воды Волги, как вечность времени, солдатские могилы и вера – все в одном месте и все это наше! Как без этого жить?

Строй стоит передо мной. Уже другой, второй строй. К закрытию Фронта стал строй на 241 человека больше – вот они, 241 боец в середине плаца, и мы перед ними на коленях. Именно ради этого мгновения две недели по лесам и полям люди со всей страны, также на коленях, выбирали их мощи из воронок, ради этого мгновения рвали военные «Уралы» тишину леса ревом своих дизелей, ради этого мгновения здесь на поле руками ребят из Тулы вырос на две недели город, где жили, общались, учились ребята, ради того чтобы встать перед ними на колени, ради того чтобы смыть пустоту из своих глаз и наполнить свои души Верой. Верой в будущее своей страны.

А я теперь знаю ответ на свой вопрос, заданный самому себе у позиции немецкого пулемета, до которого наш солдат не дошел десять метров: «Смог ли бы я встать?» Смог! Точно знаю, без фарса и лжи, без «ура-патриотизма», смог бы, ради этих семисот пар глаз, ради того, чтобы текла Волга, чтобы церковь на берегу ее стояла, чтобы дети приносили цветы на солдатские могилы. Думаю, что и эти семьсот человек, которые на коленях стоят, смогли бы, потому что они – НАСТОЯЩИЕ! Очень хочется жить, а еще больше хочется жить честно, честно перед ними, живыми и мертвыми, перед самим собой, потому как по-другому – это пустота, и она – самое страшное зло в мире!

Кересть. Память – дорога к жизни

Небо, затянутое низкими, рваными, как старая деревенская дерюга, облаками, серый день. Струи дождя, как будто подвешены от облаков к зеленой плоти земли. Тишина глубокая, мирная, звенящая тишина, в которой слышен звук каждой падающей капли, этот звук превращается в тихий шелест, который стоит в ушах, как шелест покрывала, укутывающего землю, и только резкий звук падающей в лесу ветки нарушает этот шелест. Темная, почти черная вода реки Кересть своим течением напоминает вечность. Тишина… Нахохлившись на разлапистых ветвях древней ели, чудом уцелевшей у старой фронтовой дороги, сидит старый ворон. Он много видел, и здесь его дом. С мудростью старца, с высоты ели и возраста, умными бусинами иссиня-черных глаз, он смотрит на воды Керести, на испуганно замершего молодого лося, прислушивающегося к появившемуся в дали незнакомому ему звуку.

Звук усилился, лось дернулся и рванул в чащу, своей немалой тушей ломая сухие ветки. Даже старый ворон насторожился, в глубинах своей памяти он искал сходство этому звуку, он слышал этот звук, но очень давно. Где, когда? Настороженно повернув в сторону дороги голову, он вспоминал, что несет с собой этот звук. На всякий случай, тяжело взмахнув крыльями и перелетев выше, он ждал – звук из звона перешел в грохот, а потом рев, и на старую фронтовую дорогу выполз танк. Следом, пробивая колею и наматывая на широкие гусеницы корни молодых осин и лобовой броней сминая кустарник, поводя длинным стволом орудия, как бы принюхиваясь, вышел второй. Старый ворон вспомнил, он это слышал и видел здесь же, но очень давно, в своей юности, 75 лет назад.

Танки, чуть задержавшись, прошли вперед, за ними, как маленькие зеленые черепашки, прокатились две юркие, шустрые танкетки, а дальше – машины, орудия и строй. Точно такой же, как тогда, давным-давно, когда в этом лесу царил ад, когда вокруг от разрывов снарядов осталась только та кривая ель, на которой сейчас и сидел мудрый ворон. Лица людей тогда были те же, молодые, красивые, из-под мокрых, круглых зеленых касок смотрели почти детские глаза, они были полны тревоги и ожидания чего-то важного и чего-то опасного. Танки и машины выползли на поляну на берегу и как большие звери стали устраиваться на ночевку, готовя себе лежбище под деревьями и кустами. Из них выбрались люди в промасленных черных комбинезонах, они укрыли машины маскировочными сетями, и те затихли. А на берегу шла работа, и за несколько часов вырос маленький город, наполненный звуками команд, ревом моторов, задорными молодыми голосами, а иногда смехом.

22 июня – самый длинный день в году, самый длинный, а для нашей страны еще и самый страшный. Этот день разделил нашу историю на «до» и «после» Великой Отечественной войны, нашу историю, а их, наших дедов и прадедов, жизни. Живых – жизни, а павших – души. Мы пришли сюда, потревожив старого ворона и эту тишину, чтобы помнить и напомнить тем, кто забыл, что двадцать семь миллионов жизней навсегда были растоптаны этой войной. А почти двести тысяч их осталось здесь, в котле окружения у Мясного Бора, на берегу реки Кересть и у других тихих, красивых лесных речушек.

Вечер самого длинного дня, дождь, как будто поняв важность и трагичность момента, утих. На горизонте над темными верхушками осин и сосен – кровавая полоса заката, люди в зеленой солдатской форме цепочкой выстроились у крутого берега черной реки. Форма – старая солдатская с пилотками и красными звездами, ребристыми черными танкошлемами, фуражками с черными фибровыми козырьками и новая, с точечными разводами пиксельного камуфляжа. Люди, согревая в руках свечи, опускают их на черную воду. Сначала свечи не хотят гореть, но каждый, передавая товарищу слабый огонек маленькой лампадки, на несколько секунд задерживает ее в своих руках, бережно ладонями прикрывая слабый огонек, как бы наполняя его своим теплом и верой, передает лампадку товарищам, и бежит огненный ручеек, опускается на темную воду и дальше она несет на своих робких волнах мерцающие во тьме огоньки дальше, к бывшим деревням и хуторам, к сожженным войной домам.

Пилотки и каски долой, взгляды, не по-юношески глубокие, туда – на мерцающие, уплывающие в темную даль огоньки памяти. А на следующий день они также стояли над разрытой воронкой, где семьдесят пять лет лежал накрытый солдатской шинелью их ровесник – солдат, погибший в ту далекую и такую близкую им войну, и, может, в честь него горела вчера одна из лампадок в огненном ручье на темной реке.

Потери. Мы в разные времена считали их: людские и экономические, просчитывали демографические. Война забирает не только жизни людей, она убивает жизнь в целом, жизни деревень и сел, городов и хуторов, она убивает духовность, уничтожает наследие предков. Кто посчитал, сколько семей после войны не вернулись туда, где жили и умерли их деды? Никто! А ведь сила нашей духовности, она и лежит в могилах предков, в памяти о них, как писал поэт: «Дым отеческих могил». Может, и начался там наш путь в бездуховность? Там, где мы потеряли связь с родной землей, с ее красотой и ее силой. Там, где потеряны дома, построенные еще пращурами, в которых родились прадеды и из которых уходили защищать свое Отечество в разные годы.

За несколько дней Саша Орлов, Серега Степанов и Андрей Кравцов из «Долины» нашли здесь места гибели четырнадцати солдат, их подняли молодые парни и девчонки – участники «Марша памяти», посвященного 75-й годовщине окончания Любанской операции и трагической гибели 2-й Ударной Армии, вместе с солдатами из 90-го поискового батальона они вернули их из черной реки небытия благодаря своему желанию помнить и не забывать. Я не знаю, что еще они совершат в своей жизни хорошего или плохого, но одно доброе дело в их копилке уже есть – это упокоенные души четырнадцати их ровесников, это их маленький шаг к большой, вечной своей душе и к Богу.

Мы покинули лагерь, оставив на берегу Керести гранитную глыбу с содранным, как человеческая кожа, обнажающую пульсирующую живой, кровоточащей плотью сердцевину, верхним каменным слоем, в центре которого изображен младенец Иисус и надпись: «Мамам и их деткам, погибшим в Любанской операции», но в душах этих молодых людей тоже был содран этот налет бездуховного окаменения. Он был содран и красотой реки, и ночными трелями Новгородских соловьев, и рассказами Саши и Светы Орловых, и ребят из «Долины», и ревом танковых дизелей, и пулеметными очередями над рекой, и тяжестью намокшего в карауле ватника, и запахом пороха из патронника еще теплого от стрельбы карабина, и хлябью черной жижи под подошвами кирзовых сапог, и огненным ручейком лампадок, уплывающих в темную бесконечность, как судьбы их ровесников и их прадедов.

И я думаю, я очень надеюсь, что все не зря. Ведь я искренне верю, что память может породить жизнь. Как? Быть может, они вернутся сюда со своими детьми, расскажут им о том, что здесь было, расскажут им о солдатике под шинелью и о том, другом, в стрелковой ячейке у ручья Омутного, расскажут о голубых чистых глазах Саши Орлова и перескажут его рассказы об убитых, которых он нашел, покажут им красоту Новгородского леса и прекрасный памятник, поставленный их руками. И как знать, может, увидит еще старый мудрый ворон на берегах Керести не танки, а машины с деревянными срубами домов, и старая его ель станет родоначальницей городского парка.

Ровесники

Коле с Уренгоя, его папе, маме и учителям…

Солнце! Чистое летнее солнце, пробиваясь лучами сквозь изумрудную листву, шарит своими яркими нитями в самых темных уголках просыпающегося леса. Бриллиантами на ярко-зеленых листьях – капли ночного ливня. Лесная пичуга, потревожив ветку, обрушивает вниз этот бриллиантовый дождь. На секунды он мириадами радуг рождает неземное свечение. Просыпающиеся птицы робко начинают переговариваться между собой – робко пробуют свои голоса, будто боятся разогнать туманную лесную тишину.

Капелька дождя начала свой короткий, даже по земным меркам, путь по шершавому стволу старого дуба – на изогнутую узловатую ветвь, с ветки – на зеленый лист и сорвалась вниз. Сверкнув в солнечном луче, она упала на лицо сидящего под деревом человека. Соединившись с мутной соленой слезой, капля оставила на грязной щеке светлую дорожку, подпрыгнула на трамплине юношеского пушка над губой и затекла в черные искусанные губы. Шершавый высохший язык жадно слизал эту каплю соленой влаги.

Он не хотел плакать! Слезы из лихорадочно блестевших глаз бежали сами по себе. Тонкая, от голода ставшая цыплячьей, детская шея с огромной оттого головой над замызганным воротом гимнастерки. Всклокоченная шапка давно немытых и нестриженых волос – седым стогом над изрезанным морщинами высоким лбом. Огромные, черной бездной втягивающие в себя глаза, видевшего все в этой жизни человека, смотрят в просветы меж веток. Черные глаза купаются в голубизне неба. Если бы не болезненный румянец, чуть пробивающийся сквозь грязь с белыми дорожками слез на щеках, можно было бы решить, что человек умер.

Умер, как сотни и тысячи тех, кто своими телами наполнил новгородский лес. Тех, кого, пытающихся выйти из окружения, сейчас добивали сытые, довольные собой немецкие пехотинцы. Немцы делали это походя, между делом, постреливая из карабинов в еще шевелящиеся, обескровленные ранами и голодом тела – тела солдат, женщин, немощных стариков. В тела детей, обглодавших всю кору с молодых берез. «Зачем слабые рабы? Раб должен быть сильным и покорным!» А эти, даже за секунду до того, как пуля ударит в ослабевшую, впалую грудь, как стволы винтовок, поднимают на «хозяев» горящие неприкрытой ненавистью глаза.

Но лежавший под деревом человек был еще жив. Он прощался сейчас с этой такой короткой и такой прекрасной жизнью. Прощался, слыша треск ломающихся веток под сапогами немецких солдат. Смотрел бездонными глазами в бездонное голубое небо, и слезы любви текли по его щекам.

Черные губы сломались в вымученную, похожую на оскал улыбку. Черная рука подтянула к себе ближе карабин с последним патроном. Взгляд упал на перебитые еще неделю назад пулеметной очередью ноги. Они почернели. От них – тяжелый запах гангрены. А, значит, смерти. Он подумал: «Хорошо, что не винтовка, а карабин. Смогу дотянуться рукой. Ног-то уже давно не чувствую».

Близко хрустнула ветка. В просвете кустов мелькнул силуэт в серой курке. Последний взгляд в светлый просвет между листьями. Черные губы шепчут: «Я сам. Не дождетесь». Тугой ход спусковой скобы дает отсрочку, чтобы остановиться. Щелчок, вспышка, тугой ход пули по блестящим нарезам ствола. И, как избавление, – мысль: «Я свободен!»

На выстрел из кустов, с опаской озираясь, вышел молодой немецкий солдат с ефрейторской нашивкой на рукаве. Откинув с чисто выбритого лица противомоскитную сетку, без которой тут вообще нельзя ходить, хлебнув рома из солдатской фляги, немец долго, с непониманием смотрит в лицо этого человека, даже после смерти презрительно улыбающегося. Русский солдат с белыми, как снег, волосами.

Молодой. Может быть, еще моложе его самого. «Зачем он сам разорвал нить такой прекрасной жизни? Ведь он бы мог жить!» Мог бы трудиться на его, Георга, ферме. Иногда Георг разрешал бы этому человеку петь для них с Мартой красивые русские песни. Он бы играл с их детьми… Русские ведь очень любят детей. «Может быть, мы с Мартой разрешили бы ему иметь и своих! Ведь и нашим с Мартой детям нужны будут слуги». Но он выбрал пулю и смерть. Георг покурил над телом молодого русского и двинулся дальше через чащу леса. Туда, где изредка раздавались выстрелы его товарищей, добивающих сильно обессиливших будущих рабов.

А дальше у Георга были дороги. Были сожженные деревни и города. Были сотни расстрелянных солдат, женщин, стариков и детей. Нет, он стрелял не во всех них! Это не он! Он просто это видел. А сам стрелял, лишь когда приказывали. Зачем стрелял? Зачем вообще отправился этими дорогами? Но ведь им с Мартой нужна плодородная земля, а всем тут ее не хватит. Поэтому всех этих русских, украинцев, белорусов – «Кто еще живет на этой земле? Всех не упомнишь!» – нужно оставить ровно столько, сколько нужно, чтобы обеспечить им, хозяевам этой земли, жизнь.

Он шел вперед, всегда присматриваясь к земле. Он щупал ее и с пониманием специалиста разминал пальцами. Он пробовал на жирность новгородскую, ленинградскую, харьковскую, сталинградскую земли.

Но все чаше во сне и на длинных переходах маршей он видел глубокие глаза того седого русского молодого солдата. Солдат смотрел на него с той же презрительной улыбкой, только глаза его теперь были живые. Русский презирал его. За что? Георг никак не мог этого понять. Он вообще не мог понять этих странных русских – не прыгавших из горящих самолетов, а огненными кометами врезавшихся в их немецкие маршевые колонны. Или взрывающих себя вместе со своими подбитыми танками – в тот самый момент, когда победители-немцы залезали на поверженную броню. Или грудью закрывавших амбразуры пулеметных дотов… Георг топал выжженной русской земле, пытался понять этого, так рано поседевшего русского солдата. И не мог.

Однажды его, обессилевшего от голода и потери крови, русские взяли в плен. И он отбросил подальше в сторону свой карабин с полным магазином патронов. Потрескавшимися губами, шепотом, Георг умолял этих странных, в добротных белых полушубках русских, когда они зашли в промерзший сталинградский подвал. Георг шептал единственное: «Нихт шиссен». И за спинами этих русских с румяными улыбающимися лицами Георг вдруг увидел лицо молодого солдата – того самого, с черными глазами и седыми-седыми волосами. Пересохшими своими губами солдат шептал: «Я умер свободным!»

Русские не стали стрелять. Они вытащили Георга и его камрадов на белый искрящийся снег, а потом отвезли в госпиталь. В госпитале их, насиловавших, убивавших, сжигавших города и деревни, лечили и выхаживали русские врачи и медсестры. Но больше Георг не видел лица седого солдата. Георг теперь тоже умирал.

Когда Георг умер и санитары пришли вынести его тело, на его лице они увидели обиду и недоумение. Мертвый немецкий солдат словно спрашивал русских санитаров: «Ну почему я? Ведь я – представитель расы господ. Умирать должны все, кроме нас». Так Георг навеки остался в русской, совсем нежирной уральской земле, этот небольшой клочок могилы стал по-настоящему его.

* * *

А через много лет веселая новгородская девчонка своими нежными девичьими руками, стоя на коленях, будет выбирать из болотного мха человеческие останки. Тыльной стороной ладони девчонка будет сгонять со лба комаров и мух – чтоб не мешали аккуратно извлекать перебитые осколками голени в нестоптанных солдатских ботинках. И руки, сжимающие ржавый карабин без единого патрона. А когда бездонными глазницами посмотрит на девчонку черный череп, слезы побегут у нее из голубых, как небо над лесом, глаз. Скатываясь по подбородку, слезы будут падать на темные кости и стекать из пустых глазниц. Со стороны будет казаться, что плачут они вдвоем – живая девчонка и мертвый солдат.

Потом она будет выносить его на себе. Туда, к людям, куда он когда-то не смог выйти из-за перебитых ног. И будут похороны. И будет салют. И будут суровые слезы десятков молодых ребят и девчонок, одетых в простенький застиранный камуфляж. И рядом с ними будет стоять седой молодой солдат. Он – свободный, и они – свободные.

А в далеком Берлине, в модном костюме, с удавкой галстука на шее, заискивающими глазами, глядя в зал на лоснящихся от благодушия немецких герров и фрау, будет стоять подросток. Русский парень Коля. Сверкая стеклами дорогих очков, с пренебрежением на него будут смотреть рыбьими глазами немецкие генералы – в такой же почти, как семьдесят пять лет назад, форме. И мысли в их головах будут почти такие же, как и семьдесят пять лет назад. Русский парень Коля, почти ровесник седого солдата, предаст его. Его и еще двадцать семь миллионов душ. Русский парень Коля будет просить прощения за смерть немецких солдат. За смерть тех, кто хотел превратить в раба его деда и кто очень хотел, чтобы и он, Коля, тоже стал рабом. И Коля стал рабом! Весь мир видел, как Коля стал рабом – под благосклонные улыбки немецких герров и фрау.

Но через несколько часов другие люди, в бескрайней России, начнут оправдывать Колю. Он-де ребенок, объяснять еще не умеет, как следует, и вообще не то имел в виду. Эти люди не видели плачущую девочку и плачущего ее слезами мертвого Колиного ровесника, выбравшего свободу и навеки оставшегося свободным… Еще через несколько часов некоторые люди в бескрайней России начнут даже извиняться перед Колей – за других. За тех, кто якобы неправильно понял Колю.

Я тоже решил извиниться. Извиниться за Колиного папу, который воспитал Колю рабом. За Колину маму, которая не научила Колю отвечать за свои поступки и не воспитала своего сына мужчиной. Ведь именно матери, уверен я, воспитывают своих сыновей мужчинами. Отцы же должны быть примерами в этом воспитании. Еще я извинюсь за Колиных учителей, которые научили Колю жалеть захватчиков и предавать своих. Я извинюсь перед Колей за его друзей, здоровых парней, которые стояли у него за спиной в момент Колиной «покаянной» речи. В момент его предательства. Извинюсь за то, что никто из них не дал Коле в морду, сохранив тем самым и его, и свою честь. И, главное, честь миллионов убитых немцами его, Колиных, ровесников. Коле я желаю одного: пусть ему часто будет сниться седой молодой солдат – умерший, но оставшийся свободным. И тогда, может, Коля поймет, что нет ничего дороже свободы.

Прости, Коля, что не отвезли мы тебя в Мясной Бор, в каменоломни Аджимушкая, в сталинградские степи, на Синявинские высоты, в Брестскую крепость. Мы не показали и не рассказали тебе, что творили на твоей земле Гансы, Генрихи, Адольфы, Фрицы, Георги. Мы не показали тебе черные пустые глазницы черепов твоих ровесников, за тебя жизнь отдавших. Прости, Коля! Мало нас – везде не успеваем.

А вы, мамы и папы, подумайте, какие ценности вы и другие дяди и тети через экраны мониторов закладывают в головы ваших детей, чтоб не пришлось вам самим потом перед чадами великовозрастными извиняться и чтоб не отвели они вас потом за ручку в концлагерь – самим не мучиться и их от жизни красивой не отвлекать. Чтоб никогда в ваши головы не приходила мысль: «Кого и зачем мы родили?». Сильно подумайте! Времени почти не осталось.

