Kitobni o'qish: «1917. Две революции – два проекта»

Предисловие

2017 год было решено сделать юбилеем: 100-летие «Великой российской революции». Президент В. В. Путин в Послании 2016 г. высказал важное суждение: «Наступающий, 2017 год – год столетия Февральской и Октябрьской революции. Это весомый повод ещё раз обратиться к причинам и самой природе революции в России. Не только для историков, учёных – российское общество нуждается в объективном, честном, глубоком анализе этих событий… Уверен, что … уроки истории нужны нам прежде всего для примирения, для укрепления общественного, политического, гражданского согласия, которого нам удалось сегодня достичь. …Давайте будем помнить: мы единый народ, мы один народ, и Россия у нас одна».

Центральной темой всех памятных мероприятий должно стать примирение между потомками белых и красных. Но эта программа очень сложна и рискованна. С самого начала инициативы юбилея было трудно определить смысл названия: «100 лет Великой российской революции». Откуда возникла эта формула? Что историки и политики называют «Великой российской революцией»? Уже в 70-е годы XIX века Маркс и Энгельс в полемике с русскими народниками разглядели, что в России параллельно назревали две революции – не просто различные, но и враждебные друг другу.

На первых этапах они могли переплетаться и соединяться в решении общих тактических задач, но их главные векторы и цели были принципиально различны. Позже Маркс и Энгельс пришли к убедительному выводу и внятно изложили в текстах:

– Маркс и Энгельс поддерживали революцию в России, не выходящую за рамки буржуазно-либеральных требований, свергающую царизм и уничтожающую Российскую империю. Это революция, расчищающая путь для развития капитализма; структура классовой базы такой революции для Маркса и Энгельса была несущественна;

– Маркс и Энгельс отвергали рабоче-крестьянскую революцию, укрепляющую Россию и открывающую простор для ее модернизации на собственных культурных основаниях, без повторения пройденного Западом пути развития капитализма.

Эти две революции и состоялись в России. Первой была Февральская революция 2017 г. В представлении западников и ортодоксальных марксистов (кадетов, меньшевиков и эсеров) это была прогрессивная революция. Вторая – Октябрьский переворот 2017 г. В представлении западников и ортодоксальных марксистов – реакционная контрреволюция. Против Октябрьской революции они с помощью Запада развязали Гражданскую войну. Более того, они призывали левые «прогрессивные силы» Запада к Крестовому походу против Советов, а после поражения в Гражданской войне пытались организовать террористическую борьбу.

Понятно, как сложно для историков соединить в название «Великая российская революция» две разные революции, которые столкнулись в Гражданской войне. Более того, в этой колоссальной и противоречивой Революции произошло столкновение нескольких проектов развития России. Государственность, общество и национальная система России как цивилизации оказались на распутье перед несколькими историческими выборами.

Главные из больших стратегических проектов можно выделить: консервативный (Столыпинская реформа), буржуазно-либеральный (Февральская революция), советский (Октябрьская революция), а также ряд важных движений, неустойчиво примыкавших к этим проектам (монархисты и националисты, меньшевики и эсеры, анархисты и заинтересованные внешние силы).

Советская власть и Белое движение в Гражданской войне создавали сложные коалиции и породили на всей территории (и даже за рубежами) процессы экстремальной интенсивности. Известно, что революции – это катастрофы. Они – крайние способы вырваться из исторической ловушки, попытки прорыва порочных кругов противоречий ценой бедствий и страданий. Тот факт, что российская революция обрела общенародный масштаб и имела сложную структуру, предопределил не только огромные потери, но и стал источником бесценного нового («постклассического») знания.

На этом знании произошла новая сборка народов и земель исторической России в форме СССР. В новых социальных и культурных формах были проведены индустриализация и модернизация села. На этой основе был создан «сплошной научный и технический фронт», который обеспечил победу в Великой Отечественной войне, а позже позволил построить надежный щит обороны. Из этого видна сложность системы нашей революции – разнообразие доктрин больших проектов и мобилизация культурных и духовных ресурсов произвели великий синтез, даже в столкновении ценностей и идеалов. Каждый проект, реализуя себя на практике, был критическим экспериментом (experimentum crucis) и обогатил своих противников необходимым опытом. Поэтому сейчас, через 100 лет, мы можем назвать эту катастрофу и возрождение из нее страны Великой Российской революцией.

Всё это историки знают досконально, они только разделились в личных оценках этих двух революций. В результате во время перестройки вновь сложились две враждебные общности, которые разошлись и стали непримиримыми. Это состояние чревато многими рисками, которые могут обернуться угрозами для всех общностей России. Задача нейтрализовать эти риски очень непроста потому, что в процессе краха СССР общество претерпело культурную травму, и отношения к двум революциям 1917 г. сейчас нагружены эмоциями и драматическими образами прошлого.

Власть, политическая система и наука должны найти формы, в которых группы нашего общества смогли бы высказаться и вести диалог в контексте революции как культуры и в научной плоскости – революции как развивающейся системы. Хотя это будет непросто, мы не должны подменить фундаментальные научные и мировоззренческие проблемы политической акцией. Этим займутся политические партии.

Другое дело в том, что цели этой программы пока что внятно не объяснены. Такая «встреча на юбилее» – явление гораздо более сложное, чем ожидают наши ведомства. Минкульт утверждал, что цели акции – «подчеркнуть наше российское величие и значение для мира, а с другой стороны – усилить единение российского общества и обеспечить национальное примирение». В декабре 2016 г. организаторы юбилея сообщили газете «Коммерсантъ»: «Выдвигаются разные концепции годовщины, в том числе радикальные – в пользу белых или красных. РИО (Российское историческое общество) выдвигает взвешенную позицию осмысления тех событий и примирения, насколько это возможно. РИО не станет местом, где будут сводиться исторические счеты. …О необходимости найти “платформу национального примирения” неоднократно говорил и Владимир Мединский, в частности на круглых столах Российского военно-исторического общества (РВИО), которое уже год проводит мероприятия к грядущему юбилею».

Такие, ничем не аргументированные надежды и декларации принять за цели всерьез нельзя. Значит, надо подключаться тем частям нашего травмированного общества, которые способны организоваться, чтобы не дать эмоциям выйти из-под контроля. Вспомним, чем обернулось для народов постсоветских республик принятие закона о «репрессированных народах» и какие эффекты он еще порождает.

В СМИ один обозреватель (доцент НИУ ВШЭ П. Родькин) заметил в ноябре 2016 г.: «Столетие революции – это слишком мощная символическая дата, чтобы ее можно было каким-то образом обойти или не заметить, особенно учитывая то, что она поднимает ряд актуальных социальных вопросов. Поэтому естественно, что так или иначе тема столетия революции властями будет подниматься, причем, на мой взгляд, с однозначным знаком “минус”. В следующем году мы еще увидим и услышим огромное количество фальшивок, клеветы и нападок по отношению к большевикам и всему советскому, поскольку современным политическим классом Октябрьская революция воспринимается как враждебный и социально чуждый проект…

Во многом в этой дискуссии господствует навязанная упрощенно негативная трактовка событий 1917 года, возникшая во время перестройки и в девяностые годы. … Эта пропагандистская со знаком “минус” повестка действительно ничего нового не открывает и отвлекает от сущностных вопросов, переключая внимание на третьестепенные проблемы. Попытка внедрить или опровергнуть многочисленные фейки уводит от понимания смысла тех событий, их социальной сути»¹.

Другой политолог и публицист, Ф. Крашенинников, сказал тоже в ноябре 2016 г. так: «Уже скоро российским властям придется столкнуться на этом пути с серьезным вызовом – столетием Октябрьской; ни одна из трактовок революции 1917 года не укладывается в рамки нынешнего мифотворчества российских властей…

Грядущее столетие революции является серьезным идеологическим вызовом для нынешней власти, и кремлевским политологам и историкам будет непросто подгонять столетие революции под нужды современной пропаганды. …Как может юбилей пройти? Весь 17-й год – это целый год неудобных юбилеев. Сначала будет юбилей Февральской революции, Корниловского мятежа, выборов в Учредительное собрание, потом Октябрьская революция, потом рождение ЧК. …Замолчать это не удастся, потому что непонятно, о чем, собственно, тогда говорить, если не об этом. Никто же не заставлял их тащить историю в повседневность»².

Председатель оргкомитета юбилея ректор МГИМО А. Торкунов предупредил: «Мы исходим из того, что эта тема не должна стать поводом для раздрая и обострения в обществе». Ну, раз «тема не должна» вести себя плохо, то, конечно, на нас снизойдет гражданское согласие – МГИМО знает. Но это, скорее, благие пожелания. А что, если вместо единения и примирения, наоборот, углубится раскол?

Как сообщила пресса, в Администрации Президента полагали, что любые усилия по смысловому наполнению годовщины революции в России – исключительно «прерогатива научного сообщества». Так не получится. Эта программа неизбежно проектировалась и оформлялась решениями не как событие научно-просветительское и культурное, а как сложное политическое действие. Причина для этого в том, что предполагаемые риски проявляются и будут проявляться не в научной, а в политической сфере.

Вот реальное состояние проекта. 23 января 2017 г. состоялось первое заседание оргкомитета по юбилею революции, там уточнили, что комитет этот общественный, а не государственный. Ход работы этого «негосударственного» комитета осветила Парламентская газета, ее обзор называется: «Наследие 1917-го: пришло время лечить “национальную травму”. Парламентарии и эксперты надеются, что столетие революции в России станет поводом прекратить противостояние в обществе».

Можно ли назвать комитет «парламентариев и экспертов» негосударственным? Вот выступает глава Комитета Госдумы по образованию и науке В. Никонов (по совместительству декан факультета государственного управления Московского государственного университета) – он представляет не государство?

Выступает директор Института российской истории РАН Ю. Петров. Он уточнил, что формулировка «Великая русская революция» не означает позитивного отношения к случившемуся, а лишь подчёркивает его масштаб. Это странно! Историк (гуманитарий!), называя русскую революцию «Великой», оценивает ее количеством, а не качеством. Позитивное отношение? Ни в коем случае. А негативное отношение разрешается? Скажите нам прямо, уважаемые «парламентарии и эксперты». Может быть, Институт российской истории РАН предложит называть Великим нашествие Наполеона – это «лишь подчёркивает его масштаб», и никаких оценок?

Так оргкомитет добивается общественного примирения и согласия в противостоянии различных оценок происшедшего. «В этом – надежда нашего профессионального сообщества», – подчеркнул Ю. Петров.

В. Никонов утверждает: «важен профессиональный анализ, а не хлёсткие политические оценки». Что считается «профессиональным» – измерение масштаба? А может, именно требуемые «политические оценки»? Тут встает председатель Комитета Госдумы по труду, социальной политике и делам ветеранов Я. Нилов (ЛДПР) и профессионально дает хлёсткую политическую оценку: то, что предлагают называть сегодня «Великой русской революцией», – произошедший сто лет назад незаконный захват власти в России.

Конкретно он сказал: «Это был госпереворот, одна из первых “цветных” революций в истории. Последствия её мы ощущаем до сих пор: именно тогда подорвали духовно-нравственные основы государства, интеллигенция была уничтожена, начался геноцид верующих, раскулачивание, потом голод, репрессии. …В сельском хозяйстве мы так и не можем выйти на тот потенциал, которым обладали в 1913 году. В целом всё, что сделано в 1917 году с Россией, сделано в интересах и на деньги зарубежных государств»³.

Парламентская газета не сообщает, были ли «бурные аплодисменты, переходящие в овацию». Вот такие у нас председатели Комитетов Госдумы, особенно «по труду, социальной политике и делам ветеранов».

Но больше всего поражает, что видные историки считают мероприятие «столетия Революции» простым делом. Они если и предполагают какие-то неприятности, то от политиков. Академик А. О. Чубарьян заявил: «Информационные войны ведут не профессионалы, не историки». Это иллюзия.

Разве он не знает профессора МГУ, МГИМО и РГГУ академика Ю. С. Пивоварова или профессора МГИМО А. Б. Зубова? Они ведут именно идеологические информационные войны. И таких историков – легион. Тем не менее А. О. Чубарьян утверждает: «У нас есть академические институты, есть факультеты и кафедры истории в университетах, которые способны справиться с любыми попытками искажения истории».

Неужели это всерьез? Вот профессор и историк Б.В. Соколов утверждает, что общее число погибших советских военнослужащих в ВОВ – 26,4 млн человек, а немцы на Восточном фронте якобы потеряли всего 2,6 млн (то есть соотношение потерь 10:1). Почему же РАН не «справилась с этими попытками искажения истории»? Этот историк публикует книги, выступает на телевидении, а за ним и академик РАН А. Н. Яковлев, по словам В. В. Познера, «говорит о 27 миллионах погибших солдат именно, то есть военных».

Несмотря на это, А. О. Чубарьян уверен, что «история революции 1917 года сегодня – это тема для дискуссии как между профессионалами в истории, так и в обществе».

Ну, какие сейчас могут быть «дискуссии как между профессионалами в истории, так и в обществе»? Это профанация. Профессионалы и в истории, и во всем обществоведении ориентированы не на истину (как в науке), а на нравственные ценности (как в идеологии). Именно дефицит объективности и беспристрастности был важным фактором краха как Российской империи, так и СССР. А сейчас кризис методологии гуманитарной интеллигенции еще более углубился.

Объективного анализа двух наших революций от дискуссий широкой публики уж тем более ожидать нельзя. Видный социолог так определяет состояние общества (2012): «Общество постепенно отучили размышлять. Эта усиливающаяся тенденция принимается без возражения и им самим, так как осознание происшедшего приводит к глубокому психологическому дискомфорту. Массовое сознание инстинктивно отторгает какой-либо анализ происходящего в России»⁴.

Российское «общество спектакля», созданное телевидением, и мозаичная культура, превращающая личность в «человека массы», так резко усилили давление на человека, что это стало острейшей проблемой, особенно при наступлении «третьей волны» кризиса. Австрийский философ Карл Краус афористично выразился о капиталистической правящей верхушке: «У них – пресса, у них – биржа, а теперь у них еще и наше подсознание».

В научном совете Совета безопасности было принято утопическое решение о необходимости в течение года 100-летия революции «противостоять попыткам намеренного искажения этого и других важнейших периодов в российской истории». Каким прибором Совет безопасности будет определять, намеренное искажение совершают профессор Б.В. Соколов и академик А.Н. Яковлев или искреннее, по незнанию? И чем искренние попытки искажения фактов лучше намеренных? Почему искажению из-за невежества не надо противостоять? Все это решение научного синклита выглядит крайне странно.

Не может быть проблема консолидации общества «прерогативой научного сообщества». Это национальная проблема и одна из главных функций государства. А данный момент установки для интерпретации истории революции дает власть. Сам глава Правительства РФ: Д. А. Медведев в сентябре 2016 г., говоря конкретно о 100-летии Октябрьской революции, заявил: «Эта революция – очевидный пример того, как с утратой стабильности были, по сути, разрушены основы экономики и на долгие годы утрачены перспективы экономического роста».

Какой профессиональный историк или экономист после этого начнет объяснять главе Правительства, какие в реальности были «перспективы экономического роста» СССР, или даже сравнивать их с успехами экономической политики нынешнего Правительства? Таких чудаков среди историков и экономистов в России нет.

В прессе появились туманные исповедальные установки типа: «И у этих своя правда, и у тех своя правда. У всех есть своя правда – вот мы эти правды приняли и примирились!» Что это такое? Кто это придумал? Ведь понятие «правда» в таком контексте – грубая демагогическая метафора. Ах, у грабителя своя правда, а у ограбленного ведь тоже есть своя правда! Значит, они примирились.

Кто-то в Интернете предложил разделить революционеров по другому принципу: «У победителей и у жертв была своя правда». Эти две несоизмеримые категории («победители – жертвы») резко осложняют дело. Теперь мы должны будем понять «правду жертв» и «правду победителей». Победители – видимо, это те, кому посчастливилось избежать судьбы жертв? И как мы будем укреплять гражданское согласие их правнуков?

Чтобы успокоить вековые раны и обиды, не надо читать в сердцах и выпытывать у людей правду их предков. Разумно перевести разговор в плоскость рациональных понятий, тогда и можно будет разным общностям приблизиться к объективной картине. Общий язык понятий, логика и мера на время утихомирят страсти и позволят людям связать 1917 год с 2017 годом, а главное, взглянуть в будущее. Это – наша национальная задача.

А ведь можно изложить простым и сухим языком, без призраков и фанфар, два больших стратегических проекта, которые предложили России две революции – Февральская и Октябрьская. Консервативный проект монархии был проверен и отведен без боя. Промежуточные проекты – националистов и анархистов – пока что можно отложить. Сейчас есть достаточно исторических материалов научного типа. Надо только составить популярное описание двух проектов с внятными структурами и с главными смыслами, а не с сенсационными эпизодами и эксцессами.

Официальная советская история нам представляла романтическую и упрощенную картины, думаю, чтобы быстрее закрыть раны Гражданской войны. Но сейчас нам всем насущно необходима реальная система противоречий первой четверти XX века, потому что сейчас мы снова переживаем, в принципе, те же противоречия, но в новых условиях. Оттолкнуть урок 1917 года было бы преступлением перед внуками. На эмоциях мы из новой исторической ловушки не вылезем – такие революции повторять некому. Если она будет, то, судя по тенденциям, намного страшнее.

Попытка составить образы проектов Февральской и Октябрьской революций предлагается в этой книжке.

Предыстория: меньшевики и большевики

Доктрины Февральской и Октябрьской революций в разной степени и в разных направлениях восприняли и включили в себя установки марксизма. Но из-за этих различий доктрин шаг за шагом с 1903 до 1907 года вызревал раскол большевиков и меньшевиков. Эти две фракции спорили в их общей партии – РСДРП, – которая до 1918 г. формально была единой. Близкими к этой партии были два сообщества: «легальные марксисты», которые сдвинулись к «русскому либерализму» (Конституционно-демократическая партия, или «Партия народной свободы», кадеты), и радикальные социалисты-революционеры (эсеры).

Сначала скажем о меньшевиках и большевиках. Важный аспект – основоположники этих направлений принадлежали к двум разным поколениям и с разными картинами мира.

Первая российская социально-демократическая организация «Группа освобождения труда» была основана в эмиграции в 1883 году группой Плеханова, Игнатова, Засулич, Дейча и Аксельрода. Плеханов и его соратники ознакомились с опытом западноевропейского рабочего движения, изучили представления научного социализма. Группа «Освобождение труда» провозгласила свои основные цели и задачи так:

– перевод на русский язык важнейших трудов К. Маркса и Ф. Энгельса, а также произведений их последователей для распространения идей научного социализма;

– критика народничества и разработка проблем русской общественной жизни с точки зрения теории марксизма.

Эта группа создала первую парадигму «русского марксизма», и почти все они были верны этой парадигме – Плеханов и меньшевики, а также «легальные марксисты», ставшие идеологами «русского либерализма» и мозговым центром Февральской революции.

Приведем несколько главных постулатов из учения Маркса, которые были включены в первую парадигму «русского марксизма»:

– «Средние сословия: мелкий промышленник, мелкий торговец, ремесленник и крестьянин – все они борются с буржуазией для того, чтобы спасти свое существование от гибели, как средних сословий. Они, следовательно, не революционны, а консервативны. Даже более, они реакционны: они стремятся повернуть назад колесо истории…

Первые попытки пролетариата непосредственно осуществить свои собственные классовые интересы во время всеобщего возбуждения, в период ниспровержения феодального общества, неизбежно терпели крушение вследствие неразвитости самого пролетариата, а также вследствие отсутствия материальных условий его освобождения, так как эти условия являются лишь продуктом буржуазной эпохи. Революционная литература, сопровождавшая эти первые движения пролетариата, по своему содержанию неизбежно является реакционной. Она проповедует всеобщий аскетизм и грубую уравнительность» (Манифест Коммунистической партии. 1848).

– «Коммунизм в его первой форме… имеет двоякий вид: во-первых, господство вещественной собственности над ним так велико, что он стремится уничтожить все то, чем, на началах частной собственности, не могут обладать все; он хочет насильственно абстрагироваться от таланта и т. д. Непосредственное физическое обладание представляется ему единственной целью жизни и существования; категория рабочего не отменяется, а распространяется на всех людей; отношение частной собственности остается отношением всего общества к миру вещей…

Этот коммунизм, отрицающий повсюду личность человека, есть лишь последовательное выражение частной собственности, являющейся этим отрицанием. Всеобщая и конституирующаяся как власть зависть представляет собой ту скрытую форму, которую принимает стяжательство и в которой оно себя лишь иным способом удовлетворяет…

Грубый коммунизм есть лишь завершение этой зависти и этого нивелирования, исходящее из представления о некоем минимуме. …Что такое упразднение частной собственности отнюдь не является подлинным освоением ее, видно как раз из абстрактного отрицания всего мира культуры и цивилизации, из возврата к неестественной простоте бедного, грубого и не имеющего потребностей человека, который не только не возвысился над уровнем частной собственности, но даже и не дорос еще до нее.

Для такого рода коммунизма общность есть лишь общность труда и равенство заработной платы, выплачиваемой общинным капиталом, общиной как всеобщим капиталистом. Обе стороны взаимоотношения подняты на ступень представляемой всеобщности: труд – как предназначение каждого, а капитал – как признанная всеобщность и сила всего общества…

Таким образом, первое положительное упразднение частной собственности, грубый коммунизм, есть только форма проявления гнусности частной собственности, желающей утвердить себя в качестве положительной общности» (Маркс К. Экономико-философские рукописи 1844 г.).

– «Предметом моего исследования в настоящей работе является капиталистический способ производства и соответствующие ему отношения производства и обмена. Классической страной капитализма является до сих пор Англия. В этом причина, почему она служит главной иллюстрацией для моих теоретических выводов… Существенна здесь, сама по себе, не более или менее высокая ступень развития тех общественных антагонизмов, которые вытекают из единственных законов капиталистического производства. Существенны сами эти законы, сами эти тенденции, действующие и осуществляющиеся с железной необходимостью…

Для того чтобы предмет нашего исследования был в его чистом виде, без мешающих побочных обстоятельств, мы должны весь торгующий мир рассматривать как одну нацию и предположить, что капиталистическое производство закрепилось повсеместно и овладело всеми отраслями производства» (Маркс К. Капитал).

– «Русские должны будут покориться той неизбежной международной судьбе, что отныне их движение будет происходить на глазах и под контролем остальной Европы» (Энгельс Ф. О социальном вопросе в России. 1875).

Эти постулаты были предупреждениями революционерам незападных культур, и в первую очередь – России.

В работе группы Плеханова очень важны были их непосредственные контакты с Марксом и его соратниками. Ф. Энгельс высоко оценивал деятельность группы «Освобождение труда». «Я горжусь тем, – писал он в 1885 г. В.И. Засулич, – что среди русской молодежи существует партия, которая искренне и без оговорок приняла великие экономические и исторические теории Маркса и решительно порвала со всеми анархическими и несколько славянофильскими традициями своих предшественников. И сам Маркс был бы также горд этим, если бы прожил немного дольше. Это прогресс, который будет иметь огромное значение для развития революционного движения в России»⁵.

В 1894 г. был создан «Союз русских социал-демократов за границей». Когда эта группа объединилась с ленинской «Искрой», вначале был период плодотворного сотрудничества Ленина и Плеханова, затем (в период 1901–1903 гг.) выявились между ними идейные разногласия, которые окончательно обострились после 2-го съезда РСДРП, что привело к разделению российской социал-демократии на большевиков и меньшевиков.

Сохранилось мало сведений о критике внутри сообщества социалистического движения в России. Судя по дайджестам в Интернете, этому способствовал тот факт, что в 1930-е годы, когда активизировался процесс политизации исторической науки, произошло существенное упрощение «канонической» версии революционного движения и уничтожено множество документов и первоисточников, этой версии противоречивших. Отдельные отголоски критики и полемики внутри марксистов сохранились в сочинениях Ленина, но до советской интеллигенции они не доходили.

Кратко отметим траекторию вождей меньшевиков. Засулич принимала активное участие в деятельности II Интернационала – была представительницей российской социал-демократии на трёх его конгрессах в 1896, 1900 и 1904 гг. Она и Плеханов были в переписке с Марксом и в личном контакте с Энгельсом.

О них пишут: «Вера Засулич с момента её приезда в Англию была одним из тех постоянных посетителей дома на Риджентс-парк-род (где жил Фридрих Энгельс), которые не нуждались в специальных приглашениях. Георгий Плеханов, её верный друг и товарищ по работе, один из способнейших теоретиков и остроумнейших людей в партии, …разумеется, постоянно бывал у Энгельса во время своего краткого пребывания в Англии»⁶.

После Второго съезда РСДРП (1903) Засулич стала одним из лидеров меньшевизма. В апреле 1917 г. она подписала воззвание к гражданам России, призывая поддерживать Временное правительство, ставшее коалиционным. Октябрьскую революцию 1917 г. Засулич считала контрреволюционным переворотом, прервавшим нормальное политическое развитие буржуазно-демократической революции, и расценивала созданную большевиками систему советской власти зеркальным отражением царского режима.

Одним из организаторов Партии социалистов-революционеров (эсеров) и их Боевой организации была Е. К. Брешко-Брешковская – «бабушка русской революции». С ней сотрудничал П. Б. Аксельрод, она в 1904 г. приняла участие в работе конгресса II Интернационала.

Все эти люди входили в когорту рождения 1840–1850 гг. Вот годы их рождений: Аксельрод – 1849, Плеханов – 1856, Засулич —1849, Брешко-Брешковская – 1844. Они приняли идеи и установки марксизма почти непосредственно из рук Маркса и Энгельса. Национальный состав меньшевиков (данные на 1907 год): 34 % русских, 29 % грузин, 23 % евреев.

Последователи лидеров меньшевиков в массе сохранили приверженность к их парадигме. Как вспоминает меньшевичка Лидия Дан, сестра Мартова, в 90-е годы XIX века для студента было «почти неприличным» не стать марксистом. Особую роль в формировании мировоззрения меньшевистской молодежи сыграли марксистские произведения Плеханова. Историк меньшевизма Л. Хеймсон пишет: «В этих работах молодежь, пришедшая в социал-демократию, нашла опору для своего бескомпромиссного отождествления с Западом и для своего не менее бескомпромиссного отвержения любых форм российской самобытности»⁷.

А вот когорта «10 знаменитых большевиков», лидером которых был Ленин (род. 1870): Преображенский Е. А. – 1886, Бухарин Н. И. – 1888, Троцкий Л. Д. – 1879, Каменев Л. Б. – 1883, Сталин И. В. – 1879, Калинин М. И. – 1875, Молотов В. М. – 1890, Дзержинский Ф. Э. – 1877, Зиновьев Г. Е. – 1883, Томский М. П. – 1880. Национальный состав делегатов большевиков на 5-м съезде РСДРП (1907): 78 % русских, 11 % евреев⁸.

Философы, идеологи и конструкторы Февральской и Октябрьской революций принадлежат к разным поколениям – с разрывом 20–25 лет. Это очень большой разрыв.

Основоположники меньшевизма и либерализма мировоззренчески выросли в атмосфере механистического детерминизма, когда в образованном слое господствовала картина мира, которая опиралась на ньютоновскую модель мироздания. На ней выросла политэкономия Адама Смита и Маркса, а также исторический материализм с теорией революции и формационным подходом. На этом стояло учение Маркса, столь жесткое, что Марксу и Энгельсу пришлось отвергнуть второе начало термодинамики.

В письме Марксу от 21 марта 1869 г. Энгельс называет концепцию энтропии «нелепейшей теорией»: «Я жду теперь только, что попы ухватятся за эту теорию как за последнее слово материализма. Ничего глупее нельзя придумать… И все же теория эта считается тончайшим и высшим завершением материализма. А господа эти скорее сконструируют себе мир, который начинается нелепостью и нелепостью кончается, чем согласятся видеть в этих нелепых выводах доказательство того, что их так называемый закон природы известен им до сих пор лишь наполовину. Но эта теория страшно распространяется в Германии»⁹.

Чистым, почти экспериментальным случаем можно считать политику меньшевиков, которые пришли к власти в Грузии. Руководил ими марксист Жордания, в прошлом член ЦК РСДРП (кстати, как и Сталин, исключенный из духовной семинарии). В отличие от меньшевиков в Петрограде, Жордания в Грузии убедил партию не идти на коалицию с буржуазией, а взять власть самим. Сразу была образована Красная гвардия из рабочих, которая разоружила солдатские Советы, поддерживавшие большевиков (в этих Советах русские были в большинстве).

В феврале 1918 г. эта Красная гвардия подавила демонстрацию большевиков в Тифлисе. Внутренняя политика правительства Жордании была социалистической. На выборах Учредительного собрания (в начале 1919 г.) с большим преимуществом победили социал-демократы. Было создано однопартийное (социал-демократическое) правительство.

В Грузии была проведена аграрная реформа – земли рода Романовых конфисковали, часть земли из государственных фондов передали в частную собственность, предполагалась также передача бывших надельных и других земель в собственность для фермерских хозяйств. Из конфискованных помещичьих земель крестьянам в кредит было передано 340 тыс. десятин. Затем были национализированы рудники и почти вся промышленность (по найму у частных собственников к 1920 г. в Грузии работало всего 19 % занятых). Была введена монополия на внешнюю торговлю.

Таким образом, возникло социалистическое правительство под руководством марксистской партии, которое было непримиримым врагом Октябрьской революции. И это правительство вело войну против большевиков. Как это объясняется? Жордания объяснил это в своей речи 16 января 1920 г.: «Наша дорога ведет к Европе, дорога России – к Азии. Я знаю, наши враги скажут, что мы на стороне империализма. Поэтому я должен сказать со всей решительностью: я предпочту империализм Запада фанатикам Востока!»³

К моменту Октябрьской революции партия меньшевиков потеряла популярность, во многом из-за своего широкого участия во Временном правительстве. На выборах в Учредительное собрание она набрала всего 2–3 % голосов.

Рассмотрим намерения и векторы русских либералов – кадетов.

Русский либерализм. Кадеты

Это политическое и культурное сообщество сыграло важную роль в Февральской революции, затем в Гражданской войне. Проект, предложенный этим сообществом, стал частью доктрины реформы СССР и постсоветской России в конце XX века.

Единственной большой либерально-демократической партией в России в начале XX века была Конституционно-демократическая партия (в обиходе – кадеты). Кадеты были носителями «европеизированного» сознания и мечтали о преобразовании России парламентским путем по западному образцу. С точки зрения современных мыслителей (например, Явлинского), кадеты были идеальной партией. Они были приверженцами западной демократии и рыночной экономики, не запятнали себя ни терроризмом, ни крутыми административными или революционными мерами. Как говорили, кадеты были интеллектуальной «партией мнения». Они имели в своих рядах многих видных философов и экономистов, ученых и публицистов. Склонные к рефлексии, кадеты оставили множество ярких выступлений, которые в совокупности служат для нас важным свидетельством эпохи.

Становление их партии началось с издания с июля 1902 г. в Штутгарте нелегального журнала «Освобождение», редактором которого был известный философ, «легальный марксист» Б. П. Струве. В 1903 г. возникли две организации – «Союз освобождения» и «Союз земцев-конституционалистов». Они и образовали партию на съезде в октябре 1905 г. в Москве, на волне революции и с целью подготовки к выборам в Государственную думу. Кадеты считали себя партией «внеклассовой» и отвергали идею социальной революции, хотя и признавали возможность, в крайнем случае, революции политической. На втором съезде, в январе 1906 г., к названию партии было прибавлено: Партия народной свободы.

Надо добавить, что 12 июня 1906 г. была учреждена другая либеральная партия – Прогрессивная партия мирного обновления. В ее фракцию в Думе входили 25–29 депутатов и до 40 «сочувствующих»²⁰.

Кадеты получили большую поддержку со стороны еврейской буржуазии, которая приняла активное участие в революционном процессе в России. «Краткая еврейская энциклопедия» приводит такие слова С. Ю. Витте: «Почти все еврейские интеллигенты, кончившие высшие учебные заведения, пристали к партии “Народной свободы”, которая сулила им немедленное равноправие. Партия эта в значительной степени обязана своим влиянием еврейству, которое питало ее как своим интеллектуальным трудом, так и материальным».

Самое активное участие принимали кадеты в деятельности масонства, которое вновь начало свою деятельность в России в 1905 году. Так, А. М. Колюбакин, левый кадет, один из основателей партии кадетов (Партии народной свободы), с 1905-го член ЦК партии, член III Государственной думы, был в 1907 г. членом-основателем ложи «Полярная звезда» в Петербурге. В 1910 г. он был в числе основателей Верховного совета Великого востока народов России (ВВНР) – политической организации, которую учредили масонские ложи на съезде в 1912 г. В 1913–1914 гг. он был Генеральным секретарём ВВНР, а также членом ложи «Роз», объединявшей масонов – членов Государственной думы⁴.

К весне 1906 г. по всей России возникло более 360 комитетов разного уровня партии кадетов, в ней насчитывалось около 70 тыс. членов. Они создали обширную прессу – до 70 центральных и местных газет и журналов, много партийных клубов и кружков. По интенсивности пропаганды и качеству ораторов им не было равных – кадеты распространяли бесплатные брошюры, расклеивали плакаты, снимали для избирательных собраний хорошие помещения, куда стекались по нескольку тысяч человек.

В ходе революции 1905 г. даже правые кадеты не выступали против революции как принципа, они лишь призывали «не делать из революции кумира». В их среде было ясно понимание того, что они как политическая сила были созданы демократическим движением масс и, по словам Ленина, рассчитывали «на массы, как на пьедестал своих успехов». Лидер кадетов П. Н. Милюков напоминал, что 17 октября 1905 г. (издание царского Манифеста о первой либеральной реформе) «наступило не одними усилиями партии народной свободы, – а усилиями, гораздо более решительными, партий, стоящих левее».

Милюков так определил границы пространства их партии: справа – это аграрии и промышленники, слева – сторонники вооруженного восстания и демократической республики. В буржуазной среде и в поместном дворянстве кадетов поначалу даже считали «красной» партией.

Кадеты были инициаторами создания в мае 1905 г. Союза Союзов – объединения профсоюзов служащих из «среднего класса». Но эта организация отказалась идти в русле либерального движения. Милюков, которого уже в июле сместили с поста ее председателя, сравнивал кадетов с курицей, которая высидела утят⁵. Он жаловался в воспоминаниях: «Я не предвидел, что очень скоро мне самому придется отойти от Союза Союзов, когда он послушно пойдет за ленинской линией».

Вне союза с «красными» кадеты не имели бы связи с массами и в то же время не представляли бы серьезного партнера для власти. Говоря о роли кадетов в революции 1905–1907 гг., Милюков обращался к противникам справа в Думе: «Мы оказались слабыми не потому, что вы были против нас. Вы пришли позднее, тогда вы сидели по домам. Мы оказались одни потому, что отошла от нас та самая левая сторона, в руководительстве которой вы нас обвиняете. Нас звали в министры тогда, когда считали, что мы – сила и опираемся на такую же красную силу, на какую опираются теперь с правой стороны, – на черную силу. Вот почему нас уважали, пока нас считали революционерами. Но когда оказалось, что мы только строго конституционная партия, тогда надобность в нас прошла».

Витте считал, что либеральная позиция кадетов изначально была обречена на неудачу и что им надо было сдвинуться вправо. Он писал: «Если бы кадеты были со мной, они не оказались бы там, где находятся сейчас. …Нужно было удержать то, что давали; нужно было стать октябристами».

Но и сдвиг вправо, по мнению Витте, вряд ли бы помог, потому что кадеты вызывали недоверие, ибо после разгрома революции «стали монархистами в силу обстоятельств, а не по убеждению».

Милюков объяснял, что партия кадетов «была “надклассовой” партией, не исключавшей даже тех надклассовых элементов, которые имелись в социализме. …Ее взгляды поневоле разделялись всей той умеренной частью социализма, которая вместе с нею делала “буржуазную” революцию».

Позиция интеллектуальной партии очень сложная. Кадеты в своих либерально-буржуазных устремлениях вошли в конфликт со всеми классами и сословиями, не вбирая в себя силу никакого класса. Например, во время Столыпинской реформы кадеты постепенно утрачивали свою позицию и искали компромисса с правительством, удаляясь, таким образом, от крестьянства. На заседании ЦК 31 января 1907 г. правый кадет А. С. Изгоев так определил стратегию партии: «Необходим компромисс. Мы будем соглашаться с теми группами, которые признают оппортунизм. Если левые против этого, мы будем заключать союзы с правыми».

В I Государственную думу от кадетов прошло 179 депутатов, член ЦК их партии С. А. Муромцев стал председателем Госдумы, все его заместители и председатели 22 комиссий также были кадетами. Но Дума была разогнана через 72 дня ее работы, 8 июля 1906 г. Перед разгоном I Думы лидер правой партии октябристов А. И. Гучков писал о двух вариантах – смене правого правительства или роспуске Думы: «В первом случае получим анархию, которая приведет нас к диктатуре; во втором случае – диктатуру, которая приведет к анархии. Как видите, положение, на мой взгляд, совершенно безвыходное. В кружках, в которых приходится вращаться, такая преступная апатия, что иногда действительно думаешь, да уж не созрели ли мы для того, чтобы нас поглотил пролетариат?»

Половина депутатов собралась в Выборге и приняла знаменитое Выборгское воззвание (причем предложений левых – социал-демократов и трудовиков, – кадеты не приняли, что отдалило их и от рабочих, и от крестьян).

Стоит нам это воззвание сегодня прочитать:

«НАРОДУ ОТ НАРОДНЫХ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ

Граждане всей России!

Указом 8 июля Государственная дума распущена. Когда вы избрали нас своими представителями, вы поручили нам добиваться земли и воли. Исполняя ваше поручение и наш долг, мы составили законы для обеспечения народу свободы, мы требовали удаления безответственных министров, которые безнаказанно нарушали законы, подавляли свободу; но прежде всего мы желали издать закон о наделении землею трудящегося крестьянства путем обращения на этот предмет земель казенных, удельных, кабинетских, монастырских, церковных и принудительного отчуждения земель частновладельческих. Правительство признало такой закон недопустимым. А когда Дума еще раз настойчиво подтвердила свое решение о принудительном отчуждении, был объявлен роспуск народных представителей. Вместо нынешней Думы правительство обещает созвать другую через 7 месяцев…

Граждане! Стойте крепко за попранные права народного представительства, стойте за Государственную думу. Ни одного дня Россия не должна оставаться без народного представительства. У вас есть способ добиваться этого.

Правительство не имеет права без согласия народного представительства ни собирать налоги с народа, ни призывать народ на военную службу. А потому теперь, когда правительство распустило Государственную думу, вы вправе ему не давать ни солдат, ни денег. Если же правительство, чтобы добыть себе средства, станет делать займы, то такие займы, заключенные без согласия народного представительства, отныне недействительны, русский народ никогда их не признает и платить по ним не будет. Итак, до созыва народного представительства не давайте ни копейки в казну, ни одного солдата в армию. Будьте тверды в своем отказе, стойте за свое право все, как один человек. Перед единой и непреклонной волей народа никакая сила устоять не может. Граждане! В этой вынужденной и неизбежной борьбе ваши выборные будут с вами».

И разгон Думы, и выпущенное ею «Выборгское воззвание», и суд над подписавшими воззвание 167 депутатами (из которых 100 были кадетами), и заключение в крепость депутатов во главе с председателем Думы С. А. Муромцевым – все это углубляло раскол и восстанавливало против государства даже тех, кто был его опорой. Ведь среди осужденных был «цвет нации», представители старинных дворянских и даже княжеских родов⁶.

В сентябре 1906 г. кадеты отказались от требований Выборгского воззвания и пошли на выборы во II Государственную думу под очень умеренными лозунгами. Они получили 98 депутатских мандатов (вместо 179 в I Госдуме), но председателем Госдумы опять был выбран член ЦК кадетов (Ф. А. Головин). В III Думу кадеты провели только 54 депутата, а в следующую Думу – 59.

Партия народной свободы была реформистской и стремилась предотвратить революцию. Член ЦК партии кадетов Н. А. Гредескул писал 5 июня 1906 г.: «Наша цель – исчерпать все мирные средства, во-первых, потому, что если мирный исход возможен, то мы не должны его упустить, а во-вторых, если он невозможен, то в этом надо вполне и до конца убедить народ до самого последнего мужика».

Эта партия поначалу была «антибуржуазной» и, как говорили в 1905 г. сами кадеты, «не имела противников слева» (а слева от нее были и эсеры, и большевики). Правда, напуганные декабрем 1905 г., кадеты отмежевались от революционного подхода и ограничили себя «конституционализмом».

Идея конституционализма была изложена уже в первых программных документах Союза освобождения. В декларации его конференции сказано: «Считая политическую свободу даже в самых ее минимальных пределах совершенно несовместимой с абсолютным характером русской монархии, Союз будет добиваться прежде всего уничтожения самодержавия и установления в России конституционного режима».

Кадеты разрабатывали два проекта конституции – «проект Струве» и «проект Муромцева», которые обсуждались с виднейшими западными правоведами, включая М. Вебера. Более умеренный, напоминающий германскую конституционную систему, проект Муромцева был «в принципе» принят земским съездом в июле 1905 г. и опубликован в газете «Русские ведомости» вместе с проектом избирательного закона.

Какой была модель государственности России в представлении кадетов? Установки их историк Т. Н. Грановский выразил так: «Запад кровавым потом выработал свою историю, плод ее нам достается почти даром, какое же право не любить его?»

Лидер партии кадетов П. Н. Милюков в 1906 г. дал С. Ю. Витте совет: не пытаться принять «русскую конституцию», а перевести бельгийскую или болгарскую и сделать «основным законом Российской империи». Он же высоко ценил империалистическую политику Англии: «Завидно становится, когда читаешь о культурных методах английской колониальной политики, умеющей добиваться скрепления частей цивилизованными, современными средствами». Эту же позицию в отношении национально-государственного устройства России занимал П. Б. Струве: «Идеалом, к которому должна стремиться в России русская национальность, по моему глубокому убеждению, может быть лишь такая органическая гегемония, какую утвердил за собой англосаксонский элемент в Соединенных Штатах Северной Америки и в Британской империи»²¹.

Либеральный проект расколол российское общество на непримиримые части. В начале XX века «опыт превращения России в Англию» не удался – помешали монархия и консерваторы, а затем Октябрьская революция.

Кратко отметим одну сторону конституционализма кадетов, которая выяснилась сразу после обнародования их программы, – несовместимость их конституционализма со сложившимся в России типом сосуществования народов. Беря за идеал государственного и общественного устройства Запад, либералы заведомо принимали перспективу разрушения России как многонациональной евразийской державы. Таким образом, в случае их успеха (как это и случилось в феврале 1917 г.) их программа обрекала Россию на катастрофу, за которой должен был последовать неминуемый откат, реставрация, уничтожающая тогдашних носителей западнического либерализма. Тот факт, что кадеты этого не предвидели, говорил о серьезном дефекте структуры их социального знания.

Но главное – социальная программа кадетов. Ядром ее была аграрная программа. Вокруг нее в партии шли острые дебаты (о них оставил воспоминания В. И. Вернадский). По аграрному вопросу в среде кадетов шло размежевание на «правых» и «левых». В начале 1906 г. на 2-м съезде партии была образована Аграрная комиссия, в состав которой вошел и Вернадский (в «левую» группу). И в этой комиссии, став в июне 1917 г. председателем Сельскохозяйственного ученого комитета Министерства земледелия, Вернадский отстаивал как первый принцип аграрной политики идею социальной справедливости – «как она претворилась в народное сознание или создана вековой народной идеологией»²². Однако левые кадеты, разумеется, не определяли общую линию партии.

В I Думе кадеты предлагали отчуждение и продажу крестьянам сравнительно небольшой части помещичьих земель – тех, которые обрабатывались без привлечения наемного труда и имели урожайность ниже, чем у окрестных крестьян. Целью было постепенное создание слоя фермеров. Во II Думе кадеты, не изменяя целей своей программы, выдвинули «проект 42-х», согласно которому отчуждаемые у помещиков земли поступали в государственный фонд и отдавались крестьянам не в собственность, а в пользование. То есть они предлагали частичную национализацию земли.

Именно трагическая несовместимость этой программы с чаяниями и культурой российского общества стала объектом важного исследования Вебера и много дала ему для понимания современного капитализма и традиционного общества. Кадеты как носители идеалов либерального капитализма вошли в неразрешимое противоречие с традиционным обществом России – и по ходу событий все отчетливее это сознавали. Но уже не могли вырваться из своего «коридора».

Видный правый либеральный деятель Е. Трубецкой писал в 1911 г. в газете «Русская мысль»²³: «В других странах наиболее утопическими справедливо признаются наиболее крайние проекты преобразований общественных и политических. У нас наоборот: чем проект умереннее, тем он утопичнее, неосуществимее. При данных исторических условиях, например, у нас легче, возможнее осуществить “неограниченное народное самодержавие”, чем манифест 17 октября. Уродливый по существу проект “передачи всей земли народу” безо всякого вознаграждения землевладельцев менее утопичен, т. е. легче осуществим, нежели умеренно-радикальный проект “принудительного отчуждения за справедливое вознаграждение”».

Кадеты считали, что политическая реформа позволит провести и главную социальную реформу – аграрную. И как будто политические требования кадетов совпадали с крестьянскими – и те, и другие поддерживали идею всеобщего избирательного права. Но Вебер считал, что эти взгляды кадетов ошибочны, потому что крестьяне исходят из совсем иного основания: в их глазах всякие ограничения избирательного права противоречат традиции русской общины, в которой каждый землепользователь имел право голоса. Но, как пишет Вебер, «ни из чего не видно, что крестьянство симпатизирует идеалу личной свободы в западноевропейском духе. Гораздо больше шансов, что случится прямо противоположное. Потому что весь образ жизни в сельской России определяется институтом полевой общины».

Признавая, что кадеты являются истинными западниками (из чего и вытекают их ошибочные надежды), Вебер вскользь отмечает, что сам идеал свободы кадетов в глубине своей отличен от либерального западного идеала. У кадетов он вытекает из идеала справедливости, который имеет у них абсолютный приоритет и вдохновлен верой в этически-религиозную оригинальность политической миссии русского народа. Это, по словам Вебера, есть «этически ориентированная демократия», которая отрицает «этику успеха» и не признает ценность чего бы то ни было этически нейтрального. Иными словами, и кадеты в глубине своей исходили из идеала традиционного, а не западного общества.

Изложим здесь рассуждения Вебера, как их представил видный исследователь его трудов – философ и социолог Ю.Н. Давыдов. Он пишет: «Анализ сознания и практических устремлений всех общественно-политических сил, так или иначе вовлеченных в революционные события 1905–1906 гг. – интеллигенции, инициировавшей революцию и игравшей в ней наиболее активную роль, крестьянства, тонкого слоя собственно “буржуазии”, малочисленного рабочего класса и аморфной городской “мелкой буржуазии” – привел Вебера к заключению, что “массы”, которым всеобщее избирательное право “всучило” бы власть, не будут действовать в духе либеральной буржуазно-демократической программы…

Более того, согласно веберовскому убеждению, есть все основания полагать, что “массам” будут импонировать требования, в основе которых лежат интересы, диаметрально противоположные главной идее конституционных демократов, “по поводу” которой, собственно, и образовалась эта партия, – идее “прав человека”»²⁴.

Таким образом, парадоксальность положения кадетов в России была в том, что хотя они имели успех на выборах и, казалось бы, нашли своего избирателя, это был, по выражению Вебера, «чужой избиратель», а вовсе не реальная социальная база кадетов. Он, по словам Вебера, чужд им культурно и в дальнейшем политическом развитии постарается от них избавиться, с тем чтобы преследовать собственные интересы и идеалы, которые не имеют ничего общего с основными буржуазно-демократическими концепциями субъективной свободы, индивидуальной собственности и индивидуальных прав человека.

И это поняли все в России. В 1911 г., когда Столыпин провел один законопроект в обход Основных законов, Марков (лидер правых в Думе) издевался над кадетами: «Вы, гг. конституционалисты, вы не должны забывать, что вы опираетесь только на бумажный закон, и за вами нет никакой силы».

Причем силы не было ни для того, чтобы выступить против реакции справа, ни против революции слева. Е. Трубецкой посвятил этому статью под названием «Над разбитым корытом». Он писал: «Нас губит слабое, зачаточное пока развитие тех средних слоев общества, которые могли бы послужить проводниками правовых идей в жизнь».

Сегодня это покажется странным, но либеральные интеллигенты-кадеты, даже из марксистов, обвиняли социализм (тогда представленный социал-демократами), именно в «буржуазности». Показательна позиция С. Н. Булгакова. Он, которого ранее Плеханов назвал «надеждой русского марксизма», к 1907 г. вобрал в своей философии главные и, казалось бы, взаимоисключающие части мышления русской интеллигенции – либерализм, консерватизм и прогрессизм. Позже, в 1917 г., в своей работе «Христианство и социализм» Булгаков посвятил целый раздел именно критике «буржуазности» социализма: «Он сам с головы до ног пропитан ядом того самого капитализма, с которым борется духовно, он есть капитализм навыворот». Впрочем, далее он пишет о социализме: «Если он грешит, то, конечно, не тем, что он отрицает капитализм, а тем, что он отрицает его недостаточно радикально, сам духовно пребывая еще в капитализме».

Кадеты активно участвовали в дебатах о политике в области образования. Эта политика стала регрессивной. Даже то, что шло с Запада, в силу несоответствия русской культуре приобретало черты архаизации. Николай II был одержим идеей учредить в России типичную школу «двух коридоров», что позволит сократить прием в университеты (подробнее об этом – в главе 7). Это стало одной из причин неприязни к нему со стороны интеллигенции.

Этот конфликт с интеллигенцией после 1906 г. стал быстро углубляться. Во время студенческих волнений в 1910 г. Столыпин попытался обязать профессуру сотрудничать с полицией, чем нанес тяжелый удар по «кадетскому» университету. Со своих постов подали в отставку ректор и проректор Московского университета, и их вообще уволили с должности профессора. В знак солидарности в отставку подали 130 профессоров и преподавателей, включая К. А. Тимирязева, В.И. Вернадского, П. Н. Лебедева и С. А. Чаплыгина.

Надо еще вспомнить важную мысль Г. Флоровского: именно марксизм пробудил в России начала XX века тягу к религиозной философии. Ибо как Флоровский писал: «Именно марксизм повлиял на поворот религиозных исканий у нас в сторону православия. Из марксизма вышли Булгаков, Бердяев, Франк, Струве. …Все это были симптомы какого-то сдвига в глубинах». В свое время марксистами были не только религиозные искатели, но даже и такие правые лидеры кадетов, как П. Струве и А. Изгоев.

Важным элементом политической системы было духовенство. С. Н. Булгаков, в то время уже видный религиозный философ, так пишет в 1907 г. о состоянии духовного сословия: «Совершенно новым в этих выборах было принудительное участие в них духовенства, причем оно было заранее пристегнуто властью к “правому” блоку и все время находилось под надзором и под воздействием архиерея…И пусть ответственность за грех, который совершен был у избирательных урн рукой духовенства, падет на инспираторов этого низкого замысла, этого вопиющего насилия…Последствия этого сатанинского замысла – сделать духовенство орудием выборов правительственных кандидатов – будут неисчислимы, ибо духовенству предстоит еще отчитываться пред своей паствой за то, что по их спинам прошли в Государственную думу “губернатор” и иные ставленники своеобразных правых».

Для кадетов были важны связи с дворянством – сами они в основном вышли из этого сословия и земской среды. Но вызревание революции вызвало важные изменения в позициях дворянства – это очень влиятельное сословие России стало после 1905 г. антибуржуазным, но «справа». Его неприятие либерально-капиталистического строя стало фундаментальным. Правый кадет А. С. Изгоев писал в конце 1907 г.: «Среди двух правящих наших классов, бюрократии и поместного дворянства, мы напрасно стали бы искать конституционных сил. Интересы этих классов не могут быть ограждены при господстве в стране правового строя. Эти классы неспособны осуществить конституции даже в формальном ее смысле».

Кадеты оказались перед сложной дилеммой. Газета «Утро России», которая вновь стала издаваться с ноября 1909 г. на деньги крупного капитала, писала 19 мая 1910 г.: «Дворянину и буржуа нельзя уже стало вместе оставаться на плечах народа: одному из них приходится уходить».

Разрыв дворянства с буржуазией означал также крах октябристов – партии справа от кадетов. Этот разрыв был вполне четко осознан обеими сторонами. Газета «Утро России» писала, в частности: «Союз аграриев с торгово-промышленным классом был бы противоестественным». Или более красочно: «Жизнь перешагнет труп тормозившего ее сословия с тем же равнодушием, с каким вешняя вода переливает через плотину, размывая ее и прокладывая новое русло».

В этой ситуации, после поражения революции 1905–1907 г. и утраты веры в успех Столыпинской реформы, партия кадетов стала уповать на буржуазию («русских Круппов» и «крепкое мещанство»). Она предприняла большую пропагандистскую кампанию, направленную на преодоление враждебного отношения интеллигенции к буржуазии. Вели ее бывшие марксисты (авторы книги «Вехи» Струве, Бердяев, Изгоев). При этом им неизбежно пришлось отвергнуть сам идеал равенства.

Струве писал, что основанием прогрессивного общества «является всегда человеческая личность, отмеченная более высокой степенью годности». Это был сдвиг к «рыночному» и социал-дарвинистскому представлению о человеке, а значит, к разрыву с той антропологией, на которой стояло общинное мировоззрение крестьян. Струве пытался даже взывать к патриотическим чувствам интеллигенции, призывая считать поддержку развития капитализма как «национальный идеал и национальное служение», но этот рыночный патриотизм отклика не получил (да и вообще это «поле» было прочно занято правыми).

Этот поворот Струве был очень радикальным, и в поддержку ему сразу выступил Бердяев: «Скажут, Струве хочет обуржуазить Россию, привить русской интеллигенции буржуазные добродетели. И Россию необходимо “обуржуазить”, если под этим понимать призыв к социальному творчеству, переход к высшим формам хозяйства и отрицание домогательств равенства».

Предприниматели же пытались привлечь на свою сторону интеллигенцию и даже леворадикальные партии. Контакты с либералами помогали политически воспитывать торгово-промышленные круги и рассказывать им про западный либерализм. В прессе их «беседы» вызвали большой интерес в обществе, что было враждебно принято в правительственных кругах.

Но интеллигенция не видела в буржуазности импульса к «социальному творчеству», зато слишком бросалось в глаза «отрицание равенства». И заметного успеха кампания по смычке интеллигенции с буржуазией не имела. Изгоев вынужден был даже бросить интеллигенции упрек в том, что «западноевропейская буржуазия своими знаниями, энергией, честностью, трудоспособностью во много и много раз превосходит русскую, даже социалистическую интеллигенцию». Упрек интеллигенция проглотила, но в массе своей осваивать главные ценности энергичной западной буржуазии не стала.

После крестьянских волнений 1902–1907 гг. и революции либеральная элита качнулась от «народопоклонства» к «народоненавистничеству». Например, академик Веселовский, либерал и почти социалист, «один из ведущих исследователей Московского периода истории России XIV – XVII веков», так пишет в дневнике: «Еще в 1904–1906 гг. я удивлялся, как и на чем держится такое историческое недоразумение, как Российская империя. Теперь мои предсказания более чем оправдались, но мнение о народе не изменилось, т. е. не ухудшилось. Быдло осталось быдлом… Последние ветви славянской расы оказались столь же неспособными усвоить и развивать дальше европейскую культуру и выработать прочное государство, как и другие ветви, раньше впавшие в рабство. Великоросс построил Российскую империю под командой главным образом иностранных, особенно немецких, инструкторов…

Годами, мало-помалу, у меня складывалось убеждение, что русские не только культурно отсталая, но и низшая раса. …Повседневное наблюдение постоянно приводило к выводу, что иностранцы и русские смешанного происхождения даровитее, культурнее и значительно выше, как материал, для культуры»²⁵.

Во время войны кадеты поначалу отказались от оппозиционной борьбы ради единства правительства и общества. Но уже летом 1915 г. по их инициативе был создан оппозиционный Прогрессивный блок, фактическим руководителем которого стал Милюков. В этот блок вошли 236 из 422 депутатов.

Теперь кадеты выступали под патриотическими, но радикально антиправительственными лозунгами. 1 ноября 1916 г. в Думе Милюков произнес свою знаменитую речь с обвинениями в адрес правительства и двора. Он ставил риторический вопрос: «Что это – глупость или измена?» Цензура запретила эту речь публиковать, но кадеты ее издали миллионными тиражами и распространяли не только в тылу, но и в действующей армии. Она способствовала дестабилизации обстановки.

В большой части обывателей доверие к кадетам было подорвано. М. М. Пришвин, либеральный писатель и деятель, писал в дневнике 18 октября 1915 г.: «Никого не ругают в провинции больше кадетов, будто хуже нет ничего на свете кадета. Быть кадетом в провинции – это почти что быть евреем».

Кадеты перешли к тактике подрыва авторитета государственной власти, не беря на себя никакой ответственности. Фактически Прогрессивный блок согласовал эту тактику уже в 1915 году и начал подготовку к революции. Председатель Центрального военно-промышленного комитета «прогрессист» А. И. Коновалов заявил в марте 1916 г. на съезде земских и городских союзов: «Под прикрытием работы на оборону страны Всероссийские земский и городской союзы и военно-промышленные комитеты должны выделить из своей среды высший орган, который явился бы для всех них единым направляющим центром и был бы как бы штабом всех общественных сил России».

А в 16 декабря 1916 г. Коновалов открыто заявил в Государственной думе: вся Россия уже осознала, что «с существующим режимом, существующим правительством победа невозможна, что основным условием победы над внешним врагом должна быть победа над внутренним врагом».

Историк Ф. А. Гайда пишет, что политическим оружием кадетов стали «сознательная дискредитация и клевета», и лидерами партии овладело «чувство безнаказанности»: «По мере усиления ненависти к правительству постепенно слабел страх перед стихией. Сковывали лишь слабость и нерешительность, и лишь боязнь перед расправой внушала опасения»²⁶.

Он указывает важное различие в политической культуре либералов и большевиков, что было одном из факторов кадетов: «После “февральского переворота” оказалось, что они в действительности мало что умеют, а зияющие пробелы в собственных способностях могут заполнять лишь блестящими пунктами своих политических программ. Однако, в отличие от большевиков, оказавшихся в той же ситуации, либералы не пожелали учиться, будучи уверены, что и так все знают, а вся страна должна лишь внимать их указаниям».

Л. В. Успенский оставил такое описание кадетов уже в 1917 г.: «Дима Мейснер был у нас в ОСУЗе [“Организация учащихся средних учебных заведений”] представителем учащихся Петроградской стороны. С самых первых дней революции он вошел в нашу среду, обладая уже тем, чем мы в большинстве своем не обладали, – совершенно точной политической позицией. Он сразу же заявил себя и все время с большой уверенностью продолжал думать, говорить, поступать как хорошо определивший свои взгляды юный кадет. В эти дни, собственно, уже нельзя было называть кадетов “кадетами”: “ка-дэ” значило ведь “конституционный демократ”. С момента Революции смысл этих слов утратился: “конституционность” предполагала наличие монархии: какая же может быть “неконституционная республика”? Но – то ли по языковой инерции, то ли в силу смутных надежд на Учредительное собрание, которое авось да вернет в Россию монархический, на английский манер, строй, – и они сами, и окружающие продолжали именовать этих “конституционалистов” по-старому. Кадетом не без гордости считал и звал себя и Дима Мейснер.

Он был кадетом не только по настроению и верованиям. Он, как мне теперь представляется, был лично связан с Павлом Милюковым, являлся при нем чем-то вроде “адъютанта по молодежным делам”. Когда я восстанавливаю сейчас в памяти его образ, он рисуется мне стопроцентным милюковцем, одним из тех кадетских деятелей – правда, в те времена только “in sрe”, в зародыше, – у которых и во внешности, и в жестах, и в “способе держать себя с окружающими” все было пропитано “кадетизмом”. Что такое был истинный кадет? Прежде всего все они были до мозга костей интеллигентами, даже интеллектуалами: полуполитическими деятелями, полупрофессорами. Настоящий кадет выглядел, да и в глубине своей был, человеком хорошо образованным, человеком с хорошими теоретическими познаниями по части истории страны, Европы, мира… Среди них были англофилы, подобные В. Д. Набокову, и галломаны, подобные, пожалуй, Ф. И. Родичеву… Все они были несомненными западниками… Всюду – и на кафедрах университетов, и на думской трибуне – они стремились быть прежде всего “джентльменами”. Одни из них как бы подсознательно ориентировались на Кондорсе или на Тьера, другие – на английских вигов – на Питта, на Гладстона… Но при этом все они, начиная со своего идейного вождя и учителя Милюкова, оставались, если вспомнить меткое слово Александра Иванова, художника, обращенное к позднему Гоголю, “прекрасными теоретическими человеками”… Они превосходно разбирались в политике Древнего Рима, в эпохе Кромвеля, во всем, что рассказывали о прошлом их современники – историк Сеньобос или наши профессора-сеньобосы Виноградов и Платонов. Они были до предела “подкованными” во всем, что касалось прошлого – далекого и близкого. Но у них не было ни малейшего представления о реальных закономерностях современной жизни»²⁷.

Быть «прекрасными теоретическими человеками», но отвергать здравый смысл и реальность жизни большинства – конечно, не является причиной поражения большого проекта, но служит важным симптомом.

Однако надо сказать, что многие левые кадеты и близкая к ним интеллигенция признавали здравый смысл источником знания и даже одним из корней современной науки. В. И. Вернадский, ставший позже членом ЦК партии кадетов, писал в 1888 г.: «Масса народная обладает возможностью вырабатывать известные знания, понимать явления – она, как целое и живое, обладает своей сильной и чудной поэзией, своими законами, обычаями и своими знаниями. …Я сознаю, что в народных массах бессознательно идет работа, благодаря которой вырабатывается что-то новое, …что приведет к неведомым, неизвестным результатам… Вот этой работой достигается известное общественно знание, выражающееся в иных законах, иных обычаях, в иных идеалах… Я вижу, как из работы отдельных лиц, опирающихся и исходящих постоянно из познанного массами, выработалось огромное, подавляющее здание науки»²⁸.

Более того, во время формирования партии кадетов В. И. Вернадский, ставший членом ЦК этой партии, написал статью «Социализм и научная мысль», где сказано: «Социализм явился прямым и необходимым результатом роста научного мировоззрения; он представляет из себя, может быть, самую глубокую и могучую форму влияния научной мысли на ход общественной жизни, какая только наблюдалась до сих пор в истории человечества… Социализм вырос из науки и связан с ней тысячью нитей; бесспорно, он является ее детищем, и история его генезиса – в конце XVIII, в первой половине XIX столетия – полна с этой точки зрения глубочайшего интереса».

Эта часть кадетов внесла огромный вклад в строительство советского строя. Во многом благодаря им советское общество избежало катастрофы разрыва непрерывности культуры, научной картины мира и рационального мышления.

Но в целом социальная и политическая доктрина кадетов как интеллектуальной партии была неадекватна и реальности российского общества в целом, и состоянию привилегированных сословий, и представлениям социокультурных общностей, с которым кадеты вступили в коалицию, совершившую Февральскую революцию.

В. В. Шелохаев так резюмировал роль российских либералов в революции: «В 1905–1907 гг. либеральную оппозицию постигла неудача в борьбе за власть. Однако ей удалось взять временный реванш в феврале 1917 г. Но в том и в другом случаях прослеживается слабость и нерешительность либералов как в борьбе за власть с авторитаризмом, так и в борьбе за ее удержание с леворадикальными социалистическими партиями. Эта слабость и нерешительность объясняется прежде всего объективными причинами: отсутствием структурированного гражданского общества в России, недостаточной развитостью капиталистических рыночных отношений, низкой политической культурой большинства населения, стремлением в резко поляризованном обществе решать объективно назревшие проблемы не на компромиссной основе, а путем преимущественно силового решения.

Опыт революций в России заставил либеральных теоретиков и политиков пересмотреть тактику компромисса и прибегнуть, в целях удержания власти, к чрезвычайным мерам управления страной в виде единоличной генеральской диктатуры. Однако и этот опыт в период Гражданской войны 1918–1920 гг. оказался несостоятельным и был вновь пересмотрен кадетами в эмиграции. Так, сторонники милюковской «новой тактики» вынуждены были, хотя и с оговорками, признать определенное позитивное значение демократических и социальных преобразований, происшедших в России в результате октябрьского большевистского переворота»²⁹.

К моменту Октябрьской революции кадеты стали радикальной правой партией. В ночь 26 октября, уже во время штурма Зимнего дворца, был создан Комитет спасения родины и революции, в который вошли члены ЦК партий меньшевиков, эсеров и кадетов. На заседании ЦК кадетов 27 октября было принято воззвание «Ко всем гражданам». Смысл его был таков: «Мы взываем к вам: спасите Родину и Свободу». Была попытка организовать восстание юнкеров, но оно было быстро подавлено Красной гвардией и войсками Петроградского гарнизона.

Кадеты попытались бороться с советской властью, но 26 октября были закрыты их газеты «Речь» и «Современное слово», а 28 ноября декретом СНК кадеты были объявлены партией «врагов народа», а члены ее руководящих учреждений подлежали аресту и суду революционного трибунала. Недавно бывшая правящей партия перешла на нелегальное положение. Это означало конец либерально-демократического проекта в России начала XX века. С конца XX века знамя либерализма в России достойно несет либерально-демократическая партия Жириновского.

Эсеры

Социалисты-революционеры (эсеры, ПСР) – революционная социалистическая партия России. Первые их организации появились в середине 1890-х гг. Они рассматривали себя как продолжателей традиций «Народной воли» и отвергали догму марксизма обязательного прохождения через формацию капитализма. Партия была образована в 1902 г. из ряда подпольных групп, которые были остатками разгромленной в 1881 г. «Народной воли».

Эсеры считали себя наследниками революционных народников и тяготели к философии боевого действия. Один из основателей партии Н. К. Михайловский говорил другому ее видному деятелю, Н.С. Русанову: «Дюринг, обосновавший теорию справедливости на чувстве мести, здорового возмездия, гораздо больше подходит к современной русской действительности, чем Маркс, который изучает явления только объективно и не обладает достаточно боевым темпераментом, чтобы понимать условия русской политической борьбы»³⁰.

Экономический кризис 1890-х годов вновь обострил интерес концепции особого пути России к социализму и роли общинного крестьянства в революции. Теоретик эсеров В. М. Чернов в своих работах отрицал мелкобуржуазный характер трудового крестьянства и доказывал общность его интересов с рабочими. Это усилило влияние эсеров среди радикальной интеллигенции. Основой идеологии эсеров была доктрина пути к социализму народников, а в сфере теории допускалось разнообразие. Поэтому с самого начала в партии были разные течения. Будущая революция считалась «социальной», переходным вариантом между буржуазной и социалистической.

Развитие партии было отягощено тем, что ее организация происходила под контролем охранки с 1899 г. Руководил этой операцией начальник московского охранного отделения С. В. Зубатов. Через провокатора Е. Ф. Азефа он организовал и подпольную типографию эсеров, благодаря Азефу были проведены и аресты эсеров по всей России в 1903 г., а потом в Петербурге. Однако полиция не справилась с растущей партией, она возродилась и завязала связи с другими революционными левыми организациями. К 1905 г. в ее составе было более 40 комитетов и групп, объединявших около 2–2,5 тыс. чел. Социальный состав ПСР характеризовался преобладанием интеллигенции, учащихся и студентов. Лишь около 28 % ее членов были рабочими и крестьянами.

Отказавшись от разработки единой стратегической программы и согласившись с идейным плюрализмом, партия разделилась на три самостоятельных течения, между которыми непрерывно возникали разногласия. Были и расколы. Так, в 1905–1906 гг. умеренные образовали Партию народных социалистов, а леворадикальное крыло, предлагавшее усилить террор, образовало Союз социалистов-революционеров максималистов.

Во время революции 1905–1907 гг. и перед ней эсеры совершили 263 крупных террористических акта, в результате которых погибли 2 министра, 33 губернатора, 7 генералов и т. д. Осенью 1906 г. боевая организация была временно распущена и заменена летучими боевыми отрядами. Террор стал децентрализованным, в основном против чиновников среднего и низшего звена. В то время партия насчитывала 63 тыс. членов (социал-демократов всех направлений было тогда в России около 150 тыс.). Получив известность террористической деятельностью и участием в революции, она стала одной из наиболее влиятельных революционных партий. Надо уточнить: в партии эсеров «в Боевую организацию за все годы ее существования входил 91 человек, в специализированные террористические отряды – приблизительно до 300 человек. Всего в эсеровском терроре непосредственно участвовало не более 2 % членов партии»³¹.

В 1917 г. партия эсеров была самой массовой политической силой в России. Ее представители имели большое влияние в Советах и входили в состав Временного правительства, имели большой успех на выборах в Учредительное собрание. Точно оценить численность политических партий в момент революции трудно, к тому же она исключительно быстро менялась. Например, летом 1917 г. в партию эсеров записывались коллективно – на фронте целыми ротами, а дома – целыми деревнями. Социал-демократы, большевики и меньшевики, принимали в свои партии согласно уставу, принятому еще в 1903 г., – индивидуально и при условии работы в какой-то первичной организации. Понятно, что сравнение по численности столь разных партий мало что дает.

Опираясь на историческую традицию народников, эсеры ставили перед собой очевидные социальные задачи. Они были близки и кадетам, и меньшевикам (только те опирались на иную традицию – марксистскую). Резкое отличие эсеров было в радикализме и применении индивидуального террора как мобилизации масс и подрыва системы власти. Многие идеи, которые они заимствовали у народников и которые привлекали к партии эсеров массы людей (особенно крестьян и солдат), не были развиты в партийной программе. Сегодня можно сказать, что эсеры недооценили этих идей, не развили их и даже отодвинули, и так не довели свои проекты до синтеза традиции с новыми факторами. Они были на пороге великой инновации, но не переступили этот порог. Возможно, его заслонил терроризм, а также они прошли мимо важных мыслей и прорицаний Маркса.

М. М. Пришвин, чуткий наблюдатель, так сравнивал в марте 1917 г. эсеров с социал-демократами: «Эсеры малосознательны, в своем поведении подчиняются чувству, и это их приближает к стихии, где нет добра и зла. Социал-демократы происходят от немцев, от них они научились действовать с умом, с расчетом. Жестоки в мыслях, на практике они мало убивают. Эсеры, мягкие и чувствительные, пользуются террором и обдуманным убийством. Эсерство направлено больше на царизм, чем с-дечество».

Общую программу эсеров трудно сформировать – немногое соединяло три их направления. В годы революции 1905–1907 гг. основной целью эсеров было свержение самодержавия (хотя часть вышла из партии). Предполагались созыв Учредительного собрания и приход партии к власти путем демократических выборов на местах и в Учредительном собрании. Программа: ликвидация самодержавия и установление демократической республики. Переход к социализму будет происходить путем реформ. Национальное устройство – федеративное, признание за национальностями права на самоопределение. Отмена частной собственности на землю, ее превращение в общенародное достояние с запретом купли и продажи. Предполагалось введение бесплатной медицинской помощи.

Но все эти установки были невнятными. Вот «Воспоминания террориста» Б. Савинкова, исключительно активного руководителя эсеров, человека, университетски образованного, писателя. Ради чего он пролил море крови? Ни одного конструктивного утверждения, ничего, кроме мечты об Учредительном собрании. Но ведь любой здравомыслящий человек в тот момент в России мог бы задать вопрос: что же ты, Савинков, хочешь сказать в этом Учредительном собрании? Почему вы, эсеры, отвергли в Учредительном собрании в январе 1918 года декреты советской власти, которые были одобрены подавляющим большинством?

При этом эсеры активно участвовали в создании многих профсоюзов, например: Всероссийского железнодорожного союза, Почтово-телеграфного союза, Союза учителей и др. Они имели преобладающее влияние среди рабочих ряда крупнейших петербургских и московских заводов. При поддержке эсеров были собраны Всероссийский крестьянский союз и Трудовая группа в Думе. Во II Думе была фракция эсеров из 37 депутатов, а под их аграрным проектом подписались 104 депутата. В 1906 г. эсеры призвали крестьянство к бойкоту Столыпинской аграрной реформы, а затем бойкотировать и хозяев хуторов и отрубов.

После поражения революции 1905–1907 гг. вследствие массовых арестов, разочарования и эмиграции численность партии резко сократилась. Рост ее рядов возобновился с рабочим движением на крупных предприятиях в 1914 г. После Февральской революции эсеры вошли в первый состав Исполкома Петросовета.

В ПСР оформились правое крыло (газета «Воля народа») и левое крыло (газета «Знамя труда»). Правые эсеры считали, что в России еще нет предпосылок социализма и их задача – демократизация в коалиции с либеральной буржуазией и интеллигенцией (с кадетами). Левые эсеры считали возможным переход к социализму при условии скорой мировой революции. Они отрицали блокирование с кадетами и поддерживали идею однородного социалистического правительства. Эсеры-центристы выдвинули теорию «народно-трудовой» революции, устанавливающей капитализм, но создающей предпосылки социализма.

ПСР официально заявляла о поддержке Советов, но не как органов власти, а как классовой организации трудящихся масс, отстаивающей их интересы и контролирующей Временное правительство. Партия эсеров не смогла выработать общую платформу по вопросу об отношении к войне. Правые эсеры признавали необходимость до окончания войны быть союзниками Антанты, а левые эсеры отвергали эту позицию. По мере ухудшения положения России и обострения политического кризиса эсеры-интернационалисты находили все больше сторонников.

Левое крыло ПСР выступало против поддержки Временного правительства, участвуя в антиправительственных выступлениях на улицах Петрограда, а правые эсеры и центристы одобряли вступление Керенского и Чернова во Временное правительство. Эсеры входили в состав трех коалиционных правительств (Керенский, Чернов, Авксентьев и Маслов).

В начале августа 1917 г. численность партии составляла около миллиона человек. Газета «Дело Народа» с июня 1917 г. была одной из самых крупных российских газет (тираж до 300 тыс. экземпляров). Осенью 1917 г. усилились разногласия: правые эсеры выступали за продолжение коалиции с кадетами, а Чернов доказывал, что так партия потеряет популярность. Но большинство членов ЦК в конце сентября поддержало тактику коалиции.

Октябрьскую революцию партия эсеров восприняла как «преступный акт и узурпацию власти», и левые эсеры были исключены из партии. В то же время из партии исключили крайне правую группу эсеров-оборонцев. Это был глубокий раскол.

В ноябре 1917 г. был созван I съезд левых эсеров, который учредил Партию левых социалистов-революционеров (интернационалистов), которая вошла в коалицию с большевиками. Их лидеры предполагали, что эта партия будет представлять крестьянство, но состав этой роли не соответствовал. На II съезде в апреле 1918 г. делегатами были не крестьяне, а революционная молодежь, многие, прошедшие тюрьму и каторгу, в основном рабочие и студенты, без законченного образования. На III съезде (28 июня – 1 июля 1918 г.) было делегатов от 58 тыс. левых эсеров, а всего в партии было около 300 тыс. Программа была неопределенная, действия быстрые и нередко авантюрные (террор, провокации, попытка восстания в Москве 6 июля). После столкновения с большевиками из партии стали уходить³².

В начале июня 1918 г., опираясь на поддержку восставшего Чехословацкого корпуса, эсеры (ПСР) объявили войну советской власти. Они образовали Комитет членов Учредительного собрания (КОМУЧ), который объявил себя верховной властью в России, а затем начал мобилизацию в армию («Народную», а в Сибири формировалась «Сибирская армия»). Вот заявление Чернова об этом решении: «В этих условиях в июне 1918 г. Поволжский областной комитет ПСР [партии социалистов-революционеров] заключил с уральским казачьим войском союз для ликвидации большевистской диктатуры и провозглашения власти Учредительного собрания в Поволжье и Приуралье. Центральный комитет ПСР… этот союзный договор утвердил»³³.

В сентябре в Уфе эсеры учредили Временное Всероссийское правительство (Директорию), но 9 октября 1918 г. из-за наступления красных оно перебралось в Омск. 13 октября в Омск прибыл Колчак и 18 ноября произвел переворот и стал Верховным правителем. Правительство Колчака развернуло репрессии против эсеров. Директория была арестована, часть депутатов-«учредиловцев» была выслана за границу, а часть расстреляна по приказу Колчака.

В целом в ходе Октябрьской революции и Гражданской войны эсеры потерпели поражение в борьбе с большевиками. К началу 1921 г. ЦК ПСР прекратил свою деятельность. Летом 1922 г. в Москве прошел процесс над эсерами, обвиненными в организации терактов в 1918 г. 12 человек, в том числе 8 членов ЦК, были приговорены к расстрелу условно (приговор был бы приведен в исполнение, если эсеры продолжат вооруженную борьбу против советской власти). Этот приговор был заменен 5-летним тюремным заключением и 3-летней ссылкой. В 1923 г. в Москве был проведен Всероссийский съезд бывших членов ПСР, принявший решение о роспуске партии.

Предыстория Февральской революции

Когда нынешние идеологи ассоциируют русскую революцию исключительно с большевиками, они обнаруживают, в лучшем случае, наивное невежество. Призрак революции бродил по России еще до декабристов – и не исчезал.

Европейское образование принесло в Россию новые понятия, выработанные Просвещением. Наложившись на православную культуру, эти идеи толкнули исторический ход событий в России в совсем иной «коридор», нежели на Западе. В кратчайший период в среде образованной молодежи соединились идеи православного гуманизма и братства людей с национальной идеей России. Возник росток современного светского и гуманистического российского мировоззрения с сильной революционной компонентой.

Надо вчитаться в стихи, написанные совсем юным А. С. Пушкиным в 1818 г.:

 
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!
 

А. Радищев сострадал угнетенным и возмущался несправедливостью, он говорил эпическим языком традиции. Пушкин же дал язык и новый понятийный аппарат. Философ В. В. Розанов сказал, что российскую монархию убила классическая русская литература. Это гипербола, но в ней есть зерно истины.

В 1823 г. Пушкин пишет стихотворение («Деревня»), в котором уже виден вектор социального проекта, ставится вопрос об изменении самого типа российского общества:

 
Не видя слез, не внемля стона,
На пагубу людей избранное судьбой,
Здесь барство дикое, без чувства, без закона,
Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца.
…………………………………………….
Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный
И рабство, падшее по манию царя,
И над отечеством свободы просвещенной
Взойдет ли наконец прекрасная заря?
 

И это не юношеский романтизм. Эти стихи отражают состояние умов целой социокультурной группы, влияние которой так и росло до 1917 года. М. А. Бакунин, давая отповедь на серию статей Ф. Энгельса о реакционном характере русского народа и крестьян (в сравнении с «революционными немцами»), пишет в книге «Кнуто-германская империя и социальная революция»: «С 1818 по 1825 год мы видели, как несколько сот дворян, цвет дворянства, принадлежащего к наиболее образованному и богатому классу, подготовили заговор, серьезно угрожавший императорскому деспотизму, …основываясь …на полном освобождении крестьян с наделением их землею. С тех пор не было в России ни одного заговора, в котором бы не участвовала дворянская молодежь, часто очень богатая. С другой стороны, все знают, что по преимуществу сыновья наших священников, студенты академий и семинарий составляют в России священную фалангу революционной социалистической партии…

Можете ли вы вообразить себе немецкого бюрократа или же офицера немецкой армии, которые были бы способны составить заговор и восстать за свободу, за освобождение народов? Несомненно, нет… Ну, а бюрократия русская и русские офицеры насчитывают в своих рядах многих заговорщиков, борющихся за благо народа… И я повторяю, большое счастье для русского народа, что он не проникся этой цивилизацией точно так же, как не проникся и цивилизацией монголов».

Кризис в России начала XX века был вызван очередной волной модернизации. В конце XIX века Россия переживала развитие промышленности по образцам западного капитализма. Но это развитие происходило в иных культурных и социальных условиях, нежели на Западе, так что накопившиеся противоречия подвели к революции с иными «действующими лицами». Главные «действующие лица» имели ясно выраженную антибуржуазную и антилиберальную направленность. Не разглядев этого, власти и революционеры наломали дров.

С конца XIX века быстрая утрата легитимности власти в России стала все более очевидной. Революционеры разных направлений (кроме социал-демократов) стали широко использовать террор, и красноречивым симптомом болезни государства был тот факт, что реакция общества была чуть ли не благожелательной. По делу Веры Засулич, совершившей покушение на петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, суд присяжных вынес вердикт: «Не виновна».

Те культурные силы, которые стремились поддержать легитимность традиционных форм Российского государства (славянофилы в конце XIX века, «черносотенцы» после революции 1905 г.), были дискредитированы в общественном сознании образованного слоя и оттеснены на обочину. Напротив, убеждение в праведности государства стало подрываться с нарастающей интенсивностью. Возник фатальный резонанс между делами подрывающих государственность сил и действиями самого государства. Разумные, примирительные и даже прогрессивные дела царского правительства стали нередко судиться двойным стандартом, искаженно восприниматься в общественном сознании и ухудшать положение. Александр II, осторожно и успешно проведший труднейшую реформу по отмене крепостного права, был убит народовольцами.

Имевшими большой авторитет западниками в общественном мнении интеллигенции и городского среднего класса был создан ряд «светлых мифов» о Западе и одновременно ряд «черных мифов» о России. Все более широкими становились контакты русской интеллигенции с Западом, где с конца первой трети XIX века в общественном мнении стала господствовать русофобия – представление Российской империи как деспотической тирании, душительницы всякой мысли и свободы. В этой установке удивительным образом совпадали идеологические противники – и консерваторы, и либералы, а потом и марксисты Запада. Такое представление о России «импортировалось» на родину, где благожелательно перепечатывали и комментировали модную на Западе книгу французского маркиза де Кюстина, в которой он дал примитивную карикатуру на государственное устройство России.

В условиях кризиса легитимности выбор линии поведения власти всегда становится очень сложной проблемой: общество реагирует по принципу «всякое лыко в строку». Не смогла стать арбитром в нарастающем расколе общества и власти Церковь. Характер ее участия в политической жизни лишь уменьшил ее авторитет, что нанесло еще больший ущерб легитимности самодержавия. В свою очередь, правительство на крестьянские волнения 1902–1903 гг. ответило репрессиями и вновь введением телесных наказаний для крестьян. Тайная полиция построила небывалую в истории систему провокаций, санкционируя (через Азефа) широкий террор против государственных чиновников даже очень высокого ранга. Разоблачение таких фактов подрывало сами основы государства и права.

Видный деятель земства Д. Н. Шипов считал даже, что революция стала необходимой для возрождения общества, и чем скорее она произойдет, тем менее разрушительной станет. И так думал не только либерал Шипов. В июне 1905 г. в Петербурге прошло совещание 26 губернских предводителей дворянства, которое поддержало требования земцев о проведении конституционных реформ. В записке, поданной царю, содержалась такая мысль: «Роковое стечение обстоятельств таково, что, если бы удалось силою отсрочить революцию, не устранив ее причин, каждый месяц такой отсрочки отозвался бы в грядущем несоразмерным усилением ее кровавой беспощадности и безумной свирепости»³⁴.

Расстрел 9 января 1905 г. («Кровавое воскресенье») сломал хрупкое равновесие – возник кризис, завершившийся первой русской революцией с массовым насилием над крестьянством. Вся структура представлений, восприятий и логики состояния общества и государства, которая привела к Кровавому воскресенью, крайне важна для понимания хода развития русской революции. К сожалению, наше образование обходит стороной это сложное явление.

Р. Ш. Ганелин приводит такие эпизоды. Вечером 8 января группа писателей и либералов (среди них Горький) пришла к сановникам, пытаясь предотвратить кровопролитие. В ночь на 11 января арестовали: «Полиция усмотрела в депутации временное правительство». Позже директор Департамента полиции говорил: «Да, конечно, теперь над этим смеются и вышучивают, а могло кончиться иначе, и мы не были бы далеки от истинных предположений».

Через 10 дней после расстрела царь принял «депутацию» рабочих. По словам Витте, их удалось «взять лишь нахрапом» (жандармами). Их переодели, запретили переговариваться и привезли к царю, и он им прочитал по бумажке речь, сказав, что «мятежною толпою заявлять мне о своих нуждах преступно», и закончил так: «Я верю в честные чувства рабочих людей и их непоколебимую преданность их мне, а потому прощаю им вину их». На заседании Комитета министров было сказано, что вся эта затея имела обратный эффект.

До такой степени дошла некоммуникабельность власти, что она стала говорить на языке провокаций и насилия. Причина – отсутствие адекватных показателей и критериев для представления мыслей населения. В июле 1904 г. царь сказал саратовскому губернатору Столыпину: «Если б интеллигенты знали, с каким энтузиазмом меня принимает народ, они так бы и присели». Неадекватной была у царя и оценка последствий Кровавого воскресенья. Директор Департамента полиции А. А. Лопухин записал: «Жестокая решительность военных начальников и покорность войск, проявленные в этот день, вполне укрепили в нем уверенность в безопасности и его лично, и престола». Власть не располагала службами, способными обеспечить государство достоверным знанием о состоянии общества.

По Европе ходили Призраки, они молчали, но все-таки как-то передавали людям главные вопросы – и люди вглядывались в реальность, искали ответы и действовали. Так прошел Призрак отца Гамлета, а в новейшей истории целый век бродил Призрак коммунизма. А нас целый век вела русская классическая литература, ставила перед нами не только главные, но и последние вопросы. Но литература оперирует художественными образами, а государству и обществу требуется достоверное знание. Его не было.

После 1905 г. созревание революции резко ускорилось, хотя скрылось в подполье. Возникло общее ощущение нарастающего духовного неблагополучия в «верхах». Там «завелась гниль», а для идеократического государства, вся легитимность которого стоит на авторитете, это может стать смертельной болезнью.

Государство в царской России было идеократическим (а не либеральным), а общество не атомизированным (структурировано общинами, а не индивидами). Движение атомизированного «человеческого материала» поддается описанию и прогнозированию, как движение атомов идеального газа в классической термодинамике. Солидарные же общественные структуры, в которых идут нелинейные процессы самоорганизации, во многом непредсказуемы.

Это – яркое выражение свойства той государственности, которая возникает в традиционном обществе: постепенная утрата легитимности может доходить до такой стадии, когда все защитные силы «организма государства» иссякают полностью, моментально и как бы необъяснимо. Отдельные подсистемы государства при этом выглядят здоровыми и даже мощными – но в момент кризиса оказываются абсолютно недееспособными. Утрата согласия подданных на продолжение власти лишает ее и силы.

Проблема заключается в том, что в определенные исторические периоды модернизация становится абсолютно необходимой, но, когда режим на нее решается и начинает вводить «прогрессивные изменения», вся система власти неизбежно дестабилизируется. И в этот момент неустойчивого равновесия самые различные заинтересованные в изменениях политические силы (включая криминальные) могут сломать старый порядок.

Именно этот процесс происходил в России в начале XX века и в СССР в конце XX века. Поэт и мыслитель Ф. И. Тютчев писал 28 сентября 1857 г.: «В истории человеческих обществ существует роковой закон, который почти никогда не изменял себе. Великие кризисы, великие кары наступают обычно не тогда, когда беззаконие доведено до предела, когда оно царствует и управляет во всеоружии силы и бесстыдства. Нет, взрыв разражается по большей части при первой робкой попытке возврата к добру, при первом искреннем, быть может, но неуверенном и несмелом поползновении к необходимому исправлению. Тогда-то Людовики Шестнадцатые и расплачиваются за Людовиков Пятнадцатых и Людовиков Четырнадцатых».

В том-то и заключался порочный круг, в который загнала Россию монархия: если не проводить модернизацию, Россию сожрет Запад, а если идти на модернизацию, монархия сама так подрывает свою базу, что Россию может сожрать Запад. Ни сил, ни воли на то, чтобы овладеть кризисом модернизации, монархический режим не имел (как, скажем заранее, и советский в конце 80-х годов). И в момент неустойчивого равновесия Запад «помог» этот режим сбросить. Но в тот момент расчет был, конечно, на то, что вместо царя у власти встанет прозападный либеральный режим.

Но вызревание этой катастрофы было долгим и тяжелым – и дошло до порога.

М.М. Пришвин 3 апреля 1917 г. записал в дневнике такую мысль: «Творчество порядка и законности совершается народом через своих избранников. Таким избранником был у нас царь, который в религиозном освящении творческого акта рождения народного закона есть помазанник божий. Этот царь Николай прежде всего сам перестал верить в себя как божьего помазанника, и недостающую ему веру он занял у Распутина, который и захватил власть и втоптал ее в грязь. Распутин, хлыст, – символ разложения церкви и царь Николай – символ разложения государства – соединились в одно для погибели старого порядка».

Манифест от 17 октября 1905 г. и обещания свобод не могли быть восприняты основной массой русских людей иначе, как издевательство: массовые порки крестьян (иногда поголовно целых деревень) начались сразу вслед за принятием закона, отменяющего телесные наказания крестьян (11 августа 1904 г.). Казни крестьян без суда, зачастую даже без установления фамилии, так что казненных хоронили как «бесфамильных», вошли в практику как раз после Манифеста.

В том же году помещики Дона обратились к министру внутренних дел с петицией против репрессий, говоря о карателях: «Они разъярили всю Россию, заполнили тюрьмы невиновными, арестовали учителей, оставив детей без школьного обучения… Потерпев постыдное поражение в войне с Японией, они сейчас мучают беспомощных крестьян. Каждый полицейский сечет крестьян, и из-за этих ублюдков наша жизнь, жизнь мирных дворян, стала невыносимой».

Согласившись на допущение ограниченных гражданских свобод с выборами первого сословного парламента (I Государственной думы), даже при очень урезанных избирательных правах, правительство не смогло вести с Думой диалог. Выборы были неравными и многоступенчатыми (для крестьян четырехступенчатыми), и их бойкотировали большевики, эсеры и многие крестьянские и национальные партии. Тем не менее около 30 % депутатов (из 450) были крестьянами и рабочими – намного больше, чем в парламентах других европейских стран⁷. На выборы оказала влияние культурная среда России, и уже первая Дума несла в себе не только парламентское, но и соборное начало. Царское правительство распустило первую Думу всего через 72 дня работы (с 27 апреля 1906 года).

Но этот «ручеек» уже размыл плотину самодержавия. И разгон Думы, и выпущенное ею «Выборгское воззвание», и суд над подписавшими воззвание 167 депутатами (из которых 100 были кадетами – членами партии самых умеренных либеральных реформ), и заключение в крепость депутатов во главе с председателем Думы С. А. Муромцевым – все это углубляло раскол и восстанавливало против государства даже тех, кто был его опорой. Ведь среди осужденных был «цвет нации», представители старинных дворянских и даже княжеских родов.

В целом государство не овладело ходом событий, а было загнано, возможно, в худший коридор. Была начата очень рискованная реформа по разрушению крестьянской общины через приватизацию земли, не затрагивавшую помещичьего землевладения. Расчет на то, что конкуренция разорит «слабых» и создаст слой сельской буржуазии как оплота государства, не оправдался. Реформа лишь ухудшила и экономическую, и политическую ситуацию. П.А. Столыпин был убит, причем утвердилось общее мнение, что этому способствовала охранка.

Наличием этих порочных кругов Вебер объясняет, в частности, маниакальную вражду самодержавия к земству как институту управления – а значит, к значительной части дворянства и интеллигенции. Самодержавие в попытках остановить революцию вынуждено подавлять своих естественных союзников. Дав урезанную, выхолощенную конституцию (Манифест 17 октября), самодержавие стало ее заложником и потеряло свою силу, не приобретя ничего взамен. Отныне оно могло только ухудшать ситуацию, но не имело возможности ее улучшить. «Оно не в состоянии предпринять попытку разрешения какой угодно большой социальной проблемы, не нанося себе при этом смертельный удар», – писал Вебер.

Дума II созыва работала с 20 февраля по 3 июня 1907 года (одну сессию). 1 июня премьер-министр Столыпин обвинил 55 депутатов в заговоре против царской семьи, это была крупная провокация. Дума была распущена указом Николая II (это вошло в историю как Третьеиюньский переворот). После разгона II Думы новый избирательный закон сильно урезал представительство крестьян и рабочих.

Кратко отметим, что важным фактором вызревания революции 1917 г. была большая и рискованная «реформа Столыпина». Это был консервативный проект с целью сохранить монархию и сословное общество. После реформы 1861 г. поместное дворянство постепенно распродавало свои земли – трудовое хозяйство общинного крестьянства было эффективнее.

А. В. Чаянов пишет: «В России в период начиная с освобождения крестьян (1861 г.) и до революции 1917 г. в аграрном секторе рядом с крупным капиталистическим хозяйством существовало крестьянское семейное хозяйство, что и привело к разрушению первого, ибо малоземельные крестьяне платили за землю больше, чем давала рента капиталистического сельского хозяйства, что неизбежно вело к распродаже крупной земельной собственности крестьянам…

Наоборот, экономическая история, например, Англии дает нам примеры, когда крупное капиталистическое хозяйство… оказывается способным реализовать исключительные ренты и платить за землю выше трудового хозяйства, разлагая и уничтожая последнее»³⁵.

Историк крестьянства В. П. Данилов пишет, что самым важным конфликтом Думы с правительством был «отказ второй Государственной думы утвердить столыпинский указ от 9 ноября 1906 г., что и привело к ее разгону. Чтобы утвердить, наконец, этот указ, потребовался “третьеиюньский” (1907 г.) государственный переворот и избрание новой, послушной правительству, Думы, где голоса крестьянских представителей почти не были слышны».

История этой реформы хорошо изучена и представлена в литературе³⁶. Здесь возьмем фрагмент статьи Данилова: «Вспыхнувшая вдруг ненависть к общине и смена по отношению к ней охранительной политики на разрушительную были вызваны заботой не о будущем процветании России, а о сохранении помещичьего землевладения, поскольку в 1902–1906 гг. община проявила себя в качестве организации массовых антипомещичьих выступлений…

Реформа была призвана произвести расчистку крестьянских земель от “слабых” в пользу “сильных”, решить, наконец, задачи первоначального накопления в деревне, причем решить уже радикальными средствами, прямым разрушением общины.

Такая оценка Столыпинской реформы в советской историографии обычно связывалась с ленинской позицией… Между тем, заглянув в произведения кадетских авторов-ученых (например, А. А. Кауфмана) или политиков (например, П. Н. Милюкова), мы обнаружим буквальное совпадение отрицательных оценок как социальных целей реформы, так и методов ее осуществления, есть все основания говорить, что в общественном мнении России преобладало отрицательное отношение к Столыпинской аграрной реформе. Крестьянством же реформа воспринималась как насилие. Свидетельств этому очень много и в виде крестьянских жалоб или обращений в прессу, и в виде прямых протестов, вплоть до мятежей…

Административно-принудительные меры осуществления реформы только ускоряли революционный взрыв, а ее массовый социальный продукт явился той силой, которая сыграла активную роль в 1917–1918 гг.»³⁷.

Реформа Столыпина – действительно ключевой проект, который не только необратимо запустил маховик революции, но и стал предметом изучения и обсуждения уже более 100 лет. Официальная советская история обходила ряд важных сторон этого предмета, как и много других проблем революции. Но сегодня, возвращаясь к противоречиям и тяжелым конфликтам, всем бы был полезен системный анализ реформы Столыпина. К сожалению, уже идеологическая машина команды Горбачева превратила историю этого проекта в миф как инструмента манипуляции сознания советского, а потом и российского общества. Поэтому здесь помещаем несколько фрагментов из статьи 1991 г. одного из ведущих историков-аграриев, академика И. Д. Ковальченко. Вот эти короткие утверждения:

«Целый ряд аспектов в истории реформы не получил надлежащего и обоснованного освещения. Чаще всего Столыпинская реформа рассматривается как таковая, без учета того, что в России буржуазное аграрное развитие шло двумя путями – буржуазно-помещичьим и буржуазно-крестьянским, и реформа, направленная на утверждение первого из этих путей, была вслед за революцией 1905–1907 гг. кульминационным моментом в борьбе за утверждение того или иного из них…

Нельзя признать достаточно полно раскрытыми всех причин провала реформы, в частности тех объективных факторов в истории аграрного развития, которые вообще исключали возможность торжества “столыпинского варианта”, а те основные причины, которые анализируются, сводятся к тому, что реформаторам мешали и им не хватило мирного времени! В итоге остаются нераскрытыми те глубинные противоречия в аграрном развитии, которые обусловливали необходимость Октябрьской социалистической революции…

Известно, что к 1906 г. крестьяне выплатили 2,5 млрд руб. выкупных платежей. С начала 60-х гг. XIX в. до 1910 г. они затратили 8 млрд руб. на покупку частновладельческих земель. Кроме того, крестьяне арендовали у помещиков как минимум 20 млн. дес. земли. На это уходило ежегодно в конце XIX – начале XX в. примерно 150 млн руб., а в период Столыпинской аграрной реформы – не менее 250 млн руб. Следовательно, крестьяне уплатили помещикам несколько миллиардов рублей за аренду земли. В целом за период капитализма эта плата безусловно превысила 10 млрд руб. Это был мощнейший пресс, ограничивавший развитие крестьянского хозяйства…

Важной особенностью буржуазного развития деревни было наличие многочисленного слоя беднейшего крестьянства и увеличение его при сокращении зажиточной прослойки в конце XIX – начале XX в. По данным военно-конских переписей, в 1888–1891 гг. безлошадные и однолошадные дворы в губерниях Европейской России составляли 55,8 % всех дворов, а дворы с четырьмя и более лошадьми – 10,7 %. В 1912 г. это соотношение соответственно равнялось 63,8 % и 6,4 %. Тем самым, с одной стороны, в деревне наличествовала широкая социальная основа для союза рабочего класса с беднейшим крестьянством, с другой – неустойчивое положение зажиточного крестьянства, приводившее в условиях растущего давления на деревню к его прямо-таки стремительному сокращению, что ограничивало возможности для превращения зажиточных крестьян в буржуазных фермеров. Все это порождало общее недовольство существующим положением…

В стране сформировался новый социальный слой, представители которого выступали и как организаторы капиталистического сельскохозяйственного производства, и как носители полукрепостнических форм землевладения и кабальных форм эксплуатации крестьянства. Одни и те же лица одновременно были и капиталистами-аграриями, и помещиками-полукрепостниками…

В 1907–1915 гг. на надельных землях крестьян было создано 1265 тыс. хуторов и отрубов (10,3 % от общего числа всех крестьянских хозяйств), под которыми было занято 12 232 тыс. дес. земли (8,8 % всех крестьянских земель). Всего же с учетом хуторов и отрубов, созданных на землях Крестьянского банка и казны, участковым землевладением было охвачено 15,4 млн дес. земли, что составляет 11 % от общей площади надельных земель. Очевидно, при таком низком удельном весе индивидуальное участковое хозяйство не могло оказать существенного воздействия на общее развитие сельскохозяйственного производства страны.

Всего в 1908–1915 гг. надельную землю полностью или частично продали 1,1 млн дворов (9 % всех крестьянских дворов). Ими было продано 4 млн дес. земли (2,8 % всех надельных земель). …Продавали землю в основном беднейшие слои деревни. Это была, если можно так выразиться, продажа “из нужды”…

Невозможность ликвидации полукрепостнических пережитков на основе сохранения буржуазного строя стала особенно очевидной в годы Первой мировой войны. Война гигантски ускорила развитие капитализма, окончательно и неразрывно слила это развитие с сохранением феодальных пережитков. Это и было причиной того, что Февральская революция 1917 г. не привела к решению аграрного вопроса. Решить этот вопрос, как и вообще преодолеть кризис, в котором оказалась страна, было невозможно, “не покидая почвы буржуазных отношений”. Так ход исторического развития страны привел к необходимости социалистической революции, которая, проведя национализацию земли, т. е. решая буржуазно-демократическую задачу, вместе с тем открывала путь для движения к социализму…

Тем самым противоречие между настоятельной необходимостью ликвидации помещичьего землевладения, основного феодального пережитка в деревне, и невозможностью решения этой задачи в буржуазных условиях было одной из важнейших исторических предпосылок социалистической революции в России»³⁸.

Вернемся к процессу вызревания революций уже 1917 года.

В сфере государственности и этических ценностей российское общество в 1908 г. потрясло дело Е. Ф. Азефа. Он был осведомителем полиции с 1893 г., а при Столыпине стал провокатором – планировал и осуществлял террористические акты на крупных сановников и министров и в то же время выдавал охранке участников боевой организации эсеров.

Охранка поддерживала прямую связь с террористами. После провала Азефа Столыпину был сделан запрос в Госдуме, поскольку убийство агентами департамента полиции государственных лиц такого масштаба, как министр внутренних дел Плеве и великий князь Сергей Александрович, – дело в истории неслыханное и для государства разрушительное.

На слушаниях по делу Азефа в Госдуме были, например, такие выступления депутатов: «В Твери окружной суд судит за убийство агента губернского жандармского управления, и подсудимый оказывается агентом охранного отделения. В Екатеринославе обливают серной кислотой помощника полицейского надзирателя. Подсудимый заявляет, что служил в охранном отделении по специальности провокатора. В Гродно судебная палата разбирает дело об организации социалистов-революционеров, и главным организатором группы, создавшей целый план террористических действий, оказывается агент охранного отделения. В Киеве окружной суд рассматривает дело об экспроприации, и начальник сыскной полиции сообщает, что руководил экспроприацией отдел сыскного отделения…».

Тогда, в 1908 г., очень многие в России почувствовали, что монархическая государственность обречена, что она попала в порочный круг, из которого не видно выхода. Провокация как защитник государства неминуемо становится и его убийцей (после убийства Столыпина отмечали, что оно было организовано связкой «провокатор – охранка»). Все это показало, как далеко зашло в России развитие системы провокаций как «раковой опухоли государства». Горький, которому сообщили о деле Азефа, писал: «Письмо твое – точно камень в лоб, у меня даже ноги затряслись и такая тоска, такая злоба охватила – невыразимо словами, впечатление оглушающее».

Тем более можно понять, как был деморализован делом Азефа сам государственный аппарат. Новые провокации только запутывали дело, и в высших кругах раздавались требования о предании военному суду то одного, то другого руководителя политической полиции, которых приходилось защищать лично Столыпину. Историк, изучавший дело Азефа, считал, что без понимания этого дела нельзя понять многого в истории русской революции. Он пишет: «Уже сама возможность разговоров на эту тему достаточно ясно говорит о том, какая обстановка создалась после дела Азефа на верхах политической полиции. Полное разложение, полное недоверие ко всем на этих верхах – с одной стороны; глубочайшая дискредитация во всем мире – с другой, – такова была месть Азефа-провокатора той системе, которая создала возможность его появления на свет божий»³⁹.

Из возникшего порочного круга правительство и лично Столыпин нашли, пожалуй, худший выход – они встали на защиту Азефа. 18 января 1909 г. произошло событие, ошеломившее общественность и России, и Европы: по обвинению в принадлежности к революционерам был арестован А. А. Лопухин, занимавший до 4 марта 1905 г. пост директора Департамента полиции. Кадетская «Речь» писала: «Заключение в тюрьму лица, которое еще недавно занимало столь ответственный и столь политический пост, как должность высшего руководителя государственной полиции, не имеет за собою прецедентов в новейшей русской истории»⁴⁰.

Дума III созыва работала с 1 ноября 1907 г. по 28 июня 1908 г., весь положенный срок. Состав был крайне правый, возникли новые группы. Число депутатов по группам (в скобках число во II Думе): крайних правых – 50 (—), умеренно-правых и националистов – 97 (—), октябристов и примыкавших к ним – 154 (54), «прогрессистов» – 28 (—), кадетов – 54 (98), трудовиков – 13 (104), социал-демократов – 19 (65), эсеров не было (37). Октябристы управляли работой всей Думы.

С большими усилиями правительство готовило состав IV Думы, но в результате разрыв с Думой углубился – октябристы и кадеты перешли в оппозицию. С 1915 года на первый план вышел Прогрессивный блок. И до Первой мировой войны, и особенно во время неё Дума была в оппозиции к правительству.

Начавшаяся в 1914 г. война углубила кризис. Неудачи на фронте легко порождали слухи об измене – верный признак утраты легитимности власти. Духовный распад в кругах высшей власти («распутинщина»), решение государственных вопросов через дворцовые заговоры, явное влияние теневых сил на назначение высших должностных лиц – все это вызывало отвращение в широких кругах. Оно было губительно для монархии, легитимность которой предполагает наличие благодати.

В конце 1916 г. распад государственного аппарата на его высших уровнях резко ускорился. Почти перестал собираться Государственный совет, многие из его членов вошли вместе с думским большинством в «прогрессивный блок», и 1 января 1917 г. пришлось реформировать Госсовет, заменив оппозиционеров крайне правыми. В правительстве шли непрерывные ссоры и интриги, замены министров («министерская чехарда»). Начались тайные совещания противостоящих групп министров, и решение всех важных вопросов взяла на себя придворная камарилья.