Kitobni o'qish: «Слово советского пацана. Бандиты, маньяки, следаки»

© Холодов С. А., 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

Почему я пишу про бандитов и следователей?

Я историк. Но в сфере моих интересов, во многом, темные стороны нашей жизни – банды, убийства, судьбы мошенников и, конечно, незаслуженно забытые судьбы замечательных следователей, настоящих героев-милиционеров, без которых пресловутые «пацаны» стали бы хозяевами нашей жизни. Надеюсь, что этого не будет никогда. Поэтому их нужно хорошо знать. И я снова и снова буду писать про следователей и бандитов. Про «пацанов», которые готовы на всё. В том числе – на такие страшные преступления, как проделки каннибалов. Этого нельзя забывать. Мы просто не имеем права ретушировать эту часть нашей истории – криминальную. Тем более, что она продолжается. Она была и будет. Как были и будут предатели, люди, напрочь лишенные нравственности и чувства долга. Давайте знать их в лицо.

На страже правопорядка

Всегда Ваш Сергей Холодов

Полиция и милиция

Кто стал первым в нашей стране служителем правопорядка 5 июня 1718 года, когда император Петр основал эту службу и назвал ее на иностранный манер полицией?

Среди множества нововведений, которые внедрял неутомимый реформатор Петр Великий, полиция оказалась одним из самых необходимых, бесспорных и долговечных. Традиции, заложенные 305 лет назад, во многом актуальны и в наше время.

«Лихие люди торжествовали»

Трудно представить, что до этого рубежа в России вовсе не было ни полиции, ни ее прямого аналога. В XVII веке охраной правопорядка занимался Сыскной приказ, который называли еще Разбойным. Это было своего рода министерство, боровшееся с «татями», ворами и «душегубами». Правда, больших ресурсов у ведомства не имелось, не хватало профессионалов, которые могли оперативно решать накопившиеся проблемы, и приказ мог поддерживать видимость порядка только в столице и на стратегически важных дорогах. В 1701 году Петр, недовольный работой этого органа и, видимо, не доверявший его сотрудникам, ликвидировал Сыскной приказ и на первых порах не заменил его новым органом. Оставался Преображенский приказ, который занимался политическими преступлениями, но иногда арестовывал и самых опасных, отпетых уголовников. Однако дела с охраной общественного порядка обстояли скверно. На дорогах и в лесах, близ богатых городов и усадеб расплодились разбойничьи шайки. Подчас – отменно вооруженные. Ведь шла Северная война, трудно было избежать как дезертирства, так и мародерства. У самых крупных разбойничьих атаманов иногда имелась даже артиллерия… С такими ватагами боролась регулярная армия; Петр надеялся на своих офицеров, но у них имелись и другие, более важные, задачи. И «лихие люди» нередко торжествовали.

В крупных городах и на больших дорогах в темное время суток не принято было выходить на улицу, если вы, конечно, не вооружены до зубов. За разгул криминала, по большому счету, никто не отвечал… Бытовые преступления почти никого не интересовали, их, как правило, и не пытались раскрыть. Всяк спасался по возможностям. Каждый состоятельный землевладелец старался охранять свою территорию, создавая вооруженные «дружины».

Долго так продолжаться не могло. Император понимал, что такое положение дел опасно… Государство должно взять на себя ответственность за правопорядок в стране и показать каждому подданному силу и логику самодержавия. Для этого ему и понадобился европейский полицейский опыт.

Первые полицейские

При всей своей бесшабашности император Петр Великий стремился к упорядоченности русской жизни – в армейском духе. Дисциплина, иерархия, усиление руки государства эти тенденции в петровские времена проявлялись повсюду. Сначала Петр возложил обязанность бороться с преступностью на местную власть – воевод и губернаторов. Но им для этого требовался инструмент – более тонкий, чем армейские части. Требовались профессионалы сыска и борьбы с шайками! А также – те, кто усмирит всяческих мошенников. Но царь на первых порах надеялся на своих офицеров и не торопился переносить на русскую почву европейский полицейский опыт, о котором неплохо знал. Наибольшее развитие полицейская система к тому времени получила во Франции, которую самодержец изъездил вдоль и поперек, в том числе инкогнито. Само слово «полиция» – древнегреческого происхождения. В античной Элладе так назывались вооруженные отряды, которые формировались для поддержки общественного порядка. После победы в Северной войне Петр решил учредить нечто подобное и в России. Начал император с Петербурга. Именно там, в северной столице, зародилась отечественная регулярная полиция.

Чтобы начать новое дело, император считал необходимым найти подходящего человека, который мог бы с успехом его возглавить. 5 июня 1718 года указом Петра I введена должность генерал-полицмейстера. Им стал бывший денщик и воспитанник императора, 45-летний генерал-адъютант Антон Мануилович Девьер. Служба, которую он возглавил, занялась охраной правопорядка в Петербурге. С этой исторической вехи ведется отсчет летописи российской полиции.

Столичный полицмейстер подчинялся непосредственно Сенату и, конечно, государю, на которого имел прямой выход. Петр так сформулировал стратегические задачи новой службы: «Полиция есть душа гражданства и всех добрых порядков и фундаментальный подпор человеческой безопасности и удобности».

На новой должности Дивьер стал и сиятельным графом, и сенатором. Словом, вошел в узкий круг тогдашней государственной элиты. Правда, у него имелся опасный и влиятельный недруг – Александр Меншиков, «полудержавный властелин». Но, пока был жив Петр Великий, никто не смел интриговать против Дивьера. Да и после Петра, после продолжительной опалы, Дивьера снова вернули не только в столицу, но и к должности генерал-полицмейстера, на которой в те годы никто не проявил себя профессиональнее, чем этот выходец из Португалии.

Недаром наш первый император ценил его за деловую хватку и редкую честность. По мнению многих исследователей, он был одним из немногих петровских чиновников, не работавших «на свой карман». Выдвинувшись из безвестности, он был слишком верен Петру, слишком благодарен ему, чтобы соблазниться личной наживой.

В первые же дни существования полиции Дивьер получил в свое распоряжение 190 военных – 10 офицеров, 20 унтер-офицеров и 160 «добрых», крепких, хорошо обученных солдат во главе с майором. Вроде бы совсем небольшой отряд, но все оказались истовыми служаками. Кроме того, учреждалась канцелярия генерал-полицмейстера, в штате которой вели дела один дьяк и 10 подьячих. Все они и стали первыми российскими полицейскими – и с первых дней работы показали себя настоящими профессионалами.

Полиция должна была незамедлительно организовать в Петербурге круглосуточную пожарно-караульную службу. Караульщикам надлежало иметь «какое-нибудь оружие» и трещотку, чтобы при необходимости подзывать себе подобных. Вскоре Дивьер подготовил указы «О устройстве в Санкт-Петербурге шлагбаумов, о пожарной повинности, о нехождении по улицам в неуказанные часы, о тушении огня и о прекращении продажи питей и товаров в позднее время» и «О делании в Санкт-Петербурге по концам улиц шлагбаумов и об определении к оным с дворов караульщиков», которые надолго определили служебную рутину полицейских и их соратников из числа горожан. Да, без помощи добровольцев полицмейстеру не удалось бы поддерживать порядок. Участие население в охране правопорядка определялось четко: город делился на районы, в каждом из них работала канцелярия частного пристава. Районы подразделялись на кварталы, в которых полицейскую власть осуществляли квартальные надзиратели. Им помогали квартальные поручики, которых выдвигало местное население. Кварталы, в свою очередь, делились на околотки. Согласно существовавшим в то время правилам, околоточный надзиратель (аналог современного участкового инспектора) был обязан знать всех жителей своего околотка, следить за порядком и помогать сыскной полиции раскрывать преступления. В своем подчинении он имел городовых полицейских и дворников, которые обязаны были, помимо поддержания чистоты на вверенной им территории, регулярно информировать полицию о замеченных правонарушениях и подозрительных лицах.

В сельской местности от десяти дворов избирали одного человека – десятского. Старшими над ними были сотские, которых избирали от ста дворов. В будущем сотских и десятских стали избирать во всех крестьянских общинах. Такой порядок продержался до февраля 1917 года.

По петербургскому образцу полицейскую службу обустраивали в Москве, а затем и в других городах. Впрочем, процесс этот затянулся надолго. Но – «лиха беда начало». Первым московским обер-полицмейстером стал полковник Максим Греков. Особенностью полицейской службы стала ее независимость от местных властей. Система замыкалась на императоре.

«Всем безопасность подают»

Первые полицейские, как и их командиры, отличались неподкупностью. Они слишком дорожили службой, чтобы заниматься незаконным делячеством. Рядовые служивые полиции – как правило, выходцы из крестьянства – получали неплохое жалованье. Набирали в полицию в основном опытных солдат и унтер-офицеров, грамотных и хорошо знавших службу. Нередко для решения важных задач – например, если требовалось разгромить или арестовать разбойничью банду – в помощь полицейским направлялись воинские команды. Действовали они слаженно, в Петербурге – под командованием Дивьера, в Москве – под руководством Грекова.

Непосредственные обязанности полиции подробно определил сам Петр, выделив тринадцать пунктов. Он учел почти все. И проверку качества продовольствия на рынках, и экспертизу весов и гирь. И, конечно, святую обязанность прекращать ссоры и мордобой на улицах, а участников подобных безобразий арестовывать – и доставлять в суд. В «Регламенте Главного магистрата» 1724 года Петр представил полицию органом, который «всем безопасность подает от разбойников, воров, насильников и обманщиков и сим подобных, непорядочное и непотребное житие отгоняет и принуждает каждого к трудам и к честному промыслу, чинит добрых досмотрителей, тщательных и добрых служителей, города и в них улицы регулярно сочиняет, препятствует дороговизне и приносит довольство во всем потребном к жизни человеческой, предостерегает все приключившиеся болезни».

Полицейские получили эффектную форму – васильковые кафтаны с красными обшлагами и зеленые камзолы. Но у них не было времени, чтобы беззаботно фланировать по улицам и красоваться. Служба складывалась хлопотно, требовала крайнего усердия. От них зависело слишком многое. Бороться приходилось не только с преступниками, но и с пожарами, наводнениями, а еще – с нелегальным строительством и с необоснованными повышениями цен на рынке. Премудрости рыночной жизни первые полицейские должны были изучить досконально – почти как сотрудники ОБХСС в советское время. А еще – помогать больным и увечным, «защищать вдовиц, сирых и чужестранных по заповедям Божиим», охранять город в темное время суток. Полиция обладала и судебными полномочиями: в канцелярии Дивьера выносились приговоры и назначались наказания преступникам. Но не менее важны для них были и самые обязанности, не связанные с искоренением криминала. Первые фонарные столбы и скамейки в российских городах тоже устанавливали полицейские. Они же курировали и вывоз мусора, и мощение улиц, и даже воспитание детей. И пожарная служба родилась в недрах полиции. Словом, первые полицейские были мастерами на все руки – совсем как милиционер дядя Степа из сказки Сергей Михалкова. Они приходили на помощь к каждому, кто в этом нуждался, и ведали всеми вопросами городского хозяйства. Они стали проводниками городской цивилизации, к которым многие жители Петербурга и Москвы еще не привыкли.

Результаты деятельности Дивьера и его команды сомнений не вызывали: жизнь в Петербурге преобразилась, в растущем, бурлящем городе установилась «возлюбленная тишина». Имена первых полицейских офицеров, к сожалению, неизвестны, но «оперативники» того времени заслуживают нашей доброй памяти. Полицейская команда показала отвагу и смекалку, искореняя в городе и его окрестностях разбойничьи гнезда. Оружие применяли нечасто, но умело. Им удалось даже почти немыслимое: на некоторое время на рынках практически прекратились карманные кражи. Петербуржцы высоко оценили достоинства порядка и безопасности – и к служителям закона отнеслись с уважением. Только в криминальной среде утвердилась ненависть по отношению к полицейским. Но даже убеждённые противники петровских реформ не говорили о необходимости упразднения полицейской службы.

Вечные принципы

Очень скоро полиция серьезно занялась и сыском, вступая в поединки с опасными и изворотливыми преступниками. Возникла агентура – тайные осведомители охранников правопорядка. Самым известным из них стал разбойник и сыщик Ванька Каин, который родился как раз в год основания русской полиции, а действовал главным образом во времена дочери Великого Петра – императрицы Елизаветы. Использовались и такие хорошо известные нам из детективной литературы оперативные приемы как внедрение в разбойничью шайку. С 1732 года полицейские подразделения, действовавшие в разных городах, получили единого руководителя – генерал-полицмейстера. Эту должность первым занял Василий Салтыков. Царь Петр Алексеевич к тому времени уже несколько лет пребывал в лучшем из миров, но Салтыкову поручили неуклонно следовать рекомендациям первого императора. Система, которую запустил Петр Великий, совершенствовалась и распространялась на всю Россию.

С тех пор многое поменялось – и политическая системы, и бытовая повседневность. Даже преступный мир изменился, стал сложнее, изобретательнее. Но принципы, о которых говорил император Петр I, нисколько не устарели. А такие служители закона как граф Девьер необходимы и современной России. Они есть в нашей полиции. Но все-таки жаль, что не стало привычной милиции. Вместе с этим понятием исчезли и многие лучшие традиции сыска. И правоохранители, которые все-таки были близки к народу.

Дело корнета Бартенева

Пожалуй, это самое романтическое убийство в истории преступлений. По крайней мере, в нашей стране. В 1891 году вся Россия следила за громким делом, которое вел знаменитый адвокат Фёдор Плевако, в те дни превзошедший себя.

Женщина с прошлым

Это было в Варшаве – в одном из красивейших городов Российской империи конца XIX века. Там служил корнет лейб-гвардии Гродненского гусарского полка Александр Бартенев, богатый молодой человек, не обладавший опытом Дон Жуана. В России еще только начинался расцвет декаданса с присущим ему отношением к любви как к мистической страсти, которой нужно отдаваться безоглядно.

«Будьте моей женой»

Он познакомился с Марией Висновской в театре. Влюбился с первого взгляда, страстно, до одури. Ему было чуть за 20, ей – 30. «Женщина с прошлым», как говорили. По слухам, у нее был сын от одного известного певца, но она сдала мальчика в приют. Для нее главным было – блистать. Что ж, она была примой – эффектная, талантливая и достаточно известная актриса. Корнет не видел в ней недостатков. Его опыт в отношениях с женщинами был скуден: сутуловатый, нервный, косноязычный малый не пользовался успехом у дам. Неудивительно, что с Висновской он держался смущенно, как новичок. Их первые встречи были краткими, мимолетными. Друзья по полку удивлялись, что такая фемина уделяет внимание этому серому человечку. Вероятно, ее привлекала в том числе и неопытность корнета.

Бартенев почти каждый день присылал ей роскошные букеты. Как-никак, он был отпрыском состоятельной семьи, отец присылал ему 3 тысячи ежегодно, а для красавицы-полячки корнет не пожалел бы ничего. Актрису этим было не удивить, но цветы помогли наладить взаимоотношения. Вскоре он уже стал посещать ее часто, на правах любовника. Но для него это был не просто красивый роман. Бартенев почти сразу сделал ей предложение, предложил стать женой. И сразу подарил кольцо – вполне достойное для такого случая. Правда, оба они понимали, что многое в этом деле будет зависеть от его родителей, а их он сможет увидеть только во время отпуска. По переписке такие вопросы не решаются.

Взгляд отца

Но, заявившись в отцовское имение, он не решился рассказать о своем романе. Понял: родители не благословят такой брак. У нее и род был не слишком впечатляющий, и возраст, и «прошлое». Актрису можно сделать любовницей, но не женой – такой принцип исповедовал отец корнета. По косвенным признакам он понял: отец только рассвирепеет и откажет ему от денежного содержания о наследства. Он просто потеряет всё. Вернувшись в Варшаву, он схитрил. Грустно поведал Марии, что родители пока на женитьбу не согласны, но потом, когда-нибудь…

«Теперь поздно»

Висновская хорошо знала мужчин. Она поняла, что разговоры о браке – это лишь фантазия. Они встречались, проводили вместе ночи. Нередко она изводила его, оказывая внимание другим поклонникам. Как-то сказала ему: «Вы похожи на щенка». Он пил. Взял себе за правило ежедневно напиваться, а утро начинать с кружки пива. «Я первый пьяница в Варшаве», писал Александр другу. В конце концов Висновская заявила Бартеневу, что его ночные посещения компрометируют ее, и попросила офицера, если он по-прежнему желает встречаться с ней наедине, снять квартиру в глухой части города. Он спорить не стал. Нанял комнату на окраинной улочке, даже устроил там ремонт. Но, когда Бартенев впервые пригласил туда Висновскую, она многозначительно сказала: «Теперь поздно». И уехала – как сказала, к родителям. Его мучила ревность. Он сам-то себе не верил, не то что своей любимой. Тем более, в последнее время ей уделял внимание генерал Палицын. Бартенев пылал, вспоминая об этом старом селадоне… У него – и власть, и деньги, и опыт, а у Бартенева – только деньги и молодость.

Он все-таки уговорил ее посетить их новое пристанище на Новгородской улице. Висновская заявила, что это будет последнее свидание, потому что после этого она уедет аж в Америку. Это привело корнета в ужас… «Без тебя я не смогу». Она улыбнулась.

Последнее свидание

А их свидание в той самой комнатке превратилось в странный спектакль. Она была настоящей роковой дамой Серебряного века. Любила играть с любовью и со смертью. В жизни, как на сцене. «Если бы ты меня любил, то не грозил бы мне своей смертью, а убил бы меня». Красиво сказано! Как в какой-нибудь пьесе! Бартенев кричал, что он может лишить жизни себя, но убить любимую у него не хватит сил. Нет, нет, никогда! Он прикладывал к виску пистолет со взведенным курком. Мария патетически просила его не убивать себя здесь, у нее на глазах… У нее возникла своя идея – в стиле Шекспира или Валерия Брюсова. Мария достала из сумочки две банки, одну с опиумом, а другую с хлороформом. Она предложила ему вместе принять вместе этот яд, а затем, когда она будет в забытье, убить ее из револьвера, после чего покончить с собой. Дальнейшее адвокат на процессе объяснил так. «Она была его жизнью, его волей, его законом. Вели она, он пожертвует жизнью, лишь бы она своими хорошими и ласкающими глазами смотрела на него в минуту его самопожертвования», – Плевако был красноречив, как никогда.

Выстрел в тумане

Бартенев согласился. Они стали дрожащими руками писать предсмертные записки. Несколько раз Мария рвала свою записку, писала заново… Наконец, дело было завершено. Они приняли опий вместе с темным пивом и легли на диван. Висновская промочила платок хлороформом и положила себе на лицо. Бартенев, как в тумане, сел на край дивана, поцеловал ее, потом приложил пистолет к ее груди и выстрелил. Было это, как потом установили следователи, после трех часов ночи.

Бартенев потом говорил на суде: «После выстрела мной овладел ужас, и в первый момент у меня не только не появилось мысли застрелить тут же себя, но у меня никаких мыслей не было или, вернее, они все перепутались в моей голове, и я не знал, что делать. Мне помнится слабо, что я схватил сифон с сельтерской водой и стал ее лить на голову Висновской; для чего я это делал, не знаю». Хотел ли он себя выгородить? Вероятно. В любом случае, он обманул свою Марию.

«Смерть эта не по моей воле»

Записки, которые оставила Висновская, звучали для Бартенева обвинением: «Итак, последний мой час настал: человек этот не выпустит меня живой. Боже, не оставь меня! Последняя моя мысль – мать и искусство. Смерть эта не по моей воле». Он галантно не стал читать этого до убийства… Сам Бартенев адресовал свою записку родителям: «Вы не хотели моего счастья».

Совершив убийство, расслабленный опием Бартенев еще часа два пробыл в этой комнате. Плакал над убитой, а может быть, хохотал. Пытался ли он себя убить? Скорее всего – да. Но не решился. Ведь был он, по большому счету, еще мальчишкой. Потеряв любовь, жить не хотел, но и на самоубийство не решился. Руки его ослабели. Голова поплыла. Стало не до выстрела. Под утро он запер комнату и уехал. На это Бартеневу сил хватило.

«Мною была застрелена…»

В то же утро он явился к командиру, снял с себя погоны и отрапортовал: «Этой ночью в доме номер 14 по Новгородской улице мною была застрелена моя любовница – артистка театра Мария Висновская». Полицейские нашли ее тело. По клочкам разорванных писем ситуация для Бартенева складывалась самая неблагоприятная. Его судили за умышленное убийство. Тут-то на сцену и явился адвокат Плевако, вскрывший все тайные пружины их романа и просивший снисхождения к этому нелепому корнету. Благодаря Плевако все поверили, что Висновская действительно предложила им «дуэтное» самоубийство, на которое он не пошел только по нерешительности. Другую версию – что Бартенев угрожал актрисе из ревности – отбросили.

Помилованный и неразгаданный

Вся страна зачитывалась речью Плевако – как психологическим этюдом о пылкой любви, о любви как о наваждении. Молодые дамы грезили о такой любви – даже с кровавой развязкой. Присяжные признали Бартенева виновным – а как иначе? Но осудили только на восемь лет каторги. Для убийц – немного. А тут еще и император, недолюбливавший поляков, заменил приговор разжалованием в рядовые. А потом ему даже вернули дворянское звание. Бартенев женился. Тихо жил, стараясь не вспоминать о своей варшавской страсти.

Через несколько лет Иван Бунин написал об этом деле повесть, изменив имена героев, – «Дело корнета Елагина». Но этот старинный детектив никогда не будет раскрыт. Степень вины Бартенева навсегда останется для нас загадкой.

Был ли Бартенев преступником? Безусловно. И по психологии, и по воспитанию. Он переступил рубеж, через который нельзя – никогда – переступать честному человеку.

Первый советский прокурор

Дмитрий Курский – из тех революционеров, которые принадлежали к немногочисленной элите российского общества. Он родился в Киеве, в семье инженера и малороссийской помещицы. Правда, его отец рано скончался, и матери было непросто одной управляться с тремя детьми.

Золотой медалист

Он с золотой медалью окончил привилегированную киевскую Коллегию (фактически – частную гимназию) Павла Галагана, и сумел поступить на юридический факультет московского университета. Там он в первую очередь сошелся с земляками – выходцами с Украины, которые образовали в университете нечто вроде землячества. Самые добрые отношения сложились у него с профессором Николаем Ильичом Стороженко – знатоком Шекспира и европейской истории.

В доме Стороженко он познакомился с великим Львом Николаевичем Толстым. Но главным его увлечением к тому времени стал марксизм. Курский мечтал о социальной революции и собирался принять в ней участие. После участия в студенческой сходке Дмитрий почти месяц провел в Бутырской тюрьме, но сумел вернуться к занятиям.

Адвокат и революционер

В 1900 году Курский окончил университет, получив диплом юриста и свою вторую золотую медаль, что давало ему право остаться на кафедре для подготовки к профессорскому званию. Но эти двери закрылись перед «политическим». Курскому пришлось устроиться на службу в так называемый «контроль» – одно из учреждений министерства путей сообщения, затем в московскую адвокатуру – помощником присяжного поверенного. Это было и престижное место службы, и отличная школа. В России хотя и со скрипом, но развивался суд присяжных, адвокаты считались лучшими ораторами. Им разрешалось даже защищать революционеров – не первого ряда, но все-таки.

Сухим из воды

В 1904 году Курский вступил в Российскую социал-демократическую рабочую партию, сразу примкнув к большевикам. Началась русско-японская война – и юриста Курского призвали в армию. Но ненадолго. Очень скоро его перевели в запас «на лечение», хотя никакими серьезными болезнями будущий нарком не страдал. Скорее всего, просто побоялись иметь дело с неблагонадежным офицером. В 1905 году он участвовал в московских баррикадных боях. Курского арестовали, но за отсутствием доказательств вынуждены были отпустить. Можно сказать, он вышел сухим из воды.

Дмитрий Курский

«Партийное трудолюбие»

Он был одним из немногих партийцев, которые не порывали со службой, не спешили стать профессиональными революционерами. Но в Московской партийной организации (между прочим, подпольной) трудно было найти более авторитетного большевика.

Старый большевик А. Г. Носков вспоминал: «Внешне несколько суровый, чему способствовали его „по-хохлацки“ опущенные усы, он был человеком большой душевной красоты, умевшим сочетать простоту и чуткость в отношениях с людьми с большевистской принципиальностью и партийным трудолюбием. Для нас, молодой тогда поросли революционеров, преобладавших в профсоюзах, он являлся не только официальным представителем московского большевистского руководства, но другом и наставником во всех делах. Многие из нас вступили в РСДРП в пору царизма благодаря идейному влиянию Д. И. Курского и законно считают его своим партийным отцом».

Фронтовой прапорщик

Хотя партия выступала против войны, Курский на фронтах Первой Мировой сражался добросовестно. Он командовал ротой, участвовал в знаменитом Брусиловском прорыве. Вскоре после Февральской революции солдаты избрали прапорщика Курского делегатом I Всероссийского съезда Советов.

Одесский ревком

В октябре 1917-го ему не довелось быть в Петрограде, о чем Курский впоследствии не раз пожалел. Он работал в одесском Военно-революционном комитете. Тоже важный фронт: этот южный город был крупнейшим портом России и третьим по населению городом страны, если не считать уже утраченной Польши. Объединенный пленум Советов рабочих, солдатских и матросских депутатов провозгласил в Одессе власть Советов. Потом власть в городе менялась не раз, но в первый раз большевики победили там при участии Курского.

Слуга Фемиды

Вернувшись в столицу, он сразу включился в работу по созданию советской юстиции. Курский, по-видимому, никогда не считал, что государство и право вот-вот отомрут сами собой при наступлении всеобщего коммунизма. На фоне соратников, которые верили в быстрое и радикальное преобразование мира, Курский выглядел почти консерватором. Хотя, конечно, и он первым делом занялся уничтожением той системы правосудия, которая сложилась в России к осени 1917-го. Отменялись суды присяжных, упразднили прокуратуру… Что пришло вместо них? Революционные трибуналы, которые открылись в десятках городов. Народные суды, для которых не хватало сотрудников. И – всесильная ВЧК, которая подчас вершила и следствие, и суд. Шла гражданская война – и Курский в то время повторял латинскую мудрость Цицерона: «Когда говорит оружие, законы молчат». Война принесла чрезвычайное отношение к человеческой жизни, к правонарушениям, к вынесению приговоров. Стройной системы не было, да и быть не могло. А за правосудие в стране отныне отвечал именно Курский, ведь с сентября 1918 года он был наркомом юстиции – и остался на этом посту почти на 10 лет. Прежде всего потому, что умел находить компромисс между другими видными большевиками-юристами – горячими головами.

Спор о прокуратуре

Но гражданская война закончилась. 1922 год начался для советской власти со споров о новом органе юстиции – о прокуратуре. Казалось, что само это слово связано с «проклятым прошлым». А тут Курский и Николай Крыленко стали готовить проект советской прокуратуры. Правда, нарком предлагал не наделять ее мощными полномочиями. Прокуроры, по его плану, должны были подчиняться не только наркомату, не только главному прокурору, но и местной власти. Если учесть, что не менее важна была и партийная дисциплина, прокуроры превращались в самых бесправных бюрократов в стране. Крыленко набросал альтернативный вариант, по которому прокуроры подчинялись только одному человеку – прокурору РСФСР. А им подчинялись все суды. Выстраивалась строгая вертикаль власти. Но на съезде юристов Крыленко осмеяли. И язвительнее других его вышучивал Курский. Против крыленковского варианта выступили и депутаты. Но всем им стало не до смеха, когда в Политбюро получили письмо от больного Ленина – из Горок. Он, как это бывало, категорично выступил против большинства, выставив соратников идиотами. Ленин выступал за сильную прокуратуру, которая не будет подчиняться местным «царькам» и добавит советской юстиции профессионализма.

Самый главный прокурор

Узнав о мнении вождя, почти все изменили точку зрения. Все инстанции проголосовали за крыленковский проект сильной прокуратуры. С одним нюансом. Прокурором РСФСР назначили Курского. При этом он сохранил и пост наркома юстиции. Но нельзя сказать, что после этого у Курского стало больше власти. Его старшим помощником назначили недавнего оппонента – Николая Крыленко. У Курского хватало дел в наркомате, а Крыленко активно работал в прокуратуре, сочинял грозные циркуляры, которые отправлялись по всему союзу.

Кодексы новой власти

Курского больше занимало другое – создание кодексов, без которых судебная система не может работать. Он не побоялся привлечь к работе специалистов с дореволюционным опытом – и один за другим в Советской России появились уголовный, уголовно-процессуальный и гражданский кодексы. И даже иностранные коллеги признавали, что они были выполнены на высочайшем уровне юридической техники. Причем каждый кодекс бурно обсуждали на съездах, и Курскому приходилось отбиваться от оппонентов. Он не был диктатором, и держал рядом с собой не только «удобных людей».

Поход против взятки

Тем временем прокуратура в СССР стала реальной силой. Под ее руководством появились и следственные органы, которые профессионально занимались и уголовными, и политическими делами. А больше всего – боролись с коррупцией. Ленин и Курский объявили поход против взяточников, которых наказывали строго – как никогда прежде. В то время в стране появились предприниматели – нэпманы. Они, конечно, старались платить поменьше налогов, предпочитая подношения «в конвертах», которые принимали «столоначальники». Вот прокуратура и превращала таких чиновников в заключенных.

Итальянская рапсодия

После 50-ти нарком часто болел, служить на столь хлопотной должности он больше не мог. В последние годы жизни Курский был полпредом СССР в фашистской Италии Муссолини. Тогда считалось, что любой опытный и интеллигентный политик может стать дипломатом. Там он и умер в 1932 году в чужом краю, возможно, избежав репрессий и не заработав тавро врага народа для себя и своих близких.

Дело прокурора Виппера

Один их многих трибунальных процессов, которые прошли на удивление быстро, но оставили след в истории советского права – дело Оскара Виппера, бывшего товарища обер-прокурора Уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената и действительного статского советника. Это дело, о котором судачили не только в России, но и во всем мире, стало столкновением двух разных юридических систем, двух миров, столкновением принципов.

Впрочем, сначала миллионы людей захватило дело Бейлиса, куда более резонансное, без которого рассказ о судьбе прокурора Оскара Виппера становится бессмысленным. И о нем все большевики, да и все революционеры с приличным стажем помнили назубок. Расскажем о нем кратко. 20 марта 1911 года в пещере на окраине Киева обнаружили труп 12-летнего мальчика Андрея Ющинского с ножевыми ранениями. Главным обвиняемым стал работавший неподалеку на кирпичном заводе приказчик Менахем Мендель Бейлис. Улик против него почти не было, только смутные показания о «чернобородом мужчине», который накричал на Ющинского незадолго до его гибели. В итоге следствие трактовало события как ритуальное убийство, совершенное – ни много ни мало – для употребления крови христианских младенцев в чудовищных иудейских ритуалах, реальность которых никто доказывать не собирался. Все понимали, что дело складывалось диковатое. Задача стояла такая: и Бейлиса осудить, и, по возможности, лицо сохранить.

В 1913-м степенный и не самый знаменитый, но перспективный столичный прокурор Оскар Виппер был командирован в Киев, на процесс, который станет самым известным в истории Российской империи. Это случилось в последний предвоенный год. Было важно, что Виппер – изысканно образованный юрист, сын директора Московского училища живописи, ваяния и зодчества. По всем признакам – не враг просвещения. Его могли считать объективным обвинителем. Судя по некоторым источникам, он понимал, что дело тупиковое, что без тяжких моральных потерь в этом случае не обойтись. Но от командировки не отказался.

Между тем по всей России (а особенно в Киеве) разгоралось небывалое антиеврейское, а заодно и антиреволюционное движение. «Православные христиане! Мальчик замучен жидами, поэтому бейте жидов, изгоняйте их, не прощайте пролития православной крови!», – такие прокламации распаляли воображение толпы. Активист молодёжной организации «Двуглавый орёл», студент Владимир Голубев обратился к киевскому губернатору с требованием немедленно выселить из Киева три тысячи евреев – тех, на кого укажут «настоящие патриоты». Начиналась громоздкая антисемитская кампания, которая косвенно била по революционерам и по всем, кто был недоволен самодержавием. А это – почти все российское студенчество, почти вся интеллигенция. Дело Бейлиса могло усилить черносотенное движение, преумножить ряды радикальных монархистов, которые стали бы противовесом для революционеров. Но в 1913 году выстраивать «борьбу за умы» на столь мрачных инстинктах как страх перед «ритуальными убийствами» все-таки было поздно. Это понимали и обвинители, которые сами не верили в тот мистический роман, который написало следствие.

Виппер поначалу пытался сохранять объективность, но, видимо, не выдержал накала процесса, хотя не исключено, что, кроме того, испытывал давление из правительственных кругов. Официально он держался версии, что Ющинский пал жертвой умышленного, давно задуманного жертвоприношения, специально приуроченного к закладке синагоги на кирпичном заводе. Надо ли говорить, какие антисемитские страсти возбуждала эта версия? В своей речи Виппер попытался смягчить риторику, отметив, что кровавые ритуалы встречаются в разных религиях, особенно в сектах. Но по евреям все-таки прошелся основательно, заявив, что в России «в их руках главным образом капитал», и что «мы чувствуем себя под их игом». Виппер признал, что улик против Бейлиса действительно немного, но – парадокс! – заявил, что слишком бурные протесты еврейской общественности являются главным доказательством виновности иудея. Прозвучало это неубедительно. Обвинитель стал объектом насмешек.

Бейлиса защищали не только талантливые адвокаты, но и такие лидеры общественного мнения как писатель Владимир Короленко – человек необыкновенной смелости, которую доказал при разных обстоятельствах, в разные времена, в том числе – после 1917 года. Обвинение проиграло и отдававший мракобесием богословский спор, и психиатрический диспут, не говоря уж о системе доказательств, которая трещала по швам. Присяжных намеренно выбирали в основном из простонародья, в надежде, что в их душах прозвучит «фанатическая» струнка. Но и они, несмотря на старания изобретательного Виппера, дали оправдательный вердикт. Вот и вышло, что катастрофой для власти стали не только дурно пахнувшая атмосфера процесса и средневековый стиль обвинений, но и явная слабость системы, которая неспособна довести до конца даже самые знаковые свои задумки. Оставалось устойчивое впечатление, что система уже не может исполнять даже царские указы.

Кто же убил Ющинского? На сей счет существует несколько версий, ни одна из которых не подтверждена. Видимо, это дело навсегда останется нераскрытым.

…После Февральской революции Временное правительство создало Чрезвычайную следственную комиссию по расследованию незаконной деятельности царских чиновников. Причем нарушения по делу Бейлиса выделили в отдельное производство. Шли проверки сотрудников министерства юстиции. Хотя, говоря по чести, главными виновниками того дурного, что поднялось в связи с этим процессом, были политики и пропагандисты. Судейские сыграли в этой истории роль второстепенную, хотя и неприглядную.

Главные события разыгрались уже во времена большевиков. Сначала арестовали министра юстиции Ивана Щегловитова. Его – как считалось, главного идеолога расправы над Бейлисом – казнили без процесса, во внесудебном порядке, во время Красного террора, в кущах московского Петровского парка.

С Виппером обошлись иначе. Он вроде бы смирился с советской властью и, будучи человеком грамотным, тихо заведовал контрольным столом при продовольственном отделе Калужского губпродкома. Работал на своем посту, по мнению калужских товарищей, добросовестно. Никакого компромата, относящегося к послереволюционному времени, на него не нашли – и это говорит о многом. Виппер не собирался эмигрировать, хотя изначально имел для этого некоторые возможности. Было ему под 50, и, по-видимому, он собирался тихо доживать в Калуге. Возможно, предполагал когда-нибудь заняться наукой, помогать строительству новой судебной системы. Но для начала следовало переждать гражданскую войну – и это бывшему обвинителю Бейлиса не удалось. В апреле 1919 года его арестовала местная ЧК. Чекисты, поразмыслив, передали дело в ревтрибунал. Там оно и попало в руки Николая Крыленко, который счел это отличным поводом показать изъяны царского правосудия и справедливость зарождавшегося советского.

На этом процессе Крыленко продемонстрировал свои возможности во всей красе. В годы гражданской войны обвинителям приходилось работать в ускоренном режиме, но на этот раз он нашел время, чтобы подготовиться к противостоянию с обвиняемым и его защитниками. Он изучил памятное дело Бейлиса, навел справки о калужской работе бывшего царского прокурора. Крыленко сразу понял, что в деле есть одна натяжка. Виппер не проявил себя как сторонник белых, а на процессе его непременно нужно было представить потенциальным контрреволюционером. Строить обвинение только на ретроспективе Крыленко не хотел, хотя к делу Бейлиса в обществе по-прежнему относились как к позору царской власти.

После завершения дела Бейлиса прошло меньше шести лет – не так уж много. Память сохранила нюансы тех событий. В то же время за эти годы страна (да и весь мир) изменилась разительно. Отныне антисемитизм считался преступлением, прокуратура, как и другие органы власти царского времени, была упразднена, а разоблачение преступлений старой власти стало одной из важнейших идеологических задач власти новой. Словом, назревал политический процесс, о котором будут писать газеты, на который станут ссылаться пропагандисты.

Схлестнулись два коллеги – советский обвинитель и царский прокурор, Крыленко и Виппер. Правда, встретились они не в равном положении. Один пребывал в печальном статусе бывшего, второй после октября 1917 года неизменно чувствовал себя победителем. Виппер был заведомо проигравшим. К тому же и в России, и в мире мало кто жалел человека, опозорившего себя грязным делом Бейлиса…

Но все-таки бывший прокурор не сдавался, боролся на свою жизнь, хотя, судя по всему, ему в те дни приходилось бороться и с глубокой депрессией. И началась дуэль.

Виппер настаивал, что в 1913 году поддерживал обвинение только потому, что считал: убийство могло быть совершено на кирпичном заводе, где работал Бейлис, а приказчик мог иметь к нему отношение. Могло, мог… Аргументация выходила слабая. Его, конечно, освистывали. Крыленко спросил Виппера, что он имел в виду под термином «еврейское иго»? Он неуверенно ответил: «Так, может быть, мне казалось». Крыленко резюмировал: «То есть у вас было свое мнение, которое вы, не проверив, поставили как фундамент обвинения». Да, он положил царского прокурора на лопатки.

С каждым днем Виппер утрачивал волю к сопротивлению. Василий Климентьев, бывший царский офицер, тоже арестованный, но позже, в эмиграции, написавший мемуары, приметил Виппера в Бутырке, «худого до скелетости», «с землисто-серым лицом и потухшими глазами». В конце процесса бывший обвинитель Бейлиса, окончательно изнуренный Крыленко, заявил: «Я откровенно вам скажу, что после всех тех несчастий, которые выпали на мою долю, и главным образом после крушения всего строя, я понял, что, может быть, вся моя деятельность была неправильной». Это была капитуляция.

Крыленко считал необходимым доказать, что Виппер и сегодня опасен для советской власти, что он – контрреволюционер. По крайней мере потенциальный, а такие, быть может, наиболее опасны. Обвинитель ревтрибунала рассуждал так: «Допустим, что гражданин Виппер служит не в Калуге, а в Харькове. Приходит Деникин, и сейчас же Виппер из сотрудников продкома становится прокурором суда; тогда снова и снова будет раздаваться его проповедь человеконенавистничества и погромов, и многим, может быть, из наших товарищей придется слушать эту проповедь со скамьи подсудимых. А это, спрошу я, возможно? Да, возможно. Вот эту возможность нам нужно раз навсегда пресечь, и трибунал должен исполнить свое дело». Так к Випперу вернулись голословные, демагогические обвинения, которые он некогда адресовал Бейлису. А аудитория рукоплескала Крыленко. Для того военного времени его выступление выглядело логичным.

В финале обвинительной речи Крыленко дал волю красноречию: «С точки зрения охраны революции Випперу не место на свободе, и он должен быть изолирован, и если спросят, как изолирован, – я отвечу трибуналу: уничтожен». И добавил весело: «Трибунал обязан произнести свой приговор, и он будет суров и беспощаден. Пусть же будет у нас одним Виппером меньше». Эта фраза запомнилась многим, ее повторяли на разные лады как знаменитую остроту. И действительно, Крыленко удавался такой юмор – на грани цинизма, в преддверии чьей-то казни.

Приговор не вполне удовлетворил Николая Васильевича, который успел почувствовать себя триумфатором. В основной части он повторял аргументы обвинителя: «Оскар Виппер пытался вредить росту революционного движения рабочих и крестьян, тягость антисемитизма владеет им до сих пор». Но в окончательном вердикте учитывалась работа Виппера в советских органах и его глубокая моральная усталость. Его приговорили «к заключению в концентрационный лагерь до полного укрепления в Российской республике коммунистического строя». До этого рубежа Виппер не дотянул: умер, скорее всего, от голода уже в 1920 году.

Насколько справедлив был этот приговор? Его вынесли в разгар гражданской войны. Шли серьезные сражения, победу большевиков и их сторонников еще нельзя было гарантировать. Среди тех, кто симпатизировал красным, мало кто сомневался, что Виппера следует строго наказать. Он, хотя и проиграл дело Бейлиса, стал символом судебного произвола царской власти и – шире – символом контрреволюции. В то же время это был разбитый человек, неспособный к борьбе и терявший волю к жизни. Его смерть отчасти можно считать самоубийством. Что уж точно показал процесс – так это решительность советской власти. Крыленко сделал все, чтобы обвинение не обернулось пшиком, как это случилось в 1913 году. И революционерам удалось, сохраняя законность, рассчитаться с царской судебной властью за дело Бейлиса.

А брат осужденного прокурора Роберт (возможно, Крыленко в своей речи намекал именно на него, говоря о том, что на земле есть и другие Випперы) сохранил и жизнь, и волю к труду, хотя и подпал под критику самого Ленина за статью «Возникновение христианства». Много лет он преподавал историю в Риге, а когда в 1940 году Латвия, с помощью Крыленко, присоединилась к СССР, сделал большую карьеру. Стал академиком, кавалером ордена Ленина и автором нескольких замечательных книг, включая отмеченное Сталиным исследование об Иване Грозном. Два брата, и такая разная судьба. Для XX века – вполне характерная история. Товарища Крыленко Роберт Виппер пережил почти на два десятилетия.

Первый маньяк СССР

Василий Комаров

В этой истории всё проникнуто мрачной атмосферой послереволюционной разрухи и нищеты. Жестокое было время. Обычно в такие времена люди стараются помочь друг другу. Тем более, что настоящих богачей было маловато – и грабителям стало скучно. Но и в такой чрезвычайной ситуации проявляется преступный дух.

Василий Комаров родился в 1877 году в Витебской губернии. Комаров – это из криминальной энциклопедии, а при рождении он получил фамилию Петров – по отцу Терентию. Последний был рабочим на железной дороге, немало, по крестьянским меркам, зарабатывал, звезд с неба не хватал, зато очень любил горячительные напитки. Попросту, был больным алкоголиком, хотя и выполнял свои обязанности.

У него было 12 детей. Почти все – пьющие и агрессивные. Один из братьев Василия Комарова закончил жизнь на каторге: он попал туда за убийство начальника. Как несложно догадаться, преступление осужденный совершил в состоянии алкогольного опьянения. Василий мечтал воровать, пить, но избегать наказаний. Оказалось, в течение некоторого времени это было возможно…

Комаров начал хлебать самогон в 10 лет. С 13 лет работал пастухом, а с 16 пил без удержу. При этом отличался крепким здоровьем и стальными кулаками. Друзья его побаивались. Вскоре Комаров ушел трудиться к отцу – ремонтником на железную дорогу. Там платили хорошо, но все заработанное Василий спускал на выпивку, и денег ему часто не хватало. Что ж, Комаров подворовывал у соседей. И весьма ловко. Не попадался. В нем проснулся криминальный талант. Видимо, он был рожден для преступного мира.

Потом – Первая Мировая. Василий ушел в солдаты. Вернувшись через четыре года в родной Витебск невредимым, решил обзавестись семьей и вскоре взял в жены односельчанку. Она была очень ревнива, но хобби своего мужа разделяла полностью: выпивали они на пару каждый вечер. Спивались на двоих. Он устроился работать на военный склад, и там попался на левой торговле. Петрову всегда хотелось жить чуть богаче, чем он того заслуживал. Пришлось отсидеть около года. Жена его ждала, но, вернувшись, он ее оставил. Во многом они были родственными душами, но Василий устал страдать от ее ревности.

Почему-то ему казалось, что рай земной находится в Риге – сравнительно неподалеку от Витебска. Туда он и переехал. Там женился на симпатичной польке Софье, которая не слишком усердно пила. Он в ярости бил ее вожжами. Супруга терпела побои: шла война, трудно было найти спутника жизни. В 1915 году семья Комарова перебралась в Поволжье, спасаясь от подступавших к Риге немецких войск. Оказаться в оккупации им не хотелось. Потом свершилась революция. И Комаров попытался выдать себя за несчастную жертву царского режима. Ведь он сидел целый год! В определенных кругах его за эту «отсидку» уважали. И простодушные комиссары поверили ему, не заметили криминальных наклонностей. Сидел при царе, по происхождению – рабочий. Как такому не поверить? Большевики позволили Василию освоить азы грамоты, и он начал активно бороться с контрреволюцией, дослужившись до командира взвода. Говорят, тогда он участвовал в расстрелах. Убивал и офицеров, и бунтовавших крестьян. И это ему понравилось – лишать жизни тех, кто не способен ничем ему ответить. Полная власть над людьми! То, что вдохновляет маньяков – быть всесильным. Он даже побывал в плену у белых, но каким-то образом бежал. Хотя такого человека должны были расстрелять… Это одна из подозрительных страниц истории товарища Петрова-Комарова.

А потом он переселился в Москву – как новый хозяин жизни. Свою истинную фамилию – Петров – к тому времени он уже совсем забыл. Стал Комаровым окончательно. Ему хватило денег на покупку добротного по тем временам дома на Шаболовке. Откуда? Возможно, во время войны ему удалось кого-то крупно обокрасть. Но поговаривали, что он был платным агентом белой разведки. А это дело доходное. Однако скорее всего, уже тогда он занимался грабежами. Вовремя НЭПа Василий купил лошадь и занялся извозом. Сначала работал в разных организациях, возил товар. Подворовывал, добычу сбывал на рынке, но пойман не был. Когда он стал частным извозчиком, редко брал пассажиров. Основное время проводил на Конном рынке.

В 1921 году он впервые занялся делом, которое составило Комарову дурную славу. Он по привычке прогуливался между прилавками, поглядывал на лошадок. Некий крестьянин на Конном рынке хотел купить лошадь. «А вот я хочу свою продать», – подскочил к нему Комаров. Крестьянин и Василий договорились о сделке и отправились на Шаболовку к Комарову для окончательного расчета. Замечательную покупку решили замечательно обмыть. Водка (редкость по тем временам!) у Василия имелась в достатке. Крестьянин после двух-трех стопок опьянел, разоткровенничался. Сказал, что у себя в селе продаст эту лошадь дороже, сможет нажиться. Это взбесило Комарова. Он спустился в чулан, взял молоток – и долбанул гостя по голове.

«Так забивают скотину. Без сожаления, но и без всякой ненависти. Выгоду имел, но не фантастически большую. У покупателя в кармане была приблизительно стоимость лошади. Никаких богатств у него [Комарова] в наволочках не оказалось, но он пил и ел на эти деньги и семью содержал. Имел как бы убойный завод у себя», – писал о нем Михаил Булгаков, в то время – газетный корреспондент, освещавший это дело. В тот раз Комаров находился в квартире один. Жена и маленький сынок где-то гуляли.

Комаров действовал как опытный мясник: раздел убитого, привязал руки и ноги к животу, упаковал тело в мешок и оттащил на соседний заброшенный участок, где стоял полуразрушенный дом, который хотели перестроить в баню. Это местечко показалось ему удобным и для дальнейших делишек.

Он стал каждый день ходить на охоту на Конный рынок. Потом в его доме появлялся новый собутыльник. Однажды свидетельницей убийства стала Софья. Она стала во всем помогать мужу. Ведь он грабил своих жертв дотла – семья получала прибыль. Тогда он ударил несчастного топором по голове, было немало крови. Она все убрала. Вскоре на месте несостоявшейся бани Комаровы похоронили больше десяти человек.

Они были еще и верующими. После каждой расправы супруги усердно молились перед иконами за невинно убиенные души. А бывало, что хозяин дома, вопреки традициям того времени, приглашал к себе священников из ближайшей церкви и просил их провести молебен, а после в знак благодарности поил вином. При этом он не нервничал, не выглядел опечаленным или напуганным.

За первый год своей «серийной» деятельности Комаров отправил к праотцам 17 человек. Их больше негде было хоронить: заброшенный участок переполнился трупами, летом там стоял неприятный запах. Только слабая работа милиции в те годы еще на год отложила разоблачение маньяка.

Отсутствие привычного мечта складирования трупов не остановило Комарова. С тех пор после каждого очередного убийства он прятал тело в мешок и ночью вывозил на телеге к берегу Москвы-реки. Вода принимала всех. Однажды Комарова остановил милиционер, который поинтересовался, что находится в повозке. Убийца с невозмутимым видом предложил стражу порядка лично проверить мешок, но милиционер не захотел и просто отпустил Василия. После этого в такие ночные поездки он брал жену: так они выглядели менее подозрительными. Софья во всем помогала ему. Только во время визитов с «клиентами» удаляла из дома детей. Ребятишек они к своим черным делам не примешивали. Зато кровь она смывала с крайней аккуратностью. Даже при обысках ничего не заметили.

В 1921 году в милицию начали поступать заявления о пропавших людях. История была одна и та же: пошёл на Конный рынок на Серпуховке и не вернулся. Потом на рынке нашли два трупа. Несколько человек всплыли на Москве-реке. Потом то и дело в недостроенных зданиях стали находить холщовые мешки с трупами. Способ убийства был одинаковым: удар по голове молотком или топором (чаще – обухом) – и удушение. В городе началась паника. Какие только слухи ни ходили… Поговаривали о дьявольщине, а значит, зашаталась репутация советской власти: мол, из-за нее в Москву явился сам сатана со своими слугами.

Команду немедленно изловить маньяка дал лично Владимир Ленин – и на Комарова объявили настоящую охоту. За дело взялись лучшие криминалисты, которых собрали по всей стране. Они сразу определили, что все преступления совершает один человек. И установили его профессию: мешки со следами овса, в которых были спрятаны тела, маньяк завязывал особым образом. Сыщики поняли, что им нужен извозчик. Их в Москве тогда было более двух тысяч. Вот и ищи-свищи. Потом оказалось, что у одной из жертв голова перевязана детской пеленкой. Значит, у убийцы есть маленькие детишки.

А он продолжал свои черные дела. Часто приманивал жертв не только хорошей ценой на лошадь, но и водкой, которая, между прочим, в то время еще оставалась под запретом. В СССР выпускали только мягкие спиртные напитки, Комаров обзаводился «беленькой» на черном рынке или гнал самогон. И на рынке сразу видел, кто не прочь угоститься. Таких во все времена можно найти немало. А особенно – во времена сухого закона. И все-таки, «сколько веревочке ни виться…» Была у Комарова одна слабость – он плохо конспирировался. Не менял места «охоты». На Конном рынке на него стали обращать внимание. Он редко брал клиентов как извозчик, при этом всегда был при деньгах. За ним стали следить.

Операцию по поимке «человека-зверя» продумали досконально. 18 мая 1923 года к нему нагрянули милиционеры – вроде бы невооруженные, под предлогом поиска самогонного аппарата. Комаров спокойно, с ледяным равнодушием их впустил, хотя в чулане у него лежал окровавленный труп очередного несчастного. Когда он понял, что это серьезный обыск – выпрыгнул в окно и убежал. Засады не было. Но в облаве уже участвовали сотни милиционеров. Его поймали в подмосковной деревне. Комаров сначала думал драться, взялся за топор. Но потом решил: так будет только хуже. И спокойно сдался на милость победителям.

Сперва Комарова и его супругу осмотрели трое лучших психиатров СССР. Их вердикт был единодушен – супруги вменяемы, правда, самого убийцу признали дегенератом на почве хронического алкоголизма. Суд над первым маньяком Союза проходил в здании Политехнического музея. О процессе много писали: ничего подобного до этого в Стране Советов не было. Всем хотелось разобраться, почему человек, честно (а может, не вполне честно?) воевавший в годы Гражданской, стал чудовищем. Писатели, врачи, юристы – все чрезвычайно интересовались этим делом. Неужели дело только в алкоголизме? В одержимость нечистым в то время не верили, внятных объяснений ждали от врачей. Читатели ждали новых репортажей о «шаболовском душегубе». На суде вели фотосъемку. Комарову было 45 лет, но выглядел он изможденным стариком. Все-таки быть серийным убийцей – дело неблагодарное, да и алкоголизм никому еще не добавлял здоровья.

Сразу стало ясно: он не имел отношения к криминальному миру, они с женой работали вдвоем. Да и супругу он привлек не сразу, по существу, случайно.

На суде Комаров с гордостью сообщил о 33 жертвах, но следствию удалось доказать лишь 29 убийств. Впрочем, приговор и так был очевиден – смертная казнь. Он хотел показать себя идейным коммунистом, который непримирим к спекулянтам, которых во время НЭПа развелось видимо-невидимо. Особенно на Конном рынке. Его спрашивали: а почему вы обворовывали их? Тут ни он, ни супруга ничем не могли оправдаться. Поражало зверское хладнокровие, с которым супруги убивали, расчленяли и прятали трупы. В них, кажется, ни разу не шевельнулась совесть. Комаров не раскаивался, весело говорил, что на одно убийство ему хватало получаса. А потом объявил, что готов убить еще 60 человек, слишком много уж у нас в стране сволочей. Никаких богатств у него дома не нашли: видимо, он всё пропивал и проедал. Да и награбил, по собственному признанию, на 30 долларов по рыночному курсу. Это даже по тем временам небольшие деньги. Он спокойно пожимал плечами: «Казнь? Ничего страшного. Все мы околеем». Народные заседатели в ужас приходили от таких заявлений. Заседания шли недолго – три дня. Всем стало ясно: он просто любил убивать, как любил свою водку. Маниакально. Приговор не вызывал сомнений – высшая мера.

Супругов Комаровых расстреляли в июле 1923 года, а их детей отдали на воспитание в приют. С тех пор фамилия Комаров на протяжении многих лет стала нарицательной – так москвичи в обиходе начали называть убийц. А в годы Великой Отечественной войны, когда другие трагедии заслонили проделки маньяка, появилась легенда, что его сынок переметнулся на сторону немцев и десятками расстреливает коммунистов, евреев и партизан. Мол, яблочко от яблоньки недалеко падает. Но это только байка…

Мишка Япончик – король Одессы

Мишка Япончик – герой кинофильма

Многие помнят рассказы и пьесы Исаака Бабеля про короля одесских налетчиков Беню Крика. Под пером писателя он превратился в благородного хранителя традиций, в том числе семейных. Его прототип – легендарный Мишка Япончик. Но ни в коем случае нельзя их отождествлять. Это разные характеры! И судьба Мишки, если вдуматься, куда сложнее.

Где родился король?

В знаменитом районе Одессы-мамы – Молдаванке – до сих пор не умолкают споры, где именно родился Михаил Винницкий. Одни утверждают, что будущий авторитет появился на свет в одном из домов на Госпитальной улице, другие клянутся, что Винницкий родился и вырос на Запорожской. Но все это – один одесский район. Правда, есть и другая гипотеза – что знаменитый авторитет родился в деревушке Голте под Одессой, а переехал на Молдаванку только в 4 года.

Он появился на свет во вполне приличной многодетной семье – сын мещанина Меера Вольфа Мордковича-Винницкого и его жены Добы Зельмановны. Самого его поначалу называли Моисей-Яков. Один из его братьев много лет спустя даже стал крупным советским начальником.

Учился будущий вор хорошо. Юный Моцес, парень очень неглупый, с отличием окончил торгово-политехническую школу при управлении Южной железной дороги, получил диплом электрика и был зачислен в Одесское градоначальство на должность электрического кондуктора. Тут же сделал хорошую карьеру – стал начальником бригады, которая следила за состоянием электроснабжения всех административных губернских учреждений города. Уважаемый человек! Разумеется, так быстро сделать карьеру ему позволил явные лидерские качества. Мишка был решителен, смел, умел управлять людьми. А люди слушались его.

К тому же, будучи бригадиром, он стал связующим звеном между купцами, контрабандистами и продажными чиновниками. Потихоньку богател и набирал силу. В нелегальном мире ему дали кличку – Японец – за скуластое лицо и узкие глаза. Его такое прозвище вполне устраивало.

К 1914 году Японец полностью контролировал городской извоз, 60 % каботажных перевозок и систему контрабандной доставки колониальных товаров. Под его негласным контролем находились многие муниципальные чиновники, чины полиции и таможни.

Вариант номер два

Есть и другая версия биографии Японца. Говорят, он был сыном старого биндюжника. Почти не учился. Работать начал в матрасной мастерской, и уже в 14 лет вошел в боевую организацию анархистов. Как удивились бы Бакунин и Кропоткин, узнав о таких крепких ребятках! Анархизм для них был не столько политическим учением, сколько поводом для создания криминальной группы, в которой Япончик сразу отличился, ловко орудуя револьвером. Ему долго удавалось оставаться для полиции невидимкой. Занимались они в основном тем, что в наше время называется рэкетом: брали дань с богатых деловых людей, иногда – с продажных чиновников. Полицейские подчас состояли у них на жалованье.

В отряде еврейской самообороны

Во время еврейских погромов Япончик был организатором вооруженных отрядов самообороны. После арестов он оказался единственным, кто не сдал полиции свой наган. Вскоре Мишка покинул лавочку по изготовлению матрасов господина Фаберова и окончательно примкнул к одной из одесских шаек, связанных с анархистской группой «Молодая воля». Теперь он посвящал налетам все свое время. И снискал немалое уважение в этой веселой среде. Ярым погромщикам мстил в первую очередь. В те годы Япончик показал себя смельчаком… А для многих евреев – в том числе вполне мирных, не склонных к бандитизму – он стал героем, защитником.

Гибель пристава

Ходят легенды о том, как он отомстил жестокому полицмейстеру, приставу Кожухарю. Япончик, выглядевший еще моложе своих лет, на какое-то время устроился чистить обувь на перекрёстке улиц Дальницкой и Степовой. В ящик его друзья, знавшие толк в терроре, вмонтировали «адскую машинку». Когда полицмейстер поставил ногу в сапоге на ящик и отвлёкся, Мишка привёл в действие взрывное устройство и сбежал, а Кожухаря со страшным скрежетом разнесло на куски. Япончик хохотал: дельце удалось провернуть «на ять». Он понимал, что недостаточно быть удачливым дельцом и вором. Нужно держать в страхе чиновников и полицейских. К тому же он понимал: об этом убийстве узнает вся братва, и его авторитет быстро пойдет в гору. Собственно, так и становятся королями.

«Молодая воля»

Только так пробиваются в настоящую элиту. А у него имелись именно такие честолюбивые планы. В августе 1907 года вместе с анархистами из «Молодой воли» он принял участие в налёте на мучную лавку Ланцберга на Балтской дороге. Следующим его преступлением, зафиксированным судом, был налёт в той же «компании» на квартиру Ландера в октябре 1907 года. В декабре того же года его случайно арестовали в доме терпимости на Болгарской улице. Многие считали, что к тому времени Японец был уже самым авторитетным воровским вожаком Одессы и ее окрестностей и держал в руках сразу несколько банд. Король есть король. И далеко не все из его дел нам известны: конспирироваться он умел не хуже профессиональных разведчиков.

Какие качества помогли ему стать воровским королем? Безусловно, отчаянная храбрость и честолюбие. Умение держать слово, за которое его уважали другие лихие люди. Уважение в еврейской среде – не только. Его знала и побаивалась вся Одесса.

Из тюрьмы – в короли

По одной из гипотез, его все-таки привлекли к ответственности за дело подполковника Кожухаря (хотя полностью доказать вину не сумели) и приговорили к смертной казни, в ожидании которой он сидел в одной камере со знаменитым одесским Робин Гудом Григорием Котовским. В итоге казнь Винницкому заменили на 12 лет заключения, из которых он отсидел намного меньше и был, как и многие уголовники, освобождён в начале Февральской революции. Вышел он по амнистии Временного правительства – и сходу начал крепко «шухерить». Тем более, что полицию и жандармерию расформировали. А тех, кто там служил, старались унизить, кто как мог. Многих изувечили и убили. Мишка почувствовал себя победителем. Но он понял: чтобы стать настоящим авторитетом, нужно быть немного Робин Гудом. Нужно, чтобы тебя считали не только фартовым, но и справедливым. Япончик сколотил большую банду. Он предпочитал называть ее отрядом. Они грабили буржуев, священников, белых интендантов. Немалую часть отдавали жертвам погромов. О них Япончик не забывал никогда.

Сгоревшая картотека

В фондах Одесского сыскного отделения никаких сведений о Михаиле Винницком не имеется. Он просто уничтожил все бумаги. Понимал, насколько это важно. Картотека Одесской уголовной полиции стала одной из первых жертв Японца в 1917 году. За это и уважали Мишку, за это и прозвали королем Молдаванки, да и всей Одессы. Это ему удалось в революционной неразберихе.

В революционной буре

В Одессе начались разборки украинских гайдамаков, сторонников незалежности, с большевиками, анархистами, левыми эсерами, интервентами, белогвардейцами… В октябре 1917 в город приехала лично Мария Спиридонова, террористка, лидер левых эсеров, которая призывала народ к революции и террору. В этом бардаке революционный Японец чувствовал себя как рыба в воде. Дебоши, перестрелки, налёты, грабежи – это его стихия. Красивая жизнь, о которой он мечтал.

По революционной моде, он больше считал себя борцом за счастливое будущее, чем королем криминального мира. В кампаниях Мишка любил называть себя защитником униженных и оскорбленных и кичился своей справедливостью. Его любимыми рассказами были сюжеты о том, как он помогал обиженным, как издевался над полицейскими и прочими нелюбимыми в народе чинушами.

Гроза Одессы

Один из очевидцев тех событий писал: «Он организует вооруженную Еврейскую революционную дружину самообороны, „на случай погромов“. Это полубандитское формирование уже не грабило, а реквизировало ценности „для нужд революции“. Отряд тогда насчитывал 100–120 человек, вооруженных винтовками и револьверами, при двух пулемётах». А в конце ноября 1917 года район Молдаванки, где хозяйничал Япончик, объявил о создании независимой Молдаванской республики.

На самом деле людей под его началом было больше. Начиная с мальчишек на побегушках – настоящие пацаны, иначе не скажешь. И состояли в его отряде все-таки не только евреи. Они стали грозой Одессы. Одним из самых громких дел Япончика стало ограбление Румынского игорного клуба. Пострадали и несколько крупных магазинов, и недобитые, очень живучие буржуи.

Ледя Утесов и воровской закон

В послереволюционные годы Япончик был знаком с молодым Ледей Утесовым – в будущем великим советским певцом. Именно Япончик считал воровским законом – не трогать артистов. Ведь они помогают нам всем жить веселее! Он сформулировал и другие неписанные законы, ставшие воровскими понятиями: не воровать у своих, не сдавать своих полиции, а кроме актеров, не трогать врачей и юристов. Они тоже могут пригодиться каждому.

Утесов выступал и перед ворами. Хотя брать от них деньги на всякий случай не любил. Разве что в самые анархические месяцы, когда непонятно было, существует ли в городе, который называют «жемчужиной у моря» действенная власть. Многие считали, что властью стал Япончик, окруживший себя адъютантами и державший в руках несколько небольших отрядов. Правда, богатых людей, которых можно грабить, стало куда меньше. И все-таки люди со старыми запасами золота и камушков оставались… А торговля через Одессу продолжалась. Ну, а какая торговля без контрабанды? А контрабандистов нужно «стричь». Во главе этой системы и стоял Япончик. Была у него такая любимая шутка: в Одессу приезжал известный актер или гипнотизер. И какая-нибудь шестерка Мишки грабила его. Жертву убеждали, что обращаться нужно лично к Мишке Япончику. Он внимательно выслушивал рассказ ограбленного, обещал ему помочь. И через полчаса пропавшие золотые часы или портмоне возвращались к владельцу.

Многое в Одессе в те дни крутилось вокруг Япончика. Уважали его почти все. Он был удобен. Свергать его не хотели. Но, увы, время бежит быстро.

В Красной Армии

Во время оккупации Одессы Винницкий сотрудничал с красным подпольем – через Котовского и его друзей. Именно тогда особенно жестокими стали их налеты. А предпринимателей, которые не желали платить налог королю, стали сходу убивать. Да, время начиналось жестокое.

Когда Одесса стала большевистской, он решил вступить в Красную армию. Возможно, его убедил в этом Котовский. Правда, в первом походе больше половины его воровского войска разбежалось. Жулики и налетчики не желали рисковать жизнью ради рабочих и крестьян. Но некоторые все-таки подчинились Япончику! И выполняли задания Реввоенсовета. Правда, параллельно они грабили буржуев и привычно обогащались. Кое-что при этом, по совету Котовского, отдавали сиротам и бедноте. А Япончик даже некоторое время командовал бронепоездом, который действовал против зеленого атамана Григорьева. Наконец Япончик убедил руководство красных доверить ему 54-й советский революционный полк имени аж самого товарища Ленина, состоявший сплошь из уголовников. Мишке торжественно вручили серебряную шашку и Красное знамя.

Бегство, которого не было

Он стал воевать против ненавистных петлюровцев, которые отличались активностью в еврейских погромах. Полк поначалу действовал храбро, но после первого серьезного удара почти целиком дезертировал. И за эту трусость, и заодно за самоуправство, с Япончиком решили расправиться. С ним остались только самые верные. Отряд Красной армии окружил их возле станции Вознесенск. Говорят, Мишку выдал один из урок, которого впоследствии убили. Он без сопротивления сдался властям, надеялся сговориться с Котовским. Но… был убит. Как писали, при попытке к бегству. Хотя, скорее всего, бежать он не собирался. Так и закончилась жизнь короля… В общем-то, справедливо.