А еще я помолюсь – за Колиного деда, командира пулеметной роты, которому теперь тяжелей всех. Там, высоко. Выше облаков.

Курсанты

Надрывный рев загруженной выше крыши полуторки, буксующей в залитой водой колее. Грязь, темный злой лес, подступающий прямо к обочине, грызущие грязный дерн гусеницы легких танков, обходящих застрявшие в грязи грузовики и сапоги, мерно отбивающие ритм по твердой еще неразъезженной обочине. Мерно, в такт, как минута молчания – тук-тук, раз-два, левой-правой, как метроном. Пехота, обходя завязшие, воюющие с бездорожьем, мощные на асфальте и бессильные здесь машины, медленно и гордо идет к своей цели. Качающиеся в такт шагам за спиной стволы винтовок, как колышущаяся на ветру трава, куцые с нехитрым солдатским скарбом вещмешки за плечами и лица – молодые, очень молодые детские лица, усталые, строгие и суровые лица парней и девчонок с курсантскими петлицами на воротниках гимнастерок. Это не 75 лет назад, это сейчас, это марш Памяти, посвященный 75-й, самой страшной в нашей истории дате, дате начала Великой Отечественной войны.

Калужская область, те дороги и те места, где начали свой путь в бессмертие Подольские курсанты, те же грузовики, те же танки, сейчас больше похожие на игрушки, те же, может быть, именно те, которые они держали в руках, винтовки, но другие лица. Лица современных ребят, наших с Вами детей. Лица командиров, одетых в ту форму, видевших другие войны современных офицеров, молодых ветеранов горячих точек идут там, где была точка кипения той войны, где как на раскаленной сковороде каплями, брызгами испарялись миллионы молодых жизней! Рядом со мной в форме капитана войск НКВД идет мой товарищ – майор спецназа «Витязь» Серега Фокин. Чечня, Норд-Ост, спасенные жизни, уничтоженные нелюди – все было в его жизни. Многие воспримут наш марш, как игру, многие посмотрят и скажут: «Не наигрались!». А мы не играли, не играли ТАМ и не играем сейчас. Сейчас, когда ведем по заросшим фронтовым дорогам этих пацанов и девчонок, и нет большей чести для нас сегодняшних офицеров надеть эту форму, форму, в которой встретили врага 75 лет назад, форму, в которой наши деды сломали хребет озверевшему врагу, форму, в которой умирали со словами: «За Родину!»

Это не маскарадный костюм, это доспехи. Да, доспехи русского воина, солдата того времени. Это не игра для нас и это не игра для тех ребят, которые три дня идут по тем местам, где их ровесники жизнью своей оплатили их жизнь. Идет строй по ржаному полю, пыль из-под сапог, в такт колосьям качаются винтовки, как 75 лет назад льется песня, та самая «Катюша», она даже звучит по-другому здесь, она здесь оживает, летит над ржаным полем, над лесом, над речкой туда в высь голубого неба, где, может, ее слышат солдаты. Идет строй, разные в этом строю ребята – вот в выцветшей гимнастерке большеглазый четырнадцатилетний паренек из Москвы Антон Дудкин, его прадед лежит в братской могиле под Старой Русой. Простая семья, где чтут павших и берегут Память, потому, наверное, он до конца прошел и выдержал это испытание, ведь для них сегодня это тоже подвиг – не остаться дома у телевизора, не полететь на курорт, а шагать по полям с винтовкой, чтобы кто-то увидел их, вспомнил о тех, о ком забывать – предательство.

Лагерь, армейские палатки, заботливо поставленные группой обеспечения и вздох облегчения: «Дошли!» Стертые в кровь ноги, натертые ремнем винтовки плечи, даже моторы старых танков устали и потрескивают, остывая в тишине. Медленно несет свои темные воды лесная речушка и яблони. Яблони посреди глухого леса, а на берегу речушки без названия. Откуда они здесь? Остатки кирпичных фундаментов в высокой траве, здесь была деревня, может, ее в 42-м сожгли нацисты, сожгли, как и тысячи других деревень в моей стране, сожги вместе с жителями, женщинами, детьми и стариками, сожгли, пользуясь тем, что мужики на фронте, что ответить и защитить некому.

И они – эти ребята, должны это знать, знать, что во все времена несли нашей земле «освободители» от царской, коммунистической и другой тирании! Несли, прикрываясь лозунгами заботы о нашем народе, как и о других. Они должны знать, что только они вправе решать, кому править на этой земле и какой строить порядок. А иначе – обгорелые бревна и одичавшие яблони в лесу, иначе – рабство и смерть в бесчестии для большинства, тридцать серебряников и клеймо предателя для продавших свою страну. Суровые взгляды «игрушечных» часовых у палаток, костер и тихий разговор на окраине убитой деревни. Многие из тех, кто сегодня здесь, первый раз слышат о зверствах, творившихся на этой земле, и все точно первый раз ночуют там, где много лет назад кипела жизнь, где по деревенской улице бегали босоногие дети, где брели к своим домам вечером с пастбища коровы, подгоняемые кнутом деревенского пастушка, где играла у клуба гармошка, и молодежь постарше собиралась на веселые вечерние посиделки. А теперь лес, одичавшие яблони и костер, где мы можем только представлять это и думать! Думать, как не допустить этого больше на нашей земле, где мы, взрослые, видевшие многое в этой жизни, мужики, можем у костра на равных поделиться с ними своими мыслями, своими переживаниями и своей болью за них и за эту землю. А они? Они, может, услышат нас, услышат голос этой убитой деревни и будут жить честно и правильно.

Утро, подъем, переправа, и опять качаются в такт шагам винтовки и каски, и опять льется в синеве песня мимо деревень и лесов. Медынь – конечная точка нашего маршрута и место, откуда свой путь в бессмертие начали Подольские курсанты. В лагере на плацу – тринадцать алых гробов. Поисковики обнаружили тела двенадцати курсантов и капитана, их командира. «На колено!», «Головные уборы снять!», – смотрю каждому в глаза, поняли ли они, почувствовали или нет, что им это надо, что сейчас, склонив головы, они в одном строю, что их строй стал на тринадцать человек больше, что Павшие, если мы помним о них, незримо с нами, что отдавшие жизнь за свою страну – это Святые, что теперь эти пацаны и девчонки в ответе за мир на этой земле, что им решать, как будут жить их дети.

Саша Монахова – студентка из Ярославля, командир поискового отряда, в глазах слезы, парень – учитель из Ханты-Мансийского округа, сжатые до белизны скулы, мальчишка – школьник из Московской области, чьи мама и папа – мои ровесники – приезжали вчера и говорили спасибо за сына, а я их благодарил за то, что воспитали мужика. Прямой, честный взгляд из-за сильных линз очков смотрит мне в глаза, смотрит, и я вижу, может быть, с таким зрением он не попадет в армию мирного времени, но он будет жить и трудиться на благо этой страны. Он, если надо, встанет на ее защиту и, если надо, отдаст за нее жизнь.

Саша Мединский – тринадцатилетний пацан, которого на своем горбу тащил майор Фокин, когда тот в кровь стер ноги, а он просил дать ему идти самому, не по-детски серьезный взгляд, устремленный в небо, туда, где сейчас души лежащих перед нами героев.

Зачем это все? Зачем этот поход, стертые ноги, искусанные комарами лица, синяки и ссадины? Ради этого взгляда, взгляда, в котором боль, переживание, гордость и злоба. Да злоба, ненависть – они должны быть в них! Они должны научиться ненавидеть убийц и предателей, лжецов и трусов, они должны научиться мстить за обиду и боль, должны научиться любить и сопереживать, должны поверить в дружбу и товарищей, поверить в себя и свои силы. А как это сделать в квартире у монитора компьютера? Как полюбить свою страну, видя ее, в лучшем случае, из окна автомобиля? Как научиться ненавидеть врага, не зная и не видя результатов его деяний? Как разобраться в красивой фальши интернет-изданий, не видя и не чувствуя, не испытывая эмоций? Как прожить красивую, честную жизнь, общаясь с людьми лишь в интернете? Как понять и оценить, что сделали для нас наши прадеды, не испытав на себе хоть тысячной части их невзгод? Никак!!!

Глядя в эти глаза, я каждый раз, когда опускаются руки, когда хочется бросить все и уехать из города, плюнуть на все и гордо жить в одиночестве, понимаю, что не могу, нельзя иначе, это тоже будет предательством. Бросить их живых, бросить их умы на растерзание либеральной прозападной швали с их псевдодемократическими, гей-ценностями НЕЛЬЗЯ! НЕ ИМЕЮ ПРАВА! Потому, сколько есть у нас сил, будем шагать с ними в одном строю, по колышущемуся от ветра ржаному полю, под нашим голубым небом!

Лес

Фронтовой лес – он живой. Сколько раз я ловил себя на мысли, что самый красивый лес – в местах, где не было войны, он просто красивый. А фронтовой – он живой. Весной, когда уходят снега, он виден вам, как тело солдата, со своими шрамами и незажившими ранами окопов, ячеек, воронок и блиндажей, и ты ходишь по нему, читая историю его битвы. Вот, на обрывистом живописном берегу маленькой речушки редкие стрелковые ячейки. Это кровавый сорок первый, и если остаться одному, то можно увидеть…

В лесной тишине, под кронами тех же, только молодых елей, редкая цепочка солдат копает себе укрытия. Солнце, выскакивая из-за почти сплошных облаков, лучами-стрелами пронзает уже морозный, осенний воздух. Спины под вылинявшими на солнце гимнастерками парят от пота. Мозолистые руки по-крестьянски обстоятельно обхлопывают землю, укрепляя небольшой бруствер. Рядом аккуратно завернутая в шинель винтовка и нехитрые солдатские пожитки.

Мимо по лесной дороге, преодолев в брод речушку, бредут отступающие войска. Подводы, запряженные умотанными, как и люди, лошадками. В подводах раненые, замотанные в черные от крови и грязи бинты. Полуторки с размочаленными в щепки пулеметными очередями мессеров бортами, и в них, на ящиках и шинелях, раненые. Медсестры – девчонки с седыми от боли, чужой, их, мужиков, солдат, боли, глазами. Тяжелые тракторы с орудиями на прицепах. Исклеванные, покореженные пулями и осколками щиты. Облупившаяся от стрельбы, почерневшая краска расстрелянных стволов. Кемарят в обнимку с карабинами измученные расчеты. И пехота понуро, серым своим пехотным строем – мимо, прячет глаза под козырьками касок, стыдливо опускает взгляды, согнувшись на ходу над огоньком самокрутки – вперед. Лишь бы не столкнуться взглядом с ними, получившими команду остаться на этом рубеже. Последнюю в своей жизни команду, последний приказ. Они понимают и ни винят своих спешащих уйти дальше на восток товарищей. У каждого свой рубеж.

Они до своего дошли. Изредка распрямляя спину, утирая ладонями пот со лба, они смотрят на серое, в солнечных колодцах, небо и туда, на запад. Там недавно стихла канонада; значит, те, предыдущие, остались на своем рубеже. Надо торопиться: эта небольшая ячейка станет для них и полем боя, и последним пристанищем. Потом, разложив на маленькой земляной полочке патроны и гранаты, вытерев от песка затвор винтовки, они будут сидеть на дне ячеек, курить в прожженный рукав шинели и опять смотреть на небо, думая о жизни, доме и Душе.

А дальше, по-мужицки размеренно целясь из винтовки, выбивать из седел мотоциклов солдат в угловатых касках и жабьего цвета форме. Потом выбивать их из густой цепи, бегущей за такими же угловатыми, как каски, танками. А потом прорвавшиеся к замолчавшей опушке леса танки будут хоронить их тела, в бессильной ненависти раскатывая их ячейки гусеницами.

Их так и найдут позже в своих ячейках – в ряд, как на деревенском погосте. Неизвестных героев сорок первого, не сошедших со своих рубежей, жизнями своими осознанно пожертвовавших, спасших страну, давших ей время оправиться, собраться после подлого удара. А враг, что пришел, упрется в следующий рубеж, оставив на том берегу речушки ряд могил с березовыми крестами и такими узнаваемыми угловатыми касками на этих крестах.

Время уронит кресты, каски врастут в землю, а холмы заровняет лес, и в памяти людской останется только ненависть. Без имен… только очертанием в угловатой каске. А окопы их видны: зигзагами змей в несколько рядов прошли они дальше по краю высоты и уперлись в антрацитово-черную жижу болота с кочками, горящими изумрудом мха.

Не прошли они дальше. Не напрасна была жертва. Зарылись, влезли в землю, распоров лес нитями траншей и ходов сообщения. Проредили вековые сосны блиндажами и дзотами, а белые тела берез пустили на дрова для печей и полевых кухонь. Опутались, как пауки в своих гнездах, колючей проволокой и спиралями Бруно.

До сих пор рвет народ сапоги об эту ржавую паутину. А тогда рвались шинели, ватники да тела солдат 42–43-го. Тех, кто каждый день, как тени, сначала с русским «УРРРААААААААААА», потом молча, из болотной трясины шел выкорчевывать вражью паутину из нашего Леса. Шел и оставался в черных окнах безымянным призраком навсегда, так и находят их «фантомами». Ремень с подсумками, на все дырочки застегнутый; лимонка в истлевшем кармане; ботинки с ложкой за черными лентами обмоток; каска, осколком в лоб пробитая; выгнутая в дугу винтовочка со штыком примкнутым и черная жижа с мелкими, как песок, крупинками костей… и хоронить-то нечего. Только посидеть на кочке болотной под хилой березкой, которую Лес солдатику посадил, да, покурив с ним, о нем помолиться, да добрым словом помянуть за подвиг его Великий. И извиниться за память нашу короткую, за то, что пришли поздно. А потом по кочкам, как цапля, дальше, к краю болота, откуда вставали на смерть солдатики наши.

Там, у подножья другой высоты, в русле ручья, до сих пор плачет по своему Герою, истекая расплавленным алюминием, Советский самолет. Это он, прочертя в небе войны над лесом дымную черту, огненной кометой вонзился в орудийные дворики вражеской гаубичной батареи, безнаказанно пятнавшей черными вонючими кляксами воронок Лес.

И плакала над ним старая сосна янтарной смолой из посеченного ствола, и сейчас плачет. И видела она, как, словно причудливые черные, не умеющие летать птицы, с развевающимися, как крылья, полами шинели разбегались вражеские солдаты. Как не успевшие сбежать метались яркими бензиновыми факелами. А те, кто выжил, потом в бессильной ярости корежили обломки одного живого существа – человека и самолета, слившихся воедино в пламени. Корежили, рвали и тащили, как серые крысы, по своим норам и блиндажам – устилали полы после смерти, мстили унижением за пережитые страх и боль. Но страх поселился в их душах навсегда, и его уже было не вытравить. Каждый раз, встающая на том краю болота, цепь все дальше и дальше загоняла этот страх в их души.

Однажды они не выдержали и побежали. Бросили все свои окопы и траншеи, побежали. Вслед за ними, подминая под себя молодую лесную поросль, ползли танки с красными звездами на бортах. Лес не обижался на них за сломанные молодые березки. Он радовался, что к нему придет тишина.

Один из стальных исполинов, вырвавшись вперед, с диким скрежетом подмяв под себя противотанковую пушку, раздавив ее, как черную гадюку, выскочил на другой берег реки, дернулся назад, как солдат, получивший пулю в грудь, качнул орудием и медленно скатился назад, в заболоченную пойму, задымил, а потом лопнул огненным шаром. Как огромная каска с головы убитого, с шипением остывая, сползла в воду черная от солярочной копоти танковая башня. Еще одну братскую могилу принял в себя Лес… А потом наступила тишина на долгие годы.

Лес убрался. Засадил цветами безвестные могилы героев, укрыл их хвоей и опавшими листьями. Травой и дождевой водой округлил рваные края воронок и траншей. Прикрыл и почти превратил в пыль железо войны. Искалеченные войной деревья-ветераны ушли, рухнув старыми исковерканными стволами на землю, и их скрыла молодая поросль. Лишь немногие, как старая сосна, остались стоять, храня в себе и следы, и память о тех годах.

Люди лишь изредка наведываются сюда и ищут, ищут, ищут следы тех его защитников. Иногда Лес подсказывает, где искать. То молодым ростком поднимет солдатскую каску. То уронит старое дерево, корнями которого когда-то укрыл павшего. То весенним ручейком вымоет из бруствера намертво вцепившиеся в землю пальцы. То рассыплет по солдатской кочке побольше алой брусники: глядишь, и заметит человек черенок саперной лопатки.

А вечером, когда стемнеет, он не тревожит людей у костра, и они сидят вместе: живые в грязном камуфляже и павшие в шинелях и ватниках. Сидят, тихо смотрят на костер и молча говорят о своем. Лес – он живой, он понимает, что для них это важно. Это самый важный для них разговор, для тех, кто не забыл, и для тех, кого не забыли.

Он тихо укрывает их теплым в любое время года туманом и думает: «Жаль, не все живые слышат их молчаливый, самый главный в жизни разговор…»

Люди

Под ногами скрипит свежий, искрящийся алмазом снег. Тишина. Тишина в лесу, и солнечные лучи, играющие с алмазом снежинок, только подчеркивают эту тишину. Как безумные, скачут по глади снега, пробиваясь через голые ветви берез. Тишина…

Я сижу на обледеневшем бруствере старого окопа и смотрю на ледяную гладь Волги. Там, впереди по ее течению, Ржев, дальше Саратов, Каспийское море. Там дальше – шум городов и сумасшедшая, бурлящая жизнь. А здесь тихо…

Только в душе буря. Эта буря поселилась во мне давно. С тех самых пор, как я стал жить в двух измерениях.

Здесь, в XXI веке, с сумасшедшим ритмом огромных городов, телевидением, компьютерами, вечно бренчащими телефонами и людьми, разными – хорошими и не очень, добрыми и злыми, равнодушными и не очень.

И там – в горящих сороковых. Среди лесов, полей и болот. Разоренных исчезнувших деревень, заплывших воронок и траншей, разодранных в клочья некогда грозных машин и людей. Людей, ставших бесплотными призраками той не закончившейся войны. Они со мной. С каждым годом их все больше, каждый год строй моей памяти увеличивается – увеличивается и ответственность за тех, кого я поставил в этот строй.

Нет, они не пугают меня – они меня учат. Учат жить. Они пытаются что-то рассказать мне своими жизнями, своими судьбами и своими смертями. Что-то очень важное. Что-то я понимаю сразу, что-то долго пытаюсь осознать, сидя у костра или бессонными ночами, думая об их открывшихся мне жизнях. Я чувствую, что это очень важно, потому и стараюсь писать то, о чем думаю. Может, кто-то из вас, читая эти строки, поймет это раньше.

Я сижу на бруствере траншеи у обрыва, где ниже меня несет свои воды вечность. Вечность, заключенная в осязаемую и понятную человеческому разуму суть, – эта вечность в реке. Она несла свои воды сотни и тысячи и, может, миллионы лет. И будет нести еще столько же. И вряд ли ее мерное течение во вселенной заметит маленькую черную точку человека, одиноко сидящего на ее заснеженном берегу.

Замечало ли оно тысячи человеческих тел, 75 лет назад окрашивающих ее воды в красный цвет своей крови? Рвущих раскаленным железом ее тихие воды? Перекрывающие ее течение понтонами и переправами? Думаю, да! Потому что они оставляли здесь не только свои тела, но и свои души, свои произнесенные в предсмертном крике или шепоте просьбы, проклятия и молитвы.

Здесь летом мы нашли 241 человека, здесь я шесть лет искал их и находил.

Вот тихо подошел сзади, присел на бруствер, запахнув на коленях полушубок и положив рядом ППШ, Саша Бенза – 25-летний учитель из Камня-на-Оби. Он погиб в атаке тут недалеко, мы нашли его летом 2006 года.

Прислонившись к вековой сосне с двух сторон, грея в карманах шинели руки, подняв воротники с зелеными петлицами, смотрят на текущую подо льдом вечность реки два связиста. Они были засыпаны в блиндаже первой линии обороны, так и держа в руках разбитую трубку ленд-лизовского телефона.

В лихо заломленной на затылок ушанке, щеголеватой, подогнанной по фигуре шинели задумчиво курит и смотрит на реку лейтенант. Его мы собирали два дня – прямым попаданием в перекрытую щель тело раскидало по стенкам именно этой траншеи.

Они подходят, стоят и сидят рядом со мной, глядя на искрящийся под редким зимним солнцем снег. Смотрят на Волгу, церковь вдали и обелиск на высоком холме. Их много, и это не неведомая черная сила потустороннего мира, это мои предки. И я уже не одинокая черная точка на заснеженном берегу – нас много.

Я вижу и себя их глазами и пытаюсь понять, что они пришли мне сказать. Знаете? Я знаю! Сегодня точно знаю. Они пришли мне сказать, что главное богатство этой земли не нефть, ни леса и поля, не газовые и угольные месторождения. Ни алмазы, золото и платина, которые хранит наша земля. Главное богатство этой земли – люди! Да, самое главное – то богатство, которое до конца не оценила ни одна власть, правящая этой землей и этими людьми. То богатство, которое расходовалось абсолютно без счета и бездумно во фронтальных бесплодных атаках всех прошедших войн. То богатство, утрату которого невозможно оценить ни одним из известных и понятных простому человеку способом, потому что, теряя одного человека, мы теряем целую вселенную, целый род, целую линию и вечную реку неродившихся людей.

Эпидемии, болезни, катастрофы, природные катаклизмы сжирают это богатство огромными темпами, но главная пасть, которая пожирает его, – это война. Война сжигает жизни сотнями тысяч, миллионами. И чем эта война современней, тем больше расход жизней на ее питание.

То, что главное богатство этой страны – ее люди с их беззаветной любовью к этой земле, – давно поняли наши враги. Они давно пытаются завладеть этим богатством. Они опьяняют души, тщеславием и жадностью, пороками и скверной. Пытаются внушить нам и нашим детям лживые, чужие ценности, пытаются сделать самое главное для себя – заставить нас стать другими, заставить предать. Стать такими же, как они сами – лживыми, подлыми, но внешне успешными и респектабельными. А главное – стать равнодушными, пустыми, бесчувственными к боли этой земли, ее красоте и величию, горю и боли друг друга. Отказаться от наших идеалов, от наших святынь. Забыть о могилах предков, стереть с лица земли память о них, оболгать их имена, растоптать их подвиг. Героев объявить предателями, а предателей – героями.

И зачастую те, кто призван сохранять все наши богатства – наша власть, наша интеллигенция, наши сограждане – помогает им в этом.

И тогда начиналась война, опять ее топка сжирала главное богатство этой земли – людей. Сжирала жизни героев, сжирала и выбрасывала на помойку вечности жизни и души предателей и обманутых, ведя счет уничтоженному богатству на десятки миллионов жизней.

Поймите: если иссякнет главное богатство России, ее не станет. Мы сейчас должны бороться за души и жизни людей, чтобы сохранить каждую реку вечности. Именно сейчас, пока нам помогают те, кто стоит рядом со мной у крутого берега великой русской реки. И я не схожу с ума, призывая к себе духов. Нет. Просто я очень хочу чувствовать, что я не один, что за мной и моими товарищами стоит вековая память моих предков.

А они будут помогать нам даже после смерти: подсказывать и давать советы – оттуда, из-за черты вечности. Нужно просто помнить о них.

Мертвые и живые

Пожелтевшие фотографии на столе, лица… десятки живых, светлых глаз, глаз, полных лучистой силой и добротой, которая передается через года и десятилетия. Могилы… братские могилы и опять лица… Глаза… Люди, которые смотрят на меня с редких фотографий на надгробиях, прекрасны и чисты, посмотрите на них. Там нет некрасивых лиц, они все красивые, потому что чистые. Молодые улыбки, взрослые пожившие глубокие глаза и чистые, честные взгляды. Воронки, ямы, траншеи, стрелковые ячейки, просто поля, дерн леса, болотный мох и черная жижа, и люди, люди, люди, сверху в камуфляже с лопатами, снизу в ржавых касках, сгнивших ботинках, сапогах, вздутых валенках, истлевших шинелях и гимнастерках… Но все живые!

Сотни, тысячи раз, глядя в темные провалы глазниц найденного солдата, я видел живого человека, да именно живого, застывшего в последнем броске гранаты, не добежавшего в штыковой атаке до вражеской траншеи, жмущего на гашетку замолчавшего навеки пулемета, тянущего из последних сил на себя штурвал погибающего самолета, что-то на секунду не сотворившего, как бы замершего в этом движении, которое волей Божьей мне открылось, но живого! Они как бы передают нам, тем, кто из плоти и крови, свое дело: «Я не смог, доделай ты, теперь твоя очередь!»

Казалось бы, что доделать? Уже давно сгорел в доменной печи тот немецкий танк, став, может быть, в своей второй жизни троллейбусом или автобусом. Уже превратился, быть может, в санки, на которых я катался в детстве, тот Юнкерс или Мессершмидт, таранить который пытался наш летчик. Уже превратился в прах, шагнув в бесславное небытие тот вражеский солдат, до которого дотянулся другой штык…

Но подлость, трусость, предательство, ненависть, злость – они же до сих пор живы! Может, на них в атаку до сих пор идут павшие? Может, этого врага они хотят уничтожить до сих пор? Может, этот бой они передают нам?

Я смотрю на тех, кто сверху, кто с лопатами и в камуфляже… Глаза – сосредоточенные и суровые за работой, полные каким-то тяжелым упорством, очищая, вырывая тело бойца из земли, из беспамятства и принимая эстафету его последнего боя, и влажные, полные горя и страдания над лежащим перед ними человеком, когда работа окончена. Все живые!

И я вспоминаю другие глаза. Глаза, которые я часто вижу в красивых, дорогих кабинетах, за стеклами дорогих ресторанов и брендовых магазинов, элитных машин. На тожественных трибунах митингов и гламурных фотографиях в соцсетях. Они пустые… пресные, как дистиллированная вода, бесцветные, как сама пустота, мертвые!

В одном из районов при согласовании экспедиции чиновник сказал мне: «Мне нафиг не нужны здесь Ваши кости…» Я было дернулся в драку, но увидел его пустые стеклянные глаза и понял, он мертвый, мертвый уже давно…

Я стал смотреть в глаза людей, говорящих о войне, приезжающих на захоронения павших на красивых дорогих служебных машинах и пропадающих на год, до следующего 9 Мая. Они пустые, пустые, как сама пустота.

Я стал смотреть и сравнивать свои старые пожелтевшие фотографии солдат, молодых парней и девчонок, с красивыми гламурными фотографиями парней у бассейнов и машин, девушек с губами домиком – все красиво и вроде все есть, но глаза-то пустые, а души мертвые. В них ни ненависти, ни любви, ни желания, ни надежды на что-то, ни досады, в них НИЧЕГО!

Я стал смотреть в глаза людям на улице, в метро, в витринах магазинов и видел, сколько вокруг мертвых людей, и чем внешне успешней человек, тем он мертвей. Нет, не все, нельзя всех под одну гребенку. Часто я ловлю на себе разные взгляды, многие из них прожигают злобой насквозь, но эти-то хоть на ненависть способны, эти живые, они не равнодушные, у них есть своя цель и чувства, пусть не светлые, но они есть, а там Бог рассудит. Страшно, что много пустых взглядов, мертвых людей.

Как так получилось, что через 75 лет мы поменялись местами? Как случилось, что погибшие 75 лет назад внутренне сильнее и живее многих из нас, физически молодых и крепких? Наверное, дело в душах и неравнодушии тех погибших и душевной пустоте, и безразличии сегодняшних людей.

Как умирает душа и как приходит в нее пустота? Я думаю, сначала в ней поселяются зависть и алчность, потом зависть рождает злость и подлость, алчность убивает совесть, умирают принципы, душу захватывает ненависть к более честным и чистым, подлость и беспринципность убирают их с дороги и приводят на вершины физического благосостояния и власти, но с мертвой душой и пустыми глазами.

Как этого не допустить? Я считаю, нужно думать о вечном, думать о том, что ты сможешь оставить своим детям. Забытое, проклятое людьми имя и какой-то юридический или административный статус, деньги, дома, машины и такие же мертвые, пустые глаза своих, уже убитых свалившейся на халяву роскошью детей? Или чистую, заслуженную, реальными, бескорыстными делами людскую память, дело всей жизни, которое ты, как погибший солдат в последнем броске гранаты, передашь перед уходом туда, к ним, в вечность своим детям и соратникам?

Решать вам. Я уже решил!

Оживите! Выкиньте из души зависть, жадность и злость, пока она окончательно не опустошила душу и не обесцветила мир вокруг и не поселила в глазах равнодушие. Вспомните о вечном и о том, что передал вам в последнем броске Ваш дед или прадед.

Могилы. Святые. Рассуждения

Двое людей, которых я очень уважаю, сказали мне, что то, что я пишу, для человека неподготовленного выглядит очень пафосно. Может быть. Просто то, что я пишу, приходит изнутри, из глубины, когда это рвется – мне очень трудно. Не хочется регулировать свои чувства, хочу, чтобы почувствовали все. Возможно, это заблуждение. Не знаю, но попробую просто порассуждать, обойдясь без эмоций, или немного их попридержать.

Тверская область. В двадцати километрах от города Зубцов, на берегу красивейшего Вазузского водохранилища, есть Красное поле, и рядом с ними – Красный, или Тухлый овраг. Наверное, все поисковики знают это место. Когда-то в войну здесь была деревня Красное, ее после войны съело водохранилище, точнее, оно затопило землю и спрятало выжженный, растоптанный труп этой когда-то красивой русской деревни. А убила ее война.

Овраг у деревни Красное местные жители долго называли Тухлым, потому что запах от разлагающихся солдатских тел не давал даже близко подойти к этому месту. Страшно, цинично? Может быть… Но, в первую очередь, больно. Больно, потому что погибшие остались не погребенными, а главное – страшно, что долгое время они были забыты. Потом вода спрятала под своей спокойной голубой гладью растерзанную деревню и тела, может быть, упокоив и души, но не убила память. Сотни поисковиков пришли на оставшуюся сухой околицу бывшей деревни и овраг. Сотни солдат обрели покой, десятки имен вернулись в семьи.

Мы с ребятами из саранского отряда «Броня» нашли здесь Ивана Пантелеева. Трое пулеметчиков лежали в обнимку со своим пулеметом прямо у кромки воды в уже невидной, засыпанной траншее. Двое неизвестных и Иван! Неизвестных? Нет! Священник из Питера, протоиерей Вячеслав Харинов, сам нашедший и проводивший в последний путь тысячи солдат, сказал мне недавно: «Господь знает все имена, а мы должны помнить!» Ведь верно? Да, Он там знает их всех. Иван Пантелеев вернулся домой и лежит рядом со своей женой, а его друзья лежат со своими товарищами на воинском кладбище, совсем рядом с тем местом, где их нашли, и к ним тоже приходят люди. Много людей. Приходят те, кто не знает, где могилы их предков, просто чтобы поклониться им всем, приходят местные жители, чтобы постоять в тишине, приходят поисковики, чтобы проводить как положено тех, кто вернулся. Много людей. С каждым годом все больше. Почему? Я попробую объяснить так, как это чувствую я.

Напротив Красного поля, у дороги, под красивой большой сосной, есть одинокая могила. В ней похоронен танкист Андрей Гладышев. Красивое открытое лицо, чистая, даже в чем-то детская улыбка, лицо наивное и доброе. Только лихо сдвинутый на затылок танкистский шлем с очками-консервами говорит о том, что это солдат. Его нашли тут же, на поле, у обломков танка КВ. Огромное, разбитое прямым попаданием снаряда ведущее колесо поисковики вмуровали в постамент у могилы.

Я часто приезжаю к нему, приезжаю и сижу у могилы. Нет, его нашел не я, у танкиста есть родственники, следящие за могилой, она всегда ухоженная и чистая, эта одинокая могила у дороги. Но он мой, он мой близкий, мой предок, он человек, который отдал за меня жизнь! Я останавливаюсь и подолгу сижу у его могилы. Смотрю на широкое нескошенное поле, на виднеющийся вдалеке лес, на глубокое небо над головой и благодарю его за все. За все, что он для меня сделал, подарив право видеть и любить эту красоту.

Сын Божий принял муки за всех людей и воскрес. А разве не меньшие муки приняли они, сгорая заживо в танках, разрываемые на куски снарядами и минами, заживо похороненные в заваленных блиндажах и траншеях? И не за всех, не за все человечество, а конкретно за НАС, за тех, кто живет на этой конкретной земле. За наше право жить и пользоваться этой красотой. Так, значит, это наши святые, исконные.

Зачем я сижу у этой могилы? Когда мне плохо, я прошу помощи, я обращаюсь к ним ко всем и ищу у них поддержки. Я осознаю, что им тогда, 70 лет назад, было в разы тяжелее, и они выдержали, справились, не отступили и победили. Мне становится легче, я чувствую, что тоже смогу выдержать и выстоять в своих, пусть и не таких сложных, жизненных ситуациях. Их память и сила их жизни помогают мне в этом. А еще и, наверное, самое главное, мне стыдно быть хуже, слабее, мне стыдно перед ними и перед своими внуками. Я хочу, чтобы и внуки когда-нибудь обратились ко мне за помощью, за духовной помощью. Бред? Нет.

Ведь недаром Сталин в самые тяжелые дни битвы под Москвой обращался к памяти Святых Александра Невского и Дмитрия Донского, к памяти воинов, уже когда-то, сотни лет назад, отстоявших Русь. Ведь непросто было руководителю страны, где основной религией был атеизм, во всеуслышание вспомнить о Вере… А он вспомнил. Пусть не открыто, но вспомнил. Вспомнил именно о Святых Воинах. И солдат в мерзлом окопе у Волоколамска понял, что он не один, с ним память его предков и имена воинов, ушедших сотни лет назад, но оставшихся в Памяти народа навечно, благодаря своей смелости, силе и самопожертвованию. Ведь проще идти на верную смерть, понимая, что не зря, что, если будет жива страна, тебя будут помнить, и подвиг твой сохранится в Памяти потомков и, может, к тебе будут обращаться в тяжелые для себя минуты твои правнуки. И они шли. И выстояли. И победили!

Теперь мы помним о них и обращаемся к ним в своих мыслях. И они нам помогают, ведь мы осознаем, насколько было трудно им совершить их Подвиг. Это осознание и дает мне возможность понять, насколько мелки мои проблемы, понять, что стыдно перед этими проблемами спасовать и сдуться, что надо, несмотря ни на что, идти вперед и не сдаваться.

А смогут ли наши внуки и правнуки обратиться за помощью к нам? Будут ли им поводы гордиться нашей жизнью? Сможем ли мы укрепить их своим примером и Памятью о нас? И будет ли вообще жить эта Память? Решать нам с вами! Почему внуки и правнуки? Почему не дети? Потому что дети – они рядом, они видят нас, им останется наша материальная составляющая. Они могут, каждый в своей степени, гордиться только тем, что мы их произвели на свет и вырастили. Но это не гордость, нет, это благодарность. Последующим поколениям нужно большее, им нужна духовная составляющая, свершения целого поколения, способное жить в веках. Есть ли у нас такие свершения? Есть ли возможность, как у наших дедов, жить в веках, помогая своим примером жить нашим потомкам? Подумайте!

Поисковый сезон

Начался сезон, появляются первые фотографии из экспедиций.

На них – где-то пейзажи с поисковой романтикой: костры, солнце в стволах берез, капли березового сока на случайно поврежденных стволах. Где-то поисковики за работой, со щупами и лопатами. Где-то это дорога, как самое загадочное и манящее, дорога туда, где все еще впереди, еще кажется, что у тебя впереди ЦЕЛЫХ ДВЕ НЕДЕЛИ. Время с друзьями, солдатами, с природой и памятью. А где-то я, убейте, не понимаю зачем, фотографии солдат – кости в раскопах, кости на мешках, кости под деревьями, кости, кости, кости!!! Зачем? Ведь есть свод моральных правил поисковика. Его принимали всей страной, и никто не возражал, не было споров по поводу того, что не надо выставлять фотографии с останками павших.

Почему? Ну хотя бы потому, что они нам этого не разрешали!! Потому что, если мы говорим, что для нас они живы и для нас это не анатомический набор костей, а человек, то неприлично выставлять фото обнаженного близкого человека. Потому что я, например, да и любой человек, не хотел бы, чтобы фото моего предка или того, что от него осталось после гибели, осуждал весь «свободный» и праздный мир интернета. Потому что я не вижу ничего занимательного в груде костей павшего героя под деревом или на полиэтиленовом пакете под деревом. Зачем это? Показать свою работу? Ее и так знают. В чем здесь соль? Апофеоз войны? Да он в другом!

Он в трагедии этих людей, трагедии страны и каждой судьбы отдельно, а не в их останках. Напишите о них, напишите об их судьбах, напишите о том, как их нашли, как они погибли. Зачем выставлять на всеобщее обозрение их обнаженные, исковерканные войной тела??? Поразить воображение простого обывателя? Бросьте, он уже давно ничему не поражается, ежедневно по телевизору и в интернете видя сотни свежих трупов! А вот попробуйте поразить свое воображение и, включив свою фантазию, представить, что это останки Вашего деда, лежащие под свалившимся деревом, на фоне лопат и грязных берц, сапог видят и обсуждают вся страна! Что это ваш дед, глядящий на вас молодым и красивым, с портретом которого «Бессмертным полком» 9 Мая по городу пойдет ваша дочь. А он лежит анатомическим набором костей в весенней грязи ими отвоеванного прекрасного и живого леса. Не очень приятная картина?

Так подумайте о сыновьях и внуках тех, кто лежит перед вами, прежде чем выставлять эти фотографии. Что должны нести эти фотографии?? Страх? Перед чем? Это святые мощи, их не бояться надо, на них молиться нужно. Представьте мощи святого, высыпанные из урны на пол храма и селфи священников на их фоне. Это же самое для потомков этих солдат. Мы же сами себя называем проводниками памяти, так давайте соответствовать этому званию. Не будьте тщеславны!

Вся страна знает о вашей работе, ее не нужно подтверждать «страшными» фотографиями, благодарность найдет нас там, куда ушли они, и этого достаточно. Помните, они рядом и не смейте их обижать, они живы, пока мы относимся к ним как к живым. Пишите о своей работе, а лучше всего – пишите о них, и это тронет даже черствые сердца. Это смогут прочесть и оставить себе навсегда родственники погибших – слово от сердца, а не страшные фотографии погибшего человека. Отправляясь в лес, каждый должен ответить себе на вопрос: ЗАЧЕМ? Понять и хотя бы себе признаться ради чего? Фото и признание друзей, которые не понимают в поиске и благодарят, желают удачи, говорят о благом деле и т. д. Или все-таки память и долг, долг перед ними. Долг гражданина перед гражданином, долг офицера перед офицером, солдата перед солдатом одной великой страны, долг внука перед дедами, да просто человеческий долг, может, и христианский – упокоить воинов, людей, отстоявших страну и погибших, умерших, скорее всего, страшной смертью.

Что мы хотим почувствовать, а затем передать, дальше, следующим поколениям? Только страх, грязь, боль, кровь или подвиг, бесстрашие, готовность к самопожертвованию и любовь, безграничную и беззаветную любовь к своему народу и своей земле. Ту любовь, которой нам и нужно у них учиться и, если получится, научить своих детей!

Не троньте!

Включаем телевизор: Польша, Украина, чуть реже Прибалтика, разрушение могил, снос памятников Советским солдатам, воевавшим и погибшим, освобождая эти страны, потушившим печи в концлагерях и освободившим родителей тех, кто сейчас топчет их могилы. Ноты протеста, дипломатические ультиматумы и заявления. Как так? Никто не забыт, ничто не забыто!!! Мы помним, мы гордимся!!! Не дадим переписать историю!!! Здорово и правильно действуют руководство страны и дипкорпус.

Садимся на маршрутку и приезжаем к себе домой. Малукса – карьер на местах боев. Пушкин – взрытое бульдозером паспортизированное воинское захоронение. Невский пятачок, урочище Арбузово – туристы с шашлыками и водочкой на костях погибших. Московская область – предприниматель двигает могилу. Новгородская область, деревня Балуево – поисковики отсудили у коммерсанта кусок его дачи, где он под бульдозер пустил братскую могилу. Полиция не дала реконструкторам произвести воинский салют на церемонии захоронения Павших за Родину!

Это что??? ГДЕ ВСЕ ЖЕ ВРАГИ И ПРЕДАТЕЛИ? Те, за границей, – честней! Они не хотят сохранять ту историю! Они от нее отреклись и не лицемерят! Под снос и все, вместе с памятью. А у нас? Как те, кого народ поставил беречь память, тупо сдают своих погибших, стоя над разрытыми могилами и, глядя в камеру, твердят: «У нас на балансе нет такой могилы!» Зато Вы у нас на балансе! И Вы балласт на нашем балансе, потому что Вы предали наших предков!

Я думаю, для тех, кто это творит, бессмысленно говорить о девяностолетней вдове, говорящей над гробом того, кого она ждала 72 года: «Ну вот мы и встретились! Теперь и помирать можно!» Бессмысленно говорить, как замирает сердце, когда восьмидесятилетняя дочь целует капсулу медальона своего через столько лет вернувшегося отца и рыдает над его гробом, как будто он погиб вчера. Как объяснить, что нет экономических интересов, что там, где нет памяти, там не будет страны? Как всем сошедшим с ума на деньгах и вседозволенности сказать, что они нелюди? Как объяснить 30-летнему сопляку у разрытой траншеи с останками погибших, орущему: «Закапывай, моя земля. Я – собственник!»

Да не Ваша она! Она ИХ! Тех, кто в ней лежит, жизнью своей ее отстояв, а плотью удобрив! Она их внуков и правнуков, о них не забывших! Мы, живые, многое стерпим и выдержим: и ложь, и обман, и лицемерие! Мертвых наших не трогайте! Не лезьте своими пустыми душами к ним в могилы. Не троньте их! Найдите другие места для карьеров, складов и дорог! Набивайте свои карманы за счет живых, они за себя постоят. Я не уверен, что будет над Вами земной суд! Больно Вы тут все «подмазали». Но жизнь – это секунда в вечности. А дальше? А дальше Вы все сдохнете! Сдохнете, и там, на том свете, в вечности Вас кинут на дно карьера, где каждую минуту будут Вам в глотку вбивать Ваши деньги, до крови, до зеленой блевотины Вы будете жрать свои бабки.

А двадцать семь миллионов человек будут стоять и презрительно смотреть на Вас сверху с обрыва! Среди них будут Ваши деды и прадеды, которые подойдут и плюнут Вам в раззявленную пасть, и молча встанут в свой строй! А здесь, на земле, Ваши дети отрекутся от Вас, потому что им будет стыдно жить на костях тех, кто отдал за них жизнь. Я уверен, так будет! Господь за все воздает! Не замолите и не откупитесь!

Ожидание

Моей маме, всем матерям, женщинам и девушкам – всем, кто любит и ждет, посвящается

Черным росчерком в голубом небе, оставляя дымный, черный след, горящий самолет, черно-красная вспышка на белоснежной поверхности льда реки с голубоватым отливом, как продолжение неба, секундный скрежет сминаемого с дикой силой алюминия. На уровне подсознания дикий, нечеловеческий крик из сминаемого, разрываемого молодого человеческого тела: «Маааамаааа!!!» И тишина… Только темной кляксой на проломленном льду гарь от авиационного бензина.

А где-то за тысячи километров женщина тихо села на стул и глядит в по-зимнему пасмурное небо, ее сердце сбилось с ритма: «Сынок! Что? Где?». А через месяц, другой молодая девчушка-почтальон, пряча глаза, всунула в не желающие брать казенную серую бумажку грубые, исковерканные тяжелой работой женские руки листок «Извещения». И вздох облегчения из материнских искусанных и потрескавшихся губ: «Пропал без вести.» Значит, может быть, живой. И работа – днем и ночью, работа на износ там, где раньше стояли мужчины: ее муж, сыновья, братья – те, кто теперь падал от пуль, горел в танках и самолетах, те, кто давал им возможность жить. Год за годом, поля, леса, заводы, работа, женскими, этими материнскими руками ковалось оружие этой Победы.

Вот уже гремят над Москвой салюты в честь освобожденных городов, вот одна за одной звучат голосом Левитана победные реляции. И где-то далеко от дома молодой, красивый артиллерийский капитан сам встал к панораме последнего оставшегося от его батареи орудия и открыл огонь, огонь по черным крестам немецких танков, рвущихся к тихой, уютной прибалтийской деревушке, и упал, заливая кровью еще теплое стекло прицела, закрыв собой чужих матерей, и лег, навсегда оставшись молодым.

И опять резкий укол в материнское сердце, но некогда сесть в теплую борозду свежевспаханной земли – нужно отогнать эту боль, ведь где-то тысячами встают, закрывая других матерей, чужие, но уже ее родные сыновья. И вновь серый казенный листок ломают и комкают материнские пальцы: «Пал смертью храбрых». «Пал» – это значит навсегда, это значит уже не придет, не обнимет, не прижмет к своей теплой, крепкой большой груди. Но ведь младший Дима пропал, пропал – это же не пал, значит, жив, значит, вернется, значит, воюет. И она всю жизнь считала, что ее сын Дмитрий Павлович Мальков воюет, воюет там, где людям нужна помощь, где несправедливость губит чужих сыновей, там бьется с этой несправедливостью ее сын. Так ей было проще. Окружающие тихо вздыхали, но никто не смел переубеждать мать, отдавшую стране троих сыновей. А может, и правда летает в небе Кореи, потом Вьетнама… Потом они встретились там, высоко за горизонтом голубого мирного неба, и он вернулся в родную землю, на воинский мемориал в древнем русском городе Ярославле.

А тогда, давно, 75 лет назад, может быть, снизу из стрелковой ячейки, слюнявя кончик чернильного карандаша, наблюдал задумчиво за полетом самолета ее сына красноармеец Кострица Андрей Григорьевич. Расправив на закопченном солдатском котелке бумажный лоскут, крепкий мужик-сибиряк писал письмо своей жене Степаниде Ивановне, где в скупых солдатских строках о боях и здоровье было столько любви, тревоги и боли за оставленную дома семью, красавицу жену и четверых детей. Где в его солдатских, мужских, серьезных, по-крестьянски статных мыслях было и осознание своего места в строю и в этой войне, и понимание всего того, с чем столкнется его Степанида, если он, как и сотни его товарищей, отдаст жизнь за свою страну, и вера в то, что страна не бросит ее и их детей.

И он остался в маленькой стрелковой ячейке на 75 лет в тишине Новгородского леса. А она жила, бережно храня ставший страшным символом той войны серый листок: «Пал смертью храбрых». Жила, работала, растила, учила, передавала и хранила память о муже-отце, солдате, герое. И не было в этой жизни времени на слезы, стенания и причитания. Лишь иногда в глубокой ночи, как будто толкнет что-то в сердце, и тихий голос с глазами-звездами в ночи спросит: «Как ты, любимая? Береги детей. Смерти нет, она не страшна, пока вы помните».

Парень из Вологды вынес его на руках из того боя спустя 75 лет, и его 12 внуков и 20 правнуков – это душа и боль солдата, жены и матери. Они узнали, где их Поклонная гора навеки – у деревни Молвотицы Маревского района Новгородской области. Матери, жены, девушки – им судьбой указано любить и ждать.

А молодая двадцатиоднолетняя вдова летчика, лейтенанта Воробьева, не смогла ждать и, скомкав серый ненавистный листок, добровольцем ушла на фронт. Она под огнем, сжав в кулак неженской силы волю, свою боль от утраты любимого перенесла в спасение чужих сыновей, мужей, отцов и ушла за горизонт к своему Ангелу 14 июня 1945 года. Оставила на этой земле лишь медаль «За отвагу» и десятки спасенных любящих сердец. Не смогла она жить без него, отдав всю себя другим.

Женщины, девушки, девчонки тогда, много лет назад, вставали к станкам, садились за рычаги тракторов и танков, за штурвалы самолетов, вставали с винтовкой в строй, потому что место в строю пустовало, потому что их любимые, отцы, братья уже лежали в этой земле, а враг жег их дома и убивал их детей.

А сейчас? Женщины, девчонки идут в армию, вступают в поисковые отряды, военно-патриотические клубы, руководят предприятиями. Почему? Может, потому что мы, мужики, оставили свое место в строю? Может, потому что кривляющиеся с экрана женоподобное нечто без пола и возраста, но в дорогом костюме и на дорогой тачке, стало символом мужского начала? Может, потому что здоровый бугай на джипе может обругать замешкавшуюся на пешеходном переходе чью-то маму? Может, потому что дряблый богатый старик на красивой яхте в окружении пустых бездушных девиц – это верх мечтаний молодых людей? Может, поэтому и сейчас молодые девчонки выносят с полей боев еще тех солдат, рвут жилы, ворочая лопатой неподъемную глину, и, срывая спины, качают ведрами черную болотную жижу из воронок и траншей. Видят они там, в тех солдатах, настоящих мужиков, настоящие чувства и настоящий, теплый, большой дом, который называется Родиной. Потому что они матери, жены, сестры – не разучились еще ждать, любить и чувствовать!

Отцы – отчество – отечество

Почему зимнее небо в книгах часто называют холодным?

Он лежал в туннеле окопа и смотрел вверх на звезды. Они, как живые, мерцали, будто переговаривались между собой, с улыбкой обсуждая маленького человека, большими карими глазами, не мигая, смотрящего на них. Иногда совсем рядом из немецких траншей, с шипением разбрасывая искры в небо, взлетали осветительные ракеты. Они как будто пытались дотянуться до звезд и занять место рядом с ними, стать одной из них. Но на минуту залив исполосованную траншеями, воронками, проволокой землю по-настоящему холодным, вражьим, несущим смерть светом, угасали, не дотянувшись до глубокой небесной черноты. Так и враги не дотянулись до Ленинграда. Зарылись в мерзлую землю на окраинах и встали, обессилено выдохнув тысячами убитых глоток. И мы выдохнули. Выдохнули еще большими тысячами, но встали, встали навсегда.

Кутаясь в короткий матросский бушлат, обняв длинную, несуразную, как ему, моряку-балтийцу, казалось, винтовку, он смотрел на мерцание звезд: «Эх, вот бы ППД, как у мичмана. Или на крайний случай СВТ. Я бы им задал! А как там отец? Наверное, уже на фронте. Он бил немца, еще в ту Мировую. Жаль только, мало рассказывал. Все отшучивался: мол пивом угощали с клецками свинцовыми. Как он там? Интересно, он видит такие же звезды? Если на нашем фронте, то да. А если на другом? Эх, как бы они ему от меня привет передали… Зябко. Напиханная в матросские ботинки газета спасает первый час. Да в этих прогарах по палубе хорошо бегать и в отсеки въезжать – не скользят, ход кожаный. А тут, в пехоте, – не шибко. А валенки не подвезли. Да и не подвезут уже, поди. Выбивает бригаду. Скоро и одевать некого будет. Эх, отец не научил ты военным премудростям, может, в твоей нелегкой солдатской жизни был какой рецепт от этого пробирающего до костного мозга холода».

Шорох. Но это не оттуда, не с вражьей стороны. Это кто-то свой по траншее скребется. Мичман: «Володька, сменить некем. Извини. На вот, сухарь помусоль. Спят все. Да и сколько тех всех, сам знаешь. На вот, тол привезли. Зачем? А я знаю? Гранат-то у кого нет, а у кого по одной осталось. Вяжи проводом шашки к гранатам и швыряй. Завтра опять попрут». И исчез, только ручеек песка, текущий по стенке траншеи, не давал обмануться, что командир правда был тут.

Небо розовело на востоке, и он понимал, что фронтовая тишина, нарушаемая лишь очередями дежурных пулеметов и шипением осветительных ракет, вот-вот взорвется. Взорвется шелестом снарядов, ревом сирен Юнкерсов, лязгом танковых гусениц и опять будет рваться враг к Ленинграду. Но с каждым днем этот порыв все слабее, все чернее обмороженные морды вражеских солдат. Все смешнее и несуразнее их укутанные во всякое тряпье фигуры. Все больше воняющих горелой резиной, бензином и человеческим мясом черных коробок немецких танков на поле. Но и черных запятых и точек в матросских шинелях, бушлатах на поле все больше. Он смотрел на исчезающие в свете набирающего силу дня и умолял их остаться, остаться и сохранить эту почти мирную, ночную тишину. Ведь на войне свет звезд совсем не холодный, потому что они несут тишину, которая напоминает мир.

Его так и нашли в передовом окопе боевого охранения в обнимку с винтовкой, под головой – вещмешок с нехитрым солдатским скарбом: пара гранат РГД-33 и связанные проводом толовые шашки. Он так и смотрел пустыми уже глазницами в мирное августовское, солнечное, теплое небо. А в них, в этих черных провалах вечной вселенной каждый увидел черное звездное небо 12 ноября 1941 года.

Вчера мы проводили его и еще 165 его товарищей, туда по радуге в небо. Хотя, наверное, они уже давно там и, может, это их глазами смотрят на нас звезды, и потому для нас они не холодные. Долг у меня перед ним. И не только тот долг, который за нами, за нормальными людьми, перед ними всеми, а еще свой, мой личный.

Я давно должен был написать про него, про краснофлотца Корявяхина Владимира Александровича 1920 г. р., погибшего у поселка Тельмана на подступах к Ленинграду 12 ноября 1941 года. И о его отце – Корявяхине Александре Ивановиче – РУССКОМ СОЛДАТЕ, прошедшем обе мировые войны. Должен был и не мог. Не мог, потому что не мог понять, что своими судьбами они, эти два солдата – отец и сын, хотели мне сказать. Не мог, потому что знал, что есть что-то очень важное, и боялся пропустить это важное. А вчера, когда на братскую могилу его и его товарищей опустились десятки ладоней ребят-поисковиков, опустились, чтобы согреть их холодную могилу своим теплом, понял. Понял, быть может, потому что и моя ладонь почувствовала это простое, человеческое, редкое в наше холодное время тепло. А, может, он оттуда нам сказал. Что я понял? Вспомнил, что это именно у его траншеи и у блиндажа, где лежали его товарищи, гражданин неопределенного возраста ревел белугой, глядя в их пустые глазницы: «Закапывай! Это моя земля! Я – собственник!». Он не видел в этих бездонных черных вселенных ни ярких ноябрьских звезд 41-го, ни огненных строчек трассеров, метущих снег от всего живого, ни яркого белого, холодного света ракет, ни их таких красивых и чистых лиц. Он видел только себя и свое.

Знаете, почему только у русских есть имя и отчество? Почему сейчас на бейджиках всех – от уборщицы до топ-менеджеров крупных корпораций написано только имя? Потому что у нас хотят отобрать наших отцов, а значит, и наше отечество. Вспомните, кто постарше, раньше даже молодого, но уважаемого человека называли по имени-отчеству, всякий раз невольно напоминая ему об уважении к его отцу. Пожилого, опытного человека, который априори уже сделал многое для своей страны, с уважением даже не называли, а ВЕЛИЧАЛИ по Имени-Отчеству. Всякий раз отдавая дань памяти отцу Уважаемого, заслуженного человека. Ведь если вдуматься, каждому должно быть приятно, когда в его имени упоминается его Отец.

А сейчас? Сейчас седовласые, сорокалетние Васи, Пети, Миши в беленьких рубашках, с лоснящимися от натянутых улыбок лицами встречают тебя везде, куда бы ты не зашел: офисы, магазины, мастерские. У нас воруют память о наших отцах и уже почти украли память о дедах и прадедах. Человек, забывший отца и оставшийся в тридцать лет Васей, Петей или Витей, потому что так принято, никогда не вспомнит о своем деде, потому что позволяет и отца-то не помнить. Потому что или не достиг он ничего, чтоб уважали, или купили и заплатили просто, за «имячко» в нагрузку с тачкой, хатой, отдыхом за кордоном с девками, вином и золотой цепью на шее. Потому и могут они визжать «зарывай», потому что дико страшно взглянуть в вечность пустых глазниц своих предков. Потому что, может, правы эти мужики, парни, девчонки и женщины в брезентовых брюках и куртках, может, правда там дальше спросят.

Спросят, потому что наши Отцы – это и есть наше Отечество. Вот что хотели нам сказать солдаты Александр Иванович и Владимир Александрович Корявяхины – Отец и Сын.

Патриотизм

Мой друг попросил ответить на вопрос – что такое патриотизм? Я попробую ответить на этот вопрос… Наверное, для себя.

Если описать суть явления, то патриотизм имеет женское начало и основывается на любви – в данном случае, на любви к Родине. На что готов человек ради любви? На ВСЕ, вплоть до смерти. Человек готов отдать жизнь ради любимого человека, если, конечно, он по-настоящему любит. Вспомните как Вы любили? Как страдали, как мучились, если любовь была безответной? Как Вам было плохо, физически плохо, когда болеет любимый человек? Как вы радовались вместе, когда все получалось?

Любовь к Родине – какая она? Как полюбить Родину и как понять, что любишь по-настоящему? Знаете, наверное, формулы нет. Но я попробую просто объяснить на пальцах, на своем примере и на примерах других людей, уже ушедших.

Можно ли полюбить человека по фотографии? Нет! Влюбиться в красивое лицо, фигуру – да, а полюбить, не узнав, нельзя. Я проехал всю страну, сначала с отцом – офицером, затем сам, проходя службу в отдаленных гарнизонах – от Комсомольска-на-Амуре до Кавказа, затем проехал ее поперек в экспедициях – от Карелии до Севастополя. И могу сказать, что нет страны красивее России. Я могу это сказать, потому что я это видел.

Я видел своими глазами гладкие, как зеркала в каменном обрамлении скал, озера Карелии. Покрытые изумрудным мхом и алыми брызгами брусники и клюквы болота Новгородчины. Тихие и суровые, не раз за историю изрытые окопами, величественные сосновые боры Псковщины. Как будто сошедшие с картин, заметенные сугробами, буреломы Тверской области. Крепостные стены Смоленска. Глубокую красоту Байкала. Я все это видел и полюбил.

Меня часто зовут за границу, но я там не был ни разу и пока не поеду – не хочу терять время, я хочу еще что-то увидеть в своей стране, потому что уже давно люблю ее красоту, и я хочу чувствовать ее еще сильнее и глубже.

Любить за красоту? – спросите вы. Этого мало! Да, скажу я вам, мало. Нужно знать и увидеть свою страну, чтобы почувствовать ее душу. В чем ее душа? Для меня ее душа в церкви на берегу Волги, в старушке, пускающей переночевать в свою избу незнакомых городских людей, с приговоркой: «Вижу, люди вы добрые…» В пьяненьком с утра деревенском пастухе, забредшем в полевой лагерь, просто от души угостившем деревенским молоком и яйцами – не за водку или деньги, а просто так, за «поговорить», про солдатиков рассказать…

Ее душа – в солдатских могилах, раскиданных по всей стране, во многих из которых лежат те, кого я провожал в последний путь! Их много – моих предков! Как же мне не чувствовать душу этой земли, если столько душ лежит за то, чтобы я любовался той красотой, которая вокруг?! Путано? Наверное. Душа – сложное понятие, да и необъяснимое таким дилетантом, как я.

За красоту и душу любить мало – может сказать кто-то из молодых. Нужно любить за дело! Можно! Знаете, я много и долго думал, почему солдаты той войны проявляли немыслимые чудеса самопожертвования. И недавно, по-моему, понял! Потому что в их любви к Родине было все: и знание красоты, и душа, и дело! Да только настоящий патриот может отдать за свою землю жизнь! Он видел эту страну в той деревне, где родились, выросли и жили. Они видели ее в книгах, которые читали, ни на фото в интернете, а описанную Великими Русскими писателями, всей их душой и слогом. Они видели ее в экспедициях и комсомольских стройках. Они вкладывали в нее свою душу, своим трудом делая эту страну красивее, богаче и сильнее. Они пахали землю, кормя ее и осваивая целины. Они зажигали над ней свет плотинами Днепрогэса. Они заковывали ее в броню, зажигая пламя печей Магнитки углем шахт Донбасса. Они вложили в эту Землю свой труд и свою душу, и они искренне любили ее, поэтому не задумываясь отдавали за эту страну свои жизни, когда это потребовалось. Вот, наверное, основа патриотизма. Нужно вложить в красоту своей страны, в свою Родину все свои силы и свою душу, чтобы по-настоящему сродниться с ней и полюбить ее, жить ради нее и быть готовым, если придется, отдать за нее всего себя и свою жизнь. Банально? Просто? Может быть. Но я уверен, что именно за это погибали наши бойцы, не за просто пятно на карте, а за землю, в которую они вложили силы и душу.

Сейчас многие называют себя патриотами. Быть патриотом стало модно. Все носят майки с Российским государственным флагом, с портретом нашего президента. Что плохого? Да ничего, в принципе, хоть так. Но только пусто это, фарс и шоу, не более. Чтобы полюбить, нужно сначала вырваться из золотой клетки города и успешности, увидеть и почувствовать величие и красоту этой Земли, осознать ее боль и трагедию прошлых лет. Трудиться на благо этой страны, вкладывая в нее и ее мощь свои силу и душу. Вот тогда по-настоящему и навсегда полюбив свою Родину, будучи готовым защищать ее до последней капли крови, можно сказать себе честно: «Я – Патриот!»

Вот так я считаю. А Вы?

Победоносцы
ИЛИ ПОТОМКИ ПОБЕДИТЕЛЕЙ?

Весна 1945-го. Германия. Город, где только что прошла война, в руинах. На зубах еще скрипит кирпичная пыль, в воздухе пахнет порохом и сгоревшей взрывчаткой. На перекрестке, опустив ствол к земле, – сгоревший Советский танк. Запах горелой резины, краски и паленого человеческого мяса. Из окон свисают белые простыни. На перекрестке, среди руин, стоит полевая кухня. В нескольких местах пробитые осколками и пулями, погнутые жестяные крылья над стертыми о фронтовые дороги почти в ноль протекторами колес.

Пожилой по военным меркам, лет сорока, усатый ефрейтор с единственной медалью «За боевые заслуги» и пятью нашивками за ранения насыпает кашу в подставленные черпаки, тарелки, кастрюльки. Дети, женщины, старики, отходя от кухни, пряча глаза к земле, тихо шепчут: «Данке». Ефрейтор, поднимая взгляд в весеннее небо, видит, а может хочет видеть там, среди ватных облаков, улыбки женщины и троих светловолосых детей: двух девочек и мальчика. Их сожгли заживо в колхозном гумне далеко отсюда, в его родной Белоруссии. Сжигал их, может быть, отец вон тех мальчика с девочкой, бережно несущих домой кастрюлю с солдатской кашей, или сын вон того старика, трясущимися от голода руками несущего ко рту кусок солдатского черного хлеба из ржи, добытой потом и кровью детьми и женщинами далеко за Уралом.

В руинах серыми тенями работают лопатами пленные немецкие солдаты. Один из них робко подошел к молодому сержанту с тремя орденами «Славы» на выцветшей почти до бела гимнастерке, и жалобно протянул: «Раухен битте». «Совсем пацан», – подумал приписавший себе в военкомате год 17-летний сержант, прошедший от Днепра до Берлина, и протянул немцу пачку «Казбека». А два дня назад этот немец из подвала фаустпатроном сжег экипаж стоящего на улице танка, в котором были такие же 18-летние пацаны. А младший лейтенант, командир танка, заживо сгорая у орудия, за секунду до смерти думал об умершей в блокадном Ленинграде маме – тихой и строгой школьной учительнице.

А потом был Парад на Красной Площади, по которой шли Победители, сверкая орденами и медалями, летели к подножью мавзолея немецкие штандарты. Были слезы скорби по погибшим и слезы радости Победы. Были милосердие к побежденным и восстановленная из руин Великая страна, был полет в космос. Это были Победители. 2017 год. Май. По Красной Площади грохочет техника, идут строгие колонны молодых, крепких солдат и офицеров. Блестят новые боевые награды. В скорбной тишине проходит «Бессмертный полк», а с портретов молодыми глазами смотрят они – Победители. Дорогая немецкая иномарка, на багажнике наклейка, где в сексуальной позе Серп и Молот придавливают Свастику, и надпись: «Если нужно, повторим!» За рулем успешный делец, чьи бульдозеры и экскаваторы даже сегодня – 9 Мая – роют песок с костями тех, кто добыл эту Победу. Повторим что? 22 июня 1941 года? Плюющую огнем, разрушенную до основания, в пыль, но не сдавшуюся Брестскую крепость? Умирающий от голода, жажды и газа, но не сдавшийся гарнизон Аджимушкайских каменоломен? Полыхающее бензиновым пламенем пламя подвига экипажа Гастелло? Повторят кто? Искривившиеся физиономии в спортивных штанах и летных фуражках? Эти самые, типа поддерживающие их голозадые суворовцы и студенты? А ведь они наверняка тоже шли с портретами своих прадедов в «Бессмертном полку», стояли в почетном карауле у их могил и делали на камеру суровые лица…

Лихо заложив вираж по кольцевой, скорее к даче и шашлыкам, еще один «слуга народа». Черный джип с надписью на заднем стекле: «Спасибо деду за Победу!». На заднем сидении небрежно брошены портреты именно тех дедов, которым «спасибо». Приказали всем чиновникам топать с утра в «Бессмертном полку», а теперь – свобода. На природу – к водке и шашлыкам. И давно уже вылетело из головы молодого успешного менеджера из областной администрации, что так и не дождалась его согласования «сумасшедшая» пожилая учительница, каждый год вывозящая школьников в Долину смерти Мясного Бора, чтобы они нашли и вернули память о тех, кто не увидел развалин Рейхстага. А она сама, под свою ответственность, вытащила их от мониторов компьютеров с голозадыми переростками. Тишина в День Победы на полях сражений.

Простая солдатская пирамидка с облупившейся красной звездой, девочки и парни в камуфляже и простые полевые цветы в руках. Они здесь просто потому, что ИМ так нужно. Им никто ничего не должен, ОНИ ДОЛЖНЫ. А вечером – костер, звезды и тишина. Не хочется песен и слов, и сидят у одного костра Победители и их потомки. А с трибун: «Никто не забыт, ничто не забыто!».

Что мы не забыли, повторяя эти слова? Что есть честь мундира? Мужская честь? Долг перед павшими? Этот долг не в словах и портретах на площадях. Этот долг в делах и в душе. Этот долг отдал молодой лейтенант в далекой стране, защищая интересы своей родины, не сдаваясь и вызвав огонь артиллерии на себя. Отдал полицейский, не испугавшийся перед бандитами: «Работайте, братья!» Вот они победили, и они – победители!

А что мы? Надписи на машинах и майках, картинки? Посты в интернете о том, что нам должны и обязаны? Им никто ничего не был должен, а они считали своим долгом любить свою страну и свой народ. В чем наша память о 27 миллионах погибших? Мы учли их жертвы, мы сделали свою страну сильной настолько, чтобы наши дети никогда не увидели 22 июня? Или мы просто носимся с чужой Победой, считая уже ее своей? Вспомните строки писателя-фронтовика Бориса Васильева:

– Знаешь, это не победители. Это – победоносцы. Всего-навсего. Победу надо закреплять нормальным мирным трудом в разоренной стране. Иначе она окажется Пирровой победой, и вчерашние побежденные вскоре начнут диктовать свою волю вчерашним победителям. Может быть, победы вообще ничему не учат? Может быть, учат только поражения?

Да, учат только поражения. Победы – парадное пособие, а не учебное. А поражения приходится изучать, чтобы они хотя бы не повторились.

Иначе мы так и останемся победоносцами, а нашим внукам придется становиться Победителями.

Поезд

Часто человеческую жизнь сравнивают с купе пассажирского поезда. Люди приходят в нашу жизнь как в купе, в котором мы мчимся куда-то вдаль, садятся, мы говорим, едем. С кем-то дольше, кто-то выходит из нашей жизни раньше, кто-то оставляет в нашей памяти глубокий след, кто-то через пару жизненных остановок стирается из нее.

В купе жизни любого поисковика приходят, кроме живых, еще и павшие, умершие много лет назад, люди. Наше с ними знакомство начинается там, в лесу, у ям, воронок и траншей. Мы последние живые люди, кто видит их. Видит, как они шли, бежали, падали, обняв руками рану в развороченном животе, как падали навзничь от пули в голову, выронив автомат или винтовку, как делали последний шаг навстречу снарядному разрыву и разлетались по дну вывороченной этим снарядом воронки. Потом мы знакомимся с ними из истлевших записок медальонов, исковерканных наград, котелков с нацарапанной фамилией. Знакомство продолжается дальше в старых, давно всеми забытых учетных документах, личных делах, мы узнаем об их жизни и подвигах из редких наградных листов и боевых характеристик и мы думаем, представляем их живыми, и мы живем с ними, пока не передадим эту память дальше их наследникам и родственникам. Они остаются в нашей памяти навсегда, но мы за них спокойны, спокойны тогда, когда знаем, что их ждали…

Так в моей жизни появились красноармеец Николай Абрамов, вернувшийся к себе домой, похороненный на тихом кладбище в Костромской области. Его встречали на той же сельской площади, с которой 76 лет назад ушел. И я видел, как он пишет своё последнее письмо ночью на баранке старой полуторки, видел, как после авианалёта, в котором сгорела его машина, встал с винтовкой в пехотный строй и как остался в стрелковой ячейке сражённым наповал, прикрывая отход своих товарищей, и я видел, как он вернулся, как его встретила его семья, как он остался там, дома.

Я видел, как тихо осел в своем окопе, прижавшись к стене, испуганно глядя на черную кровь, сочащуюся между грязных прижатых к животу рук, молодой парень Толя Селянин. Теперь он дома, он вернулся из теплой, солнечной Украины домой – в родной суровый Архангельск, где его ждали.

В мое купе зашел, улыбнулся одними глазами серьезный навеки 33-летний мужик с орденом Красной Звезды и медалью «За Отвагу», командир взвода, дошедший до Прибалтики и там оставшийся на долгие годы, Сериков Антон Алексеевич. Покурил, задумчиво глядя в окно моей пролетающей жизни, и вышел в родной Челябинской области.

Так ли все было в их жизни и смерти, я, мы, конечно, не знаем, просто мы хотим это видеть, и мы это видим. Мы передаем их туда, где они должны жить вечно: в их семьи, в их дома, на их малую родину. Мы очень надеемся, что их там сберегут, сохранят память о них. А мы с товарищами, сидя у костра, будем вспоминать их судьбы, говорить об их подвигах и их трагедии.

Навсегда в нашей жизни останутся другие, те, чьи имена стерли война и время, те, чьи страшные от безвестия судьбы доверены нам. Их имена знает Господь, а земная Память теперь в наших руках. Именно их пустые медальоны лежат на полках наших шкафов и маленьких школьных или отрядных музеев, именно о них мы часто вспоминаем в тишине у поисковых костров, молча думая: «А все ли я для него сделал, все ли проверил, все ли откопал». Именно о них мы будем стараться чаще вспоминать и рассказывать своим товарищам. Это они – безымянные 12 из Мясного Бора, о которых пишет мой товарищ Саша Савельев. Это они, сброшенные в затхлые воронки, без оружия, снаряжения и вещей будут тревожить наши мысли у костров и рождать долгие разговоры и предположения, что же здесь было. Это их судьбы заставляют нас садиться и думать, писать, делать хоть что-то, чтобы и их запомнили, они остаются в купе нашей жизни навсегда, и в ней все меньше становится места для живых – шумных, не всегда честных, лицемерных, подлых. И мы стараемся пускать в свою жизнь только своих, тех у поискового костра, проверенных и молчаливых, тех, в чьей жизни то же купе с душами Павших, потому что нам нужно оставить в душе больше места для тех, кого нам доверит Господь, тех, у кого кроме нас, может быть, на земле никого нет, даже чтобы просто за него помолиться!

«Помни войну!»

«Помни войну!» – именно это было написано на ложке, найденной поисковиками из Вологды с останками неизвестного солдата весной 2016 года у озера Барское, что в Ленинградской области, где на протяжении всего периода битвы за Ленинград шли ожесточенные бои. Только в этом году здесь поисковиками найдено и похоронено более 800 солдат и командиров Красной армии.

Что хотел сказать этой фразой погибший неизвестный солдат? Что он хотел завещать нам? Что мы должны понять? Ведь этот солдат не видел салютов и парадов, не слышал праздничных реляций, награждений и торжественных банкетов. Что хотел сказать он, жизнь свою окончивший на краю стылого болота, у подножия занятой немцами господствующей высоты? Он, может быть, шагавший в колонне отступающих войск от Бреста. Он, мужеством своим остановивший немцев в шаге от Ленинграда, он, сдерживавший десятки немецких дивизий, голодный, умиравший в котлах под Киевом и Вязьмой, Мясным Бором и Могилевом! Он, не пустивший немцев в Москву! Что за смысл хотел вложить он – солдат начала войны в эти слова, чтобы мы через 75 лет Помнили?!

Недавно отгремел День Победы – самый светлый праздник современной России. Я, как и многие мои товарищи, отмечал его на местах боев под Ленинградом. Для нас это праздник, но праздник, как в песне, «со слезами на глазах», торжественный и траурный день! Ведь по заведенной уже давно традиции в канун праздника происходит торжественное захоронение тех, кого мы нашли в воронках и траншеях, на полях и в засыпанных блиндажах, в болотах и просто присыпанными листьями, упавших в последнем рывке… Тех, кто подарил нам тот праздник, именно тех, кто отдал за него самое дорогое – жизнь. Сотни, тысячи их мы провожаем в канун праздника в последний путь, и 9 Мая не до веселья, когда понимаешь, чего стоила эта Победа! «Помни войну!» – завещал нам неизвестный солдат из безымянного болота! И я, глядя на безудержное веселье празднования 9 Мая – Дня Победы, хочу, чтобы все ее помнили!!!

В этом году 22 июня мы отмечаем 75-ю годовщину самой трагической даты в истории нашей страны, дату начала этой страшной, оглушающе жестокой и кровопролитной войны. Войны, итоги и потери которой до сих пор сказываются на ходе нашей жизни, нашей истории и истории всего мира! Почему? Да очень просто! Ведь, если бы остались в живых 27 миллионов Советских людей, молодых парней и девчат, разве допустили бы они, чтобы клика продажных политиков развалила ту страну, которую они строили? Разве позволили бы они толпам зажравшихся «белобилетников» за 33 американских Серебряника продать ошалевшим от власти и денег западным воротилам, нашу веру, нашу историю и нашу Родину? Да уж, жди! Наши кризисы и наши проблемы только от того, что не стало их, не стало тех, кто своей смертью дал нам право поднимать эту страну, доверил нам ее благосостояние, умирая, думал, что мы справимся!

А мы? Мы не смогли, мы – каждый сам за себя! Смотрим на европейско-американские ценности и тупо прожигаем, проедаем жизнь, иногда один день в году сливаясь в пьяном угаре праздника, завоеванного их жизнями, на осколках разбитой и преданной страны, которая только-только начинает подниматься с колен.

Где подготовка к празднованию этой трагической для всей страны даты??? Где такая же рекламная кампания, как в преддверии 9 Мая и Юбилея Победы? Где круглосуточный показ фильмов о первых днях этой трагедии, где рассказы о злодеяниях фашистов на нашей земле? Чиновники, не имея ума и возможности остановиться праздновать День Победы, не понимая сути происходящего, пытаются и эту дату превратить в праздник с концертами и транспарантами!!! Остановитесь! Вспомните надпись на ложке неизвестного бойца 42-го года: «Помни войну!»

Война – это не салюты, парады, медали и ордена. Это кровь, боль, адский надсадный крик сожженных в своих домах, это разрушенные города и села, опустевшие, нашпигованные смертоносным железом поля, которые не могут рожать хлеб и кормить детей. Это миллионы загубленных жизней лучших людей!!! В этот день вся страна должна застыть в молчании, в молчании и осознании того, что сделал каждый из нас, чтобы не было больше войны?! Что сделал я, чтобы мои дети не видели войны?! Что сделал я для своей страны и памяти тех, кто смертью своей доверил мне право жить и созидать на благо мира?! А что я созидаю?! Что делаю я?! Пью и веселюсь с шашлыком на берегу Невы у урочища Арбузово, что на Невском пятачке, где на каждом метре – кости павших?! Шарахаюсь с красным знаменем в руках, упившись суррогатного пива на Поклонной горе?!

Каким боком я вообще прилип к этому празднику? По праву потомка победителей, зачастую даже не выясняя, где похоронен мой предок, даже если могила его известна. В другие дни молча пробегая по своим делам мимо схватившегося за сердце на остановке старика с орденскими планками, или из окна роскошной машины безразлично взирая на проносящийся мимо обшарпанный памятник на братской могиле. Успокаивая себя тем, что это обязанность государства. А что такое государство? Те, кто остался лежать на полях той войны, считали, что они – это государство! А мы? Мы считаем, что президент и правительство… А что они смогут без нас? Что они смогут, если мы скрываемся от налогов, если мы получаем черную зарплату, «шмекирим» и мухлюем с прибылями, выводим активы за границу, радостно потирающим лапки американским банкирам, если мы сами абстрагировались от этой земли, ища, где получше и посытнее!

«Помни войну!», у войны только один праздник – День Победы. Остальное – это торжественно-траурные даты, о которых должны вспоминать чаще, и главное – должны на каждом углу кричать, да, именно кричать, кричать в уши тем, кто не слышит, в глаза тем, кто отворачивается и не хочет смотреть, кричать о том, к чему приводит война!!! Приводит в итоге всех – и победивших, и проигравших!!! Должны, отбросив стеснение и политкорректность, показывать фотографии сожженных деревень, печи Освенцима и Майданека… Мы должны с каждого экрана в каждой квартире говорить о том, что мир на этой земле может быть только тогда, когда мы будем помнить, за что отдали жизни миллионы наших сограждан, когда каждый из нас принесет на эту землю плоды своего труда, когда страна эта станет настолько сильной, чтобы ни один наш сосед и не помышлял о том, чтобы взять и отобрать у нас то, что отстояли наши предки. Когда ни один заокеанский торгаш не сможет найти на этой земле человека, способного продать ее, этой страны, интересы ни за какие блага! Вот тогда каждый из нас будет иметь моральное право надеть на себя пилотку с красной звездой, взять за руку своего сына, привести его 9 Мая на братскую могилу, где похоронен его прадед или его товарищи, и сказать: «Я помню войну, и ты помни, и детям своим передай, чтобы помнили, помнили, для того чтобы был мир!» А по-другому – это фарс и лицемерие перед теми, кто нам завещал мир!!!

И еще знайте: они, там за границей, помнят войну. Они до сих пор помнят, как русский солдат пришел в Европу, но очень хотят, чтобы все это забыли! Забыли, как освободил из рабства, как кормил детей на улицах Берлина, Праги, Варшавы, Вены, как не воспользовался правом сильного и не стер в порошок тех, кто пришел на его землю и жег и вешал, помнят и хотят, чтобы простые люди забыли, потому и сносят их могилы, потому и уничтожают память о них!! Они помнят, зачем пришли их солдаты на нашу землю, потому и пытаются обелить их, потому и строят на их могилах, на нашей земле красивые памятники, потому и пытаются в глазах своих и наших детей придать им человеческий облик, объясняя все долгом перед Родиной и долгом солдата. Солдат не может быть палачом и убийцей!!! А они были!!!

И мы должны не допустить, хотя бы в глазах наших детей, подмены понятий «солдат» и «убийца»!!! Те, кто пришел тогда на нашу землю, были палачами и убийцами! А наш Солдат освободил Европу от палачей и убийц!!!

Похороните меня на вашем празднике

Осеннее небо рваной, замызганной дерюгой повисло над землей. Из прорех разодранных серых облаков редко выглядывало будто напуганное солнце. Как будто из этих же прорех рваными брызгами плевался дождь.

«Ангелы сикают», – грубо шутили люди внизу. Мокрая, туманная взвесь без границы переходила в серо-бурую жижу на земле. Грязь и вода – повсюду. Прелые листья, как островки, плавают в наполненных жидкой грязью колеях. Эту грязь месят солдатские ботинки и сапоги. Полы шинелей, выбившись из под ремней, как шлейф неопрятной невесты, волокутся по грязи. Не в такт качаются стволы винтовок. На спинах – горбами «сидора» и станки пулеметов, минометные плиты и ящики, ящики, ящики. Глаза – в землю. Мерный плеск, нет, не шагов, каких-то скребков сапог и ботинок.

«Скреб-чвак», «скреб-чвак» – худая лошадь, надрывая жилы, пытается выдернуть из жижи утонувшую по оси телегу, нагруженную ящиками со снарядами. Ездовой, устав, материться, тупо тянул лошадь за узду. Они вдвоем хрипят, выдирая ноги из липкой грязи. Машины стали еще раньше. И только солдатские сапоги и ботинки мерно месили глину – вперед, к громыхающей передовой. Только солдатские спины и плечи в мокрых, грязных шинелях были теперь единственной тяговой силой, питавшей войну, всем тем многим, в чем она нуждалась.

Лысая, безлесая, как прыщ, торчащая в ровном поле высотка. Рыжая высохшая трава, как волосы на голове неопрятного великана, клочками торчит от подножья до вершины. Наверху, плешью – немецкие траншеи в три ряда, с теплыми добротными блиндажами. Сухо там – дым печек и махорки сухим туманом тянется вверх. В трехстах метрах от подножья земляного прыща у заболоченной опушки леса драной прерывистой неровной ниткой – траншея. Над ней нет дымов. На каждое движение сверху с высоты с треском срывается длинная пулеметная очередь. С натужным свистом летит стая минометных мин. Они взрываются не все – некоторые с хлюпаньем плюхаются в раскисшую землю. Осклизлые нетесаные бревна стен. На потолке с рыжими подпалинами прорех – мокрая до черноты плащ-палатка. Внизу – втоптанные в грязь пустые снарядные ящики, патронные цинки. Вода по стенам – внизу, сверху, в воздухе. Даже пламя коптилки из снарядной гильзы горит с треском, шипя и плюясь. Искры от разбавленного солью авиационного бензина, слитого с бака сгоревшего БТ.

У составленных в пирамиду, в виде стола, ящиков сидел командир. Неверное пламя коптилки костром вспыхивало в черных зрачках. Накинутая на плечи шинель. Черные от грязи и крови бинты на шее. Лицо столетнего старика, только почему-то без морщин. Серые от седины волосы. Он стал командиром этой роты, когда рота стала чуть больше его взвода. Девятнадцать лет или сто? Сколько ему, он уже не понимал. Рота сейчас сидела по колено в воде и грязи, тонкой ниточке топкой траншеи – вся его рота, все сорок дошедших до высоты его солдат. Сидела, дышала холодным, без пара, замерзшим дыханием на красные от холода скрюченные пальцы. Давилась надсадным кашлем простуженных легких. Черными зубами жевала махорку, чтоб хоть чуть-чуть сбить никотиновый голод. Грызла каменные сухари. Мочилась в углы траншеи, стоя на коленках в грязи. Смотрела со дна траншейного лабиринта в драный холст серого неба и жила. Жила и сражалась. Сражалась с сытым и наглым врагом этой своей жизнью, этим своим холодным дыханием. А он смотрел на лежащий перед ним приговор его роте: «В ознаменование 25-й годовщины Великого Октября, силами третьей стрелковой роты осуществить внезапный удар и занять высоту». И рота пошла – сорок штыков, сорок пар глаз вырвались из утреннего тумана и взяли высоту по приказу и в ознаменование, и потому что так надо. Потому что это Приказ. Потому что это их земля. Вопреки всему взяли. Только вот удерживать ее уже было некому. А сытый, наглый, самоуверенный враг бежал. Бежал и растворился в вечности вместе с огнями Победного салюта в Москве в мае 1945-го.

А они остались в траншеях, воронках и на склонах высоты. Их хоронили – сначала их сверстники-победители находили в предполье их белеющие кости, тихо на деревенском кладбище, без помпы и салютов, по-солдатски махнув рюмку и накрыв граненый стакан черным, жестким послевоенным хлебом. Потом хоронили их дети – в пахоте полей под трактором, углядев погнутую винтовку и россыпь белых фаланг, долгие годы ее сжимавших. Потом дошла очередь до внуков и правнуков. Они специально приходили на давно заросшее молодым лесом, давно непаханое поле и искали их. Месили ту же холодную жижу их засыпанных траншей. Заново расчищали их ячейки и ходы сообщений. Также молча сидели по ночам у чахлого в сырости костра. Также ловили глазами его красные отблески, глядя на отвоеванную ими высоту. А потом для некоторых из них, для тех, у кого в черном пенале медальона сохранилась записка, началась дорога домой. И они были счастливы, сверху, взирая на свою высоту, и идя своей дорогой. Но им, погибшим в ознаменование и по поручению, отдававшим свои жизни в убийственных атаках к датам и праздникам, невозможно понять и нам им не объяснить, почему и хоронят их «ко дню» и «в ознаменование», в связи с прибытием и по поручению.

Им там, наверху, не ясно, что за «великие» люди в лакированных туфлях, белых рубашках и перламутровых галстуках заставляют их ждать по полгода своих похорон. Им не понять, а нам не объяснить, какие высоты освободили, от какого страшного врага эти «великие» и «важные» люди, если им – солдатам той войны, чудом с нее через 75 лет вернувшимся, приходится на похороны свои в очередь к дате стоять. Может, кто-то из этих, безусловно, важных людей поймет, что это они должны бросать все свои безусловно важные для живых дела и бегом бежать, чтобы отдать дань памяти вернувшимся с войны.

Может, пора понять, что самый важный на этой земле человек – это тот, кто отдал за эту землю свою жизнь не по поручению, а по чести, по совести и по любви к этой земле. Может, хватит делать из их похорон и их трагедии наши праздники да ярмарки. Может, пора осознать, что не для митингов они к датам у высот ложились, а ради жизни и тихой памяти. Памяти глубокой, честной и настоящей на века, а не к датам. И если бы мы, пусть хоть каждую неделю, каждый месяц и день приводили своих детей на похороны одного из вернувшихся, поняли бы и мы, и они, что такое двадцать семь миллионов жизней. По одной в день. Двадцать семь миллионов дней. Не хватит тысячи жизней, чтобы всем поклониться.

Ров

Зимнее морозное утро. Испятнанное воронками заснеженное поле, с черными точками трупов людей в серых и грязнозеленых шинелях. Сломанными куклами они разбросаны на грязном снегу, застывшие на морозе тела, как безумная диорама, созданная войной, передает последние минуты их жизни. Огненными шмелями рвут замерзшую землю трассирующие пули. Позади черной громадой застыл умирающий от голода и холода город. Как человек, впавший в голодный обморок, он застыл позади передовой. А там, серыми приведениями, люди: дети, женщины, старики. С санками на реку за водой, с этими же санками – трупы на кладбище, без речей и прощаний, без оркестров и салютов, в огромную яму. Завернутые в белые простыни тела, как личинки огромного жука, чье имя Смерть. И назад, к станкам и сварочным аппаратам, чтобы город жил, чтобы он очнулся. Серыми змеями безмолвные очереди в булочные за хлебом, чтобы жить.

Поле, вот грязно-белыми гигантскими жуками в сторону не сдавшегося города угловатые танки с крестами на бортах, рой пуль по брустверам неглубоких зимних окопов. Редкий залп маленьких пушечек, суетящиеся расчеты скрылись в разрывах ответного огня, в рассеивающемся дыму искореженные станины и черные окровавленные тела вокруг. Танки расходятся полукругом и, повинуясь темной воле своих экипажей, прут вперед, чтобы убить город. Из окопа юркой ящерицей человек, вперед, петляя между дымящихся воронок, туда, наперерез и навстречу ревущей и плюющейся бензиновым выхлопом смерти. Черный морской бушлат, латунные пуговицы с якорями, одну, самую нижнюю пришлось заменить на простую пехотную со звездой.

С лета моряки здесь. Где ж в траншее найдешь с якорями? Очереди рвут землю справа, слева, загоняют, как зайца. Ползком вперед, разрыв, человек в черном бушлате замер, замерла не густая цепь в окопе. Пошевелился и снова юркой ящерицей вперед. Вот он спустился в ров, вот показался на противоположном гребне. Замер. Ближе и ближе квадратные коробки танков. А там, за спиной, в черном от маскировки и затемнений Городе, жена и дочка, милое глазастое чудо с золотыми волосами и смешным, в веснушках, облупившемся от солнца, носиком.

Лязг блестящих гусеничных траков, танки туда идут, чтобы рвать ими человеческую плоть, чтобы навсегда уничтожить то, что любишь. Взмах руки, взрыв, головной танк, крутнувшись на сорванной гусенице, подставляет борт. Выстрел из длинного противотанкового ружья, и он, пачкая серое небо маслянисточерным дымом, замирает. Накаляясь от пламени, краснеет железо башни. А на дне рва навылет прошитый пулеметной очередью остывает человек в черном морском бушлате с одной пехотной «звездной» пуговицей. Впереди, в черном, умирающем, но не сдавшемся Городе, на дно другого рва опускают два белых кокона, большой и поменьше, в безымянную огромную могилу.

Вот между танками замелькали пехотные цепи в ненавистных, жабьего цвета, шинелях. Черные провалы глаз под срезами стальных козырьков касок даже на расстоянии, кажется, светятся ненавистью, превращая человека в убийцу. Окоп, наспех вырытый в мерзлом грунте, винтовка, вещмешок с солдатским котелком и любимой маминой фиолетовой кружкой. Черное драповое пальто с большими красивыми пуговицами, которое было куплено на совершеннолетие, предмет безумной гордости доброго и тихого городского паренька, сейчас заляпано глиной и не раз прожжено у хлипкого окопного костерка, который хочется целиком засунуть за пазуху, чтобы хоть на секунду согреться.

Длинный ствол винтовки в худых и грязных детских руках, выстрел. Зеленая фигура кулем оседает на землю. Выстрел. Еще один подломился в пояснице и осел, держась за живот. Выстрел. Ненависть как продолжение винтовки. Ненависть. Не та, детская, как в парке, к картонному чучелу, по которому со смехом он лупил еще год назад, получая значок «Ворошиловский стрелок». Жгучая, живая ненависть к нелюдям, жгущим и насилующим твою страну. Разрыв… Небо промелькнуло перед глазами серым пятном и погасло… Танк, крутанувшись, раздавил еще одну винтовку, и чадя выхлопом, выбрасывая из-под гусениц грязный снег, рванул дальше к Городу, ко рву…

А в обновленном после войны, еще более красивом Городе, каждый год в день Победы, пожилая женщина будет бродить по площадям, заглядывая в глаза седеющим мужчинам с орденами и медалью «За оборону Ленинграда». Потом не станет и ее…

Кузнецов Василий Петрович, рослый деревенский мужик из Ивановской области, мог бы ей рассказать, этой женщине, как героически сражался и погиб ее сын, но именно он через пять минут после гибели неизвестного ему мальчишки-ополченца, присел на дне окопа и расчетливо, уверенно, пропустив над головой воняющую бензином и гарью тушу танка, раздавившего паренька, метнул ему в двигательный отсек бутылку с бензином, остановив еще одну гадину на пути к прекрасному Городу, о котором он столько слышал, но так никогда и не увидел. И именно его большое, прошитое в нескольких местах тело, потом сбросили на дно рва.

Туда скинули многих, в ботинках и сапогах после летних боев, в валенках и шинелях после зимних, распухших от жары и солнца, скованных в последнем рывке морозом. Их, защитивших и спасших Город, несколько десятков лет заливали коровьим навозом из ближайшей колхозной фермы, забрасывали домашним мусором и старыми автомобильными покрышками, раздирали их тела лопатами, пытаясь найти оружие и снаряжение после войны.

Мы сами превращали свою память и душу в ров с навозом, где слова о павших – только слова. Природа, осознав нашу подлость, укрыла их от людей, плотно засадив ров непролазными кустами и деревьями, украсив их могилу зеленым навесом. Что с нами происходит? Где граница нашего беспамятья? Ведь и нас потомки, в итоге, могут сбросить в мусорный ров истории, если мы не научим их беречь память. А если не сделаем что-то для своей земли, то и природа отвернется от нас, оставив наши кости гнить в дерьме, и пришедшие после нас люди, став еще более черствыми и безразличными, будут строить на наших могилах коттеджи и рыть на наших кладбищах строительные карьеры. Памяти и благодарности нужно учить, воспитывать ее в себе и своих детях, хранить, как самое святое, благодарность тем, кто дал тебе право жить, а иначе – в ров истории, как пустое и никчемное целое поколение потребителей. И наши дети на навозе этого рва, с издевкой, пустыми пивными бутылками выложат: «Никто не забыт и ничто не забыто!»

Русские реки

Русские реки – любовь и гордость России. Невозможно считать себя русским, если тебя не трогает их величавая красота. Волга, Днепр, Ангара, Енисей… Это как дороги вечности. Они и тысячелетия назад несли свои воды. Они видели струги первопроходцев и бронекатера матросов последней войны. Как декорации в вечном спектакле под названием «Жизнь» менялись очертания их берегов – на берегах вырастали и исчезали леса, и вновь вырастали, уже другие. Так же, как леса, росли на их берегах поселения. Одни росли и превращались в прекрасные прибрежные села и города, другие уходили в небытие, оставляя после себя лишь одинокие курганы. Бесчисленные поколения людей рождались и тоже уходили… А реки все несут свои воды – вечные артерии Жизни в теле родной земли и родной страны… В эти артерии, как вены, впадают линии речки потоньше. И сотни неизвестных ручейков и речушек – незаметными капиллярами. С них-то, с этих капилляров, я думаю, и начинается Вечность.

Моя душа принадлежит им – никому не известным ручейкам и речушкам, что рождаются в полутьме и тиши лесов. Они рождаются, как все великое и прекрасное, в муках – в черноте болотной жижи, в бульканье трясины, в туманных низинах и заросших оврагах. Некоторые же, как неограненный алмаз, появляются из прозрачных голубых родников. Те родники бьют прямо из земли – в глухих, известных лишь лесным жителям потаенных местах: Ожева, Кересть, Полисть, Кокша. Даже названия этих мест несут в себе вечную неразгаданную тайну русской жизни и ее истории.

Летом эти речки тихо несут свои воды мимо заросших, будто бы диких берегов. Иногда кажется, что и вода в руслах замерла – так она неподвижна и зеркальна. И пейзажи на их берегах тоже замерли – остановились, как на холсте великого художника. А длинные ветви ив, склонившись, будто руки, к воде, подталкивают ее вперед, придают хоть какую-то скорость течению.

В засушливые месяцы речки обнажают свои русла. А весной с таяньем снегов их бурные потоки готовы все снести на своем пути. В этой пенящейся круговерти – стволы поваленных деревьев, сломанные ветви, прошлогодние листья. Стихия, живущая лишь по своим, одной ей известным законам. И нет в ней, кажется, ничего, даже намека от недавнего зимнего сна, в котором была неподвижная ледяная кромка вдоль берега, с вмерзшими рыжими стволиками камыша и засохшая осока. И ветви ив словно схвачены были каким-то недобрым водяным. И ветви трепетали от подледного течения, будто пытались вырваться из чьих-то удушавших объятий. Впрочем, зимний покой реки особенно неповторим. Только никогда незамерзающее течение посередине русла парит вечной туманной дымкой. Да, черная на морозе вода – как росчерк чернил на белом снегу.

Я люблю сидеть в тишине возле таких рек. Они похожи на нас – на людей, вечно живущих на их берегах. Реки эти, как и люди, тоже все разные. У каждой – свой характер, свои особенности. И лишь времена года делают все реки неуловимо похожими друг на друга – как общая беда или радость делают людей Народом. То тихим, лиричным и мечтательным, то холодным, то бурно неудержимым в своем порыве… Сколько русские реки могли бы рассказать о своей вековой жизни!..

Иногда, возвращаясь в лагерь с очередной лесной опушки, где под палящим солнцем в духоте и комарином или слепневом рое в старых траншеях мы весь день отвоевывали у неизвестности солдата минувшей войны, я опускаю лицо в холодную чистую воду. Вода кажется живой. А еще кажется, что рядом с твоей блестящей флягой в воду опускается другая – помятая солдатская, зажатая в крепкую, всю в черноте ружного масла и пороха ладонь. Вот поднимешь глаза и увидишь рядом – по щиколотку в воде, в запыленных солдатских сапогах, в белой от соли гимнастерке, с темными пятнами пота под мышками и на спине, с одинокой медалью «За отвагу», в темно-зеленой, поцарапанной осколками и землей, прислонив к иве автомат и вещмешок, пригоршней большой мужицкой ладони в крышку котелка черпает воду солдат… Потом, смыв серую дорожную пыль с лица, он улыбнется тебе, смешно тряхнув блестящей капелькой воды на кончике курносого облупившегося носа. Засмеется одними глазами и уйдет – туда, к окопам…

А ты будешь долго сидеть и смотреть в даль речного русла, на вечное течение темной воды. Сидеть и думать. А завтра ты найдешь на дне окопа солдата. Быть может, его и найдешь. И снова будешь сидеть – теперь уже над его телом. И с усталости будешь пить воду – из той же реки, что и он много десятков лет назад. Только над тобой не будут выть мины и снаряды, лишь ветви прибрежных деревьев будут тихонько шуметь, да гудеть вездесущие комары…

А если утром встать в тишине, сесть у малиново-краснеющего крупными углями костра, посмотреть на такой близкий и такой далекий берег, где дым костра превращается в утренний туман, то хотя б на секунду тоже стоит подумать о вечности. А если не подумать, то хотя бы представить: как там, на том берегу, в тумане выходят из лесной темноты и сумрака человеческого забвения люди – в шинелях и комбинезонах, в ватниках и несуразных пальто, в пилотках, касках и шлемах, с винтовками и автоматами на плечах. Они несут носилки с укрытыми свисающими до земли шинелями телами товарищей – белые, ярче белизны тумана, пятна бинтов… Они бестелесными тенями пройдут мимо, не глядя на тебя, по кромке воды. И ничто не нарушит тишину утра – не стукнет котелок в солдатском мешке, не брякнет ружейный ремень на цевье винтовки, не хрустнет ветка под сапогом. Лишь бордовые огоньки самокруток в кулаках. И дым, немедленно соединяющийся с туманом…

Тут ты проснешься окончательно и подумаешь: а может, это все проделки исчезающих в светлеющем небе звезд? И тени – всего лишь туман и дым от костра? Конечно же, так и есть. Но только вот… Они только что прошли мимо тебя, эти люди… У тебя не галлюцинации, нет! Просто ты не имеешь права не видеть этих людей.

С восходом солнца разойдется и туман, а дым от свежих сухих дров в костре веселым столбиком побежит вверх. Запоют, заголосят непуганые здесь птицы. В котелке весело забурлит самый пахучий на свете чай – настоявшийся на речной воде с дымком. Лагерь наполнится звуками и жизнью. И жизнь снова выплеснется на тихие берега маленькой неизвестной речушки.

А солдаты… Они будут стоять строем среди темноты ветвей. Я знаю: их лики – самые улыбчивые и жизнелюбивые на свете. Лики солдат, подаривших эту самую жизнь.

Я люблю маленькие русские реки. В них вечность – боль и память огромной страны, России. В них – тайная, неброская красота и тишина, которую нужно услышать. Нам подаренная тишина…

Свинцовое небо над Ленинградом

Свинцовое небо над Ленинградом на горизонте плавно переходит в такой же свинцово-серый снег, покрывший поля. Крупные снежинки, падающие на землю, кажутся подвешенными в этом свинцовом, морозном мареве. Редкая озябшая пролетающая птица видит на сером, тяжелом снегу чертеж изломанных черных линий – клякс и точек. Как будто нерадивый ученик, пытаясь выполнить домашнее задание, испятнал готовый чертежный ватман брызгами с пера. Дальше за полем – поселок, обведенный четкими линиями траншей, противотанковых рвов, бетонных надолбов и железных ежей. Еще дальше – Город. В небе над полем, еще выше птиц, в самой глубине свинцовой лужи неба кружит, иногда вспыхивая остеклением кабины, самолет с черными крестами. А внизу на земле, в черных полосах изломов траншей – люди, в черных ушанках, бушлатах и брюках. В черноте траншей видны только лица и глаза, а в глазах – небо. Только в их глазах не свинцово-серое небо Города, в этих глазах голубое, синее, золотое небо тысяч других далеких городов, сел, деревень.

Грохот и вспышки за линией траншей, замерзшая птица испуганно шарахается вниз – и в сторону, к спасительному лесу. Только двойной росчерк немецкой «рамы» остается в небе. И там внутри, в стеклянном аквариуме кабины, похожие на огромных мух в своих защитных очках и шлемах немецкие летчики тут же передают на землю координаты единственной советской батареи. Ответные всполохи – и добавилось черных клякс на земле там, у поселка. Но из черного излома траншеи родилась еще одна черная линия и упрямо режет смещающуюся параллель, приближаясь к теперь чужому краю нашего поля. Летчики-мухи продолжают бубнить в рации и поле усеивают новые кляксы и точки, прерывистая линия редеет, но движется, неумолимо накатывая на немецкие траншеи. Огненные пунктиры врезаются в ползущую линию и на сером снегу опять остаются черные точки. Линия смыкается, сжимается как шагреневая кожа, но продолжает двигаться… От этого движения страшно становится даже немецким летчикам в серой высоте нашего неба.

А внизу, после нестройных нескольких залпов погибшей батареи, запихнув за отворот бушлата ушанку, нахлобучив на давно немытые в чаду и пороховой гари, не по уставу отросшие волосы бескозырку с гордой надписью «Балтийский флот», лихим, отработанным годами службы на подводной лодке движением, выкинул себя из траншеи вперед, на врага, краснофлотец Шихавцев Алексей Петрович. И вперед, туда, на врага, чтобы откинуть его от Города, чтобы дать ему дышать и жить.

А рядом еще сотня лент, зажатых в оскале прокуренных зубов. А в глазах уже не небо, в них – лед и ярость. И тишина, только скрип снега под матросскими ботинками. А потом огонь! Вражеский – в упор, заполошно испуганный, но от этого не менее смертельный огонь. Чтобы убить, испугать, заставить залечь, не дать захлестнуть этой страшной, накатывающей черно-золотой волной. Грохот разрывов, стрекот пулеметов и лай винтовок. Один упал, второй, молча навзничь, пустые глаза в холодное небо, черный блин бескозырки рядом. Ряды смыкаются, и цепь-волна – вперед. Вот за вражеским бруствером под срезом каски – глаза, в них ужас: впиться, схватить их своим взглядом и держать, держать, пока не ворвешься в траншею, чтоб схватить их хозяина за горло и душить, рвать, грызть за своих, за тех, кто черными точками и кровавыми запятыми там, сзади, на сером поле. За тех, кто в Городе ледяными, замерзшими статуями у дверей булочных застыл навсегда. Вот она, траншея, вот оно, грязное с землистой кожей горло – удар, нож в красной крови. Вперед, за поворот траншеи – граната, рывок, очередь от бедра. Стон. Ужас в затухающих глазах, истошный вопль, рядом мечутся черные демоны. Крики, выстрелы, взрывы. Вспышка, удар, темнота.

Сзади, подхватив тело падающего товарища, краснофлотец Кузнецов Николай Иванович саперной лопаткой снизу вверх, под зловонный с чужим дыханием подбородок и наотмашь по шее – хруст человеческих, а человеческих ли костей? Или это скрежет разрываемых жил дикого чудовища под названием «фашизм»? Но не до того, сейчас вперед, зачищать от нечисти траншею, а потом и всю землю.

Тишина… Тринадцать мужиков молча курят в кулак, сидя на трупах в серо-зеленых шинелях, и молча смотрят в пустые замерзшие глаза своих товарищей, только дошедших до этой траншеи. А потом одна за другой были атаки, и враг, не считающийся с потерями, пытавшийся отбить назад эту траншею.

Он остался в этой траншее, поймав пулю в лицо, замешкавшись, перезаряжая трофейный пулемет. И их похоронили в засыпанном тупиковом блиндаже и также молча курили, глядя в его застывшие навсегда глаза. И еще много из этих глаз навсегда остались здесь, отражая в себе тяжелое, но родное свинцовое небо. А потом время затянуло кляксы воронок, пунктиры окопов и траншей, поле рожало хлеб и кормило Город и Страну. Весной зеленело изумрудом, а осенью покрывалось золотом колосьев, а там внизу, во тьме земли, в уже пустых глазницах продолжало отражаться небо.

И вдруг на зелени скошенной травы опять, как из небытия вечности, черная клякса воронки. А на ее черных краях – белые человеческие кости и черепа, в черных глазницах которых боль и обида. Их тела растерзали ночью, как воры под покровом ночи, разодрав их в поисках военного железа и их нехитрого солдатского скарба и забрав его, бросили. Бросили, оставив на земляных отвалах солдатский медальон Кузнецова и сломанную ручку с инициалами Ш.А.П. – Шихавцева. Бросили, перемешав их кости, отняв у них навсегда возможность хоть пустыми глазницами, но взглянуть в солнечное небо над родным домом.

Кто это сделал? Это сделали их правнуки! Дети тех, кому они ценой жизни своей не дали умереть в Городе, те, кому позволили появиться на свет в этой стране. Те, о чьем будущем думали, останавливая навсегда свой взгляд в небе. Те, на кого они с укоризной взглянут, встретив там, в свинцовой дали небес, взглянут и простят. Простят, как отцы прощают своих сыновей. Простят, потому что они выше наших потребительских ценностей. Простят, потому что они солдаты. Простят, но пройдут мимо. Когда тех, кто это сделал, поволокут в их ад, где вечность год за годом будут рвать на куски их тела. Где каждый день их будут убивать и скидывать в черную яму, а потом разрывать эту яму по живому, раздирая лопатой плоть. А здесь, на земле, их внуки будут жарить шашлыки на их надгробиях с навсегда стершимися надписями. Где их имена навсегда, да, уже НАВСЕГДА ПРОКЛЯТЫЕ ПОТОМКАМИ, канут в лету. И некому будет помолиться за их спасение, потому что потомки будут помнить героев, а не мерзавцев и предателей.

Северо-западный фронт.
Размышления

Горячее марево дрожит над разбитым асфальтом дороги, серая от пыли листва придорожных деревьев устало машет вслед подвядшими от жары, выхлопных газов грязно-зелеными руками веток. Цивилизация заканчивается, медленно угасая с каждым километром удаления от больших городов, и ты медленно погружаешься, то ли в сказку, то ли в исконно-русское прошлое, которое уже неотличимо от настоящего. Асфальт сменяется разбитой грунтовкой, где деревья уже не несут на себе такой печати усталости. Здесь их успевает омыть дождь – смыть простую рыжую дорожную пыль, вымыть и заровнять следы нечастых здесь машин на песке; только глубокие следы деревянных колес телег и конских копыт остаются на песке дольше, придавая дороге старинную сказочную вечность.

Мертвые деревни с развалинами некогда богатых каменных домов, заросшие березовым самосевом, давно не паханные поля и лес. Леса и болота Северо-Западного фронта. Наверное, такие же, как и 75 лет назад. Редкий, чахлый, будто больной детской болезнью, молодой сосняк на изумрудном болоте. Темный, с непролазным подлеском, смешанный лес, кругом испещренный заболоченными руслами чуть видных в черном торфе и иле ручьев. Стволы елей и сосен покрыты толстым слоем мха, видятся как лица заросших бородами старцев. Солнце внизу, у корней – редкий гость, потому здесь всегда тень, и земля внизу, у вечно сырых корней, кажется иссиня-черной. Только небольшие макушки песчаных высот радуют пробивающимися сквозь листья и иглы солнечными лучами и сухим войным покровом на песке. Вот на таких высотах и стоят солдатские могилы и скромные памятники на них… Их тут много.

Глядя на карту нашей страны, думаешь, как много земли и как мало людей на этой земле… Соседи наши все чаще говорят об исторической несправедливости и нечастом использовании нами пустых земель. Вон, им, соседям, де тесновато, у них все распахано, в Китае вообще друг у друга на головах живут. А эти сидят своей сотней миллионов и не хотят потесниться, отдать нуждающимся – все равно пустующие земли. А не хочет никто из них соседей наших подумать, а что ж они пустуют-то? А не хочет никто из них посчитать солдатские могилы хотя бы той последней войны на этих пустующих землях? А потом решить для себя, чья в этой пустоте земля и можем ли мы, потомки этих солдат, отдать хоть пядь этой земли кому-то?

Деревня Поля Маревского района Новгородской области – в ней осталось чуть более двадцати домов, жилых и десяти не наберется, а на тихом, красивом воинском кладбище в километре от нее только по спискам три тысячи солдат лежит, а в лесах вокруг еще сколько-то раз по столько. А вот живы бы они были, если б не соседи? А их отцы, в Первую мировую не вернувшиеся, трудились бы, да еще детей рожали, а отцы их отцов не легли бы у Смоленска и Бородино, а потом у Берлина в 1812–1814 годах, а тоже еще бы детишек нарожали. Так что бы было с пустой сегодня деревней Поля? Да город бы сейчас цвел с красивым русским именем Поля! А вокруг, в чистом городском парке, у быстрых лесных ручьев, бегали бы детишки и строили бы сначала города из песка, а потом города из кирпича и бетона. А так – нет никого, только скромные обелиски у дороги.

Путешествуя с экспедициями по стране и слушая истории о неизвестных подвигах неизвестных солдат, я все больше уверяюсь в том, что наши сказки и былины о богатырях и воинах лишь частью вымышлены, потому что даже в той последней войне подвигов, казалось бы немыслимых по своей смелости и самоотверженности, теперешнему человеку кажущиеся сказочными, было тысячи. На песчаном «пупке» высоты, в паре километрах от вытоптанных войной урочищ, деревень Большое и Малое Врагово, стоит красивый памятник, сделанный из обломков погибших тогда боевых машин. На этом месте похоронено пятьсот человек: солдат и командиров «тихого», по меркам историков да и современников, Северо-Западного фронта. Их похоронили здесь ребята из поискового отряда «Демянск». А их командир, крепкий 70-летний мужик, Анатолий Степанович Павлов ходил по этим лесам и болотам еще с фронтовиками, которые приезжали отдать дань памяти, найти и похоронить своих павших товарищей. И место это выбрано для памятника не случайно, ведь именно здесь, в разрушенном прямым попаданием снаряда ДЗОТе, были найдены останки трех неизвестных защитников высоты.

Сильно они насолили соседям, раз те на руках через болота и ручьи притащили сюда орудие, чтобы сковырнуть упорный ДЗОТ. Так и лежат теперь вместе те, кто оборонял, и те, кто брал высоту, те, кто до нее дошел и держался, и те, кто дал им возможность дойти и остался в болоте. Пятьсот богатырей нашей земли. Много рассказывал Демянский командир, а пока он говорил, ребята красили старые, пробитые каски и белили простенькие солдатские памятники. Здесь, под отдельной плитой, лежит неизвестный солдат, погибший в рукопашном бою: он сжег бутылкой с зажигательной смесью немецкий блиндаж с солдатами и вступил с оставшимися в рукопашный бой и погиб. Здесь лежат и другие, чей подвиг не меньше…

Здесь, оставшись один и прикоснувшись к расколотой лобовой броне «тридцатьчетверки», я видел, ну или очень хотел увидеть, как выбрасывая из-под широких гусениц черную болотную жижу, обгоняя залегшую под пулеметным огнем пехоту, он, чадя натруженным дизелем, карабкался на высоту. Видел, как разбегались в разные стороны засевшие в глубоких траншеях нацисты, как, поливая серую толпу из пулеметов, он давил немецкие блиндажи и огневые точки. Видел оранжево-черный куст разрыва противотанковой мины, вырвавшей ведущий каток. Видел, как блестящей умирающей змеей раскрутилась разорванная взрывом гусеница. Как осевший в воронку, неподвижный танк, как раненый зверь, вращая пока еще живой головой башни, вел огонь. Видел, как упал сраженный в грудь очередью из пулемета механик-водитель, вылезший из нижнего люка и пытавшийся спасти экипаж. Слышал, лежа в цепи, залегшей в болоте пехоты, гортанные крики врагов с предложением сдаться, падал обратно, выплевывая жижу в черную воду, и скрипел от бессильной злобы зубами в отчаянной попытке подняться на помощь затихшему танку на мерцающие огнем жерла пулеметов и видел навечно обнявших землю товарищей. А потом вместе с экипажем пел сквозь слезы «Интернационал», роняя капли в черную воду, и видел последний их салют из подорванной вместе с врагами машины.

Я вместе с ветеранами открывал здесь люки другого танка, который, прорвавшись через высоты к Большому и Малому Врагову, раздавил немецкую противотанковую пушку (может быть, именно ту, что уничтожила гарнизон ДЗОТа), проутюжив несколько блиндажей, уткнулся стволом орудия в стенку оврага и на предложения сдаться ответил тремя пистолетными выстрелами, отнявшими у экипажа жизнь, но сохранив им честь и Память.

Кто они? Их имена мы не знаем, но это не сказки, это наша история. Почему она сохранилась только в рассказах ветеранов, старожилов и поисковиков? А потому что мы не научились ее хранить. Кто были эти люди? Они были чьими-то родственниками, отцами, братьями, а мы их забыли. История любой страны – это история семей, мы учим родословную царей и императоров, князей и бояр, но не знаем историю своей семьи. Кто мне назовет имена простых солдат – героев Отечественной войны 1812 года? Кроме специалистов – никто!

История государства донесла до нас только имена полководцев той войны – такая у истории избирательность. Но ведь в каждой семье были эти герои, а мы их забыли, забыли их подвиги и их жертвы. Потому и допускаем мы новые войны, потому что человек по сути своей эгоист и на похоронах он плачет только над близким себе человеком, потому что он, человек, жалеет себя, потому что ему больно от ухода усопшего. Вот когда каждый из нас найдет хотя бы в этой, не такой далекой войне, частичку своего личного горя, когда каждый почувствует свою личную утрату от той войны, узнает жизнь и подвиг своего близкого и приедет на место его гибели, тогда и не останется у нас неизвестных солдат, безымянных героев и бесхозных солдатских могил. А чувствуя боль и трагедию войны, мы можем и не допустить новой, рассказав своим детям о том, что пришлось ради мира пережить их предкам, донести до них, почему так мало людей на такой большой территории, достучаться до них, рассказав что мир на этой земле может быть только тогда, когда Страна эта будет сильная.

Сильная с большой буквы, сильная – духовно, экономически и в военном отношении. И нашим детям, чтобы не взрывать себя в танках и не идти по болоту на вражеские пулеметы ради своих детей, нужно использовать тот шанс, что дали им прадеды. В мирное время делать свою страну сильнее, жить не для себя, а для страны, ради мира для своих детей. И нам, сколько нам осталось, нужно жить ради них и дать им возможность почувствовать то, что чувствовал в горящем танке их прадед, дать им возможность знать и гордиться, пусть не нами, а ими – теми, кто дал нам и им шанс.

Северо-западный фронт. Бой

Убегающая вдаль, разбитая в кисель старая фронтовая дорога, как стертая ластиком, теряется в тени деревьев. Глубокие заросшие колеи уехавших много лет назад лесовозов напоминают два длинных рукотворных озера, заполненных черной, лишь немного прозрачной сверху водой и затянутых ряской. Тишину леса только иногда нарушает раздающийся здесь, как рев самолета, пролет шмеля или стрекозы. Даже комары затаились в тени болотного папоротника и тихо ждут свою жертву, надеясь полакомиться кровью редкого лося или кабана. Солнце иногда появляется из облаков и рисует лесную дорогу четким солнечным пунктиром. Непробиваемая тень в сени ветвей, в низинах, и золотая полоска с разноцветными веселыми цветами на высотах. Шелест листвы на деревьях переходит в тихий шорох травы внизу. Колокольчики, склоняясь под тихим ветром, как будто обнимают и целуют желтые цветки зверобоя.

Вдруг в дали рождается тихий гул, перерастающий в натужный рев дизелей, и вот ребристое колесо военного Урала разливает из старой колеи грязную воду с ряской. Один за одним грузовики, давя цветы и ломая сучья старых сосен, которые, цепляя тенты тяжелых армейских грузовиков, будто сухими скрюченными руками пытаются задержать их, не пустить туда, вглубь тихого старого леса. Свист воздуха в тормозах, грохот откидывающихся железных бортов, гул команд и голосов, лязг железа и топот сотен ног наполняют и будят спящий лес.

Тревожно кричат сороки. Комары, обрадованные скорой трапезой, тучами покидают свои сырые схроны. Старые сосны и березы тревожно вслушиваются в шум новых звуков, подобное они слышали 75 лет назад, когда лес рвала война. Тогда также с грохотом железа и топотом ног сюда прибывали защитники своей земли. Так же, как и тогда, люди взводами, повинуясь командам командиров и указаниям разведчиков, уходили к склонам заросших лесом высот. Песчаная, Лысая, Мохнатая, Болото… Строем, гремя не винтовками, а лопатами, уходят разномастные, одетые в потертый камуфляж, старые джинсы и цветастые толстовки, взводы. Уходят так же, как и тогда, с веселыми шутками, а возвращаются в тишине, растирая по грязным лицам пот, перемешанный с землей и болотной жижей, мужики, женщины, мальчишки и девчонки. Так же, как и тогда, мечутся между высотами командиры и разведчики – Серега Степанов из «Гвардии», Мишка «Медведь» из «Находки». Там внизу, в самой жиже, в «комарином» царстве – Серегина «Гвардия», Светлана Михайловна Орлова и ее девчонки, Саня Савельев. «Гвардия» на то и есть Гвардия, чтобы на самом сложном участке, там, где другие не найдут, не поднимут, там, где нужны опыт и терпение.

С ними рядом в болотине, две недели «не вынимая», солдатики из 90-го поискового батальона. Вот маленький пацаненок, сын Маши Кун, вытирает своим детским платочком грязь с лица молоденького солдатика, который обеими руками в жиже выбирает своего ровесника, недошедшего до высоты тогда. Идут, идут солдатики, возвращаясь из небытия, под щупом Сани Савельева. Один, два, четыре, десять – строй, пропавший в болоте 1942 года, не дошедший, не доживший до высоты, до Победы. И на высотах бой, второй раз берут эти высоты, берут с боем ребята со всей страны! Две недели изо дня в день, под дождем и солнцем, под лопату, перекидывая с места на место, просто переставляя Песчаную, где в каждой траншее, каждой ячейке – солдат, сержант.

Вот, прижавши ноги к груди, в одиночной ячейке, поймавший очередь в живот молодой солдатик. Его аккуратно очищают от песка ребята из Московского «Возрождения», а вот в первой линии, раскинув руки, как будто обнимая землю, солдат постарше – бережно вперед к свету его ведут Колпинские девчонки.

На правом фланге высоты, вгрызаясь по всему фронту на полтора метра вглубь, Мордовия – и у них встают и уходят солдаты. Бой тяжелый, как тогда, бой идет у высот. Пусть цена этого боя не жизнь, может, она даже выше, цена этого боя – души, те возвращенные и эти спасенные, вырванные у тупого «себяпоглощения», общества равнодушного потребления благ.

Через топкую низину – земляная плешь, только по склонам вялые деревца, вся высота как на ладони. Солнце в зените, за сорок, облезшие от загара плечи, потные и грязные руки, шеи и лица, и не спрячешься никуда. Ваня, Иван Александрович Дьяков, и его смешанный вологодско-чувашский взвод.

Всю плешь – под нож и руками, перебирать руками, каждый клочок земли. Здесь тракторы таскали лес и растащили святой прах тех, кто до Песчаной так и не дошел. Под нож – вроде кто-то подхихикивал – типа долго и медленно получается, а вот их, «смехунов», работа – расколотый лопатой лет пять назад медальон, а внутри – истлевшая, навсегда потерянная солдатская судьба и чья-то прерванная история семьи. А где-то кто-то, возможно, мечется между архивами и интернетом в поисках хоть какого-нибудь следа своего предка, чтобы успокоить рвущую душу боль.

Бьются ребята, каждый день стоя на коленях под пекущим августовским солнцем перед своими ровесниками, ждавшими их 75 лет. Уходят взводы, как тогда, каждый день и возвращаются, только не меньше их, как тогда, а больше становится. Тогда они оставались на высотках, в болотах и воронках, а теперь из этого боя, который ведут за их память их правнуки, они возвращаются. Один, пять, десять, двадцать. Тюменцы, один парень-командир Ярик, да батька их Артур, остальные – девчонки и ребятишки-школьники. Три дня – две воронки, где в воде и глине под белью солдатики валом сваленные лежали, – по косточке их разбирали, в ладошках выносили из мокрой, холодной глины. До Тюмени война не дошла, но ворвалась она в каждую их семью, а через их руководителя Артура Ольховского и их родителей в души к ним постучалась и выгнала оттуда безразличие и черствость.

Я уверен, вырастет каждый из них настоящим живым человеком. Как Маха Котомина, девятнадцатилетняя девчонка с глубокими мыслями и светлой душой. Каждый день, как сводки с передовой, только уже не потерь, а возвращений: вынесли, зацепили, ищем. Вынесли ведь правду на себе, как раненых, как павших своих товарищей с поля боя выносят. А может, души свои они выносят, спасая? А когда на захоронении строй стоял из живых, который стал на 147 человек больше, когда в глазах девчонок слезы блестели, а пацаны зубы сжимали и желваками играли, прямо на гробы глядя, всем понятно стало – нас они опять спасают. И пока чувствуют их ребята, как живых и видят живыми, не зря все. А как увидишь просто кости в окопе – выходи из боя. Значит, все, твой бой закончился.

Серый день

Дождь стоит стеной, роняя свои капли на землю сплошными, как нити, струями. Небо, затянутое низкими, серыми, как пыльная вата, облаками. Асфальт, который покрывается, как пленкой, грязной, серой от пыли водой. Машины, пролетая мимо, поднимают серую грязную воду. Люди спешат по своим делам, как сквозь латаный серый занавес пробиваясь через серую взвесь. Их лица, озабоченные лишь своими проблемами, становятся серыми и безликими среди общей серости города. Немаркая, специально для такой погоды, одежда еще больше добавляет в этот пейзаж серых и темных тонов. Листья – редкость в городе домов – покрыты серой городской пылью. Город, серый обычный день…

Дождь. Капли, не долетая до ярко-зеленой травы, разбиваются о такие же ярко-зеленые, изумрудные листья деревьев. Облака, пытаясь окутать серой дымкой лес, упираются в блестящие от воды листья деревьев, разлетаются веселыми брызгами, наполняя мелким туманом и капелью тихий лес. Птицы, попрятавшись в гнездах, ведут свой бестолковый недовольный разговор. Звуки дождя не имеют здесь монотонности и грусти, дождь шумит. Ручьи, наполняясь водой, шумят как полноводные реки на изгибах своих течений, собирая коричневую пену на черной воде, несут в своих водах кораблики сухих веток, играя с ними, как «взрослые», большие реки играют кораблями. Именно эти лесные безымянные ручьи делают эти реки великими.

Грязный, обляпанный тиной и листьями тягач, как огромный болотный зверь, пробирается по старой фронтовой дороге, разбрасывая вокруг огромные куски черной грязи. Его зеленая броня отмыта, как на мойке, летним дождем и, как холст одуревшего от радости ощущений художника, покрыта разноцветными пятнами желтых прошлогодних и свежих зеленых листьев, комками черной и рыжей глины. На этом зеленом холсте, добавляя еще больше сюрреализма, люди в разномастных камуфляжных костюмах. Их лица напряжены, взгляды сосредоточены и направлены куда-то вдаль. Если встать на пути вездехода и посмотреть в эти глаза, то наталкиваешься на стену единой, непонятной, но почти физически ощутимой силы единения общей целью и общей задачей. И ты понимаешь, что они, глядя вперед на разбитую колею фронтовой дороги, видят одно и то же. Взгляды взрослых, умудренных жизнью и опытом глаз, детских, совсем юных, невинно-простых, по-доброму легкомысленных, молодых, пренебрежительно смотрящих и демонстративно независимых, – все эти взгляды видят здесь одно.

Тягач ныряет в глубокую вымоину, и тяжелая ветка, как живая рука огромного великана, сбрасывает на суровый экипаж несколько литров дождевой воды, как будто специально накопленной для этого случая на больших зеленых листьях клена. Все это богатство достается самому маленькому и щуплому члену экипажа. Лица на долю секунды теряют свою сосредоточенность и тут же, как вспышка огромного фотоаппарата, озаряют лес добрыми улыбками, а тишину его чащи – задорным, добрым, простым, без злорадства и ярости человеческим смехом над «удачливым» товарищем. Испуганно вскрикивают сороки и, перелетая с ветки на ветку, начинают сопровождать людей и машину, предупреждая весь лес и его обитателей об их появлении. Обменявшись незатейливыми шутками, потолкав шутливо друг друга в бока и стряхнув воду с капюшона и лица «пострадавшего», люди успокаиваются и затихают. Сороки, чуть проводив машину, отстают и прекращают свой сорочий тревожный треск, и опять монотонный рев дизеля, и осязаемая, шуршащая тишина лесного дождя, и стена глаз, глядящих на дорожные рытвины.

Как срезы танковых стволов, качающихся в такт дорожным ухабам, черные зрачки, а в них… Дорога, воронки, воронки, воронки… Большие, черные «раны» бомбовых, сейчас заполнены черной болотной водой с островками зеленой травы в центре, как вырванные из тела осколками – черные отвалы земли по краям, помельче – от тяжелых снарядов, как пулевые раны, сейчас почти затянулись травой и прелыми листьями шрамы, мелкие как мазки от мин и небольших снарядов полковой артиллерии, уже почти невидны на заживающем теле, теле нашей земли. Взгляды туда – в даль десятилетий.

Дорога, свежие черные раны земли, обломанные, с белеющими ранами разбитых осколками снарядов и мин деревья, на которых не осталось зеленых листьев. Разбухшая от грязи, как натруженная вена, фронтовая дорога: машины, сгоревшие от прямых попаданий, расстрелянные с самолетов, с крышами, раскуроченными пулями, колесами, оторванными минами, сброшенными в кюветы разбитыми ящиками. Люди, только люди, меся черными сапогами грязь, продолжают идти вперед, к своей цели. Цель этих шагов одна – в ее конце голубое небо с редкими белоснежными облаками и сверкающее золотом солнце, над изумрудным лугом на окраине большой деревни или города с живыми, веселыми людьми и живыми, наполненными радостью и счастьем глазами детей.

Вой снаряда, разрыв, фонтан черной земли, лиловый от жара кусочек металла вонзается с шипением в разбухшую от воды солдатскую шинель, рвет с адским, слышимым на уровне подсознания шипением слабую человеческую плоть, там, в груди, под сердцем, наполняя тело своим раскаленным десятками килограммов взрывчатки железным жаром. Вспышка, секунда – качающиеся стволы разбитых деревьев, как будто закружившие дикий хоровод, вскрик и темнота. Еще дымящаяся воронка принимает тело, шинель укрывает меловое, с застывшими каплями дождя, красивое молодое лицо, навеки открытые глаза, в которых застыли истерзанный войной лес и вечность… Голоса, руки бережно снимают истлевшие полы шинели с пустых глазниц, капли дождя стекают там, где было лицо, как слезы, омывая с него вечность забвения, и взгляды разных, но таких одинаковых глаз.

Лес живой, зеленый, молодые робкие деревья, стоящие в тени старых, с зажившими ранами войны, сотни маленьких радуг в просветах ветвей и играющие между ними с каплями прошедшего дождя солнечными лучами. Люди с миллионом эмоций в живых, ярких глазах. И каждый видит это лицо, лицо молодого солдата из живых глаз которого бегут слезы. Слезы того, кто ждал и дождался, слезы того, кто увидел свет, свет яркого дня и свет цели, к которой сделал свой последний, честный, осмысленный шаг. Каждый наш день не должен быть серым, и это зависит от нас.

Солдаты сорок первого года

Солдаты сорок первого года не отмечены наградами, они не слышали о праздничных салютах и победах, они воевали. Воевали и умирали на своих рубежах, зная, что все не напрасно, что каждая их пуля во врага – это шаг к Победе. Их дорога домой – самая длинная и самая сложная, потому что их части, теряя людей, учетные документы и технику в болотах и лесах, не могли даже составить извещение с записью «пропал без вести», потому что и заполнять эти донесения уже было некому. Но без их подвига и их жертвы не было бы ни победы под Москвой, ни Сталинграда, ни Курска, не было бы Красного знамени над Рейхстагом. И именно им досталось самое страшное и самое тяжелое для солдата – отступать и пропадать без вести.

Сегодня еще один солдат сорок первого вернулся домой, на свою землю и в свою большую семью – к дочери, внукам и правнукам. И я за него спокоен, его могила никогда не останется забытой, как забыты и неизвестны могилы многих его товарищей, солдат первого года войны, солдат в гимнастерках с отложными воротничками и, как осенние листья, разноцветными петлицами, солдат с винтовками и сорокопятками, остановившими громыхающую железом машину Рейха.

Живи, в сердцах и памяти своей семьи и в наших, красноармеец Лесников Георгий Борисович. А мы поедем дальше, нашу машину «Дорога домой» сравнили со скорой помощью, скорой помощью для души, для тех, кто помнит и ждет, да и для тех, кто забыл и очерствел.

Судьбы, горящие в вечном огне

Золото солнца играет на темной воде каналов. Зайчиками лучи скачут по золотым крыльям вечных сфинксов у древнего, со своей неповторимой красотой, моста. Лучи пляшут в их счастливых глазах. Молодая красивая женщина в белом, воздушном платье и мужчина в тенниске и летних льняных брюках, смеясь, подбрасывают над лужами, оставленными теплым, ночным дождем, мальчика в смешной матроске. Малыш заливисто хохочет, так, как могут смеяться только дети. Иногда на секунду, там, в недосягаемой ребенку высоте, их глаза встречаются, и взгляды спрашивают и тут же отвечают: «Любишь? – Люблю!», «Счастлив? – Безмерно!» А ребенок с мамиными голубыми глазами и папиными тонкими, упрямыми губами и все понимающим взглядом снизу вверх, с мудростью четырехлетнего человечка замолкает, давая им насладиться друг другом. Они счастливы! Хохоча и дурачась, все трое бегут по проспекту, туда, где у черной трубы старого репродуктора почему-то собрались люди. Подходят и молча слушают. Улыбки смывают тяжелые слова, падающие словно камни на головы счастливцев. Только на лице ребенка, со смешно облезающим от солнца конопатым носом, улыбка держится дольше и, превратившись в испуг, исчезает навсегда.

Мужчина посмотрел в ее ставшие вдруг какими-то тихими глаза, из которых, блестя под еще мирным солнцем, покатились ручейки слез, и прошептал: «Война». Взлохматив рукой вихры сына и поцеловав ее в соленую щеку, он шагнул в траншеи Невского пятачка. А город из мира шагнул в войну. Как будто льдом выдуло из черных труб репродукторов это страшное слово, забрав Любовь и выпустив Ненависть.

Заиндевевшее, покрытое толстым слоем льда черное окно, перечеркнутое крест-накрест бумажными полосками. Красные блики огня из приоткрытой дверцы буржуйки мечутся на высоком потолке старой ленинградской квартиры. На кровати – укутанный в страшную хламиду из женских платьев, кофт и шалей, маленький старик. Бледное, как полотно, лицо с черными, навсегда остановившимися глазами. Черный провал открытого, как в последнем крике, рта. Скелет, обтянутый серой кожей. Замороженный дыханием смерти… За столом женщина с методичностью робота распарывает белое летнее платье на погребальный саван для сына. Пустой взгляд уперся в лежащие на столе два кусочка черного блокадного хлеба. Ее и его. Не успела! Не спасла! Погасшая свеча. Пар из искусанных губ, как медленно уходящая из нее жизнь. А кругом холод и лед. Холод и ледяное дыхание Войны. Это оно задуло свечу их жизни – сына и его отца.

Серый бланк похоронки принес однорукий почтальон. Молча положил на пустой стол и вышел. А сквозняк хлопнувшей в парадной двери затушил свечу. Как Война затушила жизнь. Мальчик уже не мог вставать, и она не боялась, что он увидит серый листок на столе и все поймет. Поймет, что где-то там, где громыхают орудия, его отец встал из ледяной траншеи и сделал свой последний шаг сюда, к нему, к умирающему городу. Сделал этот шаг, но не успел. Встал и упал навзничь, глядя стекленеющим взглядом в серое небо. Его шаг не спас сына, но спас других, чужих сыновей. А ей надо жить. Зачем? Чтобы мстить! Чтобы навсегда заткнуть смердящую пасть Войны. Чтобы помнить о них и о своем Счастье и попробовать, пусть ценой своей уже сломанной жизни, подарить это счастье другим.

Потом был фронт. Были окопы под Ленинградом, холодные болота Новгорода и Смоленска, были Польша и Германия. Было Красное знамя над Рейхстагом и была Победа. Были слезы радости и неимоверная боль от осознания потерь. Были ужас и отчаянье от возвращения в, казалось бы, ненужную и бессмысленную без них мирную жизнь. И был труд, труд, чтобы город – ИХ город, как и тысячи городов во всей этой стране, опять был счастливым. И она ходила по светлым проспектам, смотрела на молодых счастливых людей, потерянно улыбалась им, и ее любимые были рядом с ней.

Были долгие вечера в пустой квартире, и она зажигала две свечи и говорила с ними. И во многих окнах горели тогда в тишине одинокие свечи. А когда на Пискаревском кладбище зажгли Вечный огонь, она увидела в нем их двоих – веселого мальчика в матроске и молодого мужчину. А еще там были миллионы чьих-то отцов, мужей, сыновей, матерей, и она говорила с ними. Она тихо ушла в своей квартире, оставив на столе три погасшие свечи и два окаменевших кусочка блокадного хлеба напротив старой фотографии с тремя счастливыми людьми и серый бланк похоронки. Она тоже стала частью нашей памяти, частью Вечного огня, который зажгли миллионы сгоревших жизней.

Это не дети плюют в Вечный огонь, не маргиналы и отморозки тушат его и заваливают цементом и мусором. Это НАШИ Беспамятье, Равнодушие и Черствость пытаются затушить Память. И когда погаснет Вечный огонь, зажженный их жизнями, ворвется Война. От нее не откупиться, не спрятаться за банковскими счетами и стенами крутых особняков. Не уехать на крутой машине. Она просто рассмеется Вам в лицо, как Вы смеялись над стариками, что-то шепчущими у Вечного огня. Покрутит пальцем у виска, как и Вы крутили, глядя на «сумасшедших», копающихся в болотной жиже старых окопов, вырывая у той войны Память. И войдет к Вам в дом, забрав самых дорогих и близких. Слижет еще миллионы жизней. Своим зловонным ледяным дыханием выморозит миллионы домов, оставив там одиноких стариков и старух у тлеющих памятных свечей, и останется ли кто-нибудь, у кого хватит сил зажечь по нам новый Вечный огонь?

С Христом в партбилете

Где можно услышать тишину? В Лесу? В поле? Я ее слышу на болотах. В лесу изредка хрустнет упавшая ветка, вскрикнет потревоженная этим хрустом птица. В поле шумит ветер. А на болоте жизнь замерла. Замерла много лет назад. И оно – живое.

Снег крупными снежинками падает на моховую подушку. И иногда, кажется, слышно, как с хрустом ломаются четкие грани созданных природой идеальных кристаллов. Антрацитовая темнота черных водных окон парит, придавая этим колодцам какую-то мистическую силу, – дорога в бездну, или дорога в другое время. В то время, когда здесь, в туманной дымке, шли стрелковые цепи. А потом, разорвав тишину утробным воем, с визгом рвали болотную вечность снаряды и мины. Черными фонтанами на белом снегу вставали кусты разрывов. С мрачным хлюпаньем плюхались неразорвавшиеся фугасы. Они и сейчас там, глубоко на дне. Как затаившаяся в тишине смерть.

Здесь ее ощущаешь почти физически. Крики тонущих, падающих под фонтанами грязи людей. Огненными линиями впивающиеся в тела стрелы трассеров. И опять тишина на десятки лет. В черных парящих болотных окнах люди – там, внизу, упавшие тогда, а сверху заляпанные этой грязью, но чистые душой – живые. В их красных от холода, скрюченных пальцах, как из тогдашнего времени, из черноты колодца вечности – каска, в серо-зеленой краске с пятиконечной звездой, навылет пробитой осколком, винтовка с примкнутым штыком. Ремень застегнут, с патронными подсумками. Горящие золотом латуни, как вчера собранные в обоймы патроны, карандаши гранатометов. Большие куски посеченной осколками солдатской шинели. Черные ленты обмоток, парящими змеями выползают из темноты. Ботинки с кожаными зашнурованными 75 лет назад шнурками. И тело, прах, превращенный болотной кислотой в чуть уловимые замороженными пальцами крупинки костных пор, и ничего… Был человек, вот он бежал, кричал, умирал, верил, любил – и только черное парящее окно в болоте и вещи, как будто перенявшие его тепло и его душу. Маленькая пуговица со звездой и почти целый нагрудный карман.

Дуя на окоченевшие пальцы, ты осознаешь, что там, в черной воде, когда-то билось и остановилось человеческое сердце. Остановилось и стало этой водой, этой землей. Бережно, чтобы не оторвать, открываешь карман, а в голове каждую секунду гулкими ударами отсчитывают удары человеческого сердца, и ты уже не понимаешь: твоего или это в тебе, в твоем мозгу бьется его сердце.

Раскисшая в слизь бумага и вспышкой огня или крови красные корочки с полустертой, истлевшей надписью «Всесоюзная Коммунистическая Партия (б)», а среди превратившихся в тлен листов маленький медный православный крестик на шелковом белом шнурке. Тишина на болоте. Только шорох падающего и растворяющегося в черных зеркалах воронок снега. Пар из раскрытых ртов живых и молчание мертвых.

Кто-то из великих сказал: «На войне нет атеистов». Он прав. Часто мои товарищи находят у павших солдат Рабоче-крестьянской Красной и позже Советской армии символы православной веры: крестики, ладанки, иконки. Как совмещали они, коммунисты и комсомольцы, идеи марксизма, ленинизма, которым верили свято и преданно, и веру в Бога, которую эти самые учения отрицали как мракобесие? Я не знаю. Я могу лишь предположить.

Вера в Бога обещает нам рай после смерти. А они, эти солдаты, хотели и строили этот рай на земле. Ведь недаром в западных областях Белоруссии старые люди приход Красной армии называли приходом Христова воинства. Не верите? Спросите стариков. Прочтите Бориса Васильева «В списках не значился». Почему? Да потому что в этих молодых Советских солдатах они видели освободителей от польского панства, от немецкой барщины и концлагерей, от несправедливости и лжи. А я не вижу в этом ничего странного и противоестественного. Ведь коммунизм и его догмы – это перефразированные десять библейских заповедей.

Что получилось? Может здесь дело в исполнении? Человек слаб, и исполнение этих заповедей было доверено людям с их слабостями, грехами и пороками. А солдат на войне за секунду, за минуту до смерти знает и чувствует, к кому обратиться за помощью и поддержкой. Вот и вставали в атаку «За Родину!», а сохранить от пули просили Господа, Христа, Аллаха, Будду или еще кого. Я думаю, их общим солдатским Богом, тогда и во все времена, были справедливость, честность и самопожертвование за други своя и за нас с Вами, за свободу нашу. Разве не носили они с гордостью орден Святого Александра Невского? Ордена Кутузова и Суворова? А Красный флаг, ставший одним из главных символов страны? Ведь в нем – кровь солдат дружин Дмитрия Донского, Александра Невского, Минина и Пожарского, Суворова, Ушакова и Кутузова. Красное знамя – это не только символ Победы, это для меня теперь и символ справедливости, которая всегда торжествует.

Парит черной бездной болото, и текут непрошенные слезы по красным от стужи лицам, а на белом снегу алой кровью – партбилет и медь православного крестика. Еще один неизвестный воин Рабоче-крестьянской Красной армии, армии света и справедливости!