Kitobni o'qish: «Убить Сократа»

Глава 1

На исходе лета, когда подросшие дети наслаждаются последними беззаботными деньками, а школьные классы готовятся вновь наполниться жизнью, в администрации одного из областных центров состоялось совещание, предваряющее новый учебный год. Несмотря на кажущуюся прозаичность события, лица большинства присутствовавших были напряжены и выражали не то тревогу, не то верноподданнический трепет. Чтобы раскрыть причину столь нервозного состояния уважаемых людей, необходимо сказать несколько слов о человеке, председательствовавшем на данном мероприятии.

Со всей уверенностью можно утверждать, что возглавляющая городской отдел народного образования Валентина Львовна Кириевская – или, как за глаза окрестили ее подчиненные, Валькирия – была женщиной во всех отношениях выдающихся достоинств. Доведись ей жить в семнадцатом веке где-нибудь в окрестностях Антверпена, то известный ценитель женских форм Питер Рубенс провел бы немало недреманных ночей, мечтая увековечить ее ухабистый стан на одном из своих бессмертных полотен. Однако природной статью список достоинств Валентины Львовны отнюдь не исчерпывался, и в академических кругах ее фигура выглядела не менее фундаментально, чем в обширном кресле рабочего кабинета. Дело в том, что чиновница являлась еще и соавтором целого ряда учебников, многочисленные тиражи которых ежегодно наполняли запахом свежей печати школьные библиотеки города. Поэтому не удивительно, что присутствующие, исполненные уважения к своей неординарной начальнице, смиренно ожидали, когда она устанет снимать стружку с проштрафившихся подчиненных, и перейдет, наконец, к торжественной части собрания: вручению почетных грамот школам, отмеченным на всероссийских олимпиадах. Вернее сказать, такая школа была одна, но ее учащиеся заняли сразу несколько призовых мест. Директор этого учебного заведения Владимир Николаевич Лосев, разумеется, так же находился на совещании. Несмотря на то, что у него не было никаких причин опасаться молний, метаемых карающей десницей председательствующей особы, Лосев, тем не менее, предпочел занять место в самом удаленном от августейшего внимания углу зала. Компанию ему составили его старинный приятель Павел Анитов, возглавляющий отдел образования как раз того района города, где располагалась означенная школа, и Ирина Муравьева – чрезвычайно эффектная учительница математики, подготовившая одного из дипломантов олимпиады. Отдаленность от начальственного ока позволяла им чувствовать себя довольно раскованно и даже вести негромкую беседу:

– Ну вот, Володя, в речи нашей Валькирии появились паузы на поиск мысли, а это верный признак, что менторский зуд начал стихать. Значит, вскорости к раздаче пряников перейдет. Я ведь не первый год с ней работаю – все повадки изучил. Так что готовься, сейчас и до вас дело дойдет. Главное, отметь неоценимый вклад муниципалитета в успехи школы и благодарно улыбайся: Кириевская это любит.

– Да мне, Паша, не до улыбок, тем более благодарных. Я уже десять раз пожалел, что мы с олимпиадами связались. По всем бумагам теперь получается, что именно благодаря ее учебнику наши ребята номинантами стали.

– Мы уже говорили по поводу бумаг, и ты сам понимаешь, что так будет безопаснее. А свалившаяся на тебя благосклонность начальства – самое лучшее прикрытие вашему «тайному ордену».

– Я совсем о другом, ты же знаешь Кириевскую, теперь она из кожи вон вылезет, чтобы ее учебный курс как плесень расползся по всей области, а по возможности и дальше. Благодаря мужу, вероятно, у нее это получится: один звонок из министерства, и местная бюрократия с рвением цепных псов примется следить за тем, чтобы нужный учебник лежал на каждой парте. И никому не будет дела, что из-за этого кирпича с буквами дети вместо знаний приобретут сколиоз. Впрочем, ожидать понимания от чинуш, уже забывших как скрипит мел о классную доску, было бы наивно.

Последний тезис собеседника явно задел Павла за живое, тот насупился и процедил сквозь зубы:

– На меня, дружище, намекаешь? Дескать, школьным мелом руки толком не измарал, и имел наглость пойти руководить районным образованием.

Понимая, что дело может дойти до выяснения отношений, Владимир Николаевич решил сгладить ситуацию, однако попытка примирения, вопреки задуманному, сквозила непроизвольной иронией:

– Ну что ты такое говоришь, Паша. Кого из твоих коллег не спроси, не то что в городе, а даже в областном министерстве, любой скажет, что ты большой профессионал и эффективный руководитель.

– Не надо оправдываться, я тебя прекрасно понял. Значит, так получается: ремонт в школе и отдых в летнем лагере ты, Павел Олегович, нам организуй, а в учебный процесс лезть и не думай: не твоего ума это дело. А то, что утвержденные министерством программы не будут пройдены – не беда, пусть каждый преподает, как Бог на душу положит. Ты хоть представляешь, какой бардак в образовании начнется без, как ты выразился, цепных псов?

– Паша, я не умалишенный, чтобы мечтать об упразднении контроля над школами, тем более что дурошлепов там сидит не меньше, чем в министерских кабинетах. И я прекрасно понимаю, что учебные программы вам спускают «сверху» не для того, чтобы вы их обсуждали. Все, чего я хочу, это только, чтобы вы не мешали тем, кто действительно знает, как найти подход к детям и умеет превратить рутинное обучение в захватывающую игру. Вот только разглядеть этих энтузиастов холодными рыбьими глазами, коими созерцает мир каждый второй твой коллега, не представляется возможным. Тебе же я искренне благодарен за то, что ты не сообщаешь «куда полагается» о нашей, так сказать, самодеятельности.

– Ничего себе благодарность! Ты мою работу разве что вредительством не назвал!

Окончательно закипевший Павел схватил портфель и, стараясь не создавать лишнего шума, пересел ближе к начальственному амвону. Благо, к этому моменту Кириевская уже отложила в сторону документацию, и принялась витийствовать на свободную тему, что для подчиненных, выражаясь армейским языком, означало команду «вольно».

– Похоже, товарищ ваш обиделся крепко, – обратилась к Лосеву Ирина, ставшая свидетельницей дружеской размолвки. – Может быть, не стоило в его лице всей бюрократии отповедь устраивать? Все-таки без Павла Олеговича у нас бы не было нашей школы.

– Я не виноват, что в моих словах Паша узнал себя, да еще так отчетливо. Зачем, спрашивается, было идти в чиновники от образования, когда в образовании ни бельмеса не понимаешь? Вот и устыдился, а устыдившись – разозлился.

Внезапно директор ощутил, что взгляды всех присутствующих направлены на него. Пытаясь понять, чем вызвано такое внимание, он вопросительно посмотрел на сидящих рядом коллег, которые синхронно кивнули в сторону Валькирии.

– Владимир Николаевич! – зычное контральто Кириевской стенобитным снарядом обрушилось на почувствовавшего себя иерихонской стеной директора. – Я тут вашу школу нахваливаю, а вы как будто и не слышите. Оторвитесь, пожалуйста, от беседы с Ириной Александровной и уделите нам хоть немного внимания.

Застигнутый врасплох, Лосев, тем не менее, ничуть не стушевался, и с изрядной долей театральности продекламировал:

– Прошу простить меня, Валентина Львовна, однако, ответственность за то, что я так не вовремя отвлекся в равной мере лежит и на вас.

Зал вновь уставился на директора, но теперь уже с любопытством.

– Дело в том, что сегодня я в очередной раз столкнулся с готовностью ваших непосредственных подчиненных, не помня себя, защищать устои образовательной системы. Это произвело на меня такое впечатление, что я просто не мог не поделиться с коллегой своими мыслями относительно кадровой политики гороно.

Несмотря на то, что апология Лосева, в силу его несклонности к чинопочитанию, несла в себе очевидный сарказм, никому из присутствующих – не считая, разумеется, Павла – не пришло в голову искать в ней двусмысленность. Напротив, все, включая саму Кириевскую, сочли, что директор школы от испуга решил куртуазно расшаркаться перед большой начальницей, в чугунном голосе которой, к слову, после этого появились бархатные нотки:

– Что касается умения подбирать кадры, Владимир Николаевич, то тут вы кому угодно нос утрете. Где еще такой преподавательский коллектив сыщешь, который бы каждый год не меньше дюжины золотых медалистов выпускал?

– Если бы не повышенное внимание к нашей школе со стороны вашего ведомства, то цифры, убежден, были бы иными… – еще одна нераспознанная двусмысленность медом разлилась по самолюбию Валькирии.

– Администрация, между прочим, решила в следующем году вам деньги на ремонт выделить: лучшее учебное заведение в городе должно выглядеть соответствующе, – голос чиновницы окончательно размяк. – А сейчас позвольте вручить вам и Ирине Александровне почетные грамоты и подарки для номинантов.

– Ну что же, если дают – надо брать, – чуть слышно усмехнулся директор, подмигнув Муравьевой. – Пойдем, руку дающую облобызаем, глядишь, на судилище зачтется.

– Лобызайте покрепче, Владимир Николаевич, – с тоской прошептала Ирина, поднимаясь с места, – уж о чем, о чем, а о судилище наших благодетелей два раза просить не придется.

Глава 2

В освещенной казенным светом люминесцентных ламп учительской висела гробовая тишина, прерываемая лишь мерным шелестом страниц классного журнала, содержимое которого с пристрастием изучала расположившаяся во главе длинного стола немолодая женщина, своим обликом напоминающая сотрудниц гестапо из советских фильмов о войне. Однако, в действительности, дама представляла совсем иного рода организацию и занимала должность главного специалиста отдела общего образования городского муниципалитета. Вызванные к ней на ковер преподаватели, очевидно, так же ощущая отмеченное сходство, потупив взгляд, ожидали начала допроса. Пауза затягивалась, все больше электризуя атмосферу в кабинете. Посчитав, что она нагнала уже достаточно ужаса на присутствующих, чиновница обратилась к ним голосом старого питона, беседующего с Бандар-логами:

– Я не буду у вас спрашивать, почему в журналах вместо оценок стоят точки и черточки; почему вместо одного иностранного языка, учащиеся изучают два; и почему программа по литературе перевернута с ног на голову. На эти вопросы мне ответит директор, – она впервые оторвала взгляд от документации и сквозь хищный прищур заостренных роговых очков посмотрела на молоденькую учительницу начальных классов. – Но, скажите на милость, как, а главное, для чего вы совместили уроки рисования и арифметики?

Девушка, явно не готовая к тому, что проверяющая первым делом возьмется за нее, побледнела и, еле собравшись с мыслями, произнесла осипшим от волнения голосом:

– Так для детей нагляднее. Мы сначала всем классом иллюстрируем задачу, чтобы она воспринималась ребятами как загадка или ребус, а потом решаем ее.

– Любопытно. И по чьей же методике вы действуете? Что-то я не припомню, чтобы министерство рекомендовало нечто подобное.

– Да вы поймите: у нас детишки на арифметику, как на приключение идут. А от предлагаемых методик половина учащихся в старшие классы уже с аллергией на технические дисциплины переходит.

– Напомните мне, – чиновница бросила взгляд на бумаги, уточнив имя собеседницы, – Алена Леонидовна, вы когда институт закончили?

– Три года назад.

– Так вот, деточка, ваше дело преподавать и набираться опыта, а не оценивать качество учебных курсов, написанных людьми гораздо более знающими, чем вы. А если вас не устраивают утвержденные министерством образования учебники – ищите себе частную школу, где практикуют нетрадиционные методы обучения. В бюджетном учреждении вам делать нечего.

Глаза Алены наполнились влагой, но прежде чем разрыдаться от оглашенной референции, девушка быстрым шагом покинула учительскую.

– Попрекать человека возрастом – последний аргумент в споре, – раздался голос с дальнего конца стола. – Да и годы, случается, ума не добавляют. Какие конкретно у вас методические претензии к Алене Леонидовне?

– Госпожа Муравьева, ну, конечно, без вас тут не обошлось, – эту фразу чиновница произнесла с таким ехидством, на какое только была способна. – Я даже не сомневалась, кто был инициатором этих математических художеств. Только вам сейчас не о девочке нужно думать, а о вашем будущем в профессии. Точнее без нее. Вы ведь у нас рецидивистка.

– Госпожа Винник, – Ирина обратилась к оппонентке с не менее ядовитой интонацией, – относительно меня, так понимаю, вы уже все решили. Так что позвольте и я откланяюсь. Метать бисер перед… – женщина взяла паузу, – перед нежелающими тебя слушать – не самое продуктивное занятие.

– А вот хамить мне не надо! – на лице обозленной чиновницы сквозь толстый слой пудры выступил багрянец.

– Извините, я забыла, что это позволено только власть имущим.

Ощущая на себе тревожные взгляды, провожавшие ее к выходу, Муравьева подчеркнуто спокойно вышла из кабинета. Она понимала, что подставила оставшихся в учительской коллег, на которых теперь обрушится весь гнев распаленной чиновницы, но ее неприязнь к Винник была столь велика, что сдержаться и промолчать не было никакой возможности.

У окна напротив двери в импровизированную допросную, опустив голову и прижав к лицу платок, стояла Алена. Девушка плакала. Именно Ирина посоветовала ей устроиться к ним в школу, взяла над вчерашней выпускницей шефство, и поэтому сейчас чувствовала себя ответственной за то, что это безгрешное создание смешали с грязью по всем законам подковерной борьбы. Муравьева с юмором постаралась ободрить свою протеже:

– Ну что ты, на стерву как и на дурака обижаться нельзя. Она просто по-другому к людям относиться не умеет. А если стерва еще и никем не обласканный крокодил предпенсионного возраста – ей вообще посочувствовать надо.

– Да мне не за себя обидно. А за вас, за школу, за директора. Уже черт с этими немыслимыми учебниками по арифметике, учила бы как-нибудь и по ним. Но неужели Владимир Николаевич не понимал, чем все может кончиться?

– Думаю, прекрасно понимал. Только старался об этом не думать, – в глазах собеседницы Ирина прочла вопрос. – Видишь ли, после некоторых событий он зарекся идти на компромиссы с совестью и игнорировать, как сам говорит, знаки свыше.

– Каких событий? – заинтригованная девушка перестала плакать.

– Тут в двух словах не расскажешь. Примерно лет десять назад, или уже больше – даже не верится, что я такая старая – Лосев руководил другой школой. Условия работы тогда были спартанские: в классах зимой еле топили, зарплаты задерживали, трухлявые учебники рассыпались в руках.

– Я же школьницей была, хорошо все это помню.

– И вот какой-то заграничный благотворительный фонд вызвался безвозмездно снабдить городские школы учебниками по истории. Директор как с их содержимым ознакомился – у него волосы дыбом встали. Но из муниципалитета недвусмысленно намекнули, что правильнее будет преподавать именно по новой учебной программе. И тут произошло событие, которое Владимир Николаевич впоследствии назвал знаком свыше. Рядом со школой стоял большой барак, приспособленный гастарбайтерами под швейный цех. Это официально. А неофициально – обыкновенное общежитие для нелегалов. Я не сильна в технических подробностях, но у этих двух зданий (школы и барака) была общая канализация. И надо же было такому случиться, что критическая масса смываемых нашими азиатскими друзьями нечистот была достигнута как раз в тот самый день, когда в школу привезли свежеотпечатанные дары заграничных доброхотов. Книг было много, и пока в библиотеке не подготовили под них место, коробки сложили в коридоре у уборной. Поток грянул под вечер. Когда информация о казусе дошла до ответственных лиц фекальные массы уже поглотили добрую часть привезенной литературы. Помню, директор, глядя на разбухшие и дурнопахнущие учебники, сказал: «Вот теперь их форма полностью соответствует содержанию».

На заплаканном лице собеседницы Ирина заметила улыбку и, удовлетворенная этим обстоятельством, продолжила:

– Тут бы Владимиру Николаевичу проявить принципиальность, а впоследствии он себя корил за малодушие, и отказаться от навязываемой программы, но он побоялся, что подобный демарш вкупе с известным происшествием чреват потерей должности. Как историк сам взялся вести уроки по новому учебнику. Мучился страшно и к зиме попал в реанимацию с сердечным приступом. Потом полгода на больничном и увольнение по состоянию здоровья. Вот с тех самых пор наш директор стал очень чутким к происходящим с ним событиям. После больницы он мне сказал: «Я теперь совершенно уверен, что ни одна неприятность не случается просто так. Это все предостережения от поступков, которые могут привести к еще большим бедам».

– Вы хотите сказать, что Владимир Николаевич сейчас так спокоен, потому что по велению свыше школу не затопило канализационными водами?

– Ну, тут главным образом дело в новых трубах, с которыми Лосев районному начальству в прошлом году плешь проел. А в целом верно: никаких событий, говорящих о том, что он неправ, с директором не случалось. Главное же, устраивая нашу школьную жизнь, Владимир Николаевич пребывал в полной гармонии со своей совестью.

– Как бы эта жизнь прахом не пошла. Еще и завуч так не вовремя больничный взяла. Она ведь может через мужа на ситуацию повлиять.

– Или как раз вовремя… – лицо Ирины стало задумчивым. – Я вообще на Анитовых рассчитывать бы не стала: Люба целый день трубку не берет, да и у Павла с директором разлад случился. Хотя сейчас никакими возможностями пренебрегать нельзя. Винник сюда направили явно не для того, чтобы она нам пальчиком погрозила. Я эту лярву еще с той поры знаю, как она Лосева подсидела, когда тот после инфаркта восстанавливался.

– Так вы с ней знакомы?

– Имела удовольствие. Тогда в школе что-то вроде кадровой чистки началось. Среди неблагонадежных, естественно, оказалась и я, но это отдельная история, – Муравьева взглянула на часы. – Урок скоро начнется, давай-ка мы тебя немного в порядок приведем: незачем детям наши заплаканные глаза видеть. Мы должны быть бодры и веселы.

– Да, что-то я раскисла. Пойдемте в будуар красоту наводить.

Женщины улыбнулись друг другу и, синхронно стуча каблучками, направились к подсобке, в которой для подобных экстренных случаев висело зеркало. Путь в учительскую, по известной причине, им был закрыт.

Глава 3

В начале второго пополудни Павел Олегович Анитов по обыкновению предупредив сослуживцев о том, что он отправляется на совещание в мэрию, приехал к себе домой с бутылкой любимого французского коньяка, где не без удивления обнаружил, что Анечка – его дочь-шестиклассница – уже вернулась из школы. Необычным это обстоятельство было потому, что после окончания уроков она всегда посещала всевозможные внеурочные занятия и кружки, и застать ребенка дома так рано Павел не ожидал.

– А у нас сегодня факультатив по истории отменили, – опередив вопрос отца, посетовала девочка.

– Ничего страшного, от учебы отдохнешь, это тоже полезно, – отстраненно проговорил тот, как будто осознавая, в чем тут дело.

Дочка скорчила недовольную рожицу:

– Владимир Николаевич обещал сегодня продолжить рассказывать про Сократа, но после математики нам сказали, чтобы все шли домой.

– Про кого? – имя философа вернуло Павла из раздумий. – А не рано вам философией заниматься? Сократа только в институте изучают.

– Да там все понятно, – девочка сделала серьезное лицо, всем видом показывая, что отцовские сомнения неуместны. – Друг Сократа устроил над ним суд за то, что тот сказал ему правду в глаза. Но, несмотря на ложные обвинения, Сократ отказался избежать казни, чтобы обвинителям стало стыдно за свой поступок.

– Вова как всегда доходчив, – пробурчал себе под нос Павел.

– А сегодня Владимир Николаевич хотел научить нас так же как Сократ задавать вопросы, но теперь придется ждать еще целую неделю, – Анюта театрально вскинула руки и, понизив голос до легкой хрипоты, негодующе протянула. – Целую неде-е-елю.

Чиновник, конечно, был осведомлен о происходящих в школе событиях, но до этого момента у него даже не возникало мысли о том, что случившееся рикошетом заденет и его Анюту, лишив ее полюбившегося уклада жизни, одновременно удобного и для них с женой: переживать о досуге ребенка родителям не приходилось. Павел уже знал, что ни сегодня, ни через неделю, ни когда-либо еще в обозримом будущем Лосев эту беседу с детьми провести не сможет. Не желая продолжать разговор о школе, чреватый неудобными вопросами, он решил сменить тему:

– А куда ушла мама?

– Не знаю. Ей несколько раз звонили, она сначала не брала трубку, но потом ответила и убежала. Ты есть будешь?

Не дождавшись ответа отца, пропустившего вопрос мимо ушей, дочка разогрела в микроволновой печи здоровенную тарелку с борщом, в котором плавали крупно нарезанные или вовсе цельные овощи, и, поставив ее на стол перед родителем, уселась рядом, чтобы рассказать о том, что они еще изучали на занятиях у Лосева. Когда Павел уже почти расправился с полученной от дочкиных щедрот снедью, щелкнул входной замок и на пороге квартиры, торжествующе блистая глазами, появилась Любовь. Впрочем, как раз любви этому блеску и недоставало. Не разуваясь, она прошла на кухню и, отослав Анюту в соседнюю комнату, обратилась к мужу:

– Ты должен встретиться с Лосевым.

Предложение супруги было настолько обескураживающим, что ложка в руке Павла дрогнула, и ее содержимое напоминающей скорпиона кляксой расплылось по белоснежной рубашке чиновника.

– Встретиться? Зачем?

– Девочки с работы надеются, что ты заступишься за директора, и я им пообещала твое полное участие. Поэтому поезжай и заверь Володю, что ты на его стороне.

– Заверить? Ты понимаешь, что мне теперь не слишком удобно с ним разговаривать. Да и лгать в глаза, как бы я к Володе не относился, это уже перебор.

– А ты, Паша, не о нем, а о жене своей подумай. Хорошо ей будет, если по школе слух пойдет, что она только и ждала увольнения директора, чтобы занять его место?

Провокационная риторика супруги вызвала у чиновника явное недовольство, которое он даже не пытался скрыть, но доводы жены крыть было нечем.

– Ну, хорошо, я ему позвоню и постараюсь договориться о встрече.

– Звонить не стоит: он может не захотеть встречаться. Приехать надо сюрпризом и лучше прямо сейчас, пока в школе полно народу: чем больше людей тебя там увидит, тем лучше.

Обреченно кряхтя и морща лоб, Павел поднялся из-за стола и побрел выполнять полученные указания, оставив так и недоеденными остатки борща: после беседы со спутницей жизни еда больше не лезла ему в горло.

Глава 4

Бескомпромиссный директор школы, посвятивший жизнь педагогике, и способный на предательство чиновник-подкаблучник с больным самолюбием. Казалось бы, нельзя представить двух боле непохожих людей. Тем не менее, на протяжении многих лет Владимир и Павел дружили, а в студенческие годы и вовсе были не разлей вода. Чтобы понять, каким образом судьба свела эти две противоположности, обратим свой взгляд на времена их институтской юности и даже несколько дальше.

Володя рос в семье довольно демократических взглядов. Разумеется, отец и мать, как всякие любящие родители, хотели видеть своего сына успешным на всех его поприщах, но при этом никогда не стояли у него над душой, считая, что увлечения и будущую профессию мальчик должен выбрать себе сам. «Володенька, может быть, ты хочешь научиться играть на скрипке?», – желая увлечь сына музицированием, предлагала мама. И Володенька с радостью соглашался. В их доме была обширная коллекция виниловых пластинок с классической музыкой, звуки которой с самого рождения сопровождали ребенка и резонировали с чуткой детской душой. Особенно ему нравилась композиция «В пещере горного короля» Эдварда Грига. С либретто сюиты, разумеется, он не был знаком, но как только начинал звучать отрывистый щипковый бас виолончелей, который, слегка покрякивая, подхватывали сиплые фаготы, в его воображении тут же возникала высокосводная пещера, где вокруг большого костра в ритм музыке шествовали обряженные в лохмотья бочкотелые подземные жители. Лившиеся из колонок звуки действовали на Володю гипнотически и он, запрокинув голову, представлял себя дирижером изливающего эту звучащую магию оркестра. Пара взмахов дирижерской палочкой, и вот низкоголосые инструменты уже отступают перед натиском стремительных скрипок и кларнетов, но лишь для того, чтобы через несколько мгновений девятым валом ворваться в общее крещендо, ввергая слушателя в языческий экстаз. Но одно дело наслаждаться музыкой, а другое – иметь талант и желание ее играть. Так вот, ни одного, ни другого за краткое время обучения в музыкальной школе ни Володя в себе, ни, что самое главное, родители в нем не обнаружили. «Не будем больше мучить парня скрипкой, пусть себя в спорте попробует», – инициативу в свои руки взял уже отец, и отвел сына в секцию борьбы. Самый быстрый способ определить, склонен ли мальчик к занятию единоборствами, это узнать его впечатление о первом, с чем встречается человек, переступивший порог спортивного зала – о бьющем в нос резиновом амбре. Если для юнца этот терпкий дух милее цветочного аромата и даже запаха маминого борща, то быть ему новым Поддубным. Володе прорезиненный воздух не понравился сразу. Казенная атмосфера и казарменные повадки тренера в глазах домашнего мальчика так же не были достоинствами ютившейся в подвале секции. Все эти обстоятельства, в купе со слабым здоровьем, поставили крест на Володиной спортивной карьере.

Со школой у нашего героя отношения складывались не лучше. За десять лет обучения педагоги так и не смогли вызвать в нем интерес ни к одному из школьных предметов, что закономерным образом сказалось на оценках в аттестате о среднем образовании. Но, несмотря на всю лояльность к вольнодумству сына, когда встал вопрос о будущем Владимира родители были непреклонны: институт нужно закончить! Никаких конкретных пожеланий относительно своего образования семья от свежеиспеченного выпускника так и не дождалась, и дедушка предложил внуку продолжить строительную династию, пообещав замолвить за него словечко в приемной комиссии архитектурного института. К строительству Володя, разумеется, никакого интереса не имел, но по причине отсутствия хоть сколько-нибудь четкого образа будущего решил плыть по течению, приняв устроившее всех предложение.

Французский лингвист Пьер Буаст как-то сказал, что только зайдя далеко по жизненному пути человек замечает, что попал не на ту дорогу. Владимир свою ошибку осознал на первой же лекции по математическому анализу, а аналитическая и начертательная геометрии лишь усугубили обуявшую юношу-гуманитария меланхолию. Это был первый раз, когда он пал жертвой порочной практики подчинения обстоятельствам. Не имеет смысла вдаваться в дальнейшие подробности хождений по мукам нашего героя, скажем лишь, что спустя полгода мытарств, на сессию он решил не выходить. В какой вуз податься дальше Володя не знал, но чтобы избежать косых взглядов родителей, на полгода устроился в свою бывшую школу лаборантом. И вот здесь-то среди знакомых и неприветливых стен, под спудом которых он прожил десять лет, по иронии судьбы произойдет важнейшее во всей его жизни событие.

Дело было на уроке физики. Володя сидел в лаборантской и слушал, как преподаватель, постепенно доходя до белого каления, пытается добиться от вызванного к доске ученика решения задачи. Примечательна эта ситуация была тем, что необходимые для решения формулы были выбраны правильно, однако результат вычислений расходился с верным ответом. Примерно на десятой минуте разыгрывающейся за стеной комедии положений Володя поймал себя на мысли, что понимает, в чем причина случившейся загвоздки: юнец не умеет делить дроби, а преподаватель просто не может заподозрить подобного пробела в знаниях у семиклассника. Но найти корень проблемы – это только полдела. Вова же, сам не зная откуда, обнаружил в себе и понимание того, как без лишней нервотрепки ликвидировать этот пробел. Можно лишь гадать, было ли это случайностью, или в жизнь вмешалось провидение, но как только мальчика с позором отправили за парту, дверь кабинета физики приоткрылась и в проеме возникла хмельная физиономия трудовика, который, стараясь не дышать в класс, сообщил коллеге, что его требуют по срочному делу. Физик, разгадав конспиративную игру сослуживца, наказал детям сидеть тихо и спешно удалился прочь. Вот тут-то Володя и понял, что настал его звездный час. Ему страстно захотелось сделать то, что не сумели его вчерашние учителя, и он решился испытать себя в их роли. Юноша распахнул дверь лаборантской и на миг замер на пороге бурлящего от бесконтрольности класса, ощущая себя астронавтом, которому предстоит впервые ступить на поверхность луны: дыхание перехватило, а ноги сделались ватными. Но жребий был брошен. Вова взял себя в руки и сделал шаг: такой маленький для человечества и огромный для себя.

Пропесоченный преподавателем ученик, не обращая внимания на всеобщее веселье, понуро сидел, уткнувшись взглядом в парту. Очевидно, полученная двойка и уничижительные реплики физика, на которые тот не скупился, задели школьника за живое. Недолго поупорствовав, Миша – а мальчугана звали именно так – поддался уговорам настойчивого лаборанта, предложившего помощь в исправлении оценки. И Володя за несколько минут буквально на пальцах провел ликбез по делению обыкновенных дробей, после чего, шаг за шагом подводя своего подопечного к нужным математическим действиям, наконец, добился от него верного решения так долго неподдающейся задачи.

После общения с коллегой физик вернулся в класс уже навеселе и готовым к широким жестам. Разумеется, вникать в подробности проведенной Володей работы он не захотел и, доверившись заверениям лаборанта о том, что пройденный материал ученик усвоил, исправил Мишину неудовлетворительную оценку на тройку. К всеобщей радости захмелевший учитель потерял всякий интерес к заявленной теме занятия и ударился в размышления о том, что было бы, если бы Ньютон сидел не под яблоней, а под кокосовой пальмой. Но, ни хмельная нега преподавателя, ни щенячье оживление почуявшего свободу класса, ни даже Мишина радость избавления от отцовской затрещины за плохую оценку не шли ни в какое сравнение с тем, что происходило в лаборантской, где на хромом стуле без спинки среди спиртовок и динамометров в блаженном восторге сидел человек, только что осознавший для чего он появился на свет.

У Павла с выбором жизненного пути все было значительно проще. Рос он без отца, и его воспитанием занималась мама: волевая женщина наполеоновского размаха, но в силу обстоятельств так и не сумевшая реализовать данные ей природой таланты. На третьем курсе медицинского института она наперекор родителям вышла замуж за выпускника военного училища, и наспех образованная семья была распределена в гарнизон маленького дальневосточного городка. Спустя некоторое время на свет появился Павлик. Рождение ребенка неизбежно обрушило девятый вал бытовых забот на опаленную новобрачной страстью коммунальную комнатушку супругов, заставив их узнать друг друга с неизвестной ранее стороны. Столкнувшись с генеральской натурой жены, молодой лейтенант с ужасом обнаружил, что должен теперь соблюдать субординацию не только на службе, но и в своем собственном доме. Не желая мириться с таким положением дел, горемычный супруг нашел истинно мужское решение проблемы: он начал пить. Все попытки благоверной исправить ситуацию только усугубляли положение: виновником семейных неурядиц девушка видела исключительно мужа и пыталась вразумить его языком ультиматумов, совершенно неприемлемым для человека, воспитанного в семье, где главой был отец. Родители расстались, когда Павлу не исполнилось еще и года. В сложившейся ситуации для молодой мамы самым правильным решением было бы вернуться в отчий дом и, вверив чадо заботам бабушки и дедушки, закончить брошенную учебу. Но поступить так, означало бы признать правоту родных, напророчивших печальный исход её замужества, а на это гордая женщина пойти не могла. Оставшись жить в омываемом неторопливыми водами Амура захолустье, она без остатка посвятила себя ребенку, стремясь через него воплотить в жизнь свои нереализованные амбиции. Благо, материал в её руках оказался очень податливым: Павлик в отличие от Володи никогда не задавался вопросами о ценности получаемых знаний, ему было достаточно поставленной мамой задачи: окончить школу круглым отличником, с которой от природы одарённый Павел без видимых усилий справился. Мать с раннего возраста готовила сына к академической карьере, настраивая его на то, что он должен стать большим ученым. Но когда встал вопрос о том, куда поступать золотому медалисту, перед которым открыты двери чуть ли не всех вузов страны, дал о себе знать свойственный всем авторитарным родителям страх потери контроля над своим ребёнком. Взвесив все за и против, родительница решила отправить Павла на учёбу в педагогический институт, где работал её двоюродный брат, через которого она рассчитывала осуществлять необходимый для нее надзор за сыном. Так судьба Павла, без малейшего его в том участия, была решена.

Как гласит народная мудрость: хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах. Драматизм этого высказывания кроется в том, что за смехом Вседержителя обыкновенно следует человеческий плач о порушенных надеждах. До конца жизни незадачливая мать проклинала свое решение отправить Павла в институт к брату, запустившее цепочку событий, приведших к разрыву отношений с любимым чадом. Регулярные звонки с требованием доложить об успеваемости сына и рассказать о том, как он питается и во что одевается, кузен еще воспринимал стоически. Но просьба проследить, чтобы Павлика не охмурила какая-нибудь вертихвостка, которая собьет мальчика с истинного пути, в глазах брата – свободолюбивого сердцееда – была оскорблением всего мужского рода, которое он стерпеть не смог, и насмерть разругался с сестрой. Так проживший восемнадцать лет под гнетом материнского контроля юноша впервые вдохнул – притом взахлеб – искусительный для неокрепшего ума воздух свободы. Довершил случившуюся в жизни Павла метаморфозу один из его одногруппников, в лице которого тот обрел уже знакомого со злачной изнанкой институтской жизни Вергилия, с радостью проведшего провинциального неофита по всем безднам студенческого бытия, научив запивать теплую водку сивушным портвейном. Звали этого путеводного духа Володя Лосев.

О, этот извечный конфликт ожиданий и реальности! Если же его помножить на юношеский максимализм, то мы без труда найдем ответ на вопрос: как Володя, решивший, что его призвание – зажигать в сердцах детей пламя познания, умудрился залить свое третьесортным алкоголем? Все дело в том, что поступая в педагогический институт, Володя мечтал получить волшебный ключик, отпирающий дверь в сознание ребенка и позволяющий наполнить его необходимыми знаниями. На деле же обнаружилось, что вместо магического инструментария ему предлагают рутинное обучение, зачастую осуществляемое людьми, не способными увлечь своим рассказом даже студенческую аудиторию. Не получив ожидаемого, Владимир резко охладел к учебе и принялся врачевать уже знакомую по строительному вузу меланхолию различными спиртосодержащими жидкостями, таская за собой по кабакам очумевшего от бесконтрольности нового приятеля. Но если Павел, как уже было сказано, в лице Володи нашел себе наставника, то Володе счастливый случай послал глядящего на мир широко открытыми глазами «ребенка», благодаря которому он получил возможность через менторство реализовывать свою тягу к преподаванию. Сложно предположить, как бы сложилась дальнейшая судьба этих двух братьев во Дионисе, если бы на четвертом курсе Паша не встретил будущую супругу, а точнее, Люба не разглядела бы в талантливом, но нуждающемся в руководстве юноше спутника жизни, а Володя не познакомился бы с профессором Мельником, ставшим его научным руководителем. Но все произошло именно так, и с той поры, некогда сплетенные в единую ткань, нити жизненных путей двух друзей стали расходиться все дальше и дальше.

После встречи с Любой жизнь Павла вернулась в привычное для него русло: он вновь попал под влияние волевой женщины, диктовавшей ему в каком направлении необходимо двигаться. С хождением по кабакам, разумеется, было покончено, и по велению молодой супруги все силы Паша направил на то, чтобы окончить вуз с красным дипломом, а после защитить кандидатскую диссертацию. Вероятно, он так и прожил бы жизнь, безмятежно текущую между чтением лекций и написанием научных статей, если бы не одно но: помимо стального характера Любовь обладала и другим качеством, в глазах окружающих превращающим волевых людей в самодуров: исключительным чутьем на грядущие перемены. Как только советское телевидение балетными па под музыку Чайковского возвестило миру о том, что дни страны победившего социализма сочтены, и над одной пятой частью суши забрезжил мираж невиданных доселе возможностей, Люба заявила мужу, что в академической сфере нет перспектив и с помощью связей её родителей он должен начать чиновничью карьеру. Разумеется, подобный поворот был воспринят мамой Павла, видевшей сына ученым, как предательство и породил в ней лютую ненависть к невестке. Впрочем, для Паши это уже не имело никакого значения: все, что вызывало хоть малейшее недовольство супруги, являлось для него табу, а посему ни уговоры матери, ни её плач не способны были поколебать его твердое мужское решение: вверить свою жизнь воле жены.

Пока Паша устраивал личную жизнь, судьба, как всегда скрываясь под маской случайности, свела Владимира с человеком, вернувшим ему потерянный еще на первом курсе интерес к выбранной профессии. Решив приударить за девочкой с другого факультета, Володя как-то пришел на проводимую у её потока лекцию. Однако, спустя всего несколько минут после начала занятия, от его амурного томления не осталось даже воспоминания. Володя не знал ни точного названия предмета, ни фамилии читавшего лекцию преподавателя, но именно из уст этого человека он, наконец, услышал сформулированные научным языком мысли, которые еще несколько лет назад завладели им на памятном уроке физики и в итоге привели в педагогический вуз. Профессору Мельнику сразу пришелся по душе охваченный энтузиазмом юноша, выказавший полную солидарность с прозвучавшей на лекции идеей о необходимости союза педагогики и психологии, и попросивший разрешения посещать его занятия. Этот союз двух единомышленников при иных обстоятельствах в будущем мог бы принести немало пользы педагогической науке, но все дело в том, что взгляд Мельника на педагогику для многих академических тяжеловесов представлялся чрезмерно новаторским, а вернее, ставящим под сомнение их собственные взгляды. В итоге кандидатская диссертация Владимира, написанная под руководством профессора-маргинала, была ошельмована диссертационным советом как противоречащая идеям видных психологов-марксистов. Подгонять научную работу, в которую он вложил душу, под прокрустово ложе марксистской идеологии Володя категорически отказался, сконцентрировавшись на работе с детьми, по мере возможности воплощая в жизнь свои педагогические задумки. Не бросив преподавательскую деятельность в постсоветские годы, он хлебнул сполна все тяготы этого бесславного для страны периода, и в конце девяностых, будучи еще весьма молодым человеком, Лосев был назначен директором школы. Чем закончился его первый опыт руководства учебным заведением, мы помним из красочного рассказа Ирины Муравьевой. Однако, Владимир Николаевич не опустил руки и продолжил свой тернистый путь по преподавательской стезе, который спустя четверть века вновь свел его со старым институтским товарищем. К чему же в итоге привела эта фатальная для обоих приятелей встреча, мы узнаем уже совсем скоро.

Глава 5

Школа встретила ступившего на её порог Павла Олеговича раздраженно-протяжным звонком. Кабинет директора располагался на втором этаже и Анитов, напряженно планируя предстоящую беседу, шаркающей походкой невольника направился к главной лестнице, как вдруг увидел спускающуюся вниз Муравьеву. Молниеносно развернувшись и сменив рваный шаг на молодецкую рысь, он засеменил к запасной лестнице, в надежде избежать встречи с Ириной. С самого своего появления в преподавательском коллективе его жена невзлюбила харизматичную учительницу математики. Несмотря на то, что Любовь была завучем, неформальным лидером в учительской и вообще – центром внимания коллег всегда оставалась Муравьева. Это обстоятельство очень сильно било по самолюбию супруги Павла, который прекрасно понимал, что, заняв директорское кресло, Люба первым делом устроит травлю своей соперницы. Однако, не только муки совести заставили Анитова словно заяц-беляк петлять по школьным коридорам. Все дело в том, что Павел Олегович до зубовного зуда, до бессильного душевного воя желал эту необыкновенную женщину. Не то чтобы он не мог позволить себе легкую интрижку за спиной у жены, но находясь рядом с Ириной, Павел отчетливо сознавал, что этот орешек ему не по зубам, от чего его охватывало чувство собственной ничтожности. Поэтому, желая сохранить душевное равновесие перед трудным разговором с Лосевым, чиновник разумно предпочел ретироваться.

– Павел Олегович, здравствуйте! – Муравьева так звонко и решительно окликнула Анитова, что ее обращение выпущенным из пращи камнем оглушило свою цель.

Ирина действительно была человеком необыкновенным: бескомпромиссна, при этом снисходительна; умна, но проста в общении; искусна в применении женских чар и одновременно подчеркнуто благочестива. Естественно, для ее проницательного взора не было тайной сердечное томление Павла, которое она и решила использовать, спасая то, что ей дорого. Стремительно, словно выстукивая каблучками чечетку, Муравьева сбежала по лестнице и предстала перед озадаченным собеседником во всеоружии своих малахитовых глаз.

– Как хорошо, что вы пришли, – Ирина развела руки в стороны и с досадой обрушила их на круглящиеся под юбкой бедра. – А у нас беда…

Павел, растерянно улыбнувшись, приветственно кивнул.

– Я, как только узнал – пулей к вам.

Ввиду изложенных выше обстоятельств, растерянность чиновника была столь искренна, что в голове Муравьевой промелькнула мысль о том, что он и впрямь не имеет к случившемуся никакого отношения.

– С утра пораньше Винник с проверкой нагрянула, сразу же запросила журналы, а там, сами понимаете, куда ни ткни – крамола. Главное, как будто точно знала, где нарушения искать надо.

– Предупреждал я вашего директора: подстрахуйтесь, ведите двойную документацию. Не дай Бог кто-нибудь из неприжившихся в коллективе обиду затаит: чтобы посчитаться ему даже фантазию включать не придётся. Только Володя эту «черную бухгалтерию» на дух не переносил, и вот – закономерный результат его принципиальности… – покачав головой, Павел изобразил негодование.

– Всё так, Павел Олегович, но сейчас не время разбираться кто виноват. Я только что в учительской с девочками говорила – они на вас очень надеются. Вы ведь для школы как ангел-хранитель, – Ирина пристально посмотрела ему в глаза и почти шепотом продолжила. – Прошу вас, не дайте разрушить то, что мы все вместе создавали. Эта школа для нас как Галатея, но признайтесь, вы сами чувствуете себя Пигмалионом: все годы, что я здесь работаю, я видела ваше неравнодушие, – не отрывая взгляд от собеседника, женщина улыбнулась и сердце Павла, заметившего, как приподнялась уголки алканных губ, затрепетало и затомилось. – Ведь тех, кого любят – в беде не бросают, верно?

Голова Анитова закружилась от разрывающего его надвое противоречия: с одной стороны он жаждал поддержать умело выведенный Ириной образ куртуазного рыцаря, готового в любой момент прийти на помощь, с другой – ему очень не хотелось продолжать лицемерить перед дамой своего сердца. Поэтому на поставленный вопрос чиновник предпочел ответить уклончиво:

– Мы с Владимиром Николаевичем обсудим сложившуюся ситуацию и обязательно решим, как нам дальше действовать. Он сейчас у себя?

– У себя. Третий час из кабинета не выходит и на звонки не отвечает. Все уже волнуются: у него ведь сердце слабое. Но зайти к нему пока никто не решается.

Павлом, осознавшим, что он может стать виновником непоправимой беды, овладела тревога, которую тот, благодаря приобретенному на чиновничьей службе рефлексу, машинально скрыл за маской невозмутимости, всегда умаляющей остроту проблемы.

– Думаю, не стоит сгущать краски. На его месте любой бы захотел побыть в одиночестве. Так что не волнуйтесь, не падайте духом и передайте коллегам, чтобы они спокойно продолжали работать, как будто ничего не случилось.

Анитов, сохраняя в голосе позитивные нотки, попрощался с Ириной и пошел дальше выполнять данную ему женой директиву. Между тем грудь чиновника мертвой хваткой сдавило чувство стыда от увиденного им воочию смятения, которое он посеял среди тех, кто в него верит.

В приемной директора не было посетителей, но добродушного вида секретарша, внешне похожая на постаревшую девочку с этикетки шоколада «Аленка», беспрестанно отвечала на звонки, сообщая, что ее начальник занят, и связаться с ним не получится. Узнав Павла, она отняла трубку от уха и, прикрыв рукой микрофон, извиняясь, сообщила, что Владимир Николаевич настрого запретил его беспокоить. При этом женщину ничуть не смутило очевидное нарушение субординационного этикета, вероятно, по причине того, что на всей земле для нее не существовало человека более уважаемого и значительного, чем ее работодатель. Заверив исполнительную секретаршу в неотложности своего дела, Павел взглянул в висящее на стене зеркало и, убедившись, что лицо его имеет достаточно озабоченное выражение, распахнул деревянную лакированную дверь, к которой была прикручена табличка: «Директор».

Увидев старого друга, Анитов слегка оторопел: он ожидал встретиться со свинцовым взглядом человека, получившего удар судьбы, но, как на копье, наткнулся на рентгеноподобный ленинский прищур и бодрое приветствие:

– Здравствуй, Па-аша, – Лосев, не скрывая удивления, протянул имя вошедшего. – Вот уж не ожидал тебя увидеть.

– Как же я, Володя, мог не приехать, когда в подшефной мне школе проверку устроили?

– Присаживайся, друг мой. Что-то ты бледный, как туберкулезник, – директор еще более прищурил глаза, что усугубило жалящую осязаемость его взгляда. – Неужели, и с тебя уже спросили: почему это, Павел Олегович, ваши ясные, яркие очи не до конца разглядели врага? – последние слова Владимир Николаевич пропел на манер Вертинского и улыбнулся.

– Интересное дело: подчиненные бояться, что их начальник тут чуть ли не с инфарктом лежит, а он песни распевает и жизни радуется…

– Знаешь, сердце и вправду болело: все годы, что я тут работаю. Каждый день я ел горстями валидол, и ждал, что ко мне вот такая комиссия пожалует. А теперь, когда все случилось, верно ты подметил, даже радость какую-то тихую испытываю. Пусть она и с кривой от неизбежности моего профессионального заката улыбкой.

– Ты раньше времени крест на карьере не ставь. Решение о твоем увольнении, насколько мне известно, еще не принято. Поэтому брось свой фатализм и не опускай руки, а я попробую убедить Кириевскую не рубить с плеча, – бодрым голосом отчеканил Павел, при этом стараясь избегать глазами обжигающий взгляда собеседника.

– Чем ты мне поможешь, Паша? В жертвенном порыве оговоришь себя, рассказав, что изменения в учебный план вносились по твоему указанию, а я был всего лишь слепым орудием в преступных руках? Если так, то, во-первых: за всю жизнь я не научился разбираться в людях, а, во-вторых: до конца своих дней мне придется жить с чувством неоплаченного долга. Перспектива, прямо скажем, безрадостная, так что пусть все остается как есть, – задумавшись, Лосев откинулся на спинку кресла. – Только одно меня сейчас по-настоящему печалит: когда здесь не будет ни меня, ни тех, кого уволят вместе со мной, единственным авторитетом для твоей чудесной дочурки останется Люба, и Анюта вырастет такой же, как ее мать.

– Годы идут, но ничего не меняется, – лицо чиновника исказила похожая на оскал ухмылка, он нервно замотал головой, а его бледные щеки налились краской. – Хочу тебе напомнить, что я уже не тот провинциальный дурачок, который, как собачонка, таскался за тобой в институте, а твой непосредственный начальник, и имею все основания требовать к себе уважения! – гневно грозя собеседнику пальцем, Павел навис над директорским столом. – Мало того, что ты меня ни во что не ставишь, при каждой возможности попрекая чиновничьей должностью, так еще и считаешь, что я неспособен воспитать собственного ребенка! Тоже мне – Сократ! – имя философа Анитов брезгливо бросил в лицо оппоненту, словно грязную тряпку. – И правильно, что тебя от работы с детьми отстранят: я боюсь даже представить, какие мысли ты здесь девочке моей внушал.

Эмоциональная филиппика Павла, к большому его неудовольствию, не оказала никакого увещевательного эффекта на Владимира Николаевича, взгляд которого вместо того, чтобы опуститься долу от угрызений совести, напротив, приобрел азартный блеск, выдающий возросший интерес к беседе.

– Сократ, говоришь? Вот тут ты, пожалуй, прав. Я и впрямь овод, кружащий вокруг благородного, но обленившегося от тучности коня, нуждающегося в том, чтобы его подгоняли, – произнося эти слова, Лосев навел указательный палец на собеседника, словно пистолет. – Если мне не изменяет память, именно так он отрекомендовал себя афинянам, которые, не стерпев укусов, приговорили его к смерти.

– Я несколько лет, рискуя карьерой, выбивал для вас привилегии и выдавал индульгенции на все ваши чудачества. И после этого у тебя поворачивается язык назвать меня обленившимся конем?! Спасибо, хоть не сивым мерином! Я не могу понять, как можно быть таким неблагодарным? – фигура Павла стала похожа на вопросительный знак.

– Неблагодарным я кажусь только потому, что у нас разные представления о благе, Паша.

– То есть злобная ирония, которая сочится из тебя при каждой нашей встрече – это проявление признательности?

– А ты не задумывался, что причина моей иронии – согласен, иногда злой – кроется вовсе не в желании тебя оскорбить?

– Значит, в желании наставить на путь истинный, что само по себе оскорбительно.

– Оскорбительно, друг мой, талантливому человеку заниматься тем, чем может заниматься любая посредственность… Нет, я не спорю: бюрократы нашей системе образования тоже нужны, но разве этому ты хотел посвятить жизнь? Помнишь, как студентами мы с тобой мечтали совершить революцию в педагогике? Ты бы мог сделать блестящую научную карьеру, но вручил жене свою волю, и теперь перекладываешь бумажки в чиновничьем кабинете. И если бы не этот назойливый овод, – Лосев несколько раз ткнул себя в грудь оттопыренным большим пальцем, – тебе бы не представилось случая стать причастным к созданию лучшей школы города. Положив руку на сердце, Паша, можешь ли ты похвастаться чем-то более значимым?

Патетичный до сего момента Анитов внезапно поблек и, неторопливо опустившись на стул, обратился к Лосеву спокойным, как будто ставшим ниже голосом:

– Ты знаешь, Ирина сегодня назвала меня Пигмалионом.

– Вот как? Интересно.

– Несмотря на то, что я протестовал всякий раз, когда ты возникал на пороге моего кабинета с очередной безумной идеей, мне всегда было приятно сознавать свою причастность к превращению этой школы из гадкого утенка в прекрасного лебедя, и, смешно сказать, я радовался вашим успехам как своим, – Павел с досадой цыкнул, а его лицо исказила горькая гримаса. – Тем не менее Ирина ошиблась: вместо Пигмалиона из меня получился не нашедший себя в жизни Герострат, который, спасаясь от ощущения собственной ничтожности, превратил в пепелище то, чем сам восхищался, – зажав глаза ладонями, чиновник тяжело вздохнул. – Но поверь мне, такой памяти о себе я оставить не хочу.

– Говори, – побуждающе-теплым полушепотом произнес Лосев, словно боясь, что исповедальный запал собеседника может иссякнуть.

– Помнишь, в прошлом году ты одного мужичка со скандалом из школы уволил? Он, если ничего не путаю, правоведение у вас недолго вел, – Анитов дождался утвердительного кивка друга и, уткнувшись напряженным взглядом в пол, продолжил. – Так вот, к нам в районо от него докладная записка пришла. Среди прочего, он там рассказывал о том, что вы учебный курс Кириевской игнорируете. Подобный демарш она не простила бы даже тебе, и после памятного августовского совещания я решил дать этой кляузе ход, – вновь посмотрев на Лосева, Павел не обнаружил на его лице ни удивления, ни гнева. – Хотя, вижу, мое откровение для тебя не новость.

– Более того, я даже знаю кто и с какой целью вложил в твою дрожащую руку зажженный факел, надоумив стать Геростратом.

– С чего ты взял, что я заложил тебя не по своей инициативе? – замявшись, пробубнил Анитов.

– Видишь ли, Паша, вверив супруге свою волю ты лишил себя возможности морального выбора, а посему самостоятельно на предательство решиться не способен.

– Все ве-ерно, – понижая голос, задумчиво протянул чиновник. – Когда я рассказал жене о нашей с тобой ссоре, то она заявила, что не будет меня уважать, если я стерплю обиду и не добьюсь твоего увольнения.

– А освободившееся директорское место Люба, разумеется, предложила отдать самому достойному из кандидатов: то есть, ей… – Лосев высказал мысль, которую его собеседник не решился озвучить.

– Именно.

– Вот поэтому-то я и тревожусь, что в качестве примера для подражания твоя Анюта – а ее я люблю как родную – изберет образчик беспринципного вероломства в лице своей матери.

Задумавшись, Павел взял паузу.

– Знаешь, когда ты заговорил о дочке, я сорвался на тебя не столько от уязвленного самолюбия, сколько от бессилия перед тем, чего боюсь более всего в жизни: я ведь и сам стал замечать, что во взгляде, в поведении и даже в суждениях Анечки появилось что-то Любино, и это повергает меня в ужас.

– А разве в жене тебя привлекло не то, что теперь в дочке представляется чем-то порочным?

– Меня привлекло в ней то, что является обратной стороной ее пороков: сила и пылкость. Но лишь только я представлю, что Анюта, уподобившись Любе, будет смотреть на людей, даже самых близких, как на средство для достижения своих целей, мне хочется взвыть. Я ведь лучше других знаю, что любовь ее материи – это любовь дрессировщика к своей цирковой лошади, когда нежно теребящая загривок рука в любой момент может взять хлыст и начать гонять по манежу всем сердцем преданное хозяину существо просто потому, что это приносит прибыль.

– Выходит, ты бессильно смотришь на то, как супруга воплощает в жизнь твой самый страшный кошмар? – впервые за беседу Лосев посмотрел на друга с сочувствием. – Бедный Паша.

– Жена лепит из Анюты подобие себя и, увы, с этим я ничего поделать не смогу. Но дай мне возможность исправить хотя бы то, что исправить еще можно.

– Что ты предлагаешь?

– Я устрою тебе встречу с Кириевской. Ты повинишься и скажешь, что думал только о повышении успеваемости и действовал в интересах гороно. Курс же ее не ввел не потому, что он плох, а… – Павел резко осекся, и его глаза, расширившись, замерли, словно у находящегося в цейтноте шахматиста. – Хотя, зная твой характер, тебе лучше с ней не видеться. Значит, пойду я один и постараюсь убедить ее в том, что ты все осознал, и больше не будешь заниматься самодеятельностью. Думаю, под мою ответственность должность твою мы сохраним.

– Какую должность? – Лосев беззлобно ухмыльнулся. – Директора среднестатистического учебного заведения, за каждым чихом которого следят контролирующие органы? На этом месте теперь от меня вреда будет больше, чем пользы, даже с учетом того, что на смену мне придет твоя леди Макбет. К тому же, если я поддамся искушению выбраться из вырытой для меня ямы, то все мои недоброжелатели, включая и тебя, на полном основании будут считать себя моими благодетелями, в глазах которых я стану всего лишь очередной заблудшей овцой, которую пожурили за непослушание, а затем вернули в отару, мирно пастись на огороженном высоким забором пастбище. Неужели ты думаешь, что это то, чего я желаю?

– Ты понимаешь, что я до конца дней буду проклинать себя, если ты сейчас откажешься от моей помощи?! – дрожащим голосом взмолился Павел.

– Если я пощажу твою совесть, Паша, а вместе с ней и совесть прочих моих «поклонников», то совершу для вас величайшее зло. Сократ должен был умереть, чтобы неправота его обвинителей стала очевидной. Вот и я приму эту гражданскую казнь, дав палачам возможность, ужаснувшись результатами содеянного, измениться к лучшему.

– Измениться к лучшему? Да что за детская наивность?!

– Отнюдь. При твоей супруге школа очень скоро из первой превратится в отстающую, и до Кириевской, быть может, наконец, дойдет, что нужно сделать выбор между своими авторскими амбициями и качеством обучения в учреждениях, за которые она ответственна. Люба, увидев, что карета, запрыгнуть в которую она так рвалась, обернулась тыквой, быстро потеряет интерес к хлопотной должности и выклянчит у тебя какое-нибудь местечко в администрации, к общей радости подальше от детей. А самое главное, ты, Паша, поймешь, что сможешь жить в согласии с совестью, только вернув себе свою волю. Если тебе достанет сил сделать это, то у Анечки появится еще один пример для подражания, – Лосев пристально вгляделся в обескураженные глаза собеседника. – Ты смотришь на меня, как на безумца, друг мой, но, взвесив все, сам согласишься, что я всего лишь стараюсь написать лучший из возможных финалов для загубленной невежеством истории.

На Павле не было лица. Не проронив более ни слова, он тяжело поднялся со стула, рассеянно махнул рукой куда-то в пространство и, пошатываясь на ватных ногах, исчез в люминесцентной пустоте дверного проема.

Эпилог

Промозглым октябрьским утром полузаброшенный березовый парк, окружающий областной онкологический диспансер, был усыпан опавшей за ночь листвой. У старых кованных ворот, от которых к больничному корпусу вела брусчатая аллея, стояли две женщины, тревожно ожидая кого-то. Приблизившись к ржавой решетке забора, одна из них указала на возникшую в желтизне осеннего леса фигуру молоденькой девушки, катившей инвалидное кресло с плотно закутанным в одеяло мужчиной.

– Уже с прогулки возвращаются. Я Аню вчера предупредила, что вы нас до школы подвезете, так что она поможет уложить отца и сразу выйдет.

Спутница, которой были адресованы эти слова, понимающе кивнула.

– Стыдно сказать, Аленушка, я ведь и забыла какой сегодня день, – задумавшись на мгновение, женщина улыбнулась. – Помню, на восьмилетие Владимир Николаевич подарил Анюте восемь матрешек, вложенных одна в другую, и сказал, что через год, если она их не растеряет, принесет им старшую сестричку, побольше. И что ты думаешь: каждый раз, когда он бывал в гостях у Анитовых, Аня аккуратно расставляла перед ним фигурки и интересовалась, не забыл ли он свое обещание, – женщина вновь улыбнулась, но на этот раз уже с грустью. – До совершеннолетия он так ее одаривать планировал. А я вот с пустыми руками приехала.

– Бросьте, Ирина Александровна, она будет рада уже тому, что с вами повидается. Ей сейчас нужны не подарки, а поддержка.

– Врачи-то что говорят?

– Говорят – четвертая стадия. Анюта при посторонних бодрится, но, кажется, сама перестала верить в благополучный исход.

– Мне даже представить страшно, что чувствует несчастная девочка, изо дня в день глядя на умирающего отца.

– В ее муках Павел Олегович только себя винить может. У него ведь боли давно начались, а к врачу он пошел только после того, как дочка со слезами упросила его пройти обследование. Опухоль к этому моменту, естественно, стала неоперабельной.

– А что Люба?

– Да я ее с позапрошлого лета не видела. Но знаете, хоть Аня в семейные дела меня не посвящает, кажется, она думает, что мать устроила отца в стационар из-за нежелания за ним ухаживать.

Озвученное подозрение не стало откровением для Муравьевой, однако роняло такую тень на человеческое достоинство, что ее всю передернуло, словно от удара электрическим током. Дабы не впадать в злословие, Ирина решила перевести разговор в иное русло.

– Получается, Люба два года уже школой не руководит?

Собеседница брезгливо усмехнулась.

– Да, сняла сливки и откланялась. Пару лет по инерции результаты еще были неплохие, а после того, как восторг городского начальства сменился недоуменным молчанием, эта шельма решила не искушать судьбу и сбежала к мужу в районо.

– Аленушка, – в обращении Ирины послышались нотки смущения, – все как-то случая не было спросить: а почему ты не уволилась, когда Любу директором назначили?

– Не смогла класс свой бросить. Нет, была, конечно, мысль: плюнуть на все и уйти, но дети к тому времени ко мне уже привыкли, перестали считать чужим человеком, да я и к ним прикипела. И превратить эту привязанность в прах, отрясаемый со своих ног, было бы верхом малодушия.

– Понимаю.

– Ну а при новой директрисе все более или менее устаканилось: она хоть и креатура Анитовой, но хотя бы не ведет себя как узурпатор на троне, сеющий в окружении розни и поощряющий доносительство. Так что сейчас у коллектива даже на преподавание силы оставаться стали, – Алена улыбнулась. – Впрочем, те, кто из старой команды остался, Владимира Николаевича постоянно вспоминают.

– Я ведь его видела недавно.

– И где он сейчас?

– В какой-то заштатной библиотеке среди макулатуры прозябает. Постарел, конечно, изрядно за пять лет без любимого дела.

– Здравствуйте, – чуть осипший девичий голос прервал беседу приятельниц. – Вот и я.

За разговором женщины не заметили, как укутанная в просторное серое пальто Анечка, словно бесплотный дух проскользив по шуршащей на ветру желтыми волнами парковой аллее, внезапно возникла в ржавом проеме больничных ворот. Ирина не без труда узнала в ее усталой фигуре и взрослых грустных глазах вчерашнюю шкодливую кокетку с обезоруживающим взглядом. Как будто прикасаясь к прошлой счастливой жизни, Муравьева поцеловала Анюту в щеку и долго не выпускала из своих крепких объятий.

В дороге почти не говорили: беседу о пустяках Аня не поддерживала, а заводить с ней разговор о личном ни Ирина, ни ее подруга не решались, боясь бередить душевные раны, исцелить которые были не в силах. Подъезжая к школе, Муравьева ощутила нарастающую в теле дрожь, и с усилием сжала руль теряющими послушность руками. Но ностальгическое томление оказалось обманчивым. Окинув взором здание, долгие годы бывшее для нее храмом, Ирина увидела лишь уродливую бетонную конструкцию в виде опрокинутой навзничь буквы «Н», ощетинившейся на мир рогами своих оснований, и поглощающей пастью дверного проема покорно тянущихся на заклание детей, будто финикийских бог Молох. Вернее сказать, одна из тысяч его личин, волею какого-то неведомого адепта этого бесчеловечного культа разбросанных типовым проектом по всей стране. Проводив взглядом милых сердцу спутниц, спешащих к разверстому рту пожирающего невинность чудища, Муравьева, горько вздохнув, уехала прочь